Приключения : Исторические приключения : Фанфан-Тюльпан : Пьер Вебер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу

ЧАСТЬ I

ПЕРВЫЙ КАВАЛЕР ФРАНЦИИ

Глава I

ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ НА ДЕРЕВНЕ

— Внимание! Внимание!

Дорогие господа и прекрасные дамы, горожане и поселяне, барышни и слуги, чиновники и военные! Этот бальзам был мне подарен в знак дружбы одним корсаром, берберийским пленником. Он лечит от всего: от лихорадки и от мозолей на пятке, от поясницы и от грудницы, от ревматизма и от метеоризма, от спазмов желудка и от помутнения рассудка, от неудачной любви и от заражения в крови! Намажьте больное место — и болезни как не бывало! Попробуйте! Заплатите потом!

Я имею специальное направление от ведомства по торговле целебными средствами двора его величества Людовика XV, подписанное лейтенантом полиции господином д'Аржансоном, и могу позволить себе во имя человечества и самого святейшего отца, папы Римского предложить вам испробовать чудесное действие бальзама!

Ну, давайте, подбегайте! Берите, хватайте, на себе испытайте! Эге-гей! Сюда поскорей!

Вот какая речь звучала в селе Фикефлёр, в Нормандии, во время праздника Цветущих яблонь. На улицах было полно народу, так как в этот праздничный день 14 мая 1743 года здесь собрались крестьяне со всей округи, и никто из них ни за какие блага на свете не пропустил бы существующее издавна любимое празднество.

Лунный свет ярко освещал село; не только в садах, но и на лугах, на полях, среди соседних виноградников, сгибаясь под тяжестью уймы белоснежных цветов, бурно и радостно цвели деревья, как будто они тоже получали удовольствие, славя свою годовщину.

Главная улица села гудела от говора и веселых восклицаний.

Нормандские домики, огороженные кустами и заборами, были украшены гирляндами листьев и цветов, как затянутые в корсеты важные дамы.

Все надели нарядное платье: на мужчинах были синие блузы, туго накрахмаленные и широкие, как колокола, на женщинах — пестрые шали и высокие стоячие чепцы; молодые девушки воткнули в волосы веточки цветущих яблонь, а парни по такому торжественному случаю старательно причесались.

Повсюду перед дверьми стояли бочки сидра, через отверстия которых лилась золотистая жидкость; аромат жареных колбас реял в воздухе, дразня здоровый аппетит поселян.

На площади, перед корчмой папаши Туана, веселье было в разгаре: трое музыкантов, взобравшись на бочки, с воодушевлением пиликали на скрипках, а мальчик-слуга изо всех сил дул в деревянную дудочку. Сабо ритмично постукивали: трам-трам-там, трам-та-та-там…

Опьяненные местными старинными мелодиями, парни, вытянув руки, поднимали в воздух своих подруг под шумные одобрительные возгласы окружающих.

На церковной площади у реки, в гуще толпы, среди фокусников, кукольников, дрессировщиков и предсказателей судьбы водрузили длинный наклонный шест. На его верхушке, которая отражалась в реке, был прикреплен букет полевых цветов. По скользкому и качающемуся шесту карабкался вверх толстый краснощекий парень: его почти напрасные усилия сопровождались подбадривающими и насмешливыми возгласами:

— Ну, ну, давай, Жан-Мари, еще немножко, и ты — наверху! Букет тебя ждет! Эх ты, жирная туша! Этак ты и столб сломаешь!

Задыхаясь и раскачиваясь, Жан-Мари уже почти дотянулся до букета, но вдруг нога его соскользнула, он поехал вниз, а потом тяжело плюхнулся в воду. Взрыв хохота всей толпы сопровождал его падение. Девушки заливались так, что чуть не лопались их корсажи; парни, перегибаясь пополам, хлопали себя по бедрам; а бедняга, в досаде и ярости, мокрый до нитки, добирался до берега.

В это время, перекрывая шум, отчетливо зазвучал громкий голос:

— Теперь твоя очередь, Фанфан! И постарайся отхватить большой приз!

Это был господин Бальи собственной персоной; он,в качестве распорядителя праздника, вызвал на состязание красивого молодого парня лет двадцати, с которым в это время напропалую кокетничал целый рой хорошеньких девушек.

Этот молодой человек, среднего роста, подтянутый и стройный, отличался особым природным изяществом, которое, вместе с лукавой живостью взгляда, отчетливо выделяло его среди деревенских увальней одного с ним возраста; закрученные кверху небольшие усики придавали ему сходство с военным; он был в одной рубашке, его мускулистые ноги были обтянуты плотной полосатой хлопчатобумажной материей, а короткий туго прилегающий жилет в цветочек подчеркивал талию. Молодой человек, имя которого назвал Бальи, легким шагом вышел вперед к наклонному шесту. Все мгновенно стихли, как по мановению волшебной палочки. Даже танцующие пары прервали танец и стали смотреть, как он продвигается вперед.

Фанфан уже давно пользовался известностью во всей округе благодаря своей силе и отваге. Первый красавец в деревне, он был дерзок и бесстрашен. Его смелым поступкам не было числа. Однажды на ярмарке он один усмирил взбесившегося быка, который мог бы изувечить множество людей. Не раз ему приходилось спасать тонущих мальчишек, заплывших далеко в реку или увязших в болотах. Иногда на пари за кружку сидра или просто так, чтобы показать, что он умеет, он укрощал самую непокорную лошадь в округе, без седла и даже без узды. Он показывал такие чудеса вольтижировки, глядя на которые умерли бы от зависти знаменитые наездники его Величества. Поэтому все девушки восхищались им безгранично, и не было ни одной, в сердце и мечтах которой он не занимал бы значительного места.

Но Фанфан не обращал внимания ни на какие заигрывания. По правде говоря, он был влюблен в самую красивую девушку в Фикефлёр, единственную дочь пономаря Магю, в нежную, очаровательную Перетту, крестницу баронессы Клэрфонтен, чей изящный дворец вырисовывался на фоне соседней долины стройными контурами своих башен.

Баронесса, бездетная вдова, любила свою крестницу и сама руководила ее воспитанием. Она дала ей возможность учиться не только чтению и письму, но еще музыке и танцам, приобрести хорошие манеры; Перетта все очень легко схватывала, быстро приспособилась к образу жизни хорошего общества и стала, как говорят, настоящей барышней.

Когда Фанфан признался ей в любви, ее сердце не могло противиться и забилось в унисон с сердцем того, кто уже раньше сумел его завоевать. Короче говоря, Перетта любила своего Фанфана так же пылко, как Фанфан любил Перетту.

В тот момент, когда Фанфана вызвал бальи, шест был окружен толпой зевак. Фанфан одним прыжком вскочил на него. Он сбросил башмаки, чтобы легче было двигаться, и балансируя руками, пошел по наклонному шесту, к его верхушке с букетом цветов. Когда он, под общий гул восхищения, уже почти достиг цели, из его уст вырвался негромкий крик: он заметил несколько в стороне от толпы зевак прелестную золотоволосую шестнадцатилетнюю девушку с синими глазами и осиной талией, которая неотрывно смотрела на него; личико ее светилось горячим сочувствием и застенчивой нежностью.

Это была Перетта! Тогда, без колебаний, не обращая внимания на расставленные рядом призы — безделушки и лакомства, — он удвоил усилия, протянул руку к букету цветов, быстро схватил его и бросил к ногам девушки, которая подняла букет, залившись краской смущения.

Громом аплодисментов зрители встретили этот галантный жест. Фанфан легко спрыгнул на землю и сквозь толпу, выкрикивающую похвалы, бросился к улыбающейся, растроганной и взволнованной Перетте. Но они не успели сказать друг другу ни слова: их окружила ватага веселых парней и хохочущих девиц и закружила в быстро вертящемся хороводе. Послышались возгласы:

— Браво, Фанфан!

— Да здравствует Фанфан и его суженая!

— Да здравствуют влюбленные!

— Когда свадьба? — кричали они, танцуя и кружась.

Фанфан сияющими глазами смотрел на Перетту, а она, все более смущаясь, потупилась.

— Ах, если бы они говорили правду! — вскричал Фанфан, нежно взяв в обе руки маленькую ручку Перетты. И добавил: — Ты ведь знаешь, дорогая, что я живу только для тебя!

Дрожащим, но счастливым голоском, звуки которого напоминали песню малиновки, Перетта пролепетала:

— Я тоже люблю тебя, Фанфан!

Внезапно танец прервался. В круг вошел отец Перетты, пономарь Магю, худой, в узком сюртуке, застегнутом до горла, сопровождаемый могучей и краснолицей супругой, которая всем своим видом показывала, что они никого и ничего не боятся. Парочка резко остановила хоровод. Магю подбежал к дочери и, грубо вырвав из ее рук прижатый к груди букет, бросил его на землю и, топча цветы ногами, яростно закричал:

— Я отучу тебя, шалая девчонка, разводить шашни с бродягами, с голодранцами без гроша в кармане, у которых ни кола, ни двора! Не позволю всяким беспутным шалопаям дарить тебе цветы! Вот тебе! Полюбуйся, что осталось от твоего букета!

Воспользовавшись растерянностью публики, оторопевшей от неожиданного вмешательства, мамаша Магю схватила дочку за руку и силком вытащила ее из круга. А папаша Магю громко кричал на растерянную Перетту:

— Ты у меня не будешь любезничать с подкидышем, которого вырастили из милости и у которого, может быть, в жилах течет разбойничья кровь!

Магю поволок упирающуюся и обливающуюся слезами Перетту домой. Дом их виднелся неподалеку за деревьями, около церкви. Фанфан, бледный, сжав кулаки, хотел было броситься за Магю следом, но его окружили молодые люди и не дали ему двинуться с места.

— Да ну, не обращай внимания на то, что плетет этот старый дурак-пономарь, — говорили они, — ты ведь знаешь, здесь все тебя любят и уважают!

Но Фанфан, не помня себя, повторял:

— Нет, нет, оставьте меня! Оставьте меня в покое!

Он вырвался из тесного круга друзей и, закрыв руками уши, чтобы не слышать уговоров, бросился опрометью через площадь, выскочил на большую улицу и бежал, как безумный, пока не задохнулся и силы не оставили его. Тогда, упав на поросший травой холмик, он разрыдался.

В отчаяньи он произнес вслух то, что было предметом его давнего и безмолвного страдания:

— Ах, отец, отец! Кто же ты? Зачем ты так поступил со мной?

Уже не в первый раз Фанфан задавался этим мучительным вопросом. Но никогда еще он не был так больно ранен, как в этот день, никогда так остро не чувствовал унижения и горя из-за тайны своего рождения.

Он знал о себе только то, что был найден однажды весенним утром в Фикефлёр добрыми и бездетными людьми, папашей и мамашей Клопен, в глубине их садика на клумбе тюльпанов. Старики стояли в полном изумлении перед новорожденным младенцем, завернутым в пеленки, на которых не было никакого опознавательного знака.

Папаша Клопен умилился, увидев, что бедный малыш спит на земле среди тюльпанов так сладко, словно он находится в мягкой колыбельке, и сказал жене:

— Ну чем он виноват, этот ребеночек? Давай оставим его у себя!

— Ну, конечно, оставим! — сказала добрая мамаша Клопен. — У нас ведь нет детей! Он упал к нам с неба. Лучше поздно, чем никогда!

— Правильно, жена! — вскричал папаша Клопен. — Мы его усыновим и назовем Фанфан-Тюльпан!

Иисус родился в декабрьскую ночь в пещере, рядом с волом и ослом. Фанфан появился на свет среди цветов в нежном тепле апреля. Добрые старики вырастили приемного сына в соответствии со своими скромными средствами; но они были уже очень стары, и, когда мальчик достиг десятилетнего возраста, он снова оказался один на свете, так как папаша и мамаша Клопен покоились в земле на деревенском кладбище под сенью старой колокольни.

Мальчика взяли к себе фермеры. Он уже был крепким и выносливым мальчуганом. Он привык к тяжелым полевым работам. Сначала Фанфан был подручным, потом — батраком и вырос в отличного работника, которого не пугало никакое, даже самое трудное дело. Он ложился поздно, вставал рано и всегда был весел, все вокруг были его друзьями, и никто никогда его не попрекнул темным происхождением. И надо же было, чтобы именно отец той, кого он любил, бросил ему в лицо этот несправедливый упрек, грубо и жестоко оскорбив его, и тем навсегда погубил сладостную надежду на то, что он когда-нибудь женится на своей дорогой Перетте!

Сердце Фанфана было разбито, и он, закрыв лицо руками, рыдал, как ребенок, пока не почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо и чей-то голос, грубоватый и добрый одновременно, произнес:

— Черт побери! Ну, ну, паренек, перестань! Разве мужчина может вот так реветь, как маленький? Это годится для мальчишек, которых бранят за то, что они воровали яблоки! У тебя беда. Я знаю, в чем дело. Но ничего, держись! Я помогу тебе пережить горе, не будь мое имя Полидор по крещению, фамилия Кошерель по отцу и прозвище Бравый Вояка — по войне.

Фанфан вскочил и почтительно встал на вытяжку перед человеком, который так неожиданно оторвал его от горестных мыслей и теперь смотрел на него таким отечески-теплым взглядом.

Это был крупный и полный мужчина с орлиным носом и голубовато-серыми, как сталь, глазами. Его надвинутый на лоб белый парик, торчащие, как у кота, усы и выцветший, но чистый, с ярко начищенными пуговицами мундир придавали ему военный облик, резко выделяющийся в толпе. Он и был военным до мозга костей.

В пятнадцать лет он был принят в армию как сын полка и побывал всюду, где пахло порохом, где было что выпить и где можно было прославиться.

Бравый Вояка всю жизнь шел по земле, политой кровью и вздыбленной картечью. Раны прошлись по его коже как жестокие ласки, и на всем теле его хранились следы от поцелуев пушек. Каждая вмятина — память о походе, каждый шрам — о победе. К двадцати годам он получил чин сержанта, и, когда он уже вышел из возраста, в котором молодые солдаты стараются ускользнуть из армии, он остался в казарме и воевал по привычке. Его называли мастером клинка. Он был грозным фехтовальщиком, его приемы пользовались популярностью и были широко известны. Смотреть, как легко и красиво он побеждает в дуэли с самым опасным противником или учит фехтованию важных придворных, которые гордились тем, что прошли его школу, было поистине увлекательным зрелищем. В армии его знали все — драгуны Понт-Шарантена и Рояль де Полонь, кирасиры Аквитании, гренадеры — от самого незаметного рядового пехотинца до самого знаменитого капитана, — и все глубоко почитали его, называя «живой клинок». Война пощадила его жизнь, ревматизм отнял у него силы. Однажды он был вынужден, отрапортовав об отставке, навсегда покинуть казарму, унося с собой почетное оружие — две пожалованные ему за храбрость именные сабли. Он вернулся в родной Фикефлёр, где у него был клочок земли, и с тех пор жил там, возделывая сад. Единственной его радостью было теплыми летними вечерами учить молодых парней благородной игре — обращению со шпагой. Фанфан, который был в их числе, сразу же обратил на себя его внимание и внушил старику симпатию ловкостью, отвагой, — всей своей повадкой. Он быстро стал его любимым учеником и младшим другом. Поэтому Бравый Вояка, который видел издали грубую выходку папаши Магю, поспешил следом за бедным Фанфаном, хорошо понимая, насколько юноша в этот момент нуждался в утешении и поддержке.

— Сто тысяч чертей! — повторял он в гневе, ласково глядя на бедного Фанфана, который изо всех сил старался совладать со своим горем. — Вот еще! Лить слезы из-за того, что эта старая церковная крыса не захотела отдать за тебя свою дочь! Да в твоем-то возрасте, при твоей внешности у тебя сотни возможностей — только выбирай! Одну потерял — десять найдешь! Я в любви всегда исходил из этого правила!

— Учитель, — очень серьезно ответил Фанфан на его речь, — я люблю Перетту всей душой и твердо уверен, что на всю жизнь. Я бы, не раздумывая, бросился за нее в огонь!

— В огонь? Ах ты, глупышка! Ты сказал — в огонь?

— Да, учитель.

На это старый солдат ответил, выпятив грудь и гордо подняв голову:

— Я знаю только один огонь, в который стоит бросаться — это огонь битвы!

Он продолжал:

— Дружок, послушай: если ты несчастлив, оставь свою деревню, становись солдатом! Бейся, как лев, завоевывай славу! Запомни: слава — это прекрасная женщина, которая не отдается легко! Ее надо брать силой! Если ты сумеешь похитить ее, то сможешь обрести и всех остальных! И знай: когда ты вернешься на родину с шевроном на мундире, с саблей на боку, в треуголке, украшенной белой кокардой, не только Перетта откроет тебе объятья, но и этот старый скряга-пономарь, который только что издевался над тобой, будет гордиться, что приобрел такого зятя! Ты крепок, хорошо сложен, отважен. Ты умеешь ловко сидеть в седле и держать саблю в руке. Послушайся совета твоего старого учителя и старого друга! Иди в солдаты, сын мой! Вперед, Фанфан-Тюльпан, вперед! Не унывай!

Пока Бравый Вояка произносил свою речь, выражение лица молодого человека неузнаваемо изменилось. Теперь глаза его блестели, в них сияла надежда. Казалось, он уже слышал грохот пушек и звонкий голос труб. Он как будто уже видел свое победное вступление в село Фикефлёр, видел, как он проезжает по главной улице на резвом коне, с саблей, свисающей с бедра, и весь в галунах. Перетта стоит на пороге. Она бросается к нему. Он спрыгивает с коня, подбегает к ней, и их соединяет долгий поцелуй, в то время как пономарь, дрожа от волнения, благословляет их, простирая над ними руки, а мамаша Магю приглашает влюбленных в дом.

Глава II

ПЕРЕД ЛИЦОМ ВЕЧНОСТИ

Во времена, о которых говорится в нашем рассказе, у окраины Сент-Оноре, рядом с портом Анжу, стоял замок маркизов Д'Орильи. Он был построен при Людовике XIV архитектором Мансаром. Замок был роскошный. К нему можно было приблизиться, проехав через просторный мощеный двор, ведший к широкому подъезду с двойной лестницей слева и справа, поднимающейся к красивому фасаду с широкими окнами, сквозь стекла которых видна была пышная и богатая обивка стен. Задний фасад замка выходил в сад, созданный на французский манер по рисункам знаменитого Ленотра, а в глубине сада в вольере с позолоченными решетками порхало и щебетало множество экзотических птиц, привезенных с островов.

Но, кроме щебета птиц и журчания фонтана, струя которого падала в мраморный бассейн, в парке не было слышно ни звука. Мертвое молчание царило и в саду, и в самом доме. Там, простертый на широком ложе с балдахином, умирал старый маркиз Паламед-Франскен-Номпар Д'Орильи: у него уже начиналась агония. И никого из близких у его изголовья! Только один старик, одетый в черное, в чьем лице изображавшем почтительное сочувствие, явно проглядывали лицемерие и злость.

Маркиз, с трудом чуть приподняв голову над подушкой в наволочке из венецианских кружев, — тот самый маркиз, кого еще недавно называли «блистательным Д'Орильи», — задыхающимся голосом пролепетал:

— Тарднуа, ты вызвал сюда моего сына Робера?

— Да, господин маркиз, — ответил управляющий. — Я уже дважды посылал за ним лакея. Но его не было дома. Тогда я постарался как можно скорее отправить конюшего, чтобы он разыскал его.

— К каким еще безумствам его потянуло? — горестно простонал умирающий.

Потом, словно разговаривая с самим собой, он продолжал дрожащим и слабеющим голосом:

— Я-то думал, что, навязывая ему военную карьеру, вылечу его от высокомерия и отвлеку от кутежей! Увы! Как я ошибался!

— Господин маркиз, — заметил управляющий Тарднуа, — граф Робер считается хорошим офицером.

— Да, но он — скверный сын!

Слеза скатилась по щеке умирающего, на его лице появился слабый румянец, едва просвечивающий сквозь уже смертельную бледность, и он произнес:

— Что ж, Тарднуа, Провидение мстит за себя! Я сам был скверным отцом.

Управляющий запротестовал:

— Напротив, разве господин маркиз не был для графа Робера образцом доброты и снисходительности?

— Для Робера — да, — пробормотал маркиз и добавил: — а вот для второго…

При этих словах Тарднуа невольно вздрогнул. Речь шла о глубокой и тайной драме, одной из многих, в которых управляющий был соучастником, и о которой маркиз с раскаянием вспомнил в свой последний час.

Некогда маркиз Д'Орильи в самом деле был чрезвычайно галантным и любвеобильным сеньором. Его внешность и манеры даже больше, чем огромное богатство, приносили ему множество любовных побед. Он беспечно переходил от светских дам к оперным певичкам, от скромных буржуазок к очаровательным субреткам. Однажды, живя в своем замке От-Мениль, находящемся в трех милях от Фикефлёра, он соблазнил необыкновенно красивую девушку-крестьянку, которая была для него не более чем минутной прихотью, как и все остальные. Родив ребенка от этого греховного отца, бедная женщина не осмелилась встретиться лицом к лицу с тем, кто ее так жестоко покинул, и, оставив ночью корзинку с новорожденным у ворот замка, бросилась в ближайший пруд.

Боясь скандала, Д'Орильи не решился принять незаконного ребенка. Он поручил Тарднуа поместить его у честных людей, которые за солидную плату согласились бы его вырастить, и назначил ему наследство.

Но управляющий, отъявленный и бессовестный мошенник, горя желанием присвоить себе и регулярное содержание младенца, и несколько тысяч ливров, которые должен был получить ребенок в наследство, отнес его за несколько лье от того места, где должен был его оставить, и подбросил в селе Фикефлёр, положив корзинку в саду, окружавшем хижину двух бедных стариков, на клумбу тюльпанов.

С того часа беззаботный маркиз, уверенный, со слов своего управляющего, что злополучное дитя воспитывается у хороших людей и живет счастливо, о нем больше никогда не вспоминал.

И вот теперь, перед лицом вечности, горюя об отсутствии рядом с ним законного сына, бесчинства которого причиняли ему столько огорчений и тревог, маркиз Д'Орильи, который уже задолго до этого совсем остепенился, почувствовал раскаяние и понял, насколько недостойно было его поведение в молодые годы.

Страдая от угрызений совести, маркиз, собрав последние силы, воскликнул тоном, настолько резким и повелительным, что плут-управляющий задрожал:

— Немедленно найди его, Тарднуа, я хочу попросить у него прощения. Ступай сейчас же! Я хочу иметь хоть одного сына, который закрыл бы мне глаза!

Ослабев от усилия, маркиз, мертвенно бледный, снова упал на подушки. Тарднуа с беспокойством наклонился над ним. Губы управляющего искривились в торжествующей улыбке.

«Ну, теперь я спокоен, — сказал он себе, — это — конец! Он больше не придет в себя! Фанфан-Тюльпан никогда не узнает, кто его отец!»

В то время как маркиз Д'Орильи доживал последние минуты, его сын, граф Робер Д'Орильи, вот уже двое суток как не появлялся в своем нарядном особняке на улице Кур-де-ля-Рэн, так как играл в карты в гостинице «Трансильвания». И играл неудачно.

Этот знаменитый игорный дом, незабываемое описание которого оставил нам аббат Прево в своем бессмертном романе «Манон Леско», в то время имел громкую славу лучшего увеселительного заведения в Париже и, даже более, во всем свете.

Там происходили свидания богатых и праздных жизнелюбов из высшего света, генеральных откупщиков, разбогатевших на спекуляциях миллионеров, родовитых дворян, изо всех сил старавшихся разбазарить заранее наследство родителей, известных актрис, модных куртизанок. Там назначались встречи всех со всеми.

В огромных залах с позолоченной обивкой стен, не менее просторных и пышных, чем в Версале, непрерывно дефилировала живописная вереница разряженных кавалеров, соблазнительно декольтированных молодых женщин, сверкающих драгоценностями, толкающих друг друга локтями в разгоряченной атмосфере, напоенной опьяняющими ароматами духов, под звуки музыки, то стремительно увлекающие, то сладострастные.

Это был притон, игорный дом, танцевальный зал и ресторан одновременно. Там танцевали, ужинали, флиртовали и, главным образом, играли в карты. «Фараон» царил на зеленом сукне столов. Состояния гибли в мгновение ока под пляшущую музыку менуэтов и томные мелодии паваны.

В тот вечер игра была в разгаре. Толпа игроков с лихорадочно блестящими глазами и искаженными лицами окружала игорные столы. Плечи присутствующих нервно вздрагивали при каждом объявлении крупье. Это был настоящий поток золота, переливавшийся из одних рук в другие и сгребаемый лопаточкой банкометов, которые сидели за своими столами с видом, не менее важным, чем магистрат на трибунах во время заседаний.

Среди блестящей группы игроков был и молодой граф Д'Орильи; он все увеличивал ставки, и его луидоры улетучивались с той быстротой, какую позволяло его постоянное невезение в игре.

Это был молодой человек не более двадцати лет от роду, элегантно одетый в жемчужно-серый костюм, отделанный серебряным шнуром; на его тонком аристократическом и изнеженном лице всегда было высокомерно-заносчивое выражение, а кожа уже приобрела нездоровый цвет — результат развратной и рассеянной жизни, которую он вел с момента совершеннолетия.

Бесстрастно — по крайней мере внешне — он только успел холеной рукой бросить на стол лежавшие перед ним последние золотые монеты, как чье-то легкое прикосновение к плечу заставило его обернуться.

— Господин Люрбек! — воскликнул Робер, обратив взгляд на человека, который столь вежливым способом отвлек его от игры, и тут же добавил, еле сдерживая скверное настроение, вызванное крупным проигрышем: — Дорогой друг, меня преследует жестокое невезение… Не принесли ли вы мне удачу, наконец?

— Черт с ними, с картами! — весело воскликнул пришедший. — Сегодня вечером владельцы «Трансильвании» пригласили сюда балет из Оперы. Чем торчать здесь за игрой, которая только опустошает ваш кошелек, лучше пойдем полюбуемся на грациозные па хорошеньких танцовщиц!

Робер Д'Орильи нервно встал из-за игорного стола и последовал за приятелем.

Шевалье де Люрбек был датский дворянин, уже довольно давно живший во Франции. Он был представлен ко двору послом своей страны и быстро завоевал доверие короля. Людовик XV высоко ценил его прекрасные манеры и осведомленность в вопросах международной политики. Он был еще молод, хотя определить его возраст было невозможно, всегда строго и элегантно одет; видимо, был очень богат, так как в самом деле вел роскошный образ жизни. Так как он тоже был завсегдатаем «Трансильвании», он подружился с Робером Д'Орильи и быстро приобрел большое влияние на него. Но при этом он не только не удерживал его от беспорядочной жизни, а, напротив, постоянно поощрял его самые большие безрассудства. По странному огню, который вспыхивал в его глазах каждый раз, когда Робер просаживал за игрой в карты еще одну долю оставшегося от матери наследства, можно было заключить, что он поставил себе целью сделаться злым гением молодого Д'Орильи.

Оба приятеля вошли в просторный зал, весь сверкающий огнями. Хрустальные люстры бросали на обнаженные плечи женщин и костюмы мужчин серебряные и золотые блики. Свечи канделябров, прикрепленных к лепным панелям на стенах, отражались в граненых стеклах высоких окон и распространяли запах надушенного воска. В глубине зала возвышалась настоящая театральная сцена, обрамленная пилястрами из розового мрамора, перед ней помещался оркестр, который уже исполнял первые такты Люлли. Темно-красный бархатный занавес медленно раздвинулся. Ярко освещенная декорация изображала лужайку в лесу, окруженную зарослями темных кустарников, откуда вскоре выпорхнули балерины. Это было похоже на полет стаи бабочек, встреченный бурными аплодисментами зала.

Двое друзей, стоя в последнем ряду, внимательно следили за танцем. В это время за спиной Робера появился лакей, который почтительно приветствовал графа и сказал вполголоса:

— Господин граф, прошу простить мне мою дерзость, но господин маркиз Д'Орильи строжайше велел передать Вам, что он желает Вас видеть у себя как можно скорее.

— О, Боже, пусть он оставит меня в покое раз навсегда! — воскликнул граф, повернувшись к слуге спиной.

Но слуга осмелился настаивать:

— Господин граф, несомненно, простит мне, когда узнает, что господину маркизу очень, очень плохо…

— Что случилось? — удивился Робер. — Я расстался с ним три дня назад, и он был совершенно здоров!

— Позавчера вечером у него случился удар…

Тут Робер слегка побледнел и, обратившись к Люрбеку, который, делая вид, что увлечен спектаклем, внимательно выслушал весь разговор графа со слугой, сказал:

— Шевалье, я вынужден испортить вам компанию. Досадная помеха…

— О, пожалуйста! — любезно ответил датский кавалер. И, следя странным взглядом за графом Д'Орильи, который поспешно шел по фойе, он загадочно улыбнулся и пробормотал:

— Ну, ну, теперь уже совсем скоро мой милый лейтенант созреет для дела, к которому я его предназначил!

Граф Робер, получив у швейцара шляпу и плащ, поспешно приказал подать свою карету, которую лакей с трудом отыскал в веренице экипажей, стоявших вокруг отеля «Трансильвания». Поднявшись в карету, он коротко приказал кучеру:

— К отцу!

Сидя на подушках кареты, Робер, нахмурившись, недовольно ворчал:

— Наверняка, это все штучки моего милого папеньки: он хочет заставить меня явиться домой, чтобы сделать мне еще один выговор! Ух, честное слово, папаша напрасно теряет время, если воображает, что ему удастся надеть на меня узду! Я уже не мальчик, и поздно водить меня на помочах! Он ведь хотел, чтобы я стал офицером — и я стал им! На что же он жалуется, мой дорогой маркиз? Наверняка, когда он был молод, он достаточно развлекался, а теперь мог бы закрыть глаза и на мои шалости!

Но вдруг молодой офицер замолк. С его лица исчезло выражение досады и недовольства. Внезапно им овладело глухое беспокойство, и он сказал вслух:

— А что, если это — правда?

Он глубоко вздохнул. В глубине души граф Д'Орильи не был плохим человеком. Он, в самом деле, никогда не выказывал ни симпатии к отцу, ни даже того уважения, которое обязан был проявлять. Но, несмотря на все свои заблуждения, несмотря на все увлечения, в которые его втягивали избалованность и беззаботный характер, слишком слабый, чтобы сдерживать стремление к удовольствиям, он все-таки сохранил еще какую-то чувствительность, и она, хотя и дремала в нем до сих пор, вдруг проснулась в предчувствии несчастья, в котором не мог не видеть и своей вины.

Поэтому, подъехав к дому, он уже бегом поднялся по высокой лестнице, ведшей в апартаменты отца.

На пороге стоял Тарднуа с лицемерно-сочувствующей миной.

— Ну, что? — спросил граф Робер.

Тарднуа горестно покачал головой.

— Все кончено? — спросил лейтенант, и на лбу у него выступил холодный пот.

— Нет еще! — ответил Тарднуа, — но вот уже час, как господин маркиз потерял сознание, и я очень боюсь…

Робер его уже не слушал. Потрясенный и обуреваемый угрызениями совести, он робко вошел в спальню отца. Маркиз лежал распростертый на постели с восковым лицом, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом и не подавал признаков жизни.

— Отец! — вскричал молодой офицер и рухнул на колени у его изголовья.

Тот медленно открыл глаза; рука его чуть шевельнулась, чтобы коснуться руки сына, который, раздавленный горем, обливаясь слезами, неотрывно смотрел на отца.

— Это ты! Ну, наконец-то! — сказал маркиз слабым, задыхающимся голосом.

— Прости меня, отец!

Больше молодой безумец не смог произнести ни слова — он оказался перед лицом страшной катастрофы и только тут обрел разум.

— Робер, — продолжал с усилием маркиз, — если ты хочешь, чтобы я простил тебя, поклянись мне выполнить мою последнюю волю…

— Клянусь, отец!

— Робер! У тебя есть брат, мой незаконный сын, которого я когда-то давно бросил на произвол судьбы…

Онемев от изумления, молодой офицер смотрел на отца, который продолжал говорить с трудом, но все более внятно.

— Управляющий скажет тебе, что с ним сталось. Он знает. Ты пойдешь к этому молодому человеку, протянешь ему руку и отдашь ему четверть состояния, которое я тебе оставляю. Ты обещаешь мне это сделать? Скажи!

— Да, отец!

— Тогда я прощаю тебе все, как прошу Господа простить мне мои прегрешения…

Страшный стон как бы разорвал грудь умирающего, когда он попробовал последний раз приподняться на постели: маркиз Д'Орильи привык всегда смотреть смерти в лицо. Но тут он откинулся назад, взгляд его затуманился, рот приоткрылся… Маркиз испустил последний вздох.

Робер встал, склонился над телом отца, запечатлел на его лбу прощальный поцелуй и закрыл ему глаза.

Потом он снова опустился на колени перед останками того, чью кончину, как он теперь понимал, он сам приблизил. Он был совершенно подавлен угрызениями совести и сознанием своей вины.

Когда он поднялся на ноги, то заметил Тарднуа, который вытирал старательно выдавленные из глаз две слезинки, скромно стоя поодаль в углу комнаты. Тогда, совладав с потрясением и горем, Робер твердым шагом подошел к управляющему и сказал:

— А теперь расскажи все про моего брата!

Изображая полное удивление, негодяй ответил слезливым и жалостным голосом:

— О, господин граф, в состоянии агонии господин маркиз несомненно совершил невольную ошибку: ибо, свидетель Бог, я впервые слышу о каком-то его незаконном сыне.

Движимый искренним порывом, Робер Д'Орильи вскричал:

— Где бы он ни был, я его найду! Хоть на краю света!

Затем, повернувшись к ложу навеки уснувшего отца, он громко сказал, не замечая двусмысленной улыбки на лице Тарднуа:

— Спи спокойно, отец, я выполню свою клятву!

Глава III

ВЕРБОВЩИК

На колокольне церкви Фикефлёр только что пробило четыре часа пополудни. Облезлый петух, взгромоздившись на свой шест, царил над совершенно безлюдным селением. Крестьяне были на полях, хозяйки в домах готовили ужин. Только у входа в село, над прачечной, звучали, в такт ударам вальков, голоса прачек, которых защищал от палящих солнечных лучей соломенный навес.

Вскоре одна из них, оставив работу, поднялась и направилась по ближайшей тропинке, затененной кустами боярышника, усыпанными белыми цветами. Это была Перетта, которая не видела Фанфана с тех пор, как произошла страшная сцена на гуляньи. Некоторое время девушка задумчиво и медленно шла, восстанавливая в памяти эту сцену, повергшую ее в такое горе; одного воспоминания о ней было довольно, чтобы полились слезы из ее больших синих глаз… Потом, глубоко вздохнув, она достала из-за корсажа небольшую книжку. Это был сборник театральных пьес. Пьеса называлась «Смешные жеманницы». И Перетта погрузилась в чтение одного из шедевров Мольера. Уже в раннем детстве маленькая девочка почувствовала в себе призвание актрисы, и теперь она пылко желала его осуществить.

Живя у доброй графини Клэрфонтен, ее крестница не раз присутствовала на выступлениях перед гостями комедиантов, приезжавших из Парижа по приглашению графини. Открыв рот и боясь шевельнуться, девочка наблюдала игру актеров. Ее желание подражать им было настолько сильно, что она пыталась перед зеркалом крестной матери воспроизводить выражение лица, мимику и жесты прекрасных женщин, которые накануне декламировали стихи Расина или исполняли сцены из Мольера. Однажды ее покровительница застала девочку на эстраде, где по праздничным дням играли скрипачи, за декламацией сцены из «Пирама и Тисбы». Старая графиня очень позабавилась, видя это, и стала следить за развитием своей питомицы. Удивленная столь ранним проявлением таланта, она поручила давать девочке уроки дикции и умения держаться на сцене своему секретарю, так как тот некогда принимал участие в выступлениях бродячих актеров.

Но родители Перетты были далеки от того, чтобы поощрять эти занятия. Они считали, что выступления актеров внушены дьяволом, вырывали у дочери из рук и прятали прекрасные томики пьес, которыми снабжала Перетту графиня. В конце концов, девушка оказалась вынужденной прятать любимые книги и наслаждаться ими тайно, когда выдавались свободные минуты и она могла укрыться от глаз родителей.

В тот момент она учила роль Като — вслух, довольно громко, и совсем не думая о прачках, которые, занятые своими делами и веселой болтовней, не обращали на нее внимания. Вдруг она услышала свое имя. Оно было произнесено юношеским голосом, который заставил ее радостно вздрогнуть.

— Перетта! Перетта!

Это был Фанфан, высунувший голову из кустов.

— Это ты! Какое счастье! — воскликнула Перетта с восхитительной улыбкой. Потом она простодушно пояснила:

— Видишь, я учу роль!

— Значит, — помрачнев, сказал Фанфан, — ты все еще думаешь выступать в театре?

— А почему бы нет?

И, уперев ручку в бедро, она, кокетничая, сказала:

— Я знаю хорошие манеры. Я им научилась у крестной. Послушай, в этой пьесе как раз идет речь о двух молодых особах, Като и Мадлон, которые упрекают своих ухажеров в том, что те не научились светскому поведению и обычаям. Огорченные кавалеры отправляются за своими лакеями и поручают им выдать себя за светских молодых людей. Мадлон очарована и позволяет одному из них поцеловать себя в щеку — вот так: и Перетта, изображая эту сцену, протянула под кустом щечку Фанфану, который забеспокоился и простодушно спросил:

— А что, в театре все актеры будут иметь право тебя целовать?

— Конечно, но это же ничего не значит, это ведь только игра…

Фанфан был подавлен. Такие излияния, даже притворные, уже заранее вызывали у него ужасную ревность. Но Перетта с очаровательной непосредственностью встала на цыпочки, поверх кустов обвила шею Фанфана руками, нежно его поцеловала и сказала:

— Будь спокоен, дурачок, я никогда никого не полюблю, кроме тебя!

Фанфан только хотел ответить ей поцелуем, как рядом с ними раздался крик:

— Великий Боже и Святая Мария! Что я вижу?!?

Это был господин Магю, который направлялся в прачечную с пакетом белья под мышкой, но увидел дочь в объятиях Фанфана.

Влюбленные отскочили друг от друга.

Фанфан скрылся в кустах, Перетта, быстро спрятав книжку за спину, опустила головку, ожидая грозы.

— Что у тебя в руке? — гневно спросила подоспевшая жена пономаря.

— Ничего, мама, — пролепетала еле слышно смущенная Перетта.

— Лгунья! — прогремел папаша Магю.

Схватив дочь за руку, он заставил ее повернуться к нему спиной. Томик упал в траву. Мамаша Магю схватила его и зарычала:

— Еще одна из этих поганых книжонок, которые кружат тебе голову и наверняка заведут тебя в ад! Не удивлюсь, если окажется, что ты — девица дурного поведения!

И, потрясая злополучными «Жеманницами», она кинулась к ручью, у которого стояла прачечная, и бросила томик в воду с криком:

— Ты — недостойная, распутная девчонка! Вот я, например, разве я умею читать, а?

Перетта разразилась рыданиями. Но тут Фанфан, высунув голову из-за кустов, закричал:

— Не плачь, Перетта! Ты все равно будешь моей женой!

В ярости мамаша Магю начала бранить соблазнителя дочери, да так громко, что все прачки сбежались на шум и стали отпускать всякие шуточки.

Но Фанфан уже был далеко и, выйдя на большую дорогу, стал разговаривать сам с собой:

— Я ее люблю… Она меня любит… Мы любим друг друга… Прекрасно! Но я хочу спросить бедного Фанфана: как, не имея ни су в кармане, ты сможешь сделать свою жену счастливой?

И он печально повернул к своему селу.

Но вскоре резкие звуки барабана донеслись до его слуха. Потом зазвучала песня, которую пели звонкие мужские голоса:


С моею белокурой
Так славно, славно, славно,
С моею белокурой
Так сладко рядом спать…

Вдруг за поворотом дороги Фанфан увидел необычайную процессию. Четыре флейтиста и четыре барабанщика шествовали впереди огромного верзилы, одетого в великолепную форму французской гвардии — синий мундир, как у королевских гвардейцев, с красными отворотами и золотым галуном на плечах и на спине, белый жилет и белые лосины; его щегольская треуголка, надетая на парик из конского волоса, была украшена белой, вышитой золотом кокардой. Бьющая по икрам сабля, нафабренные усы, камышовая трость с медным набалдашником придавали ему величественный вид. За ним трое солдат несли длинные жерди, на которые были нанизаны жареные кролики, гуси, утки…

Толпа мальчишек, поднимая облако пыли, шла за процессией, напевая вслед за солдатами:

А он уже в Голландии,

Его там принимают…

С моею белокурой

Так сладко рядом спать…

Фанфан, возбужденный, повернул и пошел за процессией. Вскоре кортеж вступил в Фикефлёр. Сержант-вербовщик лихо размахивал тростью, попутно посылая рукой в белой перчатке воздушные поцелуи женщинам, которые выскочили на пороги домов и взирали на него с восхищением. Перед корчмой «Белая Лошадь» короткая команда «Стой!» остановила процессию музыкантов и носильщиков со съестными припасами.

— «Отдыхай!» — скомандовал сержант и, повернувшись к застывшим в неподвижности зевакам, произнес трубным голосом:

— Вот так, добрые люди, мы пришли сюда в поисках настоящих парней, смелых и мужественных. У вас есть возможность приобрести славу и деньги — сколько хотите! Кто хочет познакомиться с нами поближе — приходите сюда, пойдем вместе!

В то время полковники должны были сами набирать и формировать свои полки. Поэтому они рассылали по селам и городам младших офицеров, роскошно экипированных, которые обещали всем новобранцам золотые горы.

Их послушаешь — так нет на свете ничего чудеснее военной службы. Война изображалась ими как небольшая увеселительная прогулка в новые страны, а красавицы всей Европы и даже Америки, — как женщины, уже заранее горящие любовью к доблестным ученикам Марса. Вербовщики, чтобы поймать доверчивых жаворонков в свои сети, пользовались всеми возможными приманками — этому служили и жирная дичь в рационе, и кувшины, полные сидра, и бутылки с вином и старой французской водкой, и обещания полных кошельков.

Приход в казарму сразу же клал конец этим сладостным иллюзиям: строгая дисциплина, тяжелые упражнения, утомительные работы по наряду и, особенно, жестокие наказания за всякую провинность часто заставляли новобранцев горько сожалеть о своей прежней, навсегда ушедшей благополучной жизни. Но таково свойство военной карьеры: несмотря на все лишения и невзгоды, молодые солдаты скоро привыкали к новому быту и становились такими же гордыми своим мундиром воинами, как и их предшественники.

Фанфан вместе со многими другими юношами вошел в зал корчмы вслед за кортежем. Увидев мундиры, почти все посетители — любители выпить — встали. Бравый Вояка, который тоже сидел там в компании с двумя арендаторами, узнал вербовщика и издал радостный крик.

— Господа! — торжественно провозгласил старый солдат. — Я хочу вам представить сержанта Ля-Рамэ, лучшего вербовщика рекрутов в войсках его Величества!

— О, да это сам Бравый Вояка, знаменитый мастер военного дела, дуэлей и битв! — радостно вскричал Ля-Рамэ.

Заядлый фехтовальщик еще не утратил известности во всей французской армии. И, крепко, дружески пожимая и тряся его руку, вербовщик сказал:

— Ты только подумай! Вот не ожидал тебя здесь встретить!

И оба старых солдата сообща принялись уговаривать идти в солдаты Жана-Мари, толстого парня, который уже приобрел печальную известность на празднике в истории с шестом, когда он так распотешил всех присутствующих. Тот сопротивлялся обоим военным, старавшимся вытащить его на середину зала, подталкивая легкими тумаками.

— Ну, иди сюда, — твердил сержант Ля-Рамэ, — и вообще, пойдем с нами. Увидишь замечательные баталии, а потом вернешься в свое село уже покрытый славой, и все девушки сами будут бросаться тебе на шею!

— Да что вы! Ни за что! — бормотал толстяк. — Я хочу оставаться дома.

И тут, посреди посмеивающейся над парнем толпы, Фанфан, который не сводил глаз с роскошного мундира вербовщика, громко сказал:

— А я, сержант, хочу завербоваться!

— Молодец! — закричал Бравый Вояка, а Ля-Рамэ подхватил могучим басом:

— Ну и правильно, мальчик! Больше смысла быть солдатом его Величества, чем оставаться здесь на тяжелой работе и питаться черным хлебом! Вот тебе подорожная, подписывай ее сразу! Держу пари, что ты станешь отличным пехотинцем!

— Сержант, — возразил Фанфан, — но я бы хотел служить в кавалерии!..

— Черт! — заорал Ля-Рамэ. — Ишь ты какой! А ты хоть умеешь сесть на лошадь?

— Посмотрите сами! — воскликнул Фанфан и устремился к дверям корчмы.

— Пошли, посмотрим! — позвал сержанта за собой Бравый Вояка. — Это дело, в котором все его считают большим искусником.

«Белая Лошадь» была не только корчмой, но и почтовой станцией, и в ее конюшнях всегда находилось много свежих и хорошо упитанных лошадей. Фанфан с разрешения хозяина, который всегда хорошо к нему относился, выбрал одного скакуна — полукровку, пылкого и непокорного, сесть на которого мог отважиться только очень опытный и бесстрашный наездник. Фанфан вывел коня во двор, держа простую узду в руке, затем одним прыжком вскочил на коня. Животное стало пытаться сбросить наездника. Но мускулистые ноги Фанфана быстро дали коню понять, что его нельзя не слушаться, и, проскакав галопом вокруг большого двора, Фанфан проделал целый ряд таких акробатических трюков, от которых побледнел бы профессиональный объездчик.

Вербовщик, наклонившись к Бравому Вояке, восторженно воскликнул:

— Ну, он — просто чудо, этот твой шалопай! Немного найдется мастеров манежа, которые утерли бы ему нос!

Бравый Вояка сиял.

— А ко всему этому он еще здорово обращается с саблей и шпагой! — сказал он с гордостью. — Он — мой ученик, и клянусь, что его будущему командиру не придется потеть с таким рекрутом! Можешь, не сомневаясь, дать ему подорожную прямо на королевский двор! Роста он небольшого, это правда, но держу пари на десять экю против одного стакана водки, что он получит первые нашивки еще до Тринитэ.

— Идет, дружище! Верь Ля-Рамэ, я обещаю тебе, что, как только я увижусь в части с корнетом по набору, я добьюсь, чтобы его зачислили в гвардию, чего бы это мне ни стоило. Хотя, возможно, что росту у него и маловато. Но пусть он проедется верхом у всех на глазах!

Бравый Вояка крепко пожал руку спешившемуся Фанфану и сказал:

— Подписывай, мальчик, не сомневайся! Это — совет твоего старого учителя. Тебе здорово повезло: пойдешь служить в лучшие части французской армии!

Подумай: когда Перетта увидит тебя в мундире с красными отворотами, с серебряными галунами и с золотыми пуговицами, в лосинах, в сапогах из мягкой кожи, в треуголке с белой кокардой — можешь не сомневаться, что она, как говорят в песне, «сломает замки и решетки», чтобы быть с тобой!

Все вернулись в корчму, и Фанфан без колебаний поставил свою подпись внизу подорожной, которую вербовщик держал наготове на столе.

Ля-Рамэ в ликовании объявил всеобщий пир.

— Сегодня угощает король! — с воодушевлением провозгласил он. Бокалы зазвенели… Все чокались с Фанфаном, пили за его успехи, и скоро в зале, дымной от табака, поднялся невообразимый шум.

В это время крестьяне возвращались с полей домой. Упряжки быков медленно шли к стойлам. Церковный колокол мелодично вызванивал «Анжелюс». Вновь пришедшие, привлеченные необычайным шумом, садились за столы, расхваливая Фанфана и одобряя его поступление на военную службу. А сержант, понимая, что уже никто больше не появится, собирался двигаться дальше, в Лазье, где его отряд должен был соединиться с другими новобранцами.

Фанфан поспешно распрощался со своими хозяевами. Фермерша собрала и дала ему узелок с вещами, а фермер повесил на шею мешок с провизией на дорогу. Служанки принесли полевые цветы и прикрепили их к его шляпе. Юноша растроганно пожимал всем руки, не без волнения покидая места, где вырос и где знавал и огорчения, и счастливые часы. Выходя из хутора, он тепло пожелал благополучия всем своим сотоварищам. Затем, сделав крюк, бегом направился на кладбище, где покоились его приемные родители. Он стал на колени у могильного камня, почти заросшего травой, и помолился за тех, кто приютил его и сделал ему так много добра. По загорелым щекам его катились слезы… Фанфан смахнул их и вышел из кладбищенской ограды.

Его мучило одно, самое пылкое желание: еще раз увидеть свою любимую. Но перед домом бдительно караулил Магю: он не любил военных и понимал, что происходит.

Вблизи послышалась мелодия марша. Расстроенный Фанфан ускорил шаг. Его старый учитель принял его в объятия и расцеловал на прощанье. Прозвучала команда. Пришлось присоединиться к отряду. И Фанфан, подавив вздох, двинулся дальше вместе со всеми.

Но в ту минуту, когда отряд новобранцев проходил мимо церкви, Перетту охватило предчувствие, что она увидит Фанфана. Несмотря на строгий запрет матери, она распахнула окно, выходящее на улицу, и увидела Фанфана, который строевым шагом уходил из села в облаке пыли, сопровождаемый военным маршем. Она изо всех сил закричала:

— Фанфан!

Юноша обернулся и тихо сказал:

— Перетта! Моя любимая!

— Не уходи, Фанфан!

— Держись! Я вернусь! — крикнул в ответ новобранец.

Разъяренный Магю пытался оттащить дочь от окна, но напрасно.

Рекруты, не прекращая песни, замахали ей руками, а Фанфан успел послать прощальный воздушный поцелуй.

В этот час солнце склонялось к западу. Стоя у дверей, женщины с младенцами на руках посылали отряду новобранцев прощальные приветы. Мальчишки, поднимая пыль, бежали вслед за отрядом. Гремели барабаны, свистели флейты… Добровольный рекрут Фанфан-Тюльпан уходил из родного села в ореоле красных лучей заката — к войне, к славе…

А девушка, которую родители силой увели от окна в середину комнаты, печально вслушивалась в удалявшийся напев веселой походной песни:


С моею белокурой
Так славно, славно, славно,
С моею белокурой
Так сладко рядом спать…

Глава IV

РЕКА НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ

Отъезд Фанфана причинил Перетте глубокое горе. Она любила его искренне, всеми силами своей нежной и преданной души. Вечно угнетаемая и преследуемая и отцом, и матерью, не способными понять ее тонкую артистичную натуру, она почувствовала в молодом односельчанине сердце, которое откликалось на каждое биение ее сердца, и это привлекло ее к нему с такой силой, что это чувство стало для нее единственной радостью в жизни. Отсутствие Фанфана еще усилило ее любовь. Поэтому все время с его отъезда она была молчалива и мрачна, непрерывно ждала от него вестей. Но проходили дни, недели, месяцы — от него не было ни строчки. Перетта уже воображала, что он ее забыл. Военная жизнь, блеск мундира наверняка давали ему не один случай, благоприятный для легкой победы, и это его, наверно, опьяняло. Она воображала его кокетничающим с девушками или с какой-нибудь приветливой буржуазной дамой, а то — и с дамой из общества. В такие минуты ревность впивалась, как шип, в ее сердце…

А в это время Фанфан, который сразу по приезде в Париж был определен в избранный конный полк Рояль-Крават, в гарнизоне Венсена, непрерывно писал письма своей возлюбленной, рассказывая о своей жизни в казарме.

Там, действительно, правила были суровые, жизнь нелегкая, жалованье маленькое и кормежка, порой, довольно скудная. Вставать надо было с петухами, — подъем под звуки трубы, — затем упражнения, тренировка с оружием, маршировка, обучение хождению в строю, приветствиям по отношению к офицерам; приходилось терпеть дурной характер сержанта, неограниченного начальника эскадрона, да еще выдерживать придирки и насмешки старых солдат.

Но Фанфан не унывал. Он хотел покрыть себя славой ради Перетты. Разве это не было для него единственным средством добиться ее руки?

Поэтому он ожидал отправки на войну как избавления, и, хотя в ответ на свои послания не получал от нее ни одной весточки, продолжал упорно посылать ей письма, все более пламенные, понимая, что если она ему не пишет, то это значит, что под бдительным надзором супругов Магю она просто не имеет такой возможности.

Он не пропускал ни одной недели, и с каждым дилижансом в Нормандию почтальон привозил в Фикефлёр толстый пакет, полный нежных признаний.

Но папаша Магю, пономарь, который не без удовольствия увидел, как Фанфан покидал их село, каждый вечер отправлял на почту курьера, и начальник почты, которому хорошо попадало на лапу, передавал все письма ему в руки, а он с ненавистью рвал их и развеивал по ветру.

Когда же пономарь замечал, что его дочь в слезах от напрасного ожидания вестей, он злобно говорил: — Зря ты думаешь об этом негодяе — он тебя не стоит!

Бедная Перетта, молча, печально склонялась над своим рукоделием: она вышивала прелестный рисунок, на котором был изображен элегантный офицер на коне. Однажды, когда она сидела, углубившись в свое любимое занятие, ее родители, посоветовавшись по секрету друг с другом, явились перед ней внезапно, так что девушка не успела спрятать свою работу. Мамаша Магю вырвала вышивание у нее из рук со словами:

— Это еще что за штуки? Вместо того, чтобы что-нибудь сделать по дому или помочь в саду, ты занимаешься никому не нужным вышиванием узоров! Это не занятие для девушки твоего положения!

— И вообще, пора со всем этим кончать! — вмешался папаша Магю. — Давно пора бросить эти пустые мечты и никчемные размышления! Я нашел для тебя хорошую партию. Кола, сын фермера из Булоннэ, получит когда-нибудь двадцать тысяч экю!

— Я не собираюсь выходить замуж! — решительно ответила Перетта.

Мамаша Магю воздела руки к небесам:

— Это все твои проклятые книжки, твои пьесы для театра!

Папаша Магю, бледный от ярости, завладел вышиванием и, разглядев на рисунке военного верхом, изящные контуры которого уже начали вырисовываться на ткани, завопил:

— Опять этот Фанфан!

— Да, и навсегда! — ответила молодая девушка тоном, полным великолепной решимости. — Он пошел в солдаты ради меня. Я дала ему слово ждать. И я буду самой негодной из всех девушек на свете, если не дождусь его возвращения!

— Его возвращения? — захохотал пономарь, почему-то сразу успокоившись.

— Во-первых, — вставила мать, — с тех пор, как он уехал, написал ли он тебе хоть что-нибудь? А во-вторых, кто знает, вернется он или нет?

— Да не вернется он никогда! — притворно соболезнующим тоном промолвил отец.

Перетта стала бледной, как мертвец. Но папаша безжалостно продолжал:

— Только что двое солдат, парни из Корневилля, которые ехали домой в дилижансе, уверили меня, что его убили на войне.

— Это неправда! Этого не может быть! — закричала Перетта. Она вся задрожала и разразилась рыданиями. — Мама, папа! — умоляла она. — Скажите, что он жив!

Оба родителя хранили молчание.

Перетта душераздирающе застонала, а потом вдруг с безумным выражением лица, словно охваченная внезапным намерением, стремительно выбежала из дому.

Мать хотела побежать за ней, но муж удержал ее.

— Оставь! — сказал он. — Это скоро пройдет.

И, вынув из кармана сюртука очередное письмо от Фанфана, он бросил его в огонь, где оно вспыхнуло и превратилось в пепел.

Перетта в полном смятении чувств бежала через поле. Начинали сгущаться сумерки, закат покраснел. Телеги жнецов возвращались по дороге домой, парни пели старые, знакомые песни. Издалека слышались колокольчики коров. Грустный сумрак, предшествующий полному заходу солнца, опускался на деревню, уставшую после трудового дня.

В глубине долины, почти спрятанная густой зеленью, текла между ив и тростниковых зарослей довольно глубокая река. Перетта быстро достигла высокого берега и, обуреваемая ужасным отчаянием, не в силах отогнать от себя страшное видение — безжизненного Фанфана, истекающего кровью, — видение, которое не раз посещало ее в минуты, когда она теряла голову от горя, — бросилась в воду и исчезла среди густой и высокой травы, растущей у самого края реки.

Тут раздался громкий крик:

— Стой! О, черт побери, бедная девочка!

Это был Бравый Вояка, который, копаясь в земле у себя в садике, видел, как Перетта с безумным видом выбежала из дому. Предчувствуя беду, добряк бросился за ней, но не успел.

— Тысяча чертей! Гром и молния! — бормотал он. — Нет уж, никто не скажет, что я дал ей пропасть!

Ни секунды не раздумывая, он тоже бросился в воду.

Нырнув пару раз, старик вытащил бездыханную Перетту на берег.

Потом, схватив ее на руки, донес до ближайшей дороги, по которой в этот момент ехала красивая берлина, запряженная четверкой лошадей.

— На помощь! — уже в полутьме закричал Бравый Вояка, положив Перетту на траву у обочины дороги. В тот же миг кучер остановил лошадей, и в окошке кареты показались две головы. Дрожа от холода, весь мокрый насквозь, старый солдат попросил:

— Будьте так добры, помогите мне, пожалуйста, доставить это дитя в деревню!

Ехавшие в карете выскочили наружу. Это были мужчина лет тридцати с изысканными манерами и необыкновенно изящно одетая молодая женщина чарующей красоты и приятного обращения. Путешественница сразу же бросилась к Перетте, которая не подавала признаков жизни.

— Боже! Что же случилось? — спросила она с живым сочувствием.

— Сударыня, — ответил Бравый Вояка, — это длинная любовная история. Девочка много выстрадала. Родители ее преследовали, и она решила покончить со всем сразу таким образом. Не окажись я здесь — не сомневаюсь, что тут бы ей и конец был!

— Бедняжка! — вздохнула незнакомка, склонившись к неподвижной Перетте, — такая хорошенькая! — Потом она добавила: — Перенесите ее ко мне в карету. Мы отвезем ее домой!

Бравый Вояка поднял Перетту и уложил ее в карете на подушки. Спутник дамы успел быстро расстелить на сиденье свой плащ. Взобравшись на козлы, Бравый Вояка объяснил кучеру, куда ехать. Через несколько минут карета остановилась перед домом пономаря. Каково было удивление папаши Магю, когда он увидел, что Бравый Вояка вылезает из кареты, держа в объятьях его дочь в совершенно мокром платье и без сознания.

— Ну, дела! — вскричал старый пономарь. — Да, кажется, ей захотелось отправиться на тот свет! Только этого не хватало!

Старый солдат твердым шагом, мимо него, вошел в дом и бережно положил свою ношу в глубокое кресло.

— Вот негодяйка! — ворчала мамаша Магю. — У меня от нее вся кровь в голову ударила!

Тут Бравый Вояка уже не мог сдержать негодования и закричал:

— Да замолчите же, наконец! Вы оба бессердечные чурбаны! Два чудовища! Если ваша дочь бросилась в речку, то потому, что вы ее до этого довели! Она была очень несчастна! Что, вы не видели, что ли, что она здесь задыхается, бедная птичка? — не давали ей вздохнуть, заперли ее в клетку! Ах, тысяча чертей! Был бы я на службе, вы бы узнали, из какого дерева сделана моя трость!

И солдат сделал жест, показывающий, как бы сломал о голову пономаря свою палку. Мамаша Магю, наконец, решилась обтереть лицо дочери платком, надушенным лавандой, а прекрасная путешественница старалась заставить девушку вдохнуть солей из своего флакона.

Через некоторое время Перетта начала приходить в сознание. Увидев склоненные над нею два незнакомых лица, полные сочувствия, а за ними родителей, она разрыдалась.

Магю, успокоившись, подошел к ней и заговорил:

— Ты, кажется, решила и нас погубить вместе с собой? Когда вся деревня узнает, что тебе вздумалось помереть из-за скверного бездельника, ты понимаешь, какой это будет для нас позор? «Ах, бедненькая! Ах, несчастная дочка пономаря…»

— Довольно! — закричал Бравый Вояка.

Но Перетта уже с трудом поднялась на ноги и ответила решительно и твердо:

— Если я захотела расстаться с жизнью, то это потому, что вы причиняли мне слишком много страданий! Больше я не могла!

От напряжения силы ее иссякли, она зашаталась. Путешественница подхватила Перетту, обняла ее и, шепча ей ласковые и ободряющие слова, усадила ее снова в кресло.

— Сударыня, — промолвила еще слабым голоском Перетта, — вы так добры! Скажите, кто вы?

— Меня зовут Фавар.

— Знаменитая актриса! — воскликнула дочь пономаря, всплеснув руками и вся зардевшись от радости.

Удивленная и польщенная тем, что ее имя известно даже здесь, в затерянном в глубине Нормандии селе, актриса продолжала, показывая на своего спутника:

— А это мой муж, господин Фавар.

Перетта в совершенном восторге пролепетала:

— Боже! Известный драматург!

Не менее польщенный, чем его жена, Фавар галантно поклонился деревенской девочке, потом обратил к жене взгляд, в котором светились удовольствие и любовь одновременно, и улыбнулся.

Супруги Фавар были молодожены. Они поженились меньше года тому назад, и их «медовый месяц» был в разгаре. Это был необыкновенно счастливый брак.

Мария-Жюстине-Бенуат Дюронсере уже довольно давно имела большой успех на сцене и как танцовщица, и как драматическая актриса, а ее муж пользовался широкой известностью как драматург. Он был любимым писателем госпожи де Помпадур и, благодаря покровительству фаворитки короля, пользовался расположением двора. Соединив таланты и сердца, они вместе приобрели еще больший успех и поклялись друг другу никогда не разлучаться.

Они возвращались из Гавра, где только что окончили целую серию успешных представлений, и неожиданно встретили на дороге юную крестьяночку, судьба которой сразу же заинтересовала их благородные души. Перетта была совершенно потрясена, оказавшись рядом с теми, кто для нее был воплощением театра, недоступным предметом мечтаний; она уже совсем забыла, что час назад хотела умереть. Дрожа в своем мокром платье, она с обожанием глядела то на восхитительную актрису, то на писателя. Жюстина Фавар была хрупкая женщина небольшого роста с тонкой талией, тщательно одетая в изысканный дорожный костюм; ее лицо освещалось огромными черными глазами, сиявшими из-под пудреного парика умом и добротой. Ее муж был мужчина лет тридцати с небольшим: у него было приятное, немного лукавое, приветливо улыбающееся лицо, и казалось, что из его уст непременно услышишь что-нибудь остроумное.

— Что же, малышка, — воскликнул господин Фавар, лаская доброжелательным взглядом свою поклонницу, — ты, оказывается, интересуешься театром?

— О, да, сударь! — смущённо ответила Перетта и восторженно продолжала: — Я так хотела бы стать актрисой!

— Пресвятой Иисус! Как ты смеешь говорить такое! — жалобно возопил папаша Магю. И пономарь с негодующим пылом — к большому удовольствию госпожи Фавар — объявил: — Она больше сидит, уткнув нос в книгу этого нечестивца Мольера, чем заглядывает в молитвенник!

— Она знает наизусть все роли из его комедий! — вставил важным тоном Бравый Вояка.

— Не хочешь ли прочесть мне что-нибудь? — попросила госпожа Фавар.

— О, да, сударыня!

И юная поселянка сразу же, так что ошеломленные родители не успели ее удержать, подбежала к старому сундуку, наклонилась и вытащила из-под него, из кучи тряпок, книжку, которую с торжеством показала присутствующим. Перетта объявила:

— Я могу прочесть всю роль Агнесы из «Школы жен».

— Мы слушаем! — возгласил Бравый Вояка.

Перетта с очаровательным простодушием спросила:

— Скажите, сударь, вы не хотите подавать мне реплики?

— Охотно, душенька!

Пока Фавар перелистывал книжку, Перетта отошла на несколько шагов, встала посредине комнаты и с уверенностью, удивительной для девушки, выступающей первый раз в жизни перед публикой — да еще какой публикой! — исполнила знаменитую сцену с участием Арнольда и Агнесы.

— Кошка умерла…

— Вот это новость!..

Родители Перетты были совершенно растеряны и мрачно молчали, но и они невольно поддались воздействию таланта и начали внимательно слушать. Бравый Вояка восхищенно теребил усы. Госпожа Фавар слушала с явным удовольствием — свежий голосок, точные интонации, которым молодость и очаровательная искренность придавали особую прелесть, делали исполнение замечательной мольеровской роли почти безупречным. И когда исполнительница, вдохновленная мыслями о своем дорогом Фанфане подошла к пассажу:

… Он говорил, что любит меня…

она вложила в него столько души, столько нежности и столько поэзии, что госпожа Фавар остановила ее, сказав:

— Не стоит продолжать, моя милая! Ясно, что вы просто созданы для театра!

— Этот полевой цветок, — воскликнул Фавар, — очень скоро расцветет и превратится в великую актрису!

Без ума от счастья, Перетта смотрела на родителей с торжеством победительницы.

Но мамаша Магю завопила:

— Вы не должны вбивать ей в голову подобные мысли!

— Уж лучше ей сразу же пойти в монастырь! — мрачно пробормотал пономарь.

— Если вы не дадите мне стать актрисой, — объявила возмущенная девушка, — я снова брошусь в реку!

— И имейте в виду, что она это сделает! — веско сообщил Бравый Вояка.

— Ах, да, сударыня, непременно! — сказала Перетта. И добавила умоляющим голосом: — Возьмите меня с собой!

— И вообще хватит! — прорычал Магю. — Быстро ступай к себе и переоденься! Ты вся мокрая!

— Я уже высохла! — отрезала Перетта.

И, повернувшись к знаменитой актрисе, она снова умоляюще повторила:

— Да, да, сударыня, прошу вас, увезите, увезите меня отсюда!

— Доверьте ее нам! — обратился Фавар к пономарю.

— Никогда! — ответил тот.

Тогда, незаметно вложив ему в руку кошелек, полный пистолей, драматург сказал не без лукавства:

— Как видите, театральная карьера тоже имеет свои преимущества!

Магю сунул кошелек в карман уже с довольным видом. Кроме всего прочего, он был скуп и жаден. Вид золота подействовал на него отрезвляюще. Но его жена воскликнула с негодованием:

— Вам хорошо говорить, господа! А кто будет беречь честь моей дочки? Я не раз слышала, что важные господа охочи до молоденьких комедианток! Еще соблазнят, чего доброго!

Госпожа Фавар резко возразила, смерив мамашу Магю презрительным взглядом:

— Позволяют себя соблазнить только те, кто сами этого хотят! Можно оставаться на подмостках такой же порядочной, как в вашей деревне!

— Может быть, и так, — пробурчала мамаша Магю, — но только наша дочка останется с нами.

Тут вдруг в комнате загремел звучный бас, так что стены задрожали:

— Тысячу раз гром и молния! Да что же это такое здесь происходит?

Это Бравый Вояка, который уже не мог сдерживать свой гнев, вмешался в спор.

— Проклятье! Старые ослы, да вы еще глупее, чем вам положено от природы, с вашими дурацкими опасениями! Ваша дочь не такая дурочка, чтобы позволять липнуть к себе первому попавшемуся лоботрясу! Я предлагаю вам способ все устроить как следует! Верьте старому солдату! Хотя мои кости достаточно попутешествовали и я уже твердо решил было сидеть дома и сажать капусту, но если госпожа Фавар согласится, я сам берусь оберегать Перетту!

Эта декларация вызвала улыбку госпожи Фавар. Глядя с большой симпатией на старого вояку, Фавар подхватил:

— Знаете, мы как раз очень нуждаемся в управляющем: нам нужен человек честный и трудолюбивый. Я думаю, что вы отлично справитесь с этой должностью.

— Идет! — закричал Бравый Вояка, сжимая в своей огромной ладони руку драматурга.

Слезы радости лились по щекам Перетты. Родители тупо и обалдело смотрели на нее.

Вдруг Перетта бросилась на колени перед госпожой Фавар и спрятала лицо в ее платье. Актриса живо подняла ее на ноги и нежно обняла.

— Соберите ее вещи, — сказала она старикам Магю. — Мы переночуем в гостинице, а ее увезем с собой завтра рано утром. Нам необходимо вовремя быть в Париже.

Перетта обняла и поцеловала старика Бравого Вояку, осыпая его словами благодарности. Но солдат отстранил ее, смеясь:

— Ну, ну, хорошо! Мне тоже надо пойти и собраться в дорогу. Я возьму с собой рапиры и шпаги: собираюсь поучить актеров игре с клинком. Пошли! Вам, сударыня, и вам, сударь, спасибо еще раз и — до завтра!

На следующее утро, когда все петухи Фикефлёра объявили о появлении сельской Дианы, конюхи гостиницы уже запрягали коней в берлину, а кучер проверял у них подковы, предвидя дальнюю дорогу, когда слуги госпожи Фавар размещали на задке кареты чемоданы и сундуки, появился Бравый Вояка, сияющий, как новенький сантим.

Старый солдат для торжественного случая надел свой парадный мундир, нафабрил усы и водрузил на голову парик, сверкающий белизной. Шпага, привязанная к бедру, украшала его синий французский костюм, вычищенный с особенным старанием. Он нес в футляре зеленой кожи две свои почетные шпаги, которые бдительно берег. Протянув лакею свой вещевой мешок — верного друга, следовавшего за ним по всем уголкам Европы, — он радостно закричал, увидев Перетту, за которой плелись ее родители. Супруги Магю, мрачные и угрюмые по своему обыкновению, еще пытались уговорить дочку остаться дома. Но Бравый Вояка быстро заставил их прикусить языки. Тут скоро появились и супруги Фавар, что ускорило прощальную процедуру.

Кучер щелкнул кнутом. Карета тронулась. Перетта махала носовым платком из окна кареты, и крестьяне селения удивленно смотрели на богатый экипаж, который, утопая в пыли, увозил Перетту в далекий путь.

Глава V,

в которой подтверждается, что Фанфан не только жив, но делает все возможное, чтобы покрыть себя славой

Полку Рояль-Крават не пришлось долго засиживаться в казарме. Однажды он получил приказ отправиться в неизвестном направлении. Сразу после этого бригадиры и ефрейторы свернули свои шинели и получили новое обмундирование и патроны.

Полк был в возбуждении. Звуки труб перекрывали цоканье подков выводимых во двор лошадей и топот солдатских сапог. Раздавались короткие команды. Денщики, таща тяжелые походные кухни, торопились к фургонам, крытым железом.

Фанфан-Тюльпан радостно слушал шум отправления полка, и это отвлекло его от мрачных мыслей по поводу молчания Перетты. Отбытие происходило на утренней заре: это был исход, ведущий под звуки медных тарелок и труб либо к славе, либо к смерти.

Юный кавалерист вскочил на крупного коня, которому капитан дал имя Марс в честь бога войны. Всадник и конь составляли красивую пару.

Фанфан, в соответствии с приказом, начистил пряжку на ремне и довел до блеска упряжь; его сапоги с раструбами, тоже начищенные, плотно облегали ногу, шпоры блестели, а конь нетерпеливо топтался на месте в такт военной музыке.

Несмотря на ранний час, улицы городка были полны женщин: они бросали солдатам цветы и посылали им воздушные поцелуи. Фанфан поймал на лету розу, брошенную ему прачкой с хорошенькой, свежей мордашкой, и сунул ее в угол рта, вспоминая о своем уходе из Фикефлёр и о той, которую он там оставил.

Молодой лейтенант ехал впереди взвода. В хорошо сшитом мундире из тонкого сукна он тоже выглядел весьма привлекательно, и девицы усердно бросали ему умильные взгляды.

Этот нарядный офицер был не кто иной, как Робер Д'Орильи. Под тягостным впечатлением от смерти отца он, впервые в жизни поняв все безобразие своего поведения и твердо решив искупить грехи военными подвигами, выхлопотал себе честь быть определенным на службу в полк Рояль-Крават, где жаждали приобрести военную славу самые громкие имена во Франции.

Он был верен клятве, данной отцу, твердо решил выполнить его волю и не жалел усилий, чтобы найти брата, о существовании которого отец рассказал ему перед самой смертью. Но, — ясно, по какой причине, — поиски его были напрасны.

Перед тем как отправиться на войну, Робер дал Тарднуа, которому полностью доверял, общую доверенность на право, в случае его смерти, распоряжаться всем его состоянием и поручил заняться розысками второго сына маркиза, пообещав управляющему солидное вознаграждение, если его поиски увенчаются успехом.

Не стоит объяснять, что старый мошенник и не пытался ничего предпринимать.

А пока два брата по велению судьбы ехали верхом бок о бок, ни на минуту не подозревая, какие узы их связывают, но оба равно воодушевленные желанием храбро сражаться и прославить свое имя, один — ради чести своего рода, другой — из любви к Перетте.

Вскоре последние домики Венсена расплылись в утренней дымке. Музыка смолкла. И только стук копыт по мощеной королевской дороге сопровождал движение полка, во главе которого ехал рысью полковник, окруженный свитой. После вечернего привала он выстроил свой эскадрон как для парада. Затем с дрожью в голосе прочел приказ маршала Мориса Саксонского, главнокомандующего северными армиями, в котором говорилось, что английские войска заняли Фландрию, его величество король Людовик XV объявил войну английскому королю и рассчитывает на доблесть и мужество своих войск, которые должны выдворить врага с занятой им территории.

Фанфан слушал приказ, не отрываясь. Вдруг он мысленно увидел, что атакует англичан и приносит маршалу целую охапку знамен. В это время был дан приказ спешиться, но юный кавалерист, погруженный в свои мечты, ничего не слышал.

— Ты что, замечтался, что ли, ветрогон? — рявкнул на него ефрейтор, таща за собой его усталого коня. — Не видишь, что твоя лошадь помирает от жажды и давно пора ее напоить? Вот погоди, лейтенант отсчитает тебе пятнадцать дней гауптвахты, тогда очнешься!

— Хорошо, хорошо, — ответил Фанфан, — иду!

За несколько минут был раскинут лагерь. Денщики уже привязывали к копьям веревки, поддерживающие украшенные королевскими лилиями офицерские палатки. Фанфан-Тюльпан, отводя лошадь к водопою, восхищался удобством и роскошью, которыми блистали походные жилища родовитых офицеров, и не мог удержаться от завистливого взгляда на лейтенанта Д'Орильи, с которого денщик снимал сапоги. Его душу наполнило сознание своего жалкого положения, но оно быстро рассеялось в шуме, производимом множеством людей и лошадей, двигавшихся туда-сюда, и живописной толпой.

Полк Рояль-Крават достиг Фландрии через Ла-Фер, Сент-Капитэн, Валансьен. Новости о продвижении англичан заставляли спешить. Казалось, приближение боев опьяняло полк подобно тому, как пахнущий солью воздух, по мере приближения к желанному берегу моря, щекочет ноздри и заставляет вас подгонять коня.

Население приветствовало полк Рояль-Крават, который двигался в мерном ритме на своих полутора тысячах лошадей, по всему его пути. В Валансьене на всадников обрушился целый дождь из роз, и Фанфан, сияя от гордости, в военном головном уборе, увитом цветами, думал:

— Ах, если бы Перетта видела меня сейчас! Как бы она гордилась мной!

Кампания продолжалась недолго. Морис Саксонский бросил на врага свои дивизии со скоростью гранаты. Поддержанные артиллерией и кавалерией, французы взяли в окружение Менен, Ипр, Куртрэ, Кармиз, и вот воды Изера уже освежали крупы французских коней.

Фанфан в своем боевом крещении проявил замечательную ловкость и отвагу. Сжимая ногами бока лошади, он первый мчался в атаку, с гордой улыбкой бросался в самую гущу драки и ударами сабли крушил англичан, падавших пачками на фламандскую землю. Он орудовал длинной саблей с силой и сноровкой старого опытного бойца, разя и протыкая тела врагов так, как его учил Бравый Вояка. Небольшой рост и вес отлично помогали ему; он ловко управлял лошадью, ускользая от вражеских ударов благодаря быстроте маневра. Он всегда был бодр, несмотря на усталость и мучительную жару, когда жгучие лучи июльского солнца прогревали плотное сукно мундиров, и заслужил симпатию и уважение соратников, которые уже совсем не смотрели на него как на новобранца.

А по вечерам, когда лагерные костры разгоняли ночную тьму колеблющимися языками пламени и становилось прохладно, Фанфан, стоя перед распростертыми на траве солдатами, еще находил в себе силы чистым и громким голосом выводить куплеты всеми любимой песни:


Я сам пошел в солдаты.
Из-за моей любимой,
Да, я пошел в солдаты,
Но только из любви…

И все дружно подхватывали припев.

Д'Орильи тоже великолепно вел себя в бою. Много раз он выказывал такую дерзость, что полковник даже выговаривал ему за полное отсутствие осмотрительности и благоразумия.

— Полковник, — отвечал ему Робер, — если мой отец смотрит на меня с небес, он должен быть доволен, видя, что ветер, поднимаемый ядрами, развеивает мои прошлые ошибки!

Фанфан слышал этот смелый ответ. Он восхищался храбрым офицером, как и тот, в свою очередь, весьма симпатизировал новобранцу, который вел себя под огнем ничуть не хуже любого ветерана. Услышав разговор Д'Орильи с полковником, Фанфан проворчал про себя:

— Я постараюсь драться еще лучше!

Ему было суждено отличиться среди всех.

Во время взятия Ипра полк Рояль-Крават находился за маленькой деревней Юлько. Английский полк, Десятый Йоркширский, под командой герцога Йоркского, угрожал правому крылу войска маршала Саксонского. Поддерживали атаку англичан две тяжелые восьмидюймовые мортиры, которые сильно мешали французской гвардии. С нарочным командование полка Рояль-Крават прислало кавалерии приказ во что бы то ни стало подавить пушки и соединиться с пехотой. Под выстрелами эскадроны кавалеристов тайно выстроились для атаки. Огромные ядра падали прямо в гущу бойцов, пугая лошадей. Но кавалеристы неотвратимо двигались, не обращая внимания на обстрел; они обнажили клинки, и сноп искрящихся сабель блеснул в лучах июльского солнца. Резкая команда заставила затрепетать под кирасами тысячу двести сердец:

— Надвиньте шлемы, храбрецы, идем в атаку!

Одним дружным движением шпоры вонзились в бока лошадей, которые все одновременно двинулись вперед легким галопом. В десяти туазах от наступающих были видны первые ряды вражеских коней, грызущих удила. Громкие команды английских офицеров потребовали, чтобы солдаты в алых мундирах опустились на колени. Туча голубей стремительно, как стая коршунов, пролетела над самыми головами атакующих.

Фанфан подумал о Перетте и о смерти одновременно. Раздался залп орудий. Ефрейтор второго эскадрона упал с лошади, и сознание Фанфана поразила жуткая картина: лошадь без всадника, с кровавой пеной на ноздрях и кровью на седле, продолжала идти в атаку на своем месте в строю… Натиск французов продолжался, несмотря на пустые места в рядах. Пулей с Фанфана сорвало шапку; волосы растрепались по ветру. Ему показалось, что он входит в поле с высокой пшеницей, заросшее огромными маками. Вдруг он увидел посредине каре ослепительный столб пламени, извергаемый мортирами. У него в мозгу вспыхнула одна мысль: во что бы то ни стало заткнуть эти бронзовые пасти, изрыгающие смерть, и он погнал коня прямо на них, в группу людей, ощетинившихся штыками, с седлами, соединенными ремнями между собой. Ударом сабли плашмя Фанфан выбил из седла одного солдата; другой рухнул на землю, ослепленный ударом сапога в лицо: вдруг перед глазами Фанфана возник неприятель с рожей мясника, и раньше, чем он успел отразить его удар, тот воткнул свою саблю в брюхо его лошади, которая, падая на колени, отчаянно заржала. Но ловкость молодого нормандца, не раз служившая ему службу, сработала и на этот раз. Выскочив из стремян и употребив самый смертельный прием, он бросился к пушкам.

— Господи, прости! — закричали английские артиллеристы, увидев, что на них идет какой-то демон. Пятнадцать выстрелов из пистолетов разразились одновременно, но пули пролетели мимо храбреца, и вот первые артиллеристы уже лежали среди поля с перерезанными глотками. Англичане отступили, оставив пушки. Следом за Фанфаном вплотную шли французские гвардейцы. С воплем радости Фанфан вскочил на пушку, гвардейцы окружили его, тоже радостно крича.

— Тащите веревки, — громко заорал победитель, — мы сейчас привезем эти пушки в лагерь!

В мгновение ока веревки были добыты, и гвардейцы обвязали ими умолкшие пушки. Лафет был привязан к лошадям кавалеристов, а Фанфан, потерявший своего Марса в бою, верхом на лафете, сопровождаемый восторженными криками, вернулся в лагерь.

В этот момент появился лейтенант Д'Орильи, неся в руках штандарт Йоркширского полка, который он добыл в бою.

Полковник, командир полка Рояль-Крават, с почерневшим от пороха лицом, объявил им обоим, видимо, смешав похвалы, полагающиеся солдату и офицеру, а на самом деле — братьям, хотя они об этом и не подозревали:

— Лейтенант Д'Орильи и рядовой кавалерист Фанфан-Тюльпан, вы оба — герои! Поздравляю вас!

Глава VI

ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

В Париже, несмотря на войну, продолжалась беззаботная и беспечная жизнь, и, наверно, никогда еще в отеле «Трансильвания» не было таких ослепительных празднеств и такой бешеной игры.

Шевалье де Люрбек, который, как мы уже знаем, подавал Роберу Д'Орильи дурной пример и давал ему гибельные советы, продолжал оставаться завсегдатаем этого заведения. Однажды, когда он стоял у стола, где царил фараон, с интересом следя за особенно острой партией, к нему подошел один из лакеев в ливрее маркиза Д'Орильи и попросил оказать ему честь выслушать его. Люрбек, не торопясь, с равнодушно-надменным видом вышел в пустой вестибюль, где уже стоял слуга с хитрым выражением лица и в угодливой позе, и издали низко ему кланялся.

Люрбек выбрал стул за одной из колонн, уселся на него так, чтобы не быть увиденным теми, кто мог бы пройти через вестибюль. Затем жестом подозвал слугу и знаком велел ему говорить.

Этот последний еще раз поклонился и таинственным тоном прошептал:

— В соответствии с приказом Вашего сиятельства я, не переставая, наблюдал за тем, что происходит в замке Д'Орильи…

— Короче, Жасмин! — резко оборвал его иностранец.

— Теперь я уже совершенно уверен, — твердо сказал шпион, — что управляющий Тарднуа, пользуясь доверием своего молодого господина, превратил в звонкую монету все состояние, которое было ему отдано на хранение, и удрал неизвестно куда.

У Люрбека на лице появилась странная улыбка. Он сказал:

— Я давно догадывался, что этот Тарднуа — негодяй.

— Кража, — продолжал лакей, — тем более огорчительна, что господин маркиз — а это подтверждается его письмом к Тарднуа, которое управляющий забыл на столе, видимо, в спешке — в настоящий момент весьма нуждается в деньгах.

И плут-лакей протянул Люрбеку несколько помятое письмо. Люрбек взял его и прочел:

«Дорогой Тарднуа!

Незамедлительно пришлите мне двадцать тысяч ливров.

Робер Д'Орилъи.»

— Ему придется снова вернуться к игре, — процедил сквозь зубы Люрбек. — Ну, что ж, все идет прекрасно!

Поднявшись, он приказал лакею:

— Пойдем со мной!

— Куда же, монсеньер? — спросил озадаченный слуга.

— Увидишь!

На следующий день, на заре, двое всадников покидали Париж. Один из них, одетый в богатый дорожный костюм и в треуголке с золотым позументом, ехал на очень дорогом коне.

Другой, слуга в ливрее, ехал резвой рысью следом за ним на могучем жеребце.

Это были Люрбек и слуга Д'Орильи, Жасмин, которые собирались присоединиться к французской армии во Фландрии. Цель этой поездки была известна одному Люрбеку.

Несколько дней спустя они без задержек достигли окрестностей Кале, куда полк Рояль-Крават был отправлен на отдых. Незадолго до того, как они подъехали к сторожевым постам, Люрбек сказал несколько слов на ухо Жасмину.

Жасмин немедленно умчался куда-то по поперечной дороге, но, доехав до села, где расположился полк, вдруг услышал окрик.

— Стой! Кто идет?

Это был Фанфан, который в этот вечер был в карауле и стоял на посту, как всегда думая о Перетте. Ее молчание так угнетало его, что сердце его сжималось.

— Друг! — ответил подоспевший Люрбек, не моргнув глазом.

— Пароль! — потребовал Фанфан, преграждая дорогу штыком.

— Морис, Менэн, — ответил без запинки приехавший.

Это был правильный ответ. Фанфан опустил ружье, а Люрбек вынул из седельной сумки паспорт с печатью королевских войск, в котором значилось, что его обладатель — датский дворянин — может беспрепятственно передвигаться и пересекать французскую линию фронта.

— Проходите, господа! — объявил Фанфан.

— Спасибо, — ответил Люрбек. — Но скажите, мой храбрец, вы не могли бы мне сообщить, где и как мне найти лейтенанта Д'Орильи?

— Охотно, монсеньер, — с готовностью отозвался Фанфан, — господин лейтенант сейчас, как и каждый вечер, в гостинице «Золотой экю», где обычно играют офицеры. В деревне всего одна гостиница — единственный дом, где ночью горит свет: я почти уверен, что вы найдете лейтенанта Д'Орильи там. Он приходит ночевать обычно не раньше, чем на рассвете.

Путешественник не дождался конца фразы Фанфана, и, пришпорив лошадей, он и его спутник устремились вдоль главной улицы к гостинице.

— Странный господин! — пробормотал Фанфан. — А, впрочем, какое мне дело!

И, продолжая стоять на посту, он снова углубился в мысли о Перетте.

Объяснение, которое Фанфан дал Люрбеку, было абсолютно точным. Действительно, Робер находился в гостинице «Золотой экю», которую превратили в игорный дом и где он был одним из самых постоянных посетителей. Вынужденное бездействие лагеря разбудило в нем дурные привычки, заглохшие в условиях войны. Он играл на большие суммы и проигрывал с печальной неизменностью. Те средства, которые были у него с собой, растаяли почти мгновенно, и он уже занял сумму, равную трем месяцам его жалованья; на письмо к Тарднуа не было ответа. Ему пришлось в тот вечер уже ставить на честное слово. Он чувствовал, что падает в пропасть. Бледный, с потным лбом и лихорадочным взглядом, он продолжал играть. Только что он в один момент проиграл две тысячи ливров, из которых у него не было в кармане ни одного су.

Вдруг Робер ощутил, что чья-то рука легла на его плечо. Он обернулся с безумным видом. У него вырвался крик:

— Это вы?! — Здесь!

— Ну, да, это я, дорогой друг! — с улыбкой отвечал датский вельможа. — Я возвращался из Фландрии, где был по своим личным делам, и случайно узнал, что полк Рояль-Крават квартирует здесь поблизости. Мне не захотелось возвращаться в Париж, не выразив моему самому близкому другу радость, с которой я его увижу живым и здоровым после столь тяжкой кампании.

— Вы очень добры, — рассеянно пробормотал лейтенант Д'Орильи, теребя галун на отвороте мундира.

— Я вижу, что у вас какой-то озабоченный вид… Нет ли каких-нибудь неприятностей?

Офицер ответил, пожав плечами:

— Нет смысла от вас скрывать… У меня большие карточные долги, а мой висельник-управляющий не шлет мне денег.

— Ну, о чем говорить! — вскричал Люрбек. — Я могу дать вам взаймы…

— Нет, нет, друг мой, — быстро возразил Робер, — прошу вас…

— Ну что за чепуха! Скажите, сколько?

— Десять тысяч ливров, увы!

Шевалье Люрбек невольно крякнул. Он не думал, что сумма так велика. Но он мгновенно овладел собой и сказал:

— Я выдам вам вексель. Хотите?

— О, друг мой! — воодушевленно и благодарно вскричал Робер.

А в глазах Люрбека в это время загорелся странный свет…

На игорном столе валялись брошенные карты. Люрбек сел за стол и отбросил их небрежным движением в сторону. Лотом вынул и положил на сукно карманный письменный прибор, открыл свой портфель и достал оттуда лист бумаги, на котором начертал: «Выплатите по просьбе господина маркиза Д'Орильи сумму в десять тысяч ливров.

Кавалер Люрбек. «

— Благодарю вас, дорогой друг. Но не сомневайтесь, что я это понимаю как дружескую услугу и как долг не на длительное время. Как только управляющий пришлет мне денег…

— Прошу вас, Робер, перестаньте! Пусть это вас не беспокоит!

И, усаживаясь поудобнее за стол, он вырвал листок из записной книжки и произнес:

— Скажите, пожалуйста, по какой форме я должен составить вашу расписку?

И небрежным тоном господин кавалер Люрбек продиктовал Роберу Д'Орильи расписку, под которой Д'Орильи тут же поставил свою подпись. Она гласила: «Получена в долг от господина Шевалье де Люрбека сумма в десять тысяч ливров. Маркиз Робер Д'Орильи. «

Люрбек быстро спрятал расписку, которую протянул ему Робер, и оба стали собираться уйти из зала, уже опустевшего и полного табачного дыма, как вдруг Робер громко вскрикнул:

— Жасмин!

На пороге появился сообщник Люрбека, слуга из дома Д'Орильи.

— Наконец-то! — образованно воскликнул молодой маркиз. — Ты привез мне новости?

Лакей молча поклонился хозяину и неподвижно стоял, теребя шапку, со смущенным видом.

— Ну, говори же, мошенник! — приказал лейтенант.

Жасмин вздохнул с печальной миной и опустил голову.

— Меня привели к вам очень печальные обстоятельства, — сказал он, — дело в том, что управляющий Тарднуа, которому ваше высочество так доверяли…

Страшное предчувствие сжало грудь офицера. Он, задыхаясь, простонал:

— Ну, говори же!

— Так вот, Тарднуа заложил все земли вашего высочества, а также ваш дворец в Париже, и скрылся вместе со всеми вашими деньгами…

— Тысяча чертей! — прорычал Д'Орильи. — Ты врешь, наглец! Я тебя отучу лгать, негодяй!

И, схватив со скамейки хлыст с набалдашником из оникса, он поднял руку… Лакей наклонился, стараясь ускользнуть от удара. Люрбек, положив руку на плечо Робера, чтобы остановить его, сказал успокаивающе:

— Ну, ну, друг мой, не горячитесь! Этот человек не выглядит лжецом.

Лейтенант, как громом пораженный, рухнул на скамью и несколько минут сидел в прострации, закрыв лицо руками и совершенно подавленный. Кавалер Люрбек смотрел на него с загадочным видом.

Вдруг Д'Орильи, овладев собой, вскочил и подошел к Люрбеку.

— Кавалер Люрбек, — сказал он, — я не могу принять ваше предложение.

И, возвращая Люрбеку свою расписку, он хотел силком вложить ее в руку Люрбека. Но тот, мягко отстранив его руку, запротестовал:

— Раз уж у вас есть долги, не лучше ли будет, если вас от них избавит ваш верный друг, который хочет вам помочь?

— Но теперь я не знаю, когда смогу вернуть вам долг.

— Ну, пустяки! — сказал кавалер. — Вы выгодно женитесь и рассчитаетесь со мной.

— О, дорогой Люрбек!

— Вы обидели бы меня, если бы отказались!

Д'Орильи, успокоившись и убедившись, что все написано правильно, сунул вексель в карман. А Люрбек, заметив, что Жасмин собирается удалиться, с той же загадочной, но еще более угрожающей улыбкой пробормотал сквозь зубы:

— Ну, милый маркиз, теперь ты у меня в руках!

Несколько дней спустя приказом командования полк Рояль-Крават был отправлен обратно в Лилль, чтобы там предстать перед маршалом Морисом Саксонским. Полководец пожелал перед возвращением в Париж отблагодарить офицеров и солдат, которые особо отличились в боях во Фландрии.

Войска выстроились у выхода из города на просторной равнине, обрамленной тополями. Кавалерия стояла в два ряда, затем стояла пехота, а впереди нее — музыканты; впереди оркестра стояли солдаты, которые держали флажки.

Это было грандиозное зрелище: огромное каре всадников, над которым реяли штандарты, не шевелясь, с оружием наготове ожидало появления полководца.

Звуки труб взорвали воздух. Команда, многократно повторенная офицерами, прокатилась по рядам. Офицеры представляли свои подразделения.

Маршал Саксонский появился на площади верхом на могучем померанском коне, который, казалось, без малейшего усилия нес грузного седока. Он двигался в благоговейном молчании, сопровождаемый блестящим адъютантом.

Морису Саксонскому тогда было сорок восемь лет. Иностранец, незаконный сын польского короля и княгини Кенигсмарк, он был в тот момент в зените славы. В тринадцать лет, будучи солдатом князя Евгения, он принимал участие в битве при Мальплаке, потом дрался против Карла XII и против турок. Влюбившись в герцогиню Анну, будущую русскую царицу, он был изгнан из этой страны и пошел на службу к французскому королю. В чине маршала армии он провел осаду Филиппсбурга; в чине генерал-лейтенанта штурмом взял Прагу, и в благодарность за это Людовик XV даровал ему звание маршала Франции. Никто не заслуживал этого высокого назначения более, чем Морис Саксонский. Он и в самом деле обладал всеми качествами великого полководца. Этот саксонец, ставший французом, с первого взгляда умел обнаружить уязвимое место у противника.

Он был гигантского роста и чрезвычайно тучен, но сила у него была необыкновенная: пальцами он легко ломал подкову. Он был самоуверен и иногда груб, но умел проявить и справедливость, и гуманность по отношению к солдатам, которые его обожали, зная, что и он любит их не меньше. Он ехал легкой рысью перед полками, стоявшими строгими рядами на плацу. Время от времени он останавливался, чтобы поздравить того или другого полковника, поговорить немного с каким-нибудь рядовым.

Полк Рояль-Крават привлек его особое внимание. Эта часть была поистине великолепна, и довольная улыбка при взгляде на нее осветила суровое лицо великого воина.

Поздравив полковника с прекрасным видом его кавалеристов, он остановился перед лейтенантом Д'Орильи, который, побледнев, отсалютовал шпагой.

Маршал Саксонский обладал феноменальной памятью. У него было правило: ему должны были представлять каждого офицера, и он хорошо помнил всех, чья храбрость становилась ему известна.

— Лейтенант Д'Орильи, — сказал он своим рокочущим басом, — мне доложили о ваших заслугах и храбрости. С сегодняшнего дня я назначаю вас своим адъютантом.

Д'Орильи, у которого голова пошла кругом от гордости и счастья, даже не успел пролепетать слова благодарности. Но маршал уже продолжал разговор с полковником.

— Мне также доложили о подвигах, совершенных одним из ваших кавалеристов по имени Фанфан-Тюльпан. Представьте мне его!

Как известно, Фанфан состоял во взводе Д'Орильи. Лейтенант тут же вызвал его вперед, и молодой солдат, совершенно потрясенный, оказался лицом к лицу с тем, перед кем благоговела вся французская армия.

— Ого! Вот он какой! — красивый и храбрый! — воскликнул, смеясь, Морис Саксонский. — Таких солдат я люблю!

Фанфан, красный от волнения, стоял, застыв, как статуя.

— Говорят, — продолжал полководец, — что ты один, совсем один, взял вражескую пушку. Это хорошо, дружок! За это мы тебя наградим!

Офицер, который вез за маршалом почетное оружие, тут же протянул Фанфану саблю, украшенную лилиями.

— Я присваиваю тебе звание первого кавалера Франции, — громко объявил маршал Морис Саксонский.

Фанфан закачался в седле. Он был взволнован больше, чем когда впервые услышал гром пушек, но маршал был уже далеко, а он — застыл, как соляная статуя. И только после того, как голос лейтенанта напомнил ему, что надлежит вернуться в строй, на свое место, он повернул лошадь.

— Ах, если бы Перетта меня видела! — бормотал Фанфан со слезами на глазах. — Она наверняка полюбила бы меня еще больше, и никакие Магю на свете не могли бы ей помешать выйти замуж за первого кавалера Франции! А мой славный учитель, Бравый Вояка, как бы он радовался, видя своего ученика в такой чести!

Несколько дней спустя шевалье де Люрбек, который поспешно вернулся в Париж, получил с нарочным следующее письмо:

«Мой дорогой друг!

Ваше появление принесло мне счастье. Я с радостью сообщаю Вам, что маршал Саксонский назначил меня своим адъютантом. Мне хотелось первым сообщить Вам эту приятную новость.

Преданный Вам

Робер Д'Орильи. «

— Ого! — сказал подозрительный персонаж, потирая руки. — Я начинаю верить, что хорошо поместил мои десять тысяч ливров.

Глава VII

МАДЕМУАЗЕЛЬ ФИКЕФЛЁР

С момента отъезда из Фикефлёр Перетта все время чувствовала себя так, словно живет в прекрасном сне, в волшебной сказке, вроде тех, какие рассказывали старушки в ее селе.

Госпожа Фавар сразу же стала проявлять к ней дружеское расположение. Она не только одела ее с ног до головы, но и позаботилась о том, чтобы дать ей учителей пения, музыки, умения держаться. Кроме того, она еще и потребовала, чтобы Перетта присутствовала на всех ее выступлениях и на всех репетициях в театре Комической оперы.

Старик Бравый Вояка с радостным волнением наблюдал, как его питомица из куколки превращается в бабочку. Старый дуэлянт очень серьезно относился к своей должности управляющего в труппе и охраняющего будущую звезду. Поэтому, стоило какому-нибудь молодому франту начать виться вокруг Перетты, как ветеран сразу же и без церемоний удалял его раз и навсегда к великой радости госпожи Фавар и всей труппы: юная ученица благодаря своей приветливости, грации и естественности быстро стала всеобщей любимицей.

После шести месяцев занятий, которые Перетта провела с большой пользой для себя, ее покровительница сочла, что ее можно вывести на публику. Девушка была глубоко обрадована этим сообщением. Госпожа Фавар решила торжественно отпраздновать столь важное событие у себя дома.

К полуночи салон Фаваров был заполнен элегантной толпой гостей, так как считалось хорошим тоном быть принятым в доме знаменитой актрисы и модного драматурга. Всем было известно, что оба они были в фаворе при дворе — у короля и госпожи маркизы де Помпадур. И подчеркивать знакомство с ними — было способом выказать предупредительность по отношению к монарху и его фаворитке.

Мадемуазель де Фикефлёр, одетая в платье из бархата и парчи, была окружена всеобщим вниманием. Она себя так хорошо и свободно чувствовала в обществе элегантных светских дам и кавалеров, осыпавших ее комплиментами, словно всю жизнь провела среди дворян и прелестных актрис. Сидя в углу, Бравый Вояка бдительно следил за этим взрывом галантности и внимания, теребя усы, и готовый в любую минуту отразить атаки Купидона, как раньше, будучи солдатом, отбивал нападения Марса.

Тут слуга, который объявлял у дверей о появлении новых посетителей, звонко провозгласил:

— Шевалье де Люрбек! Маркиз Д'Орильи!

Действительно, уже неделю назад полк Рояль-Крават прибыл из Венсена в Париж, и Робер Д'Орильи, несмотря на жульничество управляющего, увлекаемый Люрбеком, который стал его настоящим злым гением, снова начал свою беззаботную светскую жизнь, состоящую из сплошных удовольствий и развлечений. Накануне оба приятеля присутствовали на дебюте мадемуазель де Фикефлёр в Комической опере. И Робер, пораженный и захваченный несравненным и совершенно новым для него очарованием юной и прелестной актрисы, почувствовал, что его душа воспламеняется страстью, которую он принял за любовь. Шевалье де Люрбек, когда он признался ему в охвативших его чувствах, обещал представить его госпоже Фавар, у которой был принят, и которая ему самому внушала чувство не менее пылкое, чем Роберу мадемуазель Фикефлёр.

Оба пришедших приблизились к группе гостей, в центре которой сам Фавар, его супруга и Перетта принимали заслуженные комплименты.

Госпожа Фавар с любезной улыбкой приветствовала вновь прибывших гостей, а они низко склонились перед ней, выражая свое восхищение. Потом Люрбек сразу перешел в атаку.

— Позвольте представить вам лейтенанта маркиза Д'Орильи, который покрыл свое имя славой во Фландрии! — торжественным тоном произнес он.

— Сударыня, — подхватил Д'Орильи, отвесив новый поклон и получив новый реверанс хозяйки дома, — я не могу найти слов, чтобы выразить, как горячо я аплодировал вам вчера вечером! Вы были несравненны!

И, обратив на Перетту взгляд, пылкость которого ему не удавалось скрыть, добавил:

— Позвольте мне также поздравить с успехом и вашу обворожительную партнершу — она блестяще вам подыгрывала.

Перетта зарделась румянцем, а госпожа Фавар воскликнула:

— Вы не могли доставить мне большего удовольствия, маркиз! Мадемуазель Фикефлёр — моя лучшая ученица и мой большой друг одновременно.

Люрбек самым любезным тоном подхватил:

— Только госпожа Фавар может делать такие чудеса — собирать вокруг себя в изобилии замечательные дарования, подобные тем, какими обладает сама.

Прелестная актриса с очень польщенным видом приняла этот мадригал в прозе и, порозовев от удовольствия, сказала:

— Объявляю, что госпожа маркиза де Помпадур пригласила нас сыграть комедию в замке Шуази по случаю праздника, который она устраивает в честь маршала Саксонского. Я смею надеяться, что вы, шевалье, и вы также, маркиз, приедете туда, чтобы поаплодировать нам.

— О, конечно, и еще с какой радостью! — подтвердили оба воздыхателя.

— Вашу руку! — продолжала госпожа Фавар, обращаясь к Люрбеку. — А вы, маркиз, соблаговолите предложить руку мадемуазель Фикефлёр — мы обе хотели бы выпить за здоровье отважных воинов, которые покрыли себя боевой славой!

Две пары направились в соседнюю гостиную, где был устроен роскошный буфет.

Увидев, что они уходят, Фавар сделал легкую гримасу. Так как он был человеком гибкого ума, то проявлял тем меньше ревности, чем тверже был уверен в добродетели жены. И никогда не выказывал дурного вкуса, отталкивая молодых людей, когда те роем вились вокруг нее. Но, несмотря на весь свой такт и самообладание, он, все же, не смог удержаться от выражения недовольства: ему были неприятны проявления грубой лести, которыми осыпал его жену шевалье де Люрбек, давно вызывавший у него инстинктивную глубокую антипатию. Что касается Бравого Вояки, то он, видя Перетту, удаляющуюся об руку с Д'Орильи, громко заворчал, предчувствуя нечто нехорошее, и потребовалось, чтобы Фавар, — а он очень не хотел и боялся скандала, — незаметно посмотрел на него повелительно и не дал вскипевшему старому солдату броситься следом за молодой девушкой. Ведь Перетта никогда еще не была предметом столь бурного и откровенного восхищения. И в самом деле, пока Люрбек продолжал вовсю обольщать госпожу Фавар, Д'Орильи, с горящим лицом и все более обуреваемый растущей час от часу страстью, говорил Перетте:

— Мадемуазель, не знаю, как выразить восхищение, которое я испытываю перед вами! Мне еще никогда в жизни не доводилось воздавать должное такой красоте, такому таланту, такому обаянию! Вы даже не знаете, насколько вы отличаетесь от всех женщин, — ведь многие из них так хотят нравиться, а внушают только холодность!

Перетта опустила глаза. Теперь ее уже стесняли разговоры и поведение молодого человека. Но он не замечал этого и продолжал:

— Уверяю вас, — тот, кто заставит забиться ваше сердечко, с ним не могут сравниться никакие сокровища в мире, — самый счастливый человек на земле, и его завоевания будут, на мой взгляд, в тысячу раз важнее, чем самые блестящие военные победы!..

Предприимчивый лейтенант уже стал делать попытки завладеть маленькой ручкой Перетты, которую та, дрожа, упорно отнимала, но в этот момент в проеме двери показался Бравый Вояка.

— Господин лейтенант, — произнес он резко и сурово, — я прошу вас оставить это дитя в покое!

Д'Орильи вздрогнул и, смерив дерзкого гневным взглядом, бросил:

— По какому праву вы смеете так со мной разговаривать?

—. По праву, которое дали мне родители этой девочки!

— Что это значит?

Явно начиналась ссора. Но тут поспешно вмешалась госпожа Фавар. Она взяла маркиза под руку и увлекла его в другую гостиную со словами:

— Господин лейтенант, мы все горим желанием послушать ваш рассказ о военных событиях. Прошу вас, пойдемте и расскажите, как все это происходило во время взятия Ипра и Менэна.

В неожиданном порыве Перетта бросилась к Бравому Вояке:

— Дорогой мой учитель, — сказала она ему нежно, — не вращайте глазами и не рвите себе усы! Я все равно люблю Фанфана и больше никого! — И добавила голоском, в котором дрожали глубокая нежность и глухая тоска: — И его я буду любить всю жизнь!

В таверне «Сосновая Шишка» в Венсене под низкими сводами зала, темного от табачного дыма и гудящего от чокания кружек, звучала заразительная мелодия песни. Стоя на столе, Фанфан, окруженный группой кавалеристов, во весь голос распевал уже ставший популярным куплет:

Вперед, Фанфан,

Вперед, Тюльпан,

Тебе не страшен враг!..

Зал был переполнен солдатами всех видов оружия: синие мундиры французской гвардии, каски драгун, отделанные леопардовым мехом, красные отвороты артиллеристов, серая форма пехотинцев… Вся эта толпа балагурила, пила, любезничала со служанками. Топот сапог, аплодисменты, звон шпаг встречали последний куплет песни. Фанфан-Тюльпан, можно сказать, стал знаменитостью с тех пор, как маршал Саксонский даровал ему звание Первого кавалера Франции. Всем было лестно считаться его товарищами.

Кончив песню, Фанфан лихо поднял свою оловянную кружку, наполненную вином, и воскликнул:

— Друзья, я перед отъездом хочу выпить за ваше здоровье!

— Как, Фанфан, ты уезжаешь? — хором закричали солдаты вокруг него.

— Да, ребята, уезжаю! Я получил отпуск на две недели и еду в свою деревню Фикефлёр.

Один драгун крикнул ему с другого конца стола:

— Небось, собираешься повидать свою суженую?

При этих словах лицо Фанфана помрачнело. Это слово оживило в его душе болезненные воспоминания, и мысленно он снова увидел сцену своего последнего свидания с Переттой там, по соседству с прачечной, где журчала речка, омывая цветущие яблони. Но он отогнал свои мрачные мысли и выпил вместе с товарищами.

Вдруг в зале появился хозяин заведения — он шарил глазами по лицам и явно кого-то искал. Увидев Фанфана, он направился к его столу, хлопнул его по плечу и сказал:

— Фанфан, тебя командующий назначил для охраны на праздник в замок маркизы де Помпадур, в Шуази. Группа гвардейцев и один эскадрон из полка Рояль-Крават будут там следить за порядком, и ты назначен туда вместе с четырьмя парнями из твоего взвода.

— А как же мой отпуск?! — вскричал Фанфан.

— Его перенесут на более позднее время.

— А я уже должен был завтра на рассвете сесть в дилижанс на Кайен!

— Ну, ничего, сядешь в дилижанс в другой раз!

— Черт бы взял эту маркизу! — закричал Фанфан, в ярости стукнув кулаком по столу.

В ужасном гневе он прорычал:

— Эдак я, пожалуй, никогда не увижу мою невесту!

Как бы колотилось от радости его сердце и как, вместо того, чтобы проклинать, он благословлял бы маркизу де Помпадур, если бы мог предвидеть, что назавтра увидит издали свою дорогую Перетту, юную, прелестную и сияющую, как весенний день, на сцене театра в Шуази, и что этот момент станет для него началом столь необычайных приключений!

Глава VIII,

в которой Фанфан на самом деле встречает свою невесту, но…

Замок Шуази, построенный в 1682 году Мансаром для госпожи де Монпансье и потом приобретенный герцогом де Левальер, был через некоторое время продан Людовику XV, который счел его неудобным для жилья и приказал перестроить заново, сделать менее громоздким, но более роскошным и более удобным. Он был назван «Малый замок».

Это помещение, построенное архитектором Габриэлем, было обставлено и украшено лучшими художниками того времени и стало излюбленной резиденцией фаворитки короля.

В тот вечер все окна замка были ярко освещены. Не только в гостиных, но и в аллеях, в лабиринтах великолепного сада, созданного на французский манер, были развешены фонарики, которые свисали с веток, как светящиеся цветы.

Толпа придворных в парадных костюмах и увешанных драгоценностями дам в открытых платьях, расшитых золотом, прогуливалась в ожидании начала спектакля.

Ночь была прекрасная, и сильно декольтированные дамы не боялись открывать ласкам ночного ветерка белые напудренные плечи. Галантные просьбы и обещания звучали в воздухе, смешиваясь с приглушенным смехом и шелестом вееров.

Немного в стороне от толпы шевалье де Люрбек и маркиз Д'Орильи болтали без помех.

Заметив мечтательное выражение лица своего приятеля, Люрбек сказал:

— Можно поклясться, маркиз, что вы с некоторых пор думаете только о мадемуазель Фикефлёр!

— Мне кажется, — парировал маркиз, — что ваше увлечение госпожой Фавар не менее пылко, чем мое!

— Во всяком случае, я считаю очко в вашу пользу, — продолжал Люрбек, — имейте в виду, что мне удалось разузнать, где находится их жи…

— Смею надеяться, что вы мне покажете это волшебное убежище…

— Госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр переодеваются в комнате управляющего замком, которая выходит прямо в оранжерею, где построили сцену. Мы сейчас нанесем им визит.

— О, вы — самый замечательный друг на свете! — восторженно воскликнул Д'Орильи.

Но он тут же замолк.

Маркиза де Помпадур, окруженная пышной свитой, выступала чуть впереди знаменитого гостя, о прибытии которого она только что была оповещена.

На заре своего могущества и славы, в расцвете красоты, которая заставила сластолюбивого монарха отличить ее среди всех, она сияла радостью и гордостью. Да и разве не было блистательной победой суметь привлечь к себе, после всех министров и самых важных вельмож в королевстве, еще и этого знаменитого полководца, увенчанного свежими лаврами? А если отдать должное Венере, то не ей ли была предназначена самая щедрая дань восхищения, о которой она мечтала!

Эскортируемый множеством офицеров, Морис Саксонский, возвышавшийся над всеми благодаря своему гигантскому росту, выступал рядом с ней, тяжелым шагом, со столь величавой осанкой, что заставлял склоняться перед ним самые заносчивые головы.

Казалось, он находился в наилучшем расположении духа и был счастлив откликнуться на столь лестное приглашение, ибо на этот раз он, против обыкновения, не заставил себя уговаривать. Нет сомнения, что маркиза де Помпадур не чувствовала бы себя настолько польщенной, если бы знала истинную причину его согласия.

Разумеется, было весьма приятно для великого военачальника быть принятым в качестве главного гостя вечера, женщиной такой привлекательности и такого ума. Но самой сильной приманкой для Мориса Саксонского было известие, что в Шуази будет выступать госпожа Фавар. Он был пылко влюблен в актрису и не знал, как найти предлог, чтобы встретиться с ней. И теперь галантный маршал, склоняясь перед фавориткой короля, думал о госпоже Фавар. А маркиза, благосклонно протягивая руку для поцелуя, ворковала:

— Господин маршал, милости просим посетить эти стены, которые ваше посещение прославит навсегда и оставит в них незабываемые воспоминания. Благодаря вашему присутствию отныне Храм Любви превратится в Храм Славы!

— На мой взгляд, — галантно возразил маршал, — эти стены — прежде всего — Храм Красоты!

Маркиза с улыбкой приняла комплимент, вполне оценив его изящество. Затем, голосом, в котором слышалось огорчение, добавила:

— Его величество просил меня предупредить вас, что, к его великому сожалению, его задерживают дела в Версале и он не сможет присутствовать на спектакле. — Тут грациозным движением она подала маршалу руку и направилась к зрительному залу, сопровождаемая нарядной толпой приглашенных.

Пока маркиза де Помпадур и маршал Саксонский усаживались в раззолоченные кресла, заново обитые Обюссоном и поставленные несколько впереди всех остальных, госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр, уже вышедшие на сцену до поднятия занавеса через маленькую дверь в ее глубине, в щелку разглядывали партер.

Перетта была очень взволнована тем, что ей придется выступать перед самим маршалом Саксонским и, особенно, перед фавориткой короля; ее сердце сильно билось. Вдруг она громко вскрикнула. В третьем ряду она увидела Робера Д'Орильи, который тихо беседовал со своим другом Люрбеком.

— Опять он… — пробормотала она про себя, но не успела кончить фразу. Три громких удара, произведенные Бравым Воякой, сразу вытеснили из ее души всякий страх. Спектакль начинался, и она мгновенно стала только актрисой.

Пьеса, которая шла на сцене, принадлежала Фавару и называлась «Три султанши». Она была очень изящна и восхитительно сыграна двумя исполнительницами, которые завоевали у публики, вообще говоря, весьма требовательной, полный успех.

Влюбленность и восхищение госпожой Фавар не помешали, тем не менее, маршалу обратить внимание и на Перетту.

— Кто она такая, эта юная Фикефлёр? — спросил он у маркизы Помпадур. — Я не припомню, чтобы приходилось раньше видеть ее на сцене.

— Это крестьяночка из Нормандии, — объяснила фаворитка короля. — Фавар подобрала ее на пути, как она сама мне рассказывала, в момент любовной драмы. Бедняжка, кажется, бросилась в воду из-за того, что ее жених ушел в армию. Но ее спасли.

— Забавная история! — воскликнул маршал и добавил: — Когда-нибудь я попрошу госпожу Фавар рассказать ее мне поподробнее.

— Господин маршал, — лукаво улыбнулась маркиза де Помпадур, — я полагаю, что госпожа Фавар будет очень польщена, услышав из ваших уст похвалу своей ученице.

— Маркиза, — поторопился объявить маршал, — если вы мне разрешите, я прямо сейчас отправлюсь выразить ей свое почтение.

— О, разумеется, господин маршал! — ответила фаворитка короля.

В это время был как раз антракт. Госпожа Фавар и Перетта вернулись в свою гримерную. Почти сразу же раздался негромкий стук в дверь. Так как на вопрос «Кто там?» никто не ответил, Перетта сама приоткрыла дверь. У дверей стояли двое молодых людей, держа шляпы в руках. Это были маркиз Д'Орильи и шевалье де Люрбек. Перетта хотела захлопнуть дверь, но Люрбек уже успел проскользнуть внутрь, сопровождаемый своим другом.

— Сударь! — покраснев от гнева, возмутилась госпожа Фавар. — Вы могли бы знать, что ко мне не входят без предупреждения!

— Тысяча извинений! — вскричал Люрбек. — Непреодолимое желание выразить вам свое восхищение заставило нас забыть об этом правиле!

А Робер, который уже подошел вплотную к Перетте, сказал:

— Мадемуазель, умоляю, простите того, кто восхищается вами так же сильно, как любит вас!

Он протянул руку, чтобы схватить руку Перетты. Госпожа Фавар, уже в ярости, помешала этому.

— Наверно, вы либо сошли с ума, либо пьяны, господа, судя по тому, как вы себя ведете!

— Мы и пьяны и безумны от любви! — дерзко ответил Люрбек, пытаясь обнять актрису, а Д'Орильи, который, казалось, уже совсем потерял голову, прикоснулся губами к обнаженному плечику Перетты.

— Какая подлость! — закричала, отбиваясь, госпожа Фавар. — На помощь! Помогите!

В этот момент дверь распахнулась, и в проеме появилась высокая и могучая фигура маршала Саксонского. В изумлении и испуге маркиз и шевалье отскочили в разные стороны. Морис Саксонский, нахмурив брови и покраснев от гнева, приблизился к Д'Орильи, который дрожал, как осиновый лист, и, уронив нечаянно записку, белевшую в его руке, схватил лейтенанта за горло и зарычал громовым голосом:

— Лейтенант, ваше поведение недостойно офицера!

И, повернув его кругом, он толчком выкинул его вон, в комнату, куда Фавар, Бравый Вояка и несколько рабочих сцены уже вбежали, привлеченные шумом скандала.

Потом, повернувшись к Люрбеку, маршал скомандовал:

— Вон отсюда!

Люрбек, белый от ярости, осмелился возражать:

— По какому праву, господин маршал, вы отдаете мне приказы? Насколько мне известно, я не подчинен вам и я не ваш слуга!

Но Морис Саксонский схватил Люрбека за колет, поднял его в воздух, как связку соломы, и вышвырнул вслед за его приятелем.

Обоих мгновенно и след простыл под хохот присутствующих.

Скатываясь вниз по лестнице, Д'Орильи, совершенно растерянный, бормотал:

— Но мне нужна эта женщина!

Тогда Люрбек, уже придя в себя и беря его под руку, прошептал ему на ухо таинственные и гнусные слова:

— Если вы будете меня слушаться, сегодня же вечером госпожа Фавар и мадемуазель Фикефлёр будут в наших руках!

Фавар подошел к маршалу, который стал успокаивать актрис. Почтительно поклонившись, он произнес:

— Монсеньер, не знаю, как вас благодарить за* защиту госпожи Фавар!

Маршал встретил его слова мрачным взглядом, но тот продолжал:

— Как ее муж и как автор пьесы, я дважды благодарю вас!

На эти слова Морис Саксонский, который не смог удержаться от жеста досады, распрощался с двумя актрисами, резко повернулся спиной и удалился, не проронив ни слова.

Совершенно сбитые с толку столь неожиданным исчезновением, госпожа Фавар и Перетта обменялись изумленными взглядами, а Фавар в это время заметил на полу записку, которую великий воин в суматохе уронил. Он быстро схватил ее, развернул и прочел громко вслух:

О, чудо грации, любимица Партера!

Лишь к одному из всех вас снизойти молю!

Пусть ваших милостей ко мне сравнится мера

С той нежностью, с какой я вас давно люблю!

Морис Саксонский

На этот раз Фавар себя почувствовал уязвленным не на шутку и устремил на жену печальный взгляд. Но госпожа Фавар забрала у него из рук записку, едва касаясь ее кончиками пальцев, и сожгла ее на пламени свечи, стоявшей на туалете из розового дерева, перед которым она гримировалась.

Тут послышался голос Бравого Вояки, который громко произнес:

— Ваш выход, дамы!

Комедия продолжалась. Ей предстояло закончиться поворотом действия, которого Фавар совершенно не предвидел, разрабатывая ее интригу.

Фанфан, который стоял на страже в вестибюле перед входом в зрительный зал, в антракте слышал восторженные отзывы об игре госпожи Фавар, но рядом с ее именем все время звучало еще одно — мадемуазель де Фикефлёр. Это было непонятно!

— Фикефлёр!.. — говорил он сам с собой. — Кто может быть молодая актриса, которая взяла себе имя моей деревни?

Вспоминая о том, что его невеста давно проявляла пылкий интерес к театру, он спрашивал себя:

— Может быть, это случайно она? Нет, нет, это невозможно!

Охваченный странным волнением, он повторял:

— А все-таки… Фикефлёр! Фикефлёр! А вдруг это она!? Тогда понятно, что она меня забыла!

До него долетели приглушенные портьерами аккорды оркестра, означавшие начало второго действия. Не в силах более сдерживать себя, Фанфан сунул саблю в ножны и проскользнул в зал. Как только он оказался внутри, у него вырвался крик:

— Перетта!

Актриса в этот момент заканчивала куплет, исполненный ею с необыкновенным изяществом.

— Перетта! Перетта! — совершенно потеряв голову, кричал Фанфан, не обращая внимания на гром аплодисментов в зале.

Но девушка уже исчезла со сцены.

Почти обезумев, Фанфан кинулся в вестибюль, промчался за кулисы, где сначала запутался, и, наконец, влетел к Перетте, которую поздравляла с успехом госпожа Фавар. Но, едва он попал на подмостки за занавесом, как Перетта, которая не успела его заметить, вернулась на сцену. Тогда Фанфан, ничего уже не соображая, бросился за ней следом. И раньше, чем его успел задержать Бравый Вояка, он ок


Содержание:
 0  вы читаете: Фанфан-Тюльпан : Пьер Вебер  1  Глава I ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ НА ДЕРЕВНЕ : Пьер Вебер
 2  Глава II ПЕРЕД ЛИЦОМ ВЕЧНОСТИ : Пьер Вебер  3  Глава III ВЕРБОВЩИК : Пьер Вебер
 4  Глава IV РЕКА НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ : Пьер Вебер  5  j5.html
 6  Глава VI ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ : Пьер Вебер  7  Глава VII МАДЕМУАЗЕЛЬ ФИКЕФЛЁР : Пьер Вебер
 8  Глава VIII, в которой Фанфан на самом деле встречает свою невесту, но… : Пьер Вебер  9  Глава IX СЕКРЕТНОЕ ПИСЬМО : Пьер Вебер
 10  Глава X ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ : Пьер Вебер  11  j11.html
 12  Глава XII КАЗНЬ : Пьер Вебер  13  Глава XIII : Пьер Вебер
 14  Глава XIV ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ : Пьер Вебер  15  Глава XV ФОР ЛЬ'ЭВЕК : Пьер Вебер
 16  Глава XVI В ЗАМКЕ ШУАЗИ : Пьер Вебер  17  Глава XVII НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ : Пьер Вебер
 18  Глава XVIII УЛИКА : Пьер Вебер  19  Глава XIX РАССЛЕДОВАНИЕ : Пьер Вебер
 20  j20.html  21  Глава XXI : Пьер Вебер
 22  ЧАСТЬ II ПОХИЩЕНИЕ ПЕРЕТТЫ : Пьер Вебер  23  Глава II ФАНФАН-ГЕОРГИН : Пьер Вебер
 24  Глава III ВЕЧЕР В БАСТИЛИИ : Пьер Вебер  25  Глава IV КОРОЛИ — ТОЖЕ ВСЕГО ТОЛЬКО ЛЮДИ! : Пьер Вебер
 26  Глава V, в которой Фанфан дебютирует в роли штандартоносца маршала Саксонского : Пьер Вебер  27  Глава VI ИЗ ЧЕТЫРЕХ ПРОТИВ ОДНОГО ОСТАЕТСЯ… ОДИН : Пьер Вебер
 28  Глава VII ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ : Пьер Вебер  29  Глава VIII ТАИНСТВЕННЫЙ НАРОЧНЫЙ В СЕРОМ[1] : Пьер Вебер
 30  Глава IX ДАТЧАНИН И ГОЛЛАНДКА : Пьер Вебер  31  Глава X ОТЪЕЗД МАРШАЛА : Пьер Вебер
 32  Глава XI, в которой Бравый Вояка встречается с господином Д'Аржансоном : Пьер Вебер  33  Глава XII О, ГОСПОДИН ФАНФАН-ГЕОРГИН, ВЫ БОЛЬШЕ НЕ ПРИВЕТСТВУЕТЕ ВЫШЕСТОЯЩИХ? : Пьер Вебер
 34  Глава ХШ СПЕКТАКЛЬ НА ПОЛЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ : Пьер Вебер  35  Глава XIV ФОНТЕНУА : Пьер Вебер
 36  Глава XV ГОСПОДИН ДЕ ЛЮРБЕК, ВАШ ЧАС ПРОБИЛ! : Пьер Вебер  37  Глава XVI, в которой мы снова обретаем Фавара и Тарднуа : Пьер Вебер
 38  Глава XVII СВАДЬБА ФАНФАНА-ТЮЛЬПАНА : Пьер Вебер  39  Глава I КУЧЕР ГОСПОЖИ ФАВАР : Пьер Вебер
 40  Глава II ФАНФАН-ГЕОРГИН : Пьер Вебер  41  Глава III ВЕЧЕР В БАСТИЛИИ : Пьер Вебер
 42  Глава IV КОРОЛИ — ТОЖЕ ВСЕГО ТОЛЬКО ЛЮДИ! : Пьер Вебер  43  Глава V, в которой Фанфан дебютирует в роли штандартоносца маршала Саксонского : Пьер Вебер
 44  Глава VI ИЗ ЧЕТЫРЕХ ПРОТИВ ОДНОГО ОСТАЕТСЯ… ОДИН : Пьер Вебер  45  Глава VII ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ : Пьер Вебер
 46  Глава VIII ТАИНСТВЕННЫЙ НАРОЧНЫЙ В СЕРОМ[1] : Пьер Вебер  47  Глава IX ДАТЧАНИН И ГОЛЛАНДКА : Пьер Вебер
 48  Глава X ОТЪЕЗД МАРШАЛА : Пьер Вебер  49  Глава XI, в которой Бравый Вояка встречается с господином Д'Аржансоном : Пьер Вебер
 50  Глава XII О, ГОСПОДИН ФАНФАН-ГЕОРГИН, ВЫ БОЛЬШЕ НЕ ПРИВЕТСТВУЕТЕ ВЫШЕСТОЯЩИХ? : Пьер Вебер  51  Глава ХШ СПЕКТАКЛЬ НА ПОЛЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ : Пьер Вебер
 52  Глава XIV ФОНТЕНУА : Пьер Вебер  53  Глава XV ГОСПОДИН ДЕ ЛЮРБЕК, ВАШ ЧАС ПРОБИЛ! : Пьер Вебер
 54  Глава XVI, в которой мы снова обретаем Фавара и Тарднуа : Пьер Вебер  55  Глава XVII СВАДЬБА ФАНФАНА-ТЮЛЬПАНА : Пьер Вебер
 56  ЭПИЛОГ : Пьер Вебер  57  Использовалась литература : Фанфан-Тюльпан
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap