Приключения : Исторические приключения : Кольцо Луизы : Николай Вирта

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  5  10  15  20  25  30  35  40  45  50  55  60  65  70  75  80  85  90  95  100  105  110  115  120  125  130  135  140  145  150  155  157  158

вы читаете книгу

В повести «Кольцо Луизы» описана история подпольной группы немецких антифашистов, успешно помогавших в течение всей Второй мировой войны советским войскам и их союзникам одолеть врага.

Часть первая

Глава первая.

ПЕТЕР КЛЕМЕНС

1

В конце двадцатых годов Петер Клеменс, немецкий подданный, живший несколько лет в Голландии, купил небольшую ювелирную фирму, принадлежавшую некоему Отто Кюнце.

Нотариусу, оформлявшему сделку, отполированному господину в визитке, с бутоньеркой в верхнем кармашке, понравилось открытое, добродушное лицо Клеменса, а своей откровенностью тот совсем пленил его.

Клеменс сказал, что ему сорок восемь лет и у него есть сын Антон. Нет, не родной… Родители Антона — друзья Петера. Они умерли, оставив Антона круглым сиротой. Клеменс усыновил его. Сейчас он работает на алмазных копях в Южной Африке. Да, там он проходит практику…

Вы правы, господин нотариус, я решил, что специальностью сына будет моя профессия гранильщика драгоценных камней. В свое время я имел дело с лучшими гранильщиками мира. Кто они? Это в России, на Урале. Там чудесные мастера. Да, я учился у них и понимаю толк в камнях. Конечно, мне жаль, что господину Кюнце не повезло. Эта проклятая инфляция!… Ах, да! Вы спросили, почему я снова переселился в Германию? В Голландии счастье не улыбнулось мне.

Далее Клеменс сказал: его дело должно быть зарегистрировано в соответствующих инстанциях в качестве одного из европейских отделений концерна «Рамирес и Компания», действующего в пределах некоторых южноамериканских государств. Совет директоров концерна имеет свою постоянную резиденцию в Аргентине. И предъявил документы, подписанные генеральным директором концерна господином Радебольтом, уполномочивавшие Клеменса возглавить берлинский филиал.

Когда было покончено с формальностями, Клеменс сломал дом, где ютилась жалкая фирма Отто Кюнце, и построил великолепное здание в современном стиле. Концерн «Рамирес и Компания» не пожалел средств на внешнюю отделку здания. Вскоре на стене у парадного входа появилась медная доска с надписью "Фирма Клеменс и Сын"».

Верхний этаж — жилые комнаты главы фирмы. Там же приготовлены комнаты для сына. Нижний этаж — магазин. В крыльях — мастерская, где работали всего несколько человек.

Приказчики фирмы — отменно вежливые люди. Что до товара — то здесь предлагались только дорогие, тонкой отделки вещи.

Наиболее выдающихся клиентов Клеменс обслуживал сам. Его предупредительность, полные достоинства манеры и светская непринужденность очаровывали гостей. Через год-другой от покупателей не стало отбоя. Люди, нажившие состояния на войне и инфляции, выбрасывали из портмоне пачки отечественных и заграничных банкнот за какую-нибудь драгоценность. Клеменс небрежно совал деньги в сейф, словно это были какие-то несчастные тридцать — пятьдесят марок.

2

Соседи установили, что Клеменс в частной жизни (прислуга везде болтлива) очень нетребователен. Его кабинет и спальня отличаются спартанской скромностью. Да и сам он чистый спартанец: неприхотлив в пище, много занимается спортом, много читает, любит серьезную музыку, иногда посещает театры. По вечерам часто сумерничает в одиночестве. Ни о каких интрижках любовного характера прислуга не могла сообщить решительно ничего такого, что могло бы положить тень на личную жизнь их хозяина. Женщины, кроме домоправительницы и горничной, не переступали порога его дома. Не было замечено также, чтобы Клеменс проводил время с женщинами в ресторанах или барах. В крайнем случае, он брал с собой домоправительницу фрау Кнопф — пожилую и довольно уродливую даму.

Фрау Кнопф рассказывала, что господин Клеменс, овдовев лет пять тому назад, решил отдать все оставшиеся годы жизни работе и сыну.

Полиция, особенно в первые годы проживания Клеменса в Берлине, довольно тщательно наблюдала за ним: как-никак некогда он был в России… Вскрывалась (тайно, конечно) его почта. Ничего предосудительного ни в поведении главы фирмы, ни в его переписке не находили. Тем не менее, заметив слежку за собой и узнав, что его письма и ответы на них стали достоянием «черного кабинета», Клеменс, посмеиваясь, рассказал однажды об этом почтенному Фрицу Тиссену, постоянному клиенту фирмы.

Через некоторое время полиция перестала интересоваться фирмой.

С легкой руки того же Тиссена представители знатных фамилий Германии стали клиентами фирмы. Одни покупали, другие, промотав свое состояние, продавали фамильные ценности, третьи клали их в сейфы фирмы под солидные залоги. Щедрый и отзывчивый Клеменс не торопил клиентов с расчетом…

Глава вторая.

УРАГАН НАД ГЕРМАНИЕЙ

(Из сообщений Клеменса концерну «Рамирес и Компания»)

А. 1930 год. Экономический обзор.

…Промышленность набирает темпы. «ИГ Фарбениндустри», появившаяся в результате слияния трех химических компаний, обеспечивает страну и экспортирует огромное количество синтетического горючего, тканей, красителей, взрывчатых и ядовитых веществ. Здесь не жалуются и на неуспехи в сельском хозяйстве. Предприниматели хоть и фырчат при имени социал-демократа Мюллера, ставшего канцлером, но, в общем, довольны им. Гильфердинг, главный теоретик социал-демократов, сказал, что организованный капитализм есть не что иное, как социалистический принцип планирования.

Первые признаки тревоги, как мной уже указывалось, появились в 1928 году, когда монополии, искусственно снижая цены на продукты сельского хозяйства и оставляя цены на товары промышленные на том же уровне, накинули петлю на шею крестьян. Затянули ее банки, взимающие с крестьян проценты по займам и закладным на землю. Сейчас происходит массовая продажа земли. Цены на продукты деревни снова упали. Двенадцать миллиардов марок — такова задолженность крестьян банкам. Только выплата процентов по задолженности — миллиард марок. По сведениям, полученным из надежных источников, двадцать тысяч крестьянских дворов разорены, вследствие чего крестьяне бросились в города, умножая армию безработных, полубезработных и нищих. Кризис, разоривший сельское хозяйство, не пощадил промышленности, транспорта и торговли. Вся экономика сверху донизу потрясена.

Мною установлено, что все началось с краха какого-то небольшого предприятия. Затем сразу лопнули сотни фирм. Иностранные капиталисты спешат изъять свои капиталы.

До уровня конца прошлого века упало производство стали, свинца, цинка. Общее промышленное производство Германии стоит так низко, что грозит катастрофой. Сокращается внешняя торговля. Государственный дефицит исчисляется, по официальным данным, в два миллиарда марок, а общий долг государства иностранным банкам — двадцать семь миллиардов марок. Крах крупнейших банков разорил тысячи и миллионы мелких вкладчиков. Больше трех миллионов безработных — таков итог 1930 года, и количество их растет. Социалисты утверждают, что к началу тридцать третьего года безработных будет около девяти миллионов. В Пруссии, как нам стало известно, из двадцати двух тысяч учителей только тысяча сохранили свои места. Без работы большое количество врачей и инженеров. Четверть тех, кто окончил высшие учебные заведения, тщетно ищут хоть какое-нибудь занятие.

Кризис сметает с лица земли фирмы, тресты, банки, заводы, сокращает заработную плату. Забастовки прокатываются волной от края до края Германии. Приведу слова лидера коммунистов Тельмана: «Мы должны со всей ясностью сказать, что являемся той партией, которая способна осуществить национальное освобождение народа без завоевательной войны, без угнетения других народов».

Б. 1933 год. Правительство.

«Наши нынешние партии, их вожди в рейхстаге и их представители в правительстве потеряли чувство ответственности перед государством и народом. Все идет к тому, что эту систему должен сменить новый порядок».

Так недавно писали в «Рейнише Меркур».

Снова пошли толки о господине Гитлере и его партии.

Макс сообщает, что у нацистов в армии солидная группа их сторонников, конспирирующихся под условным названием «Организация-2». Заправилы организации — генерал Бломберг, командующий Восточно-прусским округом, и начальник его штаба полковник Рейхенау.

В. Политика.

Теперь перед лидерами индустрии вопрос стоит так: кто сумеет отвратить надежды пролетариев от России и ополчить их против коммунистов, кто покончит с грандиозными демонстрациями, забастовками и стачками? Старыми средствами — здесь это отлично понимают — ничего не добиться. Нет оригинальных идей, не видно сильных людей ни у социал-демократов, ни в других партиях…

Достоверно известно, что 7 января 1933 года в доме промышленника Кирдорфа Гитлер, Геринг и Гесс передали Шредеру список нового правительства «национальной концентрации».

Скрепя сердце подписался фюрер под этим документом, где Папен стоял вторым после него; он вице-канцлер и министр-президент Пруссии. Нам абсолютно понятна роль Папена: наблюдать за новоиспеченным канцлером, поучать его и при случае одергивать. Вице-канцлер, как нам удалось установить, непременный участник всех аудиенций канцлера у президента Гинденбурга. Он присутствует у президента, когда канцлер докладывает ему о государственных делах.

Министром стал испытанный дипломат фон Нейрат. Гитлер добился портфеля министра внутренних дел для доктора Фрика, того самого, которого он назначил на ту же должность в достопамятные дни «пивного путча» в 1923 году, и портфеля министра внутренних дел Пруссии для Геринга. Все остальные важнейшие министерства поделили между собой приверженцы Папена и Гугенберга.

Г. 1933 год. (Продолжение.)

Гинденбург долго колебался. Накануне того дня, когда Гитлер стал рейхсканцлером, фельдмаршал, но сведениям, поступившим косвенными путями, получил телеграмму следующего содержания:

«Я торжественно заявляю вам, что человек, которого вы намереваетесь назначить рейхсканцлером, столкнет наш рейх в пропасть и принесет нации несказанные бедствия.

Люди будут проклинать вас в вашей могиле». Телеграмму подписал Людендорф, человек, которому Гинденбург слепо верит, хотя и порицает за политические махинации. Фельдмаршал понимает, что Людендорф своим предупреждением сводит старые счеты с господином Гитлером.

По слухам, фюрера выручил Оскар Гинденбург. Этот, как здесь острят, «не предусмотренный конституцией сын», сообщил отцу, что капиталисты отказали в доверии канцлеру генералу Шлейхеру. Он-де заигрывает с социал-демократами, он собирается делать то, на чем свернул шею предыдущий канцлер, — заселить мужиками пустующие поместья восточно-германских юнкеров…

Макс сообщает: «Подстрекаемые Шлейхером генералы, боясь, что штурмовики могут захватить рейхсвер, решили арестовать фюрера, Папена и, поставив президента перед совершившимся фактом, сохранить Шлейхеру канцлерство. А если старый господин упрется — арестовать и его.

Фельдмаршал возмутился…»

Свалка у дома Либкнехта, где коммунисты дали бой нацистам, заставила их очистить центр города. В ответ — грандиозные факельные шествия нацистов. На страницах газет словесная пальба по Шлейхеру.

В конечном счете все решило заявление лидера национальной партии Гугенберга, бывшего председателя правления заводов Крупна в Эссене и хозяина газетного концерна. Он заявил, что готов разделить с Гитлером власть на основе блока националистов и нацистов.

Д. 1933 год. (Продолжение.)

Мы были свидетелями следующих событий.

Вечером 30 января: Берлин — океан в часы шторма. Через Бранденбургские ворота с севера и юга, с запада и востока шли штурмовики, отряды СС.

Грохотали барабаны, пели фанфары. Сотни знамен, свастика, тысячные толпища, конные, пешие, полиция, зеваки… Багровое пламя факелов.

Бесконечный коричневый поток вливался в Вильгельмштрассе.

В одном из окон третьего этажа президентского дворца, передавали нам, стоял Гинденбург. Вероятно, он слышал лозунги, выкрикиваемые его приверженцами:

«Гитлера — канцлером! Гитлера — канцлером!»

На днях фюрера и Папена вызвали к Гинденбургу.

— Господин Гитлер, я не мог дать поручение сформировать правительство вам, партийному вождю, — сказал президент. (Цитирую газетные сообщения.) — Теперь, когда вы представляете весь национальный фронт, назначаю вас канцлером рейха.

Одному из тех, кто сопровождал его к фельдмаршалу Гинденбургу, Гитлер якобы сказал:

— Я благодарю судьбу за то, что она не уготовила мне благословения, посылаемого государством, и не опустила мне на глаза завесу, называемую научным образованием. Мне удалось избежать многих наивных заблуждений. Теперь я пожинаю плоды достигнутого мною. Я приближаюсь ко всему с колоссальным ледяным спокойствием и без предрассудков. Провидение предопределило, что я буду величайшим освободителем человечества. Я освобождаю людей от сдерживающего начала ума, который владел ими, от грязных и разлагающих унижений, которые личность претерпевает от химеры, носящей название — совесть и мораль… Догма о страданиях за ближнего и смерть от руки божественного спасителя уступает место догме символики жизни и деятельности нового лидера-законодателя, который освобождает массы от тяжести свободной воли…

Е. 1933 год. (Продолжение.)

Среди людей, окружавших Гитлера в дни его взлета, газеты не приметили Канариса. Правда, на следующий же день после прихода к власти Гитлер получил от Канариса поздравительную телеграмму из Свинемюнде.

Он поздравил фюрера, но не поспешил в Берлин.

Очевидно, адмирал выжидает: усидит ли фюрер на строптивом коне? Ведь весь мир гудит, что власть — недолговечная. А вдруг пророки правы?…

Гитлер не только усидел, но и прочно уселся в правительственном седле. И вот мы узнали, что Канарис напомнил о себе через Папена.

Памятуя заслуги своего помощника в подрывной антиамериканской деятельности, Папен подыскал ему руководящую должность.

Военный министр генерал Бломберг (тот самый, напоминаем, кто первым объявил себя сторонником фюрера еще до прихода последнего к власти) только что уволил начальника военной разведки и контрразведки. Адмирал Редер, к которому Папен обратился с просьбой устроить Канарису подходящую должность, рекомендовал его Бломбергу. Тот, помявшись — он упирал на «непрозрачность» характера Канариса, — все же согласился.

На днях, как сообщают официальные источники, «фюрер подписал приказ о назначении Канариса главой абвера. Говорят, будто фюрер даже выразил неудовольствие: почему Канариса так долго держали в тени? Ведь он не раз публично говорил о своих антибольшевистских взглядах».

На днях Канарис явился в дом № 74/76 по улице Тирпицуфер, где помещаются военная разведка и контрразведка, принял дела и с удовлетворением отметил, что новый рейхсканцлер не скаредничает в средствах на разведку и контрразведку, познакомился с главными сотрудниками, привлек новых, в том числе генерала Остера. Утверждают, что Канарис отличается молчаливостью, когда это надо, и необыкновенной говорливостью в других случаях.

Вежливость, выдержанность, предупредительность резко отличают Канариса от Гейдриха, безудержного антисемита Штрайхера, льстивого Гиммлера, алчного Геринга, распущенного Геббельса и флегматика Кейтеля…

Его не часто видят на приемах и торжествах, зато он вхож к Гитлеру в любой час дня и ночи. Фюрер не любит, когда его помощники слишком распространяются при докладах, а сообщения Канариса не отнимают у рейхсканцлера и десяти минут, но составлены они так ясно и точно!

Ж. Сообщение Макса.

Первого февраля 1933 года командующие военными округами получили от начальника управления сухопутных войск рейхсвера генерала пехоты Хаммерштейна приглашение на Бендлерштрассе, где помещалось управление. Многих озадачила фраза Хаммерштейна: «Будет канцлер».

В силу установившейся традиции рейхсканцлеры не имели к армии никакого отношения. По конституции, верховным начальником рейхсвера является президент республики. Лишь он ведает назначением и увольнением командного состава. Рейхсвер — могучее орудие власти, которым располагает президент.

Утром 3 февраля 1933 года на квартире Хаммерштейна, в том же здании, где находилось возглавляемое им управление, собрались высшие командные чины рейхсвера.

Подробности.

Гитлер пришел в черном костюме. Хаммерштейн познакомил канцлера со своей супругой — единственной женщиной в этом обществе.

За завтраком Гитлер, как нам сообщили, чувствовал себя не в своей тарелке. Сам Хаммерштейн не отличался разговорчивостью, его супруга тщетно пыталась вовлечь рейхсканцлера в разговор, а он не клеился. Гитлер, любивший говорить сам и не слушать других, понимал, что здесь его разлагольствования будут не совсем уместны. Он отмалчивался.

Когда завтрак окончился, госпожа Хаммерштейн удалилась. Встал Хаммерштейн и сказал, что господин рейхсканцлер настоятельно просил его познакомить с генералами.

Привыкнув выступать на огромных сборищах, где фюрер умел овладевать вниманием аудитории, он оказался в невыгодном положении. Слушателей было немного. Держали они себя сдержанно. Кроме того, он понимал, что генералы хотят основательно выпотрошить его. Вяло, без подъема и слишком пространно говорил он о немецком народе, о его исторических традициях, жизненном пространстве и так далее. Генералы начали скрывать зевки… Это подействовало на Гитлера. Он воспламенился.

— Господа генералы, если бы не позор Версаля, если бы не серия политических глупостей, которые позволяли себе державы-победительницы в продолжение пятнадцати лет, я не стоял бы здесь перед вами.

Эта циничная фраза расшевелила всех.

— Рейхсвер — неоспоримый наследник старой славной немецкой армии мировой войны, к которой принадлежал и я. Я никогда не соглашусь, чтобы рядом с этой армией стояла другая, как это сделал Муссолини со своими чернорубашечниками.

Генералы притихли: это были слова, которые всем им пришлись по сердцу. Они знали о притязаниях командования штурмовых отрядов подчинить себе рейхсвер.

Чувствуя, что настроение меняется в его пользу, Гитлер ободрился. Голос его, обычно глуховатый, загремел. Он обещал генералам истребление пацифизма в любой его форме и окончательное искоренение коммунизма как в Германии, так и за ее пределами. Он указывал, что долг его партии — воспитать в народе волю к борьбе за жизненное пространство. Партия употребит все средства для пропаганды необходимости войны как вернейшего исхода для народа, целью которого должно быть завоевание всего мира. Он сказал далее, что введет жесткие наказания за неподчинение национал-социалистскому руководству и тем мерам, которые оно сочтет необходимым проводить сейчас и в будущем. Эти Меры будут направлены, в основном, к созданию грандиозной военной мощи Германии, способной уничтожить самые могучие армии противника. В этой связи он заявил, что демократия есть политическая пошлость. Она будет лишь помехой огромным планам, которые он, фюрер, мысленно уже разработал. Они включают в себя беспощадное подавление всякой оппозиции, смертную казнь за измену национальному делу, неустанную борьбу против Версальского договора и требование равноправия в вооружении.

— Однако словами и речами, — сказал фюрер, — мы этого не добьемся. Бронированный кулак нации — армия. Вот козырь, который мы должны выложить в Женеве. Стало быть, первоочередная задача — это создание вермахта, могучего средства внешнеполитической борьбы и в деле упрочения власти национал-социалистской партии в Германии.

…Ставя на повестку дня всеобщую воинскую повинность, — сказал потом Гитлер, — национал-социалистская абсолютная и авторитарная власть возьмет на себя заботу о надлежащем воспитании молодежи, напрочь искореняя из ее сознания лживый демократизм, ядовитый пацифизм и, главное, идеи большевизма, к сожалению, еще властвующие в рядах рабочего класса Германии.

Потом он заговорил об экономике, вооружении и так далее.

Генералы остались явно довольными, хотя внешне ничем не выдавали тех бурных чувств, которые владели ими. А они были для них закономерными: армия снова выходила на арену борьбы за величие Германии, за нацию, за германизацию Востока.

Когда Гитлер ушел, начался сдержанный обмен мнениями.

Кто-то сказал:

— В конечном счете, он хочет военными акциями разрешить социальные проблемы, чего не сумели сделать его предшественники. Брюннинг? Кто знал его? Кто доверял ему? А Гитлер завоевал доверие трети народа. Какими способами — это другой вопрос. Еще одну треть к нему привел Гинденбург, вступив с ним в союз…

— Ну, мы приняли его вполне достойно, — заявил Хаммерштейн.

— Да ведь не мы нуждаемся в нем, а он в нас, — вставил кто-то под общий смех. — Пока он должен делить власть с националистами. Он всего лишь уполномоченный Гинденбурга, не больше.

— И очень хорошо, что мы встретили его не как вождя, уже увенчанного победами. До этого ему еще далеко, — заметил генерал Клейст, командовавший тогда восьмым корпусом рейхсвера, дислоцированным в Бреслау.

— Господа, — сказал в заключение Хаммерштейн. — Он нуждается в нас, это ясно. Что до меня, я готов служить ему, если все, что он говорил об армии и его целях, не пропаганда, а живое дело.

Все согласились с ним. В конечном счете, Гитлер повторил затаенные мысли генералитета рейхсвера. Нам, разумеется, неизвестно, о чем размышлял Гитлер, покинув квартиру Хаммерштейна. Прежде всего, думается, он был очень зол на начальника Управления сухопутных сил рейхсвера за то, что тот разрешил своим генералам и офицерам разглядывать его, словно музейный экспонат, тем самым целый час продержав его на раскаленной сковороде. Вряд ли ему понравилась и генеральская надменность Хаммерштейна. И вот следствие: Хаммерштейн снят. Начальником Управления сухопутных армий стал монархист генерал Вернер фон Фрич.

Несколько дней спустя, это нам сообщил Тиссен, Геринг пригласил к себе домой Крупна, Феглера (директора Стального треста), Винтерфельдта (электроконцерн «Симменс»), Яльмара Шахта (директора Рейхсбанка) и еще двадцать магнатов. Этим генералам и маршалам экономики Гитлер слово в слово повторил то, что говорил на квартире Хаммерштейна генералам пехоты, кавалерии и артиллерии. Промышленники поручили Шахту положить в кассу нацистов три миллиона марок.

Глава третья.

КЛИЕНТЫ И ДРУЗЬЯ ФИРМЫ «КЛЕМЕНС И СЫН»

1

Кризис лишь слабым ветерком прошелестел над крышей фирмы. Словно кем-то предупрежденный, Петер Клеменс вовремя ликвидировал ценные государственные бумаги, учел векселя и продал акции впоследствии разорившихся предприятий, потерпев на этих операциях незначительные убытки, восполненные операциями другого рода. Многочисленные родовитые семьи, опасаясь революции, несли драгоценности в сейф Клеменса: о фирме, устоявшей перед натиском свирепствовавшего смерча, создалась легенда как о чем-то незыблемом.

В числе вкладчиков Клеменса оказалась фрау Гертруда фон Корф унд цу Лидеман.

Происхождение самой фрау было сомнительно, зато родословная ее супруга восходила к временам первых германских императоров. Это был род наследственных вояк, правда, ничем особенно себя не проявивших, но преданных престолу. Иоганн фон Корф унд цу Лидеман был военным атташе в какой-то балканской стране, там он и умер от кровоизлияния в мозг. Супруге, как утверждали, он оставил сильно пошатнувшееся состояние: расточительство фон Лидемана и его мотовство вошли в поговорку.

Фрау Лидеман — свет отметил это не без злорадства — как-то слишком поспешно сняла траур и вернулась в общество такой веселой и общительной, какой ее никогда не видели при жизни мужа.

Она словно дорвалась до развлечений, и вихри носили ее по Берлину и его злачным местам. Утверждали, будто еще при жизни мужа фрау Лидеман обзавелась постоянным любовником (ибо прочим, как повелось думать, имя — легион). Им был домашний врач Шильдкредт, видный специалист по детским болезням, еврей по национальности. Слухи о ее связи с Шильдкредтом на какое-то время утихали, потом снова становились предметом разговоров в высшем свете. Дело в том, что фрау родила мальчика, названного ею Рудольфом, спустя ровно одиннадцать месяцев после того, как Лидеман отдал богу свою легкомысленную душу. Свет помнил кутежи фон Лидемана. Поговаривали, что он давно исчерпал свои мужские способности. Дамы иронизировали над тем, что фрау родила сына гораздо позже установленного природой срока.

Фрау Лидеман вела разгульную жизнь, нимало не заботясь о ребенке. Им занимались доктор Шильдкредт и кормилица Луиза, причем каждый из них старался перещеголять другого в заботах о мальчике. Шильдкредт безоглядно баловал ребенка. Руди рос капризным и легкомысленным; короче, это была копия матери.

Однако оставим Луизу, Шильдкредта и Руди, мы еще встретимся с ними, и вернемся к фрау Лидеман. Очарованная Клеменсом, она раззвонила о нем в обществе. Клиентура фирмы расширялась. Как мы уже заметили, высший свет столицы пользовался услугами почтенного выходца из Голландии.

2

Однажды фрау Лидеман зашла к Клеменсу с очередной просьбой выдать ей «крошечную сумму» под заклад драгоценностей, давно лежавших в сейфах фирмы.

Фрау сопровождал Руди — довольно высокий и довольно тощий молодой человек, лет двадцати пяти, в мундире СС. Развинченной походкой он подошел к Клеменсу, вяло пожал его руку, сел и принялся рассматривать носки собственных сапог.

На Клеменса он произвел не ахти какое впечатление: остро срезанный подбородок Руди свидетельствовал о безволии. Нижняя губа оттопырена — признак капризности и неустойчивости; ногти наманикюрены — значит фат. Мундир С-С сидел на нем слишком щеголевато.

— Не правда ли, моему Руди очень идет эта униформа? — сказала фрау.

— Да, пожалуй, — неопределенно ответил Клеменс.

— Он поклонник фюрера, мой Руди, — с долей иронии заметила фрау.

— Потому что фюрер наш обещает завоевать для рейха весь мир, мама.

Это было сказано тоном высокомерным.

— Так уж и весь? — откликнулся Клеменс.

— Да, весь.

— Гляди и учись, Руди, — Фрау повела рукой вдоль витрин с драгоценностями. — Вот у кого в руках власть.

— Что вы, фрау! — отмахнулся Клеменс. — Я просто торговец безделушками. Все это принадлежит фирме, а не мне.

— Как вам нравятся последние события? — спросила фрау.

— Какие, фрау? Их столько каждый день, что не запомнишь.

— Ну, например, новые выборы.

— К сожалению, на днях я покину Берлин и не смогу принять участие в голосовании. Дела в Европе и Америке. Быть может, навещу сына в Африке.

— Ты слышишь, Руди? Господину Клеменсу объехать Европу, Америку и походя заглянуть в Африку легче, чем нам пробраться через толпы штурмовиков, которые заполнили улицы.

— Нам пора, мама. У меня срочные дела, — пробормотал Руди.

Удалившись с Клеменсом в его кабинет и поговорив с ним, фрау вернулась с сияющим лицом: под заложенные драгоценности она опять получила добрые денежки.

3

Прошло недели две. Клеменсу доложили, что его ждет какая-то старуха. Она требует свидания с главой фирмы.

Клеменс попросил провести женщину в свой рабочий кабинет, расположенный в глубине магазина. Здесь он принимал клиентов, если речь с ними шла о каких-либо щепетильных делах. Кабинет представлял из себя звуконепроницаемую комнату, выходившую в сад единственным окном, забранным солидной решеткой. Была еще дверь, ведущая в сад; плотно пригнанная к дубовым панелям, она не могла быть обнаружена посторонним человеком. Сюда-то и привели женщину, рослую, с пожелтевшим лицом, хранившим в морщинах следы глубоких и тяжелых переживаний. Она была в трауре и в черной наколке, скрывавшей седые волосы. Ей можно было дать лет шестьдесят.

Клеменс вежливо спросил, чем он может служить госпоже.

Женщина едва приметно усмехнулась.

— Ах, нет, господин Клеменс, я вовсе не госпожа. Напротив, тридцать лег отдала своей госпоже, чтобы быть выброшенной, когда мое прежнее проворство безвозвратно ушло.

«Вульгарное начало!» — подумалось Клеменсу.

— Хорошо. Тогда назовите свое имя, чтобы я знал, с кем имею честь разговаривать.

— Меня зовут Луизой, господин Клеменс, Луиза Штамм, с вашего разрешения. Все началось из-за брата… Он… он был коммунистом, видным функционером здесь, в Берлине. Месяца три назад его арестовали, он участвовал в разгоне нацистской демонстрации. И вот он сгинул. Все, что у меня было отложено на черный день, я потратила на взятки кому попало, лишь бы узнать о судьбе брата. Я сочла долгом сообщить моей госпоже о постигшем меня несчастье. Она сказала, чтобы я немедленно покинула ее дом. Я не жалуюсь на фрау, она добрая женщина, хотя и ведет рассеянный образ жизни. Боюсь, что выгнала она меня по настоянию своего сына. Он офицер СС и очень печется о своей карьере. А ведь я выкормила его… Выкормила своим молоком! — Слезы появились в глазах Луизы. — Вот я и осталась без угла и средств. Как-то при мне фрау сказала Руди, что вы очень добрый и отзывчивый человек…

— Вы хотите, чтобы я навел справки о вашем исчезнувшем брате? — тронутый рассказом Луизы, спросил Клеменс.

— Нет, ему уже не помочь. Позавчера я получила извещение о его смерти. Ни слова о том, где он умер и что послужило причиной смерти. Я ничего не понимаю: он был очень здоровым и сильным человеком. Он прожил бы долго, вы бы только видели его! — Снова слеза скатилась по пожелтевшему лицу.

— Тогда я не понимаю, чем могу быть полезен вам. Если деньги… — начал Клеменс, но Луиза не дала ему договорить:

— Избави вас бог думать, будто я пришла попрошайничать. У меня есть драгоценность. Видит бог, я бы не хотела расставаться с ней, но что поделаешь! Завтра мне не на что будет купить хлеба и заплатить за комнату, которую я снимаю.

— Пожалуйста, покажите, — сказал Клеменс, думая, что старуха принесла какую-нибудь безделушку стоимостью в сотню марок. Бедняки, храня такие вещи, думают, что они обогатят их. Старая история!

Луиза, отвернувшись, достала из-за выреза платья платок, завязанный узлом. Там оказалось кольцо. При одном взгляде на него Клеменс определил солидную стоимость этой вещи, если только камень не подделка. Он вынул из стола лупу и долго рассматривал кольцо и огромный бриллиант в чудесной оправе.

— Одну минуту, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

Луиза кивнула. Клеменс прошел в лабораторию рядом с кабинетом и пробыл там несколько минут. Вернувшись и отдав кольцо Луизе, он сказал:

— Фрау, оно стоит огромных денег, и я куплю его. Но есть закон, обязательный для всех ювелирных фирм мира: приобретая какую-нибудь уникальную вещь, мы должны, непременно должны знать, как она попала в руки продающего. Поймите меня правильно. Я вовсе не подозреваю вас в чем-то неблаговидном. Но без доказательств того, что это кольцо принадлежит вам, сделка не может состояться.

— Я знаю, — заметила Луиза. — Не вы первый оцениваете кольцо. Я была в двух фирмах. Там мне ответили точно так же.

— Зачем же вы обращались к ним?! — досадливо воскликнул Клеменс. — Я никому и никогда не плачу за покупаемые вещи меньше или больше того, что они стоят, — нахмурившись, добавил он.

— Вот поэтому, отбросив колебания, я в конце концов и пришла к вам. Доказательство того, что кольцо принадлежит мне, я принесла. Вам угодно посмотреть?

— Безусловно.

Луиза вынула из сумки сложенную вчетверо бумагу.

— Если разрешите, я прочитаю…

Клеменс кивнул.

«Дорогая Луиза, примите этот подарок в знак глубокой признательности за спасение жизни нашего мальчика Руди и беззаветное, многолетнее и честное выполнение своих обязанностей». Подписано: фрау фон унд цу Лидеман, доктор Шильдкредт. Заверено у нотариуса. — Луиза передала бумагу Клеменсу.

— Этой бумаги было бы вполне достаточно, — заговорил Клеменс, откладывая дарственную, — если бы я хоть что-нибудь понял из нее. Такой огромной ценности подарок!… Буду откровенен, фрау Луиза. Мне известны не только дела фрау Лидеман, но и ее характер. Я никогда не поверю, что она могла подарить вам вещь стоимостью в семьдесят тысяч марок по меньшей мере.

Луиза покачала головой и усмехнулась.

— Вы правы. Фрау, простите за это слово, мотовка, но ее расточительность не распространяется на слуг. Я подозреваю, что кольцо купил на свои сбережения доктор Шильдкредт, а фрау лишь поставила подпись, что не обошлось ей и в пфенниг.

Клеменс улыбнулся.

— Все сказанное вами еще больше запутывает дело. Почему доктор Шильдкредт вдруг дает кормилице сына фрау Лидеман подарок стоимостью в десятки тысяч марок?

— Могу я думать, что мой рассказ не выйдет за стены этой комнаты? — неуверенно заметила Луиза.

— Фирма строго хранит свои секреты, — с подчеркнутой серьезностью ответил Клеменс. — Мы надежнее любого священника, принимающего исповедь.

— Хорошо. Я постараюсь не отнимать у вас слишком много времени. Дело в том, господин Клеменс, что Руди родился спустя одиннадцать месяцев после того, как умер покойный фон Лидеман. Он был хороший и добрый человек, но… но фрау слишком увлекалась мужчинами. Вот он и пил… И допился до кровоизлияния в мозг. Вероятно, смерть мужа, а может быть, и то, что фон Лидеман промотал почти все свое состояние, сильно подействовало на фрау. Скажу откровенно: Руди не был сыном моего умершего хозяина. В той бумаге истинная правда… Много ночей я провела у постели ребенка, прежде чем вернула его к жизни, едва теплившейся в маленьком синем комочке. Простите!

Слезы снова оросили лицо Луизы, она поспешно вытерла их. Клеменс дал ей воды. Она выпила, помолчала и продолжала рассказ:

— Я выкормила Руди своим молоком. Он рос капризным, очень капризным и взбалмошным. Я частенько ссорилась с доктором Шильдкредтом. Он души не чаял в ребенке, господин Клеменс, тем более что моей госпоже было вовсе не до сына. Она развлекалась… Я не в укор ей…

— Я не совсем понимаю горячей любви доктора Шильдкредта к этому мальчишке, — пожав плечами, заметил Клеменс. — Он что, домашним врачом был?

— Да. Еще при жизни фон Лидермана его пригласили в дом. Он там был своим, совсем своим… Больше, чем своим, — дрогнувшим голосом добавила Луиза

— Фрау и доктор?…

Луиза безмолвно качнула головой.

— В каком доме не случается такого, — словно оправдываясь, сказала она.

— Это ваше подозрение или…

— Доктор Шильдкредт был так добр, так снисходителен к моим слабостям, что я не хотела бы… Поймите меня, господин Клеменс! — Голос Луизы слабел.

— Впрочем, с меня вполне достаточно и того, что вы рассказали, — сдвинув сросшиеся седые и густые брови, медленно проговорил Клеменс. — Еще одно условие… Вы не были бы против того, чтобы повторить ваш рассказ в присутствии моего нотариуса? Он запишет его, а вы подпишетесь, только и всего.

— Но это… Это не повредит фрау?! — испуганно воскликнула Луиза.

— Вы слишком добры, — покачав головой, сказал Клеменс, — слишком добры! Вас выгоняют на улицу, простите, как отслужившую службу собачонку, ваш выкормыш забыл, что вы спасли его жизнь. А вы еще думаете о зле, которое можете причинить этим людям!

— Я христианка, господин Клеменс, — понурив голову, отозвалась Луиза.

— Могу вам дать слово: ваш рассказ и документ… — Клеменс постучал пальцем по дарственной. — Не покинут пределов этой комнаты и вон того сейфа. А в нем, могу сказать по секрету, сотни человеческих судеб.

— Я верю вам.

— И поставим на этом точку. — Клеменс открыл сейф, положил дарственную в большой коричневый пакет с фирменным знаком и какой-то надписью. — Вот, я кладу документ сюда, — сказал он. — Сюда же будет положен ваш рассказ. Кстати, я объясню, зачем он нужен мне. Дело в том, фрау Штамм, что время от времени наши сделки, отчетность и так далее проверяются. Сделка с вами подтверждена документом, который сам по себе ничего не говорит. Если у меня потребуют объяснения, я предъявлю ваш рассказ.

— Значит, все-таки кто-то будет иметь доступ к нему… — упав духом, проговорила Луиза.

— Да, чиновники, обязавшиеся иод присягой хранить свои секреты, как храним их мы.

Заплатив восемьдесят тысяч марок, Клеменс попросил Луизу пересчитать деньги. Она написала расписку и ушла, договорившись о встрече у нотариуса. Встреча состоялась через несколько дней. Нотариусу Луиза сообщила кое-какие подробности, которых в разговоре с Клеменсом коснулась мельком.

Глава четвертая.

ЗАПИСКИ КЛЕМЕНСА

(Из архива концерна «Рамирес и Компания»)

Клеменс видел беснующиеся толпы нацистов у президентского дворца. Клеменсу рассказали о разговоре министра рейхсвера Бломберга с канцлером: рейхсвер окажется не в состоянии подавить всеобщую стачку, если она вспыхнет после запрещения компартии. «Солдат рейхсвера в качестве единственно возможного противника привык рассматривать внешнего врага».

Каждое утро Клеменс читал газеты, в том числе и социал-демократов.

«Тактический разум социал-демократов рекомендует подождать с применением всеобщей стачки для того, что бы в решительный момент рабочий класс не был утомлен».

С непроницаемым лицом слушал Клеменс обращение Гитлера. Он объяснил безработицу, голод и нужду следствием поражения немцев в войне. Он предсказывал возрождение Германии, для чего в первую голову необходимо искоренить коммунизм.

Вслед за тем Геринг объявил: «Кто при исполнении своего долга применит огнестрельное оружие, того, независимо от последствий, я возьму под свою защиту. Каждая пуля, выстреленная из револьвера полицейского, — моя пуля…»

Клеменс сообщил секреты концерну «Рамирес и Компания»:

А. 1 февраля 1933 года.

Через четыре дня после того, как господин Гитлер сел в кресло Бисмарка и прочих германских канцлеров, стало известно о роспуске рейхстага и о новых выборах. Состав рейхстага, каким он был до захвата нацистами власти, не устраивает фюрера. Из пятисот восьмидесяти мест двести двадцать одно принадлежало коммунистам и социал-демократам, сто шестьдесят семь — другим партиям и только сто девяноста шесть сторонникам фюрера. Даже блок с партией Центра не дает фюреру подавляющего большинства. А оно позарез необходимо, чтобы раз и навсегда укоренить в стране новый строй, строй откровенной, наглой, ничего не стесняющейся террористической диктатуры нацистов и их покровителей. Гитлер спешит, потому что леденящий страх перед восстанием пролетариата не покидает его.

Тринадцать миллионов рабочих, вместе с семьями составлявшие почти три четверти населения страны, вот кто вселяет ужас в преступные души нацистов, а руководитель этих миллионов — компартия и ее вождь Тельман — страшит их до остервенелости. Только компартия не сдается, не складывает политического оружия, не отказывается от сопротивления диктатуре палачей и золотых мешков. Она черпает свои силы в многочисленных массовых организациях, а они включают в себе десять миллионов взрослых и юношей.

Разгром и подавление рабочего класса и компартии — страстного и последовательного защитника его интересов, вот цель насилия и разбоя на сегодняшний день.

2 февраля. Геринг, назначенный министром внутренних дел Пруссии, запретил коммунистические демонстрации, собрания и газеты.

3 февраля. Геринг, а следом за ним Геббельс публично обвинили компартию в том, что якобы она распространяет страшные, заразные эпидемии.

4 февраля. Геринг предложил запретить компартию. Гитлер, памятуя о словах Бломберга, одернул Геринга: он боится всеобщей забастовки, что в накаленной, грозовой атмосфере было почти вероятностью. В тот же день президент подписал декрет, разрешивший Гитлеру запрещать вообще любые собрания, митинги и закрывать газеты.

«Надо думать не о том, чтобы запретить компартию, — поддержал фюрера имперский министр внутренних дел Фрик, — но уничтожить ее».

7 февраля. Ходят слухи, будто в пригороде Берлина собирался пленум ЦК компартии. Коммунисты предвидели, что им придется перейти на нелегальное положение, хотя и не думали, что это произойдет при таких обстоятельствах и так скоро. Очевидно, у них нет никакого опыта работы в подполье.

9 февраля. Тайно напечатанные коммунистические газеты, случайно попавшие в наши руки, сообщают: пленум ЦК предостерегает коммунистов от иллюзии, распространяемой вожаками социал-демократии, будто Гитлер сам изживет себя. Свержение нацистской диктатуры объявлено коммунистами главной целью. Объяснено, что оно может осуществиться не обязательно в форме социалистической революции. Демократическая антифашистская общенациональная революция с участием всех, кому дороги свобода и права человека, — основа новой стратегии не только сопротивления, но и наступательных действий компартии и объединившихся с нею сил. Эта новая стратегия вышибала оружие у правых социал-демократов.

16 февраля. Нацисты обыскали дом Карла Либкнехта — бывшую резиденцию ЦК компартии. Газеты полны сообщениями о найденных в катакомбах дома складах оружия и документов, подтверждающих подготовку коммунистами кровавого революционного восстания. Пока что эти документы не опубликованы.

18 февраля. В ответ на операцию нацистов коммунисты заявили, что на предстоящих местных выборах они будут «защищать каждую пядь еще существующих демократических прав». Говорят, будто Вильгельм Пик (один из коммунистических лидеров) снова обратился к социал-демократам с призывом объединить силы. Он сказал, что нацисты готовят какую-то новую «провокацию» против коммунистов и социал-демократов.

Б. Нам сообщают из Дрездена.

Выступая на нацистском собрании, гаулейтер Саксонии Мартин Мучман сказал:

Без Варфоломеевской ночи нам не обойтись. Национал-социалисты будут действовать с открытыми глазами, отбросив прочь всякую сентиментальность.

Очевидно, Мучман намекал на поджог Рейхстага, что и случилось на днях.

— То перст божий! — Так, как нам достоверно известно, сказал фюрер фон Папену, узнав, что Рейхстаг горит. — Теперь никто не помешает нам уничтожить коммунистов железным кулаком.

«Мы их прикончим радикальнейшим способом!» — пишут в «Фелькишер Беобахтер».

Как нами уже отмечалось, еще до пожара Рейхстага фюрер мечтал уничтожить компартию и изобразить из себя спасителя человечества от большевизма. Этот ход требует наличия виновных.

На днях нашли и их.

Непосредственным поджигателем объявили, во-первых, некого психически неполноценного гомосексуалиста ван дер Люббе, якобы сознавшегося в том, что он член голландской компартии; во-вторых, председателя коммунистической фракции рейхстага Торглера. Торглер сразу же после того, как нацисты обвинили компартию в поджоге Рейхстага, явился в полицию и засвидетельствовал свою «непричастность к поджогу».

Однако эти две фигуры — одна, так сказать, местная (Торглер), долженствующая олицетворять «виновницу» поджога — компартию Германии, другая иностранная (ван дер Люббе) и, стало быть, солидарная с преступными действиями коммунистов немецких, — выглядели не слишком серьезно.

Искали кого поважнее. Говорят, будто какой-то кельнер из ресторана на Потсдамерплатце сообщил, что в ресторане обедает Димитров. Он арестован. Задержали еще двух болгарских коммунистов — Попова и Танева.

Димитров, как мы узнали, руководил Западноевропейским бюро Коминтерна. В середине февраля он виделся с Тельманом. Полиция предъявила Димитрову обвинение в том, что он был главным организатором поджога Рейхстага по договоренности с Тельманом, во-первых, и по указанию Коминтерна, во-вторых.

В. Вот дословно фраза из «Фелькишер Беобахтер»:

«Этот поджог является неслыханным до сих пор актом террора со стороны большевиков в Германии. Среди сотен центнеров преступной литературы, которую полиция во время обыска нашла в доме Карла Либкнехта, находились также указания на то_, как проводить коммунистический террор по большевистскому образцу. Пожар Рейхстага должен был послужить сигналом к кровавому восстанию и гражданской войне…» На днях фюрер написал, а президент Гинденбург подписал два декрета: «В защиту народа и государства» и «Против измены германскому народу и преступных происков». Эти документы, раз и навсегда покончившие с Конституцией Веймарской республики, угрожают за малейшее сопротивление нацистам казнями и каторгой.

— Моей задачей, — сказал Геринг в речи во Франкфурте-на-Майне, — является не справедливость, а уничтожение и искоренение. Кулак, который я опускаю на затылок преступников, это коричневые рубашки, живые силы народа.

Мы добыли инструкцию полицейским управлениям. Вот выдержка из нее:

«Полицейским чиновникам, которые при исполнении своих обязанностей пустят в ход оружие, я окажу покровительство, независимо от последствий применения оружия. Напротив, всякий, кто проявит ложное мягкосердечие, дол жен ждать наказания по службе».

«Мы дадим работу пеньковой промышленности!» — сказал вице-президент рейхстага.

Третьего марта, сообщают газеты, арестован лидер коммунистов Тельман.

Выборы в рейхстаг 5 марта дали следующие результаты.

Двадцать два миллиона человек голосовали против нацистов.

Компартия, объявленная вне закона, получила около пяти миллионов голосов.

Правительство объявило недействительными мандаты коммунистов, избранных в рейхстаг, и запретило деятельность социал-демократической партии, голосовавшей против предоставления Гитлеру чрезвычайных полномочий.

Ныне у партии фюрера в рейхстаге подавляющее большинство.

Фюрер послал своих комиссаров в Тюрингию, Саксонию и другие земли. В Баварии комиссаром стал генерал Эпп, помогавший фюреру в дни «пивного путча» в 1923 году.

Крупнейший акционер Стального треста Фриц Тиссен назначен государственным комиссаром Рейнской области и Вестфалии, хозяйственным «вождем» огромного индустриального района. Создан высший штаб золотых мешков — Генеральный совет немецкого хозяйства.

Крупп — его глава, члены — Тиссен, Сименс; во власть этих людей отдана экономика Германии.

Нацистская партия и ее хозяева заботятся о наведении порядка на заводах. «Трудовой фронт» — отныне единственный представитель «интересов трудящихся», им руководит Роберт Лей. Он объявил о трудовом мире «путем создания у рабочих понимания их положения и возможности их предприятий», что, разумеется, соответственно оценено капиталистами: теперь они могут делать с рабочими и их зарплатой что угодно. И сразу же ввели десятичасовой рабочий день. Лей, обращаясь к промышленникам, сказал (цитирую из газеты «Ангрифф»):

— Теперь вы полные хозяева в своем доме.

Нацисты объявили крестьянство «имперским продовольственным сословием», и наградили званием «дворянства крови и земли», и установили, что их дворы впредь будут наследственными, неделимыми и переходящими от отца к старшему сыну.

Г. Фюрер не забыл лозунга: «Каждому в руки лопату!»

Тысячи девушек и юношей проходят парадом перед Гитлером в Нюрнберге на первом съезде наци после захвата власти.

Мы случайно были свидетелями этого зрелища.

Фюрер стоял на трибуне. Он вытягивал руку, приветствуя лопаты. Лопаты, лопаты, лопаты… Тысячи лопат! Десятки тысяч лопат!

— Я из Тюрингии! Я из Саксонии! Я из Померании! Я из Мюнхена! — раздавались голоса участников грандиозного спектакля.

— Мы отдаем тебе наши руки, фюрер!

— Мы отдаем тебе наши сердца, фюрер!

— Мы отдаем тебе наши жизни, фюрер! — Это выкрикивалось тысячами глоток, громовым эхом разносилось по окрестностям Нюрнберга и по всей стране; это кричали юноши и девушки, члены восьми распущенных юношеских организаций, ныне единой и руководимой распутным вождем молодежи наци — Бальдуром фон Ширахом.

Д. Очень важно.

Понимая, что завоеванное необходимо охранять, фюрер спешит с формированием отрядов СС. Сейчас в них, но мнению надежного источника, двести тысяч человек.

Четыре полка СС сведены в дивизию «Мертвая голо ва» — для расправы с инакомыслящими, охраны концлагерей, где инакомыслящих уже перевалило за миллион, и в помощь полиции.

Проведены новые законы.

Чиновниками могут быть только члены НСДАП. Утвержден закон о единственной в стране легальной партии национал-социалистской. Еще один закон утверждает лишь за членами партии право быть членами рейхстага. Запрещено ввозить в Германию и читать иностранные газеты. Идет чистка библиотек, и сжигают книги, «вредно влияющие на национал-социалистское мировоззрение». Немецкая нация объявлена «расой господ». Истребление и ограбление евреев разрешены. Народу вдалбливают мысль, что война является нормальным состоянием человеческого духа, а немецкого тем более, ибо «мы — народ без пространства». Лгут о надклассовой сущности нацистской диктатуры.

Глава пятая.

ВЫСОКИЙ ГОСТЬ

1

В один из этих дней Клеменса навестил Фриц Тиссен. Просто зашел поболтать, что случалось с ним изредка, когда он покидал свой замок. Разговор зашел о последних событиях.

— Политика не моя стихия, дорогой Фриц, — прервал Тиссена Клеменс. — Не буду лицемерить. Конечно, я разбираюсь в ней, как каждый нормальный человек. Но увлекаться?… Избави бог!

— Хотелось бы мне знать, чем вы увлекаетесь?…

— Ну, например, спортом. Уверяю вас, гораздо интереснее и полезнее. Особенно в нашем возрасте.

— Ну, меня тоже массируют по утрам, — прокряхтел Тиссен. — Потом сажают в какую-то глупейшую ванну и выколачивают из меня жир — Он похлопал себя по животу. — Черт его знает, откуда берется эта дрянь! Ем овсянку и овощи. Они мне поперек горла… Того нельзя, к этому не прикасайся. Спрашивается, на кой дьявол мне мои миллиарды, если я не могу съесть кусок сочной баранины и запить добрым рейнвейном?

Клеменс рассмеялся.

— Бросьте наживать миллиарды, только и всего!

— Вы все шутите! — Тиссен снова покряхтел, поглубже устраиваясь в кресле — оно едва вмещало его сильно раздавшуюся фигуру. — Завидки берут, право, — пробормотал он, — Моложе меня всего-то лет на пять, а выглядите молодцом. Эк загорели! И фигура — словно у гладиатора!

— Могу предъявить! — усмехнулся Клеменс, заворачивая рукава сорочки. — Пощупайте!

— Сталь! — пропыхтел Тиссен, пощупав вздувшиеся у предплечья могучие бицепсы Клеменса. — А у меня не мускулы, а простокваша. Как это вы умеете?

— Опять же скажу, не тратя времени на разговоры о политике, предпочитаю теннисный корт, бассейн, весла, добрую лошадку под седлом.

— Все это есть и у меня, — ворчливо отозвался Тиссен. — Конюшни набиты лошадьми самой лучшей породы, до черта кортов, в каждом замке — спортивные залы, на любой реке и в море — яхты… А мне все некогда, все тороплюсь… Не успеешь оглянуться, тут-то тебе и капут!

— Вы сегодня не в духе.

— А! Не спрашивайте!

— Семейные неприятности?

— Нет, там все в порядке. Да и что им надо? — Тиссен заворочался в кресле, отпил сельтерской. — У вас здесь так тихо.

2

Они сидели на веранде дома Клеменса, откуда до Бранденбургских ворот и башен Рейхстага, казалось, рукой подать — так хрустально чист был октябрьский воздух в Берлине в тот день. Липы усеяли площадку перед домом опавшими листьями. Пламенели клены, а дубы, еще сохранившие свежесть зелени, раскинули могучие ветви над верандой. Непрекращающийся гул огромного города едва доносился сюда, хотя дом стоял почти в центре Берлина. Было прохладно, но солнечные лучи, проникая через стекла окон, согревали веранду.

— Слушайте, Клеменс, — начал Тиссен, — вам знакомо слово «благодарность»?

Клеменс пожал плечами.

— Помилуйте, кому оно незнакомо?

Например, Герману Герингу, — вырвалось со злостью у Тиссена, — Да, я понимаю, в деловом мире благодарность — понятие относительное. Но элементарное, хотя бы элементарное чувство должно быть присуще человеку?

Клеменс молчал, попыхивая сигарой. Синеватый дымок относило в открытое окно.

— Скажу по секрету. Было время, когда я, слышите, я лично из своего кармана платил по счетам этого молодчика. Я содержал квартиру Геринга и его шофера. Моим подарком ему на свадьбу было полотно Рубенса, за которое американцы давали мне миллион долларов. Я купил у вас его новой жене Зоннеман диадему за двести восемьдесят две тысячи марок…

— Это было в мое отсутствие, — следя за нарастающим на конце сигары пеплом, заметил Клеменс. — Я бы отговорил вас от такого расточительства,

— И были бы правы, сто раз правы! — вскричал Тиссен и снова глотнул сельтерской. — Чем отплатил мне Геринг? — Он поперхнулся водой, а оттого разозлился еще больше. — Его банда, нахватав заводов, рудников и черт знает чего еще, прибирая к рукам все, что плохо лежит, эта шайка мошенников, можете представить, Клеменс, вздумала тягаться со мной. Пользуясь тем, что он у власти, Геринг гадит мне где попало и как может. Сбивает цены на сталь, рвет из моих рук военные заказы, и черт его побери, если не собирается свернуть мне шею.

— Но, Фриц, — осторожно вмешался Клеменс. — Ведь вы сами вели под уздцы белого коня фюрера. Вы сами приготовили для него трон правителя. А господин Геринг — второе лицо в Германии. Он не был бы вторым, не будь первого…

— Ох, не говорите! — отмахнулся Тиссен. Фюреру я еще верю, но его клика…

— Моральные качества его, как вы сказали, клики давно известны вам, мой друг. Тем не менее вы поддерживали ее с самого начала и поддерживаете сейчас, если не ошибаюсь, — мягко проговорил Клеменс. — Впрочем, право, стоит ли расстраиваться? Особенно в ваши годы. Геринг не оставит вас голым, уверяю вас.

Тиссен хмыкнул.

— Я думаю.

— Пожалуй, самое печальное в вашем рассказе… — Клеменс подумал, подыскивая нужные слова. — Не слишком ли рано начались ссоры среди них?

— Рано?! — подхватил Фриц. — У них склоки не прекращались. Вся их история — сплошные драки, измены, предательства, убийства.

— Но сам фюрер… Вы много раз, мой друг, так хвалили его?

— Фюрер? Что ж… О нем можно сказать так: когда покупаешь самую отличную лошадь, ты знаешь, что кое-какие изъяны у нее все-таки есть.

— В хорошенькую компанию вы попали! — весело рассмеялся Клеменс. — Национал-социализм, который, я опираюсь на ваши слова, начал разлагаться, едва родившись, и вы — здоровая и процветающая основа экономики. Странно! Разумеется, вы преувеличиваете, но и того, что вы сказали, достаточно для очень серьезного вопроса: как вы могли пойти на поддержку, опять-таки ссылаюсь на ваши слова, изменников и убийц?

— Ну, знаете ли, если бы у католиков не было Папы, они должны были выдумать его. А вот насчет нашей поддержки… Послушайте, вычитаете подпольную прессу?

— Какую? — удивился Клеменс.

— Я о прессе наших коммунистов.

— Позвольте, но она запрещена.

— Разве правительственные запреты не оборачиваются иной раз против самого правительства? Сколько угодно случаев, Клеменс. Так вот, я собираю и коллекционирую нелегальщину всех стран. Запрещенные романы, стихи, песни, газеты, листовки. Кто-то собирает марки или спичечные коробки, я — нелегальщину. Это моя слабость, если вам угодно.

— По крайней мере оригинальная, — вставил Клеменс .

— Да, оригинальная! — выдохнул, все еще гневаясь, Тиссен.

3

Ветерок закружил опавшие листья липы. Облачко их влетело в открытое окно. Один листок, еще сохранивший зеленую окраску, упал на жилет Тиссена. Он осторожно взял его.

— Видите, даже слетевший с дерева лист все еще живет. И подобно ему живет в Германии подполье, Клеменс, хотя, казалось бы, мы лишили его всяких истоков жизни.

— Любопытно, — вяло произнес Клеменс — Только не пойму, к чему все это?

— К тому, — угрюмо выдавил Тиссен, — что в Германии, невероятно, но это так, подпольщина издается прямо под носом полиции. Просто не верится, что коммунисты способны, не имея денег, печатать и распространять свои газеты и листовки тысячами.

— Вряд ли это доставляет удовольствие фюреру, — улыбнулся Клеменс.

— Да, конечно! — отозвался Тиссен. — Ну, ладно. Все-таки расскажите, что о нас говорят там, где вы были.

— Где именно, Фриц? Я был во многих странах.

— Да, вы славно попутешествовали. Отдохнули, виду вас бравый!

— Какой уж там отдых! — отмахнулся Клеменс. — Инспектировал филиалы фирмы, а вы знаете, какое это хлопотливое и утомительное дело. Наша фирма входит в концерн «Рамирес и Компания». Наблюдательный совет концерна в Аргентине. Мне пришлось побывать там и представиться новому генеральному директору концерна. Приличный и, кажется, вполне деловой человек. Мы возлагаем на него большие надежды. Потом отправился в Южную Африку, захотелось повидаться с сыном. По пути побывал и в других местах.

— Так что же все-таки там говорят о нас? — настаивал Тиссен.

— Видите ли, я больше занимался своими делами. Конечно, приходилось слушать всякое… Если выразиться кратко, там поражены нашим нахальством.

— Ах-ха-ха! — Живот Тиссена заколыхался. — Нахальством!… Вот верное слово. Мы наставили западным дипломатам здоровенных шишек, заявив, что будем вооружаться, хоть бы сам Иисус сошел с небес и начал отговаривать нас… Одним росчерком пера сорвали их болтовню о дурацкой коллективной безопасности.

Тиссен самодовольно подмигнул Клеменсу.

— Этим пактом они хотели связать нам руки на западе и востоке. Так вот, не удалось!

— Теперь, значит, путь на запад и восток открыт? — осведомился Клеменс.

— Это старая немецкая погудка, милый Клеменс… «Дранг нах Остен» выдуман не нами и не фюрером. Это выдумали наши отцы и деды.

— Да, но при наших отцах и дедах в России было несколько иное положение, — вскользь заметил Клеменс. — Насколько я знаю, там произошли серьезные изменения. Если раньше русские шли на войну без особенного энтузиазма — вряд ли их воодушевляло желание укреплять положение царей, — теперь там власть в других руках.

— Тем опаснее она для нас, эта власть! — мрачно выдавил Тиссен. — Тем скорее мы должны разделаться с ней.

— И вы уверены, что сможете разделаться с ней так запросто? — вставил без всякого заметного интереса Клеменс.

— Это колосс, не спорю. Но не глиняные ли у него ноги?

— Все-таки на вашем месте я посоветовал бы фюреру: прежде чем пускаться на восток, проверить — точно ли глиняные ноги у этого колосса.

— Да, не мешает, конечно, — отозвался Тиссен лениво.

Клеменс украдкой взглянул на часы. Тиссен заметил это.

— Вы спешите?

— Нет, у меня еще достаточно времени. Поезд приходит через полчаса.

— Вы ждете кого-нибудь?

— Сегодня из Африки приезжает сын.

— О-о! Наконец-то мы увидим компанию «Клеменс и Сын» в полном составе, — пошутил Тиссен. — Надеюсь, вы покажете нам наследника ваших сокровищ, господин Гарун-аль-Рашид? О нем рассказывают чудеса… Он надолго сюда?

— Навсегда.

— Буду рад видеть Клеменса и сына у себя.

— Благодарю. Непременно.

— Я подвезу вас?

— Нет, моя машина у подъезда.

Они вышли.

4

Антон приехал в сопровождении слуги-испанца. Педро охотно рассказывал соседской челяди, как младший Клеменс жил и работал в Африке.

— Он скромник, а уж старший — удивительно невзыскательный человек. Копит он деньги, что ли? Вероятно, хочет оставить сыну приличное наследство. Но сынок не большой охотник до денег, раздает их кому попало… Добрый малый, ничего не скажешь, рабочие любили его. Старый хозяин тоже души в нем не чает, хотя всем известно — Антон не родной его сын. Однако бывает и так: приемыши ближе и дороже родного. Не всякий родной сын почтителен к родителям, не всякий…

Безжалостное солнце Африки опалило лицо Антона, волосы его выцвели добела, а работа в алмазных копях закалила физически. Это был высокий, плечистый человек лет тридцати семи. В его глазах так и прыгали чертики; неистощимое остроумие, непринужденность в разговорах, умение держать себя, захватывающие рассказы о Южной Африке довольно скоро сделали Антона «своим» в кругу сановитых знакомых старшего Клеменса и его клиентуры. Все видели в этом белокуром великане доподлинного представителя «нордической расы».

Вскоре Антон освоился с делами и операциями фирмы и при случае заменял ее главу.

Глава шестая.

ЗНАКОМСТВО В ПОЕЗДЕ

1

Летом 1934 года Петер Клеменс ехал в Швейцарию по делам фирмы. В двухместном купе, куда Клеменс вошел за несколько минут до отхода поезда, уже расположился пассажир. Небольшого роста, с частой сеткой морщин на узком лице, длинным и острым носом и прилизанными редкими волосами неопределенного цвета, он производил впечатление очень пожилого человека, если бы не молодые, задорно блестевшие глаза. На нем была форма железнодорожного служащего. Вещи он успел аккуратно разложить в сетки. На столе стояла пивная кружка затейливой работы.

Уже через несколько минут после отхода поезда спутник Клеменса сообщил ему, что зовут его Иоганном Шлюстером, работает он главным референтом министра путей сообщения и едет в командировку в Берн.

Клеменс назвал свою фамилию.

Шлюстер сказал, что он чрезвычайно польщен знакомством. Кто же в Берлине не знает знаменитой фирмы, клиенты которой, как он слышал, влиятельные господа из высшего света.

Клеменс ответил легким пожатием плеч. Воспитанная долгими годами сдержанность сковывала его язык, что не мешало, однако, ему вести себя естественно и непринужденно. Он был не прочь поговорить в пути с тем, кто попадал в его компанию. Каждый человек по-своему интересен. Для Клеменса — вдвойне.

Шлюстер был словоохотлив. Сначала Клеменс отмалчивался, но ведь известна черта говорливого человека: чем упрямее в своем молчании собеседник, тем пуще охота расшевелить его.

Шлюстер спросил, не хочет ли господин Клеменс пива. Клеменс ответил, что хотя он не слишком расположен к пиву, но от кружки баварского не откажется. Появился кельнер поездного ресторана, и вот весь стол у окна заставлен пивными кружками.

Чем усерднее опорожнял их Шлюстер, тем больше говорил. Он рассказал, что все его предки — железнодорожные машинисты с тех самых пор, когда в Германии положили первые рельсы. Однако отец Шлюстера решил, что сын, будь он образованным человеком, может подняться высоко по лестнице служебной иерархии.

Иоганн окончил высшую школу с отличным дипломом и, перебираясь со ступеньки на ступеньку, достиг наконец того положения, которое занимал теперь.

Беседу Клеменса и Шлюстера прервал легкий стук в дверь. В купе вошел человек в униформе служащих Министерства путей сообщения; униформа сидела на нем несколько мешковато, да и сам вошедший производил впечатление эдакого молодого увальня, с лицом румяным и благодушным, с доброй улыбкой на широких губах.

2

— Мой коллега и друг Август Видеман, — представил Шлюстер вошедшего. — Третий год работает у нас в отделе и уже успел быстро пойти в гору.

Видеман подал Клеменсу руку и обменялся с ним взглядом, не замеченным Шлюстером.

— Да ну, что там, — застенчиво проронил Видеман. — Вечно ты, Иоганн…

Шлюстер не дал ему договорить:

— Ну, ну, Август, не надо скромничать сверх меры! Дорогой Клеменс, наш Август покорил начальство. Он часто в разъездах по делам службы и, куда бы его ни посылали, везде и всюду преуспевает в делах. Я думаю, что в Швейцарии, куда мы едем вместе, Август обведет вокруг пальца почтенных тамошних железнодорожников. Моя жена боготворит Августа, а она дама очень разборчивая.

— Значит, вы потомственный железнодорожник? — осведомился у Шлюстера Клеменс.

— Да вот так случилось. И женился на дочери железнодорожника.

— Ваше потомство, должно быть, тоже пойдет по пути своих прародителей? — улыбнулся Клеменс.

Шлюстер помрачнел.

— Увы! Мой Ганс, он единственный у нас с Эммой, выбрал другой путь. И это горько мне, отцу.

— Кто же он по профессии?

— Он наци, господин Клеменс.

— Послушайте, — вполголоса заговорил Клеменс, — если вы хотите за такие слова попасть в концлагерь — это ваше личное дело. Господин Видеман и я не имеем ни малейшего желания разделить вашу участь. Вы не у себя дома, а в международном вагоне. Не забывайте об этом.

— Не беспокойтесь, господин Клеменс. Проводников этого вагона я знал вот такими мальчуганами. Они и их отцы — честнейшие люди. И эти ребята — добрые и честные люди, не в пример моему Гансу. — Он грохнул кружкой по столу. — Простите, господин Клеменс, вы богач, вы, вероятно, живете, не зная серьезных огорчений, какие выпали мне. Быть может, у вас семья, откуда я знаю, добрые, послушные дети, может, ваш сын станет вашим наследником… А у меня в семье с некоторых пор все плохо, ужасно плохо… И ведь я в свое время палил из винтовки, стоя рядом с Тельманом на одной из гамбургских баррикад.

— Вы коммунист? — с безразличным видом спросил Клеменс.

— Э, нет! Я — вне партии. Это я еще одиннадцать лет назад сказал Тельману.

Печаль, так резко прозвучавшая в словах Шлюстера, тронула Клеменса. В ту минуту он поверил в искренность этого странного человека, участника известного восстания. («Не силой же тащили его на баррикады!» — подумалось Клеменсу.)

— Да, у меня очень хороший и преданный сын, — сказал Клеменс.

— Вот видите, вот видите! — с жаром подхватил Шлюстер. — А я несчастен.

— Ну, ну, зачем же так! — остановил его Видеман.

— Молчи, молчи, Август! —распалился Шлюстер. — Ты знаешь, как я любил Ганса. Да что любил! Я обожал его. Он подавал надежды. В раннем возрасте я заметил в нем склонность к технике. Я не рассердился, когда он до последнего винтика разобрал телефон и, можете себе представить, вновь собрал его! Где бы я ни был, в какие бы дальние командировки меня ни посылали, я стремглав летел домой ко дню рождения Ганса. Мы с Эммой тратили уйму денег на механические игрушки. Пусть, пусть, говорил я Эмме, ломает, собирает, вдруг это и есть его призвание. Он рос таким послушным, мой белокурый голубоглазый паренек, вылитый портрет Эммы, чистокровный, ха-ха, нордический человек, каким нацисты хотят представить всему миру немца, полноценный носитель самой чистой крови! Да пусть она свернется в жилах Ганса!…

— Что я слышу! — с негодованием вскричал Клеменс. — Так говорить о любимом сыне?! Опомнитесь!

— Был, был любимым! —сморщившись, словно комок подступил к горлу, прохрипел Шлюстер. — Теперь он не мой. Боже, как я переживал, когда Ганс вступил в этот ублюдочный гитлерюгенд! Но мать… Эта женщина!… Она помешалась на фюрере. Она слушает его речи и вопит от восторга! Она молится на него, как на бога, на этого проходимца с пошлейшими усиками, на этого авантюриста…

— Одну минуту.

3

Клеменс выглянул в коридор. Пассажиры спали. Проводники уединились у себя. Поезд шел в кромешной тьме летней ночи. Пробегали фонари станций, потом снова мрак и искры паровоза, рассыпающиеся и гаснущие мгновенно. Клеменс вернулся в купе. Видеман читал газету.

— Однако вижу, вы очень осторожный человек, — усмехнулся Шлюстер.

— Ну, вы ведь знаете, в какое время мы живем.

Шлюстер отхлебнул пива и разразился потоком слов. Он предрекал Германии все мыслимые и немыслимые беды, на память называл цифры, свидетельствующие о катастрофическом падении производства. Упомянул, что уж кто-кто, а они, железнодорожники, лучше всех видят, когда беда, словно гадюка, вползает в страну. Объем перевозок из соседних стран сокращается. А что это значит?… Это значит, что по сравнению с двадцать восьмым годом внешняя торговля на самом низком уровне. То же самое и в промышленности, и у крестьян.

— А нацисты видят выход только в войне, только в том, чтобы ограбить побежденные страны. Господа, война на носу. Если Гитлеру не свернут шею, он свернет ее всей западной демократии, он пойдет и на Россию, хотя всякий раз немцы возвращались оттуда побитыми. Да, бог мой, разве вы не читали «Майн кампф»? Эта людоедская книга лежит у Эммы на туалетном столике рядом с Библией. Ну, разве это не кощунство? Она читает ее про себя, читает приятельницам, она вдалбливала кровавые бредни фюрера в голову моего Ганса, а я, занятый по горло делами, только тогда узнал, чем набиты мозги этого парня, когда он сказал, что вступил в гитлерюгенд!

— Ну, зачем же так расстраиваться, Иоганн! — мягко заметил Видеман, когда Шлюстер окончил яростную тираду. — Все в порядке вещей. Фюрер — человек хладнокровный, хотя иным и кажется истериком. Мы знаем, как он пришел к власти. Долго, с дьявольским терпением ждал он своего часа. Он должен был чем-то привлечь немцев и сделать их своими сторонниками до конца. Я читал «Майн кампф». Не такая уж глупая книга. Она рассчитана и на обывателя с его, извините, самодовольством; и на тех, кто всерьез считает, что мы — избранная нация; на крестьян, которых фюрер называет сельской аристократией; на промышленников, творящих подчас экономические чудеса; и на военных, наконец. А ведь военные для того и существуют, чтобы готовить народ к войне и воевать. Ты сам сказал: кризис. Конечно, есть много путей для восстановления немецкого хозяйства, но фюрер видит кардинальный выход в войне. Ты не согласен с ним. Не согласны и другие. Отлично! Но у власти теперь он, и пойди поспорь с ним! Ведь за него те, кто вроде Эммы, ссылаюсь на твои же слава, в восторге от истин, которые изрекает фюрер. В том числе и Ганс. Что ждало Ганса, когда он покинул школу? Допустим, ты мог бы устроить его в высшее учебное заведение…

— Устроил, — хмуро отозвался Шлюстер. — Устроил на свою голову.

— …но для многих это мечта. А что молодежь видела вокруг? Нужда, разорение, политическая свистопляска. Безрадостная, знаете, картина для молодого поколения. Надо же им было чем-то наполнить жизнь, отдать чему-то избыток энергии, забыть беспросветность существования, почувствовать себя творцами будущего. Ну, хорошо. Многие, да, многие шли за коммунистами и социал-демократами, но огромная масса поверила фюреру. Ведь он много лет без устали твердил, что именно молодые немцы должны стать наследниками великой Третьей империи, носителями будущего великой немецкой нации, хозяевами мира. Когда Ганс слышал это в школе, дома в разговорах с матерью, этот парень, лишенный жизненного опыта и критического взгляда на происходящее, поддался массовому… скажем, психозу и пошел в гитлерюгенд. Все понятно, Иоганн, все понятно, и это я говорил ему, господин Клеменс, не раз.

— Это так! — Шлюстер огорчительно вздохнул. — Но поймите и меня, господин Клеменс. Мы с Августом работаем там, где знают куда больше, чем оболваненные фюрером идиоты. Я знаю наперед, чем окончится авантюра наци. И зачем, кричал я на жену, нашему Гансу влезать в пакостную кашу, которую придется расхлебывать ему, да что ему — всему народу. Ну, ладно. В конце концов, я смирился. Ох, простите, — вдруг прервал свои излияния Шлюстер, — я, должно быть, надоел вам, господин Клеменс,

— Напротив, напротив, герр Шлюстер. Я сам отец. Отцовские заботы мне вовсе не чужды.

— Благодарю. Так, вот, повторяю, я смирился. Бог с ним, думал, пусть забавляется униформой, шнурками, знаками отличия, походами… Кто из нас не был бойскаутом?! Впрочем, осторожно, очень осторожно я начал внушать Гансу совсем противоположное тому, что ему вгоняли в башку там, у них… Это все-таки действовало. Пыл Ганса начал понемногу остывать. Но дальше! Вы спросите Августа, чем все это окончилось! Он пожелал продолжать образование. Я обрадовался, как самый последний дурень. Уж в институте ему будет не до нацистских побрякушек и не до их паршивой философии. Он начал изучать радиотехнику. Великолепно! Отличная перспектива! И вот мне становится известно, вы слышите, что мой Ганс, сын, поверьте мне, честнейшему быть может, несколько болтливому человеку, внук машиниста, который за всю жизнь мухи не обидел, мой Ганс прямо со студенческой скамьи угодил, куда бы вы думали? В абвер!

— Вот как? — вырвалось у Клеменса.

— Я хотел выгнать его, — чуть ли не со слезами на глазах сказал Шлюстер. — Я не мог этого перенести.

— Ладно, ладно, Иоганн! — Добродушно усмехаясь, Видеман похлопал Шлюстера по спине. — Твои излияния надоели господину Клеменсу.

— Не знаю уж, что развязало мой язык, — с печальной улыбкой отозвался Шлюстер. — Просто мне пришлось по душе ваше открытое и доброе лицо, господин Клеменс. И я подумал: не может быть, чтобы человек, убеленный сединами, независимый в своем положении, не понял моих горестей. Сколько ж можно держать их в себе? Жена? Мы разные, совсем разные люди. Коллеги? Большинство из них политические флюгеры: куда ветер подует, туда и они, вот и Август скажет то же. У меня был друг, нацисты убили его, он связал свою жизнь с левыми социал-демократами, вот и поплатился за это. Это было в двадцатых годах. Вот я и палил из винтовки. Я мстил за него. Убийцы, проклятые убийцы! Теперь они украли моего сына. Ах, боже мой, все это так тяжело! Извините.

— Я понимаю вас, — ласково заговорил Клеменс. — Вы занимаетесь своим делом, я занимаюсь своим. Как и вы, охраняя свою независимость, я не могу принадлежать любой из немецких партий.

— Да, да, разумеется! Подальше, подальше от этих демагогов! Я не филистер, не обыватель, господин Клеменс, я с головой иной раз ухожу в политику, ведь все немцы — такие политики, черт побери! — Шлюстер усмехнулся. — Мы довольны с Августом тем, что являемся членами самой великой и могущественной партии. Она называется народом. Я и мои предки вышли из него и всегда были с ним, какие бы там партии ни узурпировали власть.

— Я уважаю вашу точку зрения, хотя и считаюсь капиталистом. — На губах Клеменса мелькнула улыбка. — Не скрою, меня заинтересовала история вашего сына. Вернемся к ней. Вы обмолвились, что, поступив в высшее учебное заведение, Ганс— опять ссылаюсь на ваши слова— начал поддаваться вашей, скажем, контрпропаганде.

— Да, и я начал замечать, что он все реже и реже говорит о фюрере, — сказал Видеман. — Может быть, он уже во многом разочаровался… Может быть, подействовали слова Иоганна. Может быть, то и другое.

— Не могло ли быть так, — помолчав, сказал Клеменс, — что история с абвером открыла ему глаза на те приемы, которыми пользуются некоторые члены партии фюрера, вербуя людей в военную разведку? Быть может, ваш сын вовсе не по своей воле попал туда?

— Вы правы, вы правы! — живо откликнулся Шлюстер. — Теперь я припоминаю… В тог день, когда Ганс сказал мне об этом, он был очень мрачен.

— Он, что, вообще предрасположен к мрачности?

— Что вы! Веселый, шумный парень! — ответил за Шлюстера Видеман.

— Почему же он был так подавлен в тот день?

— Боюсь сказать, но, думаю, не обошлось без шантажа.

— То есть его вынудили, хотите вы сказать?

— Ведь он нацист, — с надрывом вырвалось у Шлюстера.

— Значит, ему просто как члену партии наци приказали пойти в абвер?

— Так оно, должно быть, и случилось.

— Зачем же вам проклинать его?

Шлюстер пожевал губами.

— Поймите, мне так больно, что он у них, там…

— Очевидно, вам было бы куда больнее, если бы Ганс пошел туда добровольно,

— Уйти из партии он, конечно, не мог. Ты понимаешь это, Иоганн, — как бы про себя рассуждал Видеман. — Это грозило большими неприятностями ему и тебе.

— Еще бы! У тебя, мой друг, остается одно утешены , что Ганс, снова повторяю твои слова, лишь формально член партии фюрера.

— О, господи! Хорошенькое утешение!

— Но ведь и это утешение, неправда ли? Будем надеяться на лучшее…

Шлюстер не дал Клеменсу договорить:

— …оно может быть только в одном: Ганс должен до конца понять всю мерзость этой зловонной партии и послужить народу. Напророчил же мне Тельман, что когда-нибудь я послужу народу и его друзьям. Пока это пророчество повисло в воздухе.

— А вам, вижу, не терпится послужить народу и его друзьям?

— Если бы я знал как.

— Ну, друг мой, путей к этому много, — обронил Видеман, — стоит только Захотеть. Впрочем, не пора ли нам спать?

4

В Женеве и Берне Клеменс пробыл не два дня, как рассчитывал, а все восемь. Несколько раз он встречался в кафе и парках с Видеманом.

Разговаривали они недомолвками, но каждый понимал другого. Послушай их разговор кто-нибудь из посторонних людей, ему бы показалось, что Клеменс как бы инструктирует Видемана, а тот очень почтительно и сосредоточенно слушает его наставления. Однажды Клеменс завел разговор об их странном спутнике. Видеман сказал, что Иоганн Шлюстер — значительная фигура в Министерстве путей сообщения, вхож в правительственные сферы, человек, много знающий и имеющий доступ к очень секретным документам.

— Он состоятельный человек? — спросил Клеменс.

— О, еще бы!…

— Мои встречи с ним не вызовут подозрения?

— Нет, шеф. Вы люди, так сказать, одного круга. Его политические убеждения, надеюсь, вам понятны. Это он при мне разоткровенничался, а вообще-то он умеет держать язык на привязи. Думаю, он вполне заменит меня и будет полезен фирме… В будущем, разумеется. Подход к нему вы найдете сами. Впрочем, это не составит большого труда. Он, как вы заметили, сильно недолюбливает тех, кто теперь правит Германией.

За несколько дней до отъезда из Швейцарии Видеман пригласил на прощальный ужин Клеменса и Шлюстера.

Сошлось так, что и обратно в Берлин Клеменс и Шлюстер ехали вдвоем. В конце пути Клеменс пригласил Шлюстера к себе. Тот охотно откликнулся на это предложение. Простота и деликатность владельца фирмы покорили главного референта Министерства путей сообщения.

— А не познакомить ли нам заодно и сыновей? — сказал Клеменс, выслушав новое словоизвержение сентиментального Шлюстера, превозносившего добродетели случайно обретенного друга, так не похожего на капиталиста.

— Отлично! — тут же согласился Шлюстер. Он замялся на секунду. — Если только ваш сын не придерживается взглядов, которые привели Ганса на край бездны.

— Нет, нет, Антон далек от всего этого. Он тоже увлекается техникой. Думаю, они сойдутся.

— Ох, если бы он выбил из головы моего Ганса все то, чем его пичкали столько лет!

— Вот за это не поручусь. Антон ни черта не смыслит в политике. Впрочем, кто знает нынешнюю молодежь? Может быть, притворяется. Но это его дело. Для меня важно одно: он не только Клеменс, но и «Клеменс и Сын», и интересы фирмы прежде всего.

Чем чаще встречались эти стареющие люди, тем больше привязывались друг к другу. Они встречались в кафе, бывали вместе в концертных залах. С течением времени Шлюстер стал своим человеком и в доме Клеменса.

Их часто видели гуляющими в Тиргартене, Трептов-парке и на улицах Берлина.

— Вон опять эти два чудака! — смеялись полицейские, наблюдая, как Клеменс и Шлюстер, увлеченные беседой, отскакивали от идущего прямо на них трамвая…

Глава седьмая.

ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА С ЛУИЗОЙ ШТАММ

1

Молодой человек, назвавшийся Людвигом Зельдте, однажды пришел к Петеру Клеменсу и передал ему письмо от Луизы. Она умоляла Клеменса навестить ее.

Прочитав письмо, Клеменс вопросительно посмотрел на молодого человека, стоящего в понурой позе.

— В чем дело?

— Она больна, господин Клеменс. Думаю, часы ее сочтены. Она очень, очень просит уделить ей десять минут.

Луиза жила неподалеку от Шпандау, мрачного здания из красного кирпича; некогда это был императорский монетный двор, превращенный затем в тюрьму.

Людвиг ввел Клеменса в чистый и уютный домик, отделенный от соседних садом и цветником. В спальне лежала Луиза. Она тяжело дышала, бледность была разлита по ее старческому лицу. Клеменс не сразу признал в ней женщину, продавшую ему кольцо. Это был скелет, живой человеческий скелет… Увидев Клеменса, Луиза заплакала и все порывалась поцеловать ему руку.

— Что с вами, госпожа Штамм? — участливо спросил Клеменс.

— Ничего особенного. Умираю, только и всего. Но прежде, чем умереть, хочу рассказать вам о концлагере Равенсбрюк, где я провела год.

Клеменс нахмурился. Вот уж этого он никак не ждал! Строго посмотрев на Людвига, он тихо сказал:

— Почему вы не сообщили мне, что ваша родственница была в концлагере? Вы поставили меня в ложное положение, молодой человек. У фирмы есть правило: политика — дело политиков, дело фирмы — торговля, и я вовсе не хочу, чтобы…

— Извините, — покаянно ответил Людвиг. — За ней никакой вины не нашли. Ваш визит сюда никак не скомпрометирует ни вас, ни фирму, — холодно добавил Людвиг.

— Да, да, — тихо добавила Луиза, очевидно, слышавшая разговор племянника с Клеменсом. — Мне даже дали оправдательную бумагу. Но что я пережила, что я пережила, господин Клеменс!…

— Может, не стоит рассказывать? Вам вредно волноваться.

— Мне уже ничто не повредит, — слабо усмехнулась Луиза. — Смерть стоит рядом. Слушайте! Слушай и ты еще и еще раз, Людвиг. Это надо знать. Это надо знать всем. Господин Клеменс, в концлагерь я угодила по доносу. По доносу, кого бы, вы думали? Руди Лидемана, человека, обязанного мне жизнью. Вероятно, он захотел отличиться перед начальством… Бог накажет его.

— И люди, — мрачно молвил Клеменс.

2

Луиза начала свой рассказ. Клеменс знал о порядках в концлагерях, но и он был подавлен страшной повестью о кошмарах Равенсбрюка. Туда отправляли только женщин. Уже после войны подсчитали жертвы: девяносто две тысячи женщин убиты, умерли от голода, пыток, непосильной работы.

— Под палящими лучами солнца, в сыром тумане осени, под проливными дождями, в глубоком снегу женщины и девушки кровоточащими руками вырывали сосновые корни. Десять, двенадцать, четырнадцать часов тянули они по дорогам стволы деревьев. Их пальцы обнажались до костей. Свистели кнуты надзирателей СС.

Все теснее становилось в бараках. Кусок хлеба становился все тоньше. Картофельная шелуха, выбрасываемая из кухни эсэсовцев, заменяла жир в супе из гнилой брюквы.

Оборванная одежда, рваная обувь, нестерпимо долгое стояние на перекличках в зимние холода на промерзшей земле или в сугробах… Стыла кровь в жилах женщин и детей. Они замерзали.

Тиф и туберкулез свирепствовали среди обессиленных женщин. В бараках, в отхожих местах — зловонная грязь. Миллионы паразитов в волосах.

Многие умирали, доведенные до полного истощения. Других убивали. Или забивали до смерти. Некоторые теряли рассудок. Бросались на проволоку ограждения, заряженную электричеством, чтобы здесь найти смерть — избавление от жизни, полной невыносимых мучений.

А дети! Восемьсот детей, родившихся в лагере, убиты нацистскими врачами и медицинскими сестрами. Дети постарше искали хоть что-нибудь мало-мальски съедобное. Ничего не находя, они умирали где-нибудь в уголке, забытые в этом ужасном лагерном хаосе.

Но волю многих не сломили пытки и истязания. Все и всё против фашистов. Все и всё за заключенных — это лозунг женщин, попавших в преисподнюю Равенсбрюка.

Помощь начиналась с первых же шагов прибывших в лагерь: с дружеского взгляда, быстрого рукопожатия, одобрительного слова, совета шепотом, как вести себя в лагере. Так облегчались их первые, самые тяжелые дни. Солидарность спасала не одну жизнь. Кусочек хлеба, немного супа, одеяло, ложка, устройство в группу, где работа полегче…

Детей прятали в мешках с соломой, скрывали то в одном, то в другом бараке. Прятали от убийц-эсэсовцев.

Словно бесправные рабыни, работали женщины на заводах Сименса, сооруженных недалеко от Равенсбрюка. Когда их силы были на исходе — отправляли обратно в лагерь. Там их ждала газовая камера. Сорок две тысячи нашли в ней свою смерть.

Кто, кроме самих переживших все это, мог бы выразить отчаяние, с которым они должны были в последний раз смотреть на уходящих, на то, как из их среды были вырваны любимые люди и как спустя некоторое время густые, черные облака дыма распространяли над лагерем запах сгоревшего человеческого мяса; он распространялся далеко, его ощущали жители Фюрстенберга.

Но как ни свирепствовали эсэсовцы, их секретные агенты и предатели из заключенных, лагерное подполье часто торжествовало свои победы. Подлые замыслы СС расстраивались и срывались усилиями тех, кто умел бороться и объединять вокруг себя бесстрашных…

3

Капельки пота выступили на лбу Клеменса. Угрюмо слушал умирающую женщину Людвиг, Он ловил каждое ее слово.

Когда Луиза окончила рассказ, Клеменс встал и бережно поцеловал ее.

— Людвиг, — сказал он, — вы должны беречь ее. Как себя. Слышите? Она должна жить!

Людвиг безмолвно кивнул.

— Навсегда запомнить ее рассказ и научиться у нее кое-чему.

— Вот об этом я и хотела поговорить с вами, господин Клеменс, — прервала его Луиза.

— Я слушаю вас,

— Это моя предсмертная просьба. Вы так добры.

Двадцатилетний Людвиг Зельдте, сын умершего в концлагере брата Луизы, работал радиотехником на одном из берлинских заводов. Его уволили как неблагонадежного. Людвиг тщетно пытался получить хоть какую-нибудь работу.

И Луиза попросила Клеменса помочь юноше.

Клеменс сказал, что он подумает и вскоре даст ответ.

Окольными путями Клеменс навел справки. Да, все было так, как рассказала Луиза. Клеменс несколько раз беседовал с Людвигом. Осторожно, с недомолвками он объяснил юноше, какого рода работа ожидает его.

Когда они встретились в четвертый раз, Людвиг без обиняков сказал:

— Я все понимаю, господин Клеменс. Можете верить мне, я ненавижу нацизм. Я согласен помогать вам, потому что та страна, ради безопасности которой вы рискуете жизнью, только она может избавить Германию от нацистских зверств.

— Отлично. Но, Людвиг, вы ведь тоже рискуете жизнью.

— Я разделяю идеи погибшего отца и готов бороться с нацистами. А опасности… Если бы вы не нашли меня, все равно рано или поздно я бы ушел в подполье. А там люди тоже рискуют жизнями. Нет, опасности мне не так уж страшны.

Людвигу нашли квартиру. Старые связи Клеменса в различных учреждениях рейха решили еще одну важную проблему: Людвига устроили сотрудником национальной библиотеки.

Отныне его знали под фамилией Риттер…

4

Старики ссорились и мирились, одним словом, все шло так, как это бывает между друзьями. Клеменс делал вид, будто служебные занятия приятеля ни с какой стороны его не интересуют, но Шлюстер всегда приносил с собой кучу новостей. Кое-что из них Клеменс запоминал.

Владелец фирмы как бы подавлял худощавого приятеля своей представительной фигурой. В свободное от работы время Клеменс ходил в старомодном длиннополом сюртуке, из-под широких отворотов которого виднелась сорочка голландского полотна; на ногах тяжелые ботинки, давно вышедшие из моды.

Голос Клеменса гремел в кабинете, обставленном по-спартански, без претензий на роскошь. Все только для работы: скупо, чисто и удобно.

Спустя месяца четыре после возвращения из Швейцарии Шлюстер пришел к Клеменсам не один. Красивый белокурый и голубоглазый молодой человек, очень хорошо одетый, вежливо поздоровался с Петером и Антоном, сел в угол и с непроницаемым видом слушал болтовню отца, распространявшегося о последних событиях в Германии. Речь свою Шлюстер пересыпал едкими замечаниями в адрес того или иного нацистского фюрера, впрочем, обходил стороной фюрера главного. Клеменсы посмеивались, Ганс улыбался краешком губ. За весь вечер он не выдавил из себя и дюжины слов.

«А ведь Иоганн говорил, что он веселый и шумный парень, — думал Клеменс, исподтишка изучая Ганса. — Может быть, стесняется?»

Шлюстер пытался расшевелить сына, тот молчал.

Шлюстер приходил с ним несколько раз. Освоившись с обществом, Ганс несколько оттаял, стал разговорчивей, сдержанно посмеивался, наблюдая за озорными выходками Антона и перебранкой между Петером и отцом. Но дальше этого дело не шло.

В день рождения старшего Клеменса дом его наполнился шумной толпой многочисленных знакомых. Прибыли Шлюстер, его супруга, Ганс, приятели и приятельницы Антона, фрау Лидеман и Руди, Фриц Тиссен, заглянувший на минуту, чтобы поздравить Петера, люди делового мира, так или иначе связанные с фирмой. Веселились до рассвета.

— Займи Ганса, Антон, — попросил Шлюстер. — Сидит, нахохлившись, словно сова.

Антон разыскал среди гостей Ганса, пригласил выпить. Тот не отказался. Антон начал рассказывать анекдоты; Ганс бровью не повел. Антон подумал, что, быть может, его приключения в Африке расшевелят нелюдимого молодого человека. Ганс внимательно слушал, но и только. Разговор не клеился.

Помощь явилась с той стороны, откуда ни Шлюстер, ни Клеменсы ее не ждали… но об этом потом.

Зато в ту ночь Антону повезло в другом: Клеменс познакомил его с Рудольфом Лидеманом.

Автомобили, яхты, мотоциклы были одинаково страстью Антона и его приятеля Руди Лидемана. Быть может, на том и сошлись эти молодые люди с такими разными характерами: энергичный непоседа Антон Клеменс и инфантильный Рудольф Лидеман, в те времена начальник оперативного отдела танкового корпуса.

Руди получал немалое жалованье, но денег у него всегда не хватало.

У Антона карманы всегда полны долларов, и он не упускал случая выручать приятеля. В ресторанах, на бегах Антон расплачивался за Руди, делая это так тактично, что тот просто разрывался желанием хоть чем-нибудь отплатить наследнику фирмы «Клеменс и Сын».

Молодых людей видели на скачках, на спортивных соревнованиях, в клубах, где собирались люди с громкими именами, в фешенебельных ресторанах.

5

Однажды Антон вернулся домой встревоженный.

— Ты слышал? — С такими словами он вошел в комнату, занимаемую отцом.

Клеменс-старший кивнул львиной головой. Лицо его носило печать озабоченности. Он слушал радио, позабыв о трубке, лежавшей рядом на столике.

— Адольф только что выступал в Вене. Он сказал буквально следующее, я записал: «Если из этого города провидение призвало меня к руководству рейхом, то оно не могло не возложить на меня миссию возвратить мою дорогую родину германскому рейху…» Итак, аншлюс — совершившийся факт, сынок.

— Да, — мрачно согласился Антон. — Я спрашивал этого болвана Лидемана, какая столица и какая страна на очереди.

— Да? — с непроницаемым видом переспросил Петер. — Что он сказал?

— Прага.

— Не новость. Звонил Догнал, агент фирмы в Праге. Чехословакия, сказал он, окружена. Через некоторое время Гейнлейн потребует автономии Судет. И фюрер займется чехами.

— Потом?

— Если не остановят — Польша. И Франция, конечно, в первую голову.

Отец и сын долго молчали,

— Что еще сказал Лидеман? — Петер выбил пепел из трубки, набил ее и сильным нажатием большого пальца придавил табак.

— Да разный вздор. Он сегодня не в духе, бедняга. По-моему, его невеста меньше всего думает о свадьбе.

— Кто такая?

— Мария фон Бельц.

— А! Ее брат в Советах.

— Да. Кажется, ты сказал мне об этом?

— К русским он нанялся инженером. Кем он продался здесь, уезжая в Россию, фирме пока не известно. А выяснить надо. Пусть Карл Бельц покрывает здешним жалованьем хоть часть своего долга нам. Только это интересует меня в данном случае.

— А он много должен нам?

— Не меньше, чем Лидеманы.

— И Мария знает?

— Почему тебя интересует эта шалая женщина? — Петер внимательно поглядел на сына.

Антон смутился.

— Просто так.

— Она очень красива. Поберегись, Антон!

— Я только что познакомился с ней. И уж если говорить откровенно, я не хвастаюсь, отец, поберечься следует Лидеману.

— О, я знаю. Она влюбчива, словно кошка. Но кошки, помимо влюбчивости, ловят жирных мышей. И кушают их.

Антон рассмеялся.

— Ну, ну, мной подавится любая кошка.

— Смотри! — Петер шутливо погрозил пальцем сыну. — Когда уходит твой пароход?

— Мне еще надо увидеться кое с кем.

— Ты хотел уехать завтра.

— Я не окончил дела, — с едва заметным раздражением повторил Антон.

— Если они называются Марией фон Бельц, можешь не кончать их.

— Ты делаешь слона из мухи, отец! — возмутился Антон. — Право, будто я не знаю своего места в фирме и заведенных в ней порядков.

— Отлично! — повеселел Петер, — И кончим на том. По пути тебе придется завернуть в Аргентину и посетить директора-распорядителя концерна «Рамирес и К°». Господин Радебольт будет предупрежден о твоем визите. Если не ошибаюсь, они очень заинтересованы в твоем скорейшем возвращении в отчий дом.

— Ну да? — Антон не мог скрыть радости.

— Они дадут тебе кое-какие поручения, связанные с делами фирмы. Ты хорошенько запомнишь их.

— Как всегда.

— Да, пока у них нет оснований жаловаться на тебя.

— Вот видишь! — укоризненно заметил Антон. — А ты все придираешься ко мне.

— Просто я обязан охранять тебя. Как-никак ты наследник фирмы. Мало ли что может стрястись с главой ее. Фирме нет оснований сетовать на невнимание к ней здешних заправил, но…

— Надеюсь, они и впредь будут внимательны к фирме.

— Ах, сынок! Каждый мечтает освободиться от долгов! А мне должны многие, очень многие. И почему бы не потрясти фирму, если кое-кому долги не дают спокойно спать?

— Что ж, верно.

— Впрочем, для беспокойства пока причин нет. Отчетность фирмы в образцовом порядке. Все ее связи зарегистрированы. Мы не участвуем в нечистоплотных аферах. И вряд ли кто посмеет нарушить мой покой и поколебать устойчивость фирмы. Постараюсь, чтобы она стояла, как утес, когда ты примешь ее у меня.

— Надеюсь, это случится не скоро!

— Поспеши с возвращением, Антон. Дел много, и времена сложные! Перед твоим приездом я был в Лондоне. На приеме у лорд-мэра встретился с русским послом Майским. Он большевик, конечно. Но мыслит здраво. Он сказал, что у него ощущение, словно тяжелый автомобиль, переполненный людьми, катится вниз по откосу пропасти и ты ничего не можешь сделать, чтобы его удержать… Вот такое положение сейчас в мире. Политика, увы, диктует бирже. Биржа диктует и нашей фирме. Биржа сходит с ума. Нужно много нервов и выдержки, чтобы устоять среди этого хаоса, сын мой. А я порядком износил нервы. Мне нужен помощник. Поэтому прошу тебя не задерживаться.

Антон уехал через неделю после Мюнхена, где французы и англичане отдали Гитлеру Чехословакию.

Глава восьмая.

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Легкий утренний туман окутал верхушки деревьев на лужайке у дома Клеменсов. В то утро Клеменс-старший стоял у окна и размышлял о том, что его очень волновало: Берлин был полон слухами о каком-то новом демарше Гитлера, на этот раз называли Польшу.

Его размышления прервал Шлюстер. Приятели не виделись почти целый год: то Клеменс в отъезде, то в командировке Шлюстер. Но вот наконец оба они в Берлине.

Шлюстер не вошел, а ворвался в кабинет Клеменса. Глаза его сияли. Он был в необыкновенном возбуждении.

— Поздравь меня, Петер! — крикнул он еще с порога. — Ах, боже мой, такое счастье, такое счастье! Послушай, ты занят? Ты не можешь представить, что случилось! — Шлюстер обнял Клеменса и прошелся с ним, вальсируя, по паркету.

Клеменс вытер пот с лица.

— Уф! Ну, знаешь, такие танцы не для моих лет. Что это на тебя нашло? Может, получил наследство?

— Все капиталы, которые получит в наследство твой сын, не стоят того, что заполучил я… — Шлюстер вскочил и потащил Клеменса к окну. — Видишь?

В безлюдном переулке напротив дома гуляли молодой человек и девушка. Клеменс узнал Ганса. Девушку он видел впервые.

— Ну и что? Там твой сын и девушка.

— Девушка, ха! Это жена Ганса, да, друг мой, Марта Мейер, почтальон. Они уже оформили свой брак. Роман давний, это Ганс сказал мне и жене. Чудеснейшее создание, Петер! И вот я решил, что ты будешь четвертым, кто познакомится с моей снохой. Если ты действительно не занят, я позову их, а?

— Подожди. Прежде всего я должен привести себя в порядок. Не встречать же мне молодых людей в халате, как ты думаешь?… Во-вторых, расскажи-ка, друг мой, с кем я буду иметь дело. Терпеть не могу глазеть на человека, о котором ничего не знаю. Она жена твоего сына, но почему почтальон?

Берлинская радиостанция передавала военные марши.

— Так слушай. Марта в октябре прошлого года вернулась из лагеря.

— Она строила дороги?

— Да, да!

— Эта девочка?

— Да, эта девочка. Ее отец работал на «Мотор верке» здесь, в Берлине. Депутат прусского ландтага, кажется, социал-демократ. Он умер лет шесть тому назад. Умерла и мать Марты. Сама Марта в кругу приятелей сболтнула что-то еретическое о пожаре в Рейхстаге. Ей было тогда девятнадцать лет. Полгода нацисты перевоспитывали ее. Девочка оказалась смышленой, сделала вид, будто вполне прониклась нацистским духом. Ее выпустили. Она устроилась почтальоном.

— Почему почтальоном?

— Пойди найди другую работу! Ганс познакомился с ней на какой-то танцульке и влюбился…

— Постой, позволь! Неужели начальство разрешило Гансу жениться на девушке, отбывавшей наказание в трудовом лагере?…

— О, все было как раз наоборот! — улыбнулся Шлюстер. — Нацисты сказали Гансу, что на его долю выпала большая честь сделать заблудшую овечку доброй немецкой овцой в духе трех «К».

— Ага! Кюхе, кирхе, киндер! — усмехнулся Клеменс.

— Вот-вот! Марта занимается кухней, ходит в кирху. Больше того, она вступила в Союз нацистских женщин и даже чем-то проявила себя.

— Однако!

— Молодчина, молодчина! Смех берет, когда я вижу, как они перевоспитывают друг друга.

— Так кто же все-таки берет верх, хотел бы я знать?

— Однажды я слышал, как ты обмолвился какой-то поговоркой. Что-то насчет головы и шеи.

— А! Муж — голова, жена — шея…

— Ну, вот и вышло по той поговорке. Надо сказать, что и мой друг Видеман не оставлял Ганса в покое. Так что атаки на него велись с трех направлений!

— Что-то ты давно не упоминал о Видемане.

— Он уехал из Швейцарии куда-то еще с секретным поручением. Вернется не скоро. Но в моей семье он свое дело сделал.

Шлюстер просто сиял.

— Счастье, огромное счастье привалило ко мне, старина. Это не девушка, а чудо, настоящее чудо. Ну, да ты увидишь сам! Вот эти глаза и покорили моего Ганса. А то, что Ганс услышал, перевернуло его душу. Петер, мой Ганс возвращается ко мне!

— Впечатлительный юноша! — усмехнулся Клеменс.

— Увы, как все мы, немцы.

— Как будто до рассказа Марты он не знал, что творится в Германии, — сердито проворчал Клеменс. — Этот твой Ганс! Странно! Сколько ни бился с ним Антон, так ничего и не получилось. Орешек, однако. А тут явилась какая-то малютка — и орешек лопнул.

— Значит, у нее и у Видемана зубы потверже, чем у твоего Антона, — заулыбался Шлюстер. — Ну, вот и все. Ты хочешь, чтобы они пришли?

— Да, да, конечно, — заторопился Клеменс. — Иди, пригласи их, а я оденусь. Что она любит, твоя Марта? Кофе? Коньяк? Конфеты?

— Ну, конечно же, конфеты! Какая девчонка, даже почтальон, не охотница до лакомств? — Посмеиваясь, Шлюстер вышел.

Когда он вернулся с молодыми людьми, Клеменс уже приоделся.

На столе — кофе и сладости.

Шлюстер не преувеличивал достоинств снохи. Марта действительно была прелестной девушкой, зеленоглазой, тоненькой, с наивной челкой над лбом. Клеменс приметил на нем глубоко прочерченную морщину — след лагеря.

Вела она себя непринужденно, смеялась задорно и откровенно; Клеменс с первого взгляда проникся к ней симпатией.

Ганс изменился, это тоже бросилось в глаза Клеменсу, ни следа былой сдержанности. Словно Марта отдала ему не только свою любовь, но и жизнерадостность, так и брызжущую из нее.

— Ну, девочка, вы попали в замечательную семью, — закурив сигару после кофе, сказал Клеменс. — Извините, что я так назвал вас. Отец вашего мужа — прекрасный человек, поверьте мне.

— Да он влюбился в тебя, Марта, влюбился! — разошелся Шлюстер; они с Гансом приналегли на коньяк, и он давал о себе знать. — О, этой девушке нет цены! И тебе бы пора понять, сын мой, как она и я будем рады, когда ты покончишь со своей гнусной работой. Пойми, Ганс…

— Не надо, Иоганн! — прервал его Клеменс.

— Он уже почти понял, — улыбнулась Марта.

— Ох, дети, дети! — вздохнул Клеменс, — Боюсь думать, но еще многие испытания ждут вас впереди.

— И борьба, — тихо сказала Марта.

— Ты моя дорогая, милая девочка! — поцеловав руку Марты, сказал Шлюстер. — Да, да, борьба. Борьба за народ, так ведь, Ганс?

Ганс кивнул.

Глава девятая.

ЗАГОВОР

Из сообщений Клеменса концерну «Рамирес и Компания»

Очень важно.

А. Макс приводит следующие слова фюрера на совещании с генералитетом:

— Если война даже разразится на Западе, мы прежде всего займемся разгромом Польши. Я дам пропагандистский повод для начала войны. Не важно, будет он правдоподобен или нет. Я только боюсь, что в последнюю минуту какая-нибудь свинья предложит услуги для посредничества. Нам надо положить конец гегемонии Англии. Теперь, после того, как я провел политическую подготовку, расчищен путь для солдат… Я решил сокрушить Польшу… и отдал приказ безжалостно предавать смерти мужчин, женщин и детей польского происхождения…

Генералы, по сообщению Макса, поддержали фюрера.

Б. Следствием этого было, как сообщает Макс, вот что.

В июле 1939 года военная машина фюрера пришла в движение. Праздновали двадцатипятилетие битвы под Танненбергом. Кадровые дивизии, укомплектованные по расчетам военного времени, принимали участие в параде; по сообщениям Макса, их было сорок четыре, поддерживаемые с воздуха двумя тысячами самолетов.

Первого сентября в 4 часа 15 минут немецкие войска ворвались в Польшу, развернувшись огромной дугой на всем протяжении границы.

Третьего сентября, как вам уже известно, Франция и Англия в силу союзнических обязательств объявили войну Германии.

Польская армия уничтожена. По официальным сообщениям, больше девятисот тысяч польских солдат, офицеров и генералов взяты в плен.

В. Из достоверного источника.

23 октября текущего, 1939 года фюрер снова вызвал генералов и адмиралов и сказал:

— Конфликт с Западом рано или поздно должен был произойти, если Германия хочет завоевать необходимое жизненное пространство. Решение воевать было во мне всегда. Как последний фактор я должен при всей своей скромности назвать свою собственную особу. Я убежден в силе своего ума и в своей решимости. Я поднял немецкий народ на большую высоту… Это достижение я ставлю на карту. Мое решение неизменно. Я предприму наступление в самом скором времени и в наиболее подходящий момент…

Он наступил.

Дальнейшие события известны вам из газет.

К июню 1941 года почти вся Европа в руках Гитлера.

Роммель в Африке отвоевывает старые немецкие колонии. Недалеко то время, мнится Гитлеру, когда империя распространится до Урала. Чехи, поляки, вообще все славяне будут изгнаны в Сибирь. Германия и Австрия, Чехия — эпицентр новой грандиозной империи. Вокруг — кольцом вассальные государства: федерация Восточной Европы — Польша, Прибалтика, Украина, Поволжье, Грузия, балканские государства, Венгрия. Это союз второстепенных народов, которые не будут иметь своих армий, своей политики, своих правительств и национальной экономики.

Г. Настроение внутри страны.

Немецкий обыватель воет от восторга… Не важно, что немцы сыты пушками вместо масла; сей афоризм принадлежит, как мы узнали, Герингу.

На первой странице «Ангриффа» вы можете прочитать сообщение из Нью-Йорка: «Националистическое движение Гитлера — наилучший способ покончить с мировым коммунизмом». Это пишется в «Нью-Йорк таймс».

Оглушенный грохотом барабанов и звуками фанфар, взвинченный победоносными сводками с фронтов, ослепленный факельными шествиями, бюргер живет в предвкушении тех времен, когда стол его будет завален свиным салом из Франции, сырами Дании, сардинами Голландии, прекрасным югославским хлебом, болгарскими фруктами и венгерскими винами.

Е. Шифр Б6—18.

Для вывоза продовольствия и других ценностей из Франции понадобилось, как нам удалось узнать из абсолютно верного источника «М» в системе Министерства путей сообщения, шесть тысяч вагонов. Украденное в Дании оценивалось в девять миллиардов датских крон, в Норвегии — в двадцать миллиардов норвежских крон, в Бельгии — в тридцать миллиардов франков…

«Одна из основных задач немецкой политики, рассчитанной на длительный срок, — остановить всеми средствами плодовитость славян…»

Это сказал на днях фюрер. Будет меньше славян, больше мяса, сала, хлеба попадет бюргеру.

Крупп, Стиннес и Сименс снова завалены правительственными военными заказами…

Полтора миллиона чехов, миллион поляков, сотни тысяч датчан, норвежцев, югославов, греков работают на заводах и шахтах.

Гиммлер поставляет из концлагерей миллионы рабочих рук для Круппа, Стиннеса и других. «Фарбениндустри» наладила производство смертоносных газов для уничтожения «противников наци». Техника уничтожения, как нам стало известно, поставлена исключительно высоко.

Е. Шифр Б6—18.

Михаэль сообщает, что в районе Панемюнде строится особо секретный военный завод. Есть сведения, что здесь будут изготовлять самоуправляемые снаряды огромной разрушительной силы.

Глава десятая.

ИОГАНН ШЛЮСТЕР СНОВА ВСПОМИНАЕТ…

1

Жена с утра ушла в магазин. Иоганн знал, что вернется она не скоро: продовольственные магазины вдруг опустели, у их дверей вытягивались длинные хвосты. Сам Шлюстер еще накануне почувствовал, что ему неможется, и решил на работу не идти. Он сидел в крошечном кабинетике и сортировал, марки.

Все здесь чисто прямо-таки до умопомрачения! Вещи занимали места, определенные для них раз и навсегда. Ни соринки, ни, как говорится, пылинки. Паркет натерт, словно зеркало, а зеркало отполировано до немыслимого блеска.

Эмма — заботливая хозяйка, ничего не скажешь! Весь день в хлопотах. Шлюстеру кажется, что больше нечего ни полировать, ни натирать. Эмма полирует и натирает уже натертое и отполированное.

В это утро на Шлюстере — аккуратно выглаженный халат. Волосы аккуратно причесаны. Он — воплощение немецкой аккуратности, этот добрейший старик.

На улице теплый дождь. Он начался еще на рассвете; и вроде бы ему не будет конца: июнь в Берлине выдался не очень удачный.

С удовольствием рассмотрев в лупу недавно приобретенные ценные и редкие экземпляры, Шлюстер аккуратнейшим образом распределил марки по странам, захлопнул альбом и взял «Фелькишер Беобахтер».

Почтальон принес газету очень рано. В глаза ему бросилась статья Геббельса под огромным заголовком: «Крит как пример вторжения».

Шлюстер углубился в чтение. У двери раздался звонок. «Кто бы это мог быть?» — подумал Шлюстер, направляясь в переднюю. Он посмотрел в дверной глазок; на площадке переговаривались Ганс и Марта.

«Странно! Почему Ганс ушел с работы так рано?»

Шлюстер открыл дверь, впустил молодых людей и сразу же заметил, что у обоих подавленное настроение.

— В чем дело, дети? — Шлюстер чмокнул Марту в щеку, Мокрую то ли от дождя, то ли от слез. — Ганс, почему ты так рано явился домой? И почему ты, Марта, без своей сумки?

— Я отпросилась.

— Мама дома? — спросил Ганс, помогая Марте снять дождевик.

Потом разделся сам.

— Нам надо поговорить с тобой, отец, — мрачно сказал Ганс. — Мама помешала бы.

— Господи, что случилось? — Жестом Шлюстер пригласил Марту и Ганса в свой кабинет. — Мать придет не скоро, она стоит в очереди. Почему вы такие печальные?

Ганс сел, вынул портсигар и закурил. Марта присела на диван; ее обычно веселое лицо было хмурым.

— Нехорошие вести, папа, — затянувшись, проговорил Ганс. — Меня и еще кое-кого из нашего управления отправляют в Яссы.

— Яссы? Где эти Яссы?

— В Румынии. На границе с Россией.

— Тебя посылают в командировку в Румынию?

— Сказали, что это надолго и чтобы я попрощался с родителями. Там формируется абвер-штелле.

— Вот как? — Тревога постепенно вползала в сердце Шлюстера. — В Румынии формируют отдел абвера? Тебя посылают надолго и приказали попрощаться с родителями… Гм! Что это значит, Ганс?

— Это значит война, папа, — вместо Ганса ответила Марта.

— Бог с вами!

— Это война, отец, и бог тут совершенно ни при чем, — раздраженно заметил Ганс.

— Почему ни при чем? — с кислой улыбкой вмешалась Марта. — Он, конечно, благословит фюрера и его орду.

— Тсс! — прошипел Шлюстер, — Не забывай, девочка, что…

— Оставь! Уж я бы знал, есть у нас тут штучки для подслушивания или нет, — хмуро вставил Ганс. — Не беспокойся, ты отец добропорядочного нациста и офицера фюрера.

Ганс, докурив сигарету, ткнул окурок в цветочный горшок. Шлюстер осторожно взял остаток сигареты и выбросил в пепельницу.

— Сколько раз тебе говорили, чтобы ты не смел… Впрочем, к черту! — Шлюстер махнул рукой. — Значит, война?…

— С Россией… Это точно, отец. Так же точно, как мы сидим с Мартой здесь.

Все долго молчали.

— Когда ты уезжаешь?

— Сегодня в восемнадцать.

Снова долгое молчание. Было слышно, как капли дождя тихо и мерно стучали по окну. Прервала молчание Марта:

— Он не имеет права сражаться с русскими. Он не может и не должен участвовать в чудовищной авантюре Гитлера.

Это было сказано тихо, с непреклонной твердостью.

2

Шлюстер и Ганс вздохнули.

Шлюстер думал: «Давно уже сбылось пророчество, и вот я помогаю народу и его друзьям. Но что я могу сделать сейчас, сию минуту? Геббельс в своей статье прямо намекает на вторжение в Англию… Что я могу сообщить Петеру? Все это ему известно. Передать слова Ганса? Но чем он может подтвердить свои выводы? Что ему приказали попрощаться со мной, Мартой и Эммой? Конечно, это сильный довод, но ведь может быть и так, что Гансу просто предстоит долгая работа в Румынии? »

Он обратился к сыну и спросил, действительно ли речь идет о войне. Или это только кажется Гансу?

Ганс передернул плечами.

— Наше управление расширено в три раза. Нас снабдили самой совершенной военной радиотехникой. Мы прошли инструктаж в условиях, близких к боевым. Правда, мы не знаем, да и кто это знает, кроме фюрера и еще десятка его приближенных, когда начнется поход. Но что он начнется, и очень скоро, в этом ни у кого из нас сомнений нет.

— Но, может, это опять очередная «утка»? Ты читал сегодняшний номер «Фелькишер Беобахтер»? — Шлюстер взял газету.

— Как? Он есть у вас? — удивилась Марта. — Но этот номер конфискован! Его вытаскивали прямо из наших сумок!

— Вот видишь, Ганс! Значит, Геббельс проболтался, действительно они готовят вторжение в Англию, а ваши перемещения — для отвода глаз.

— Нет! — решительно тряхнул головой Ганс. — На этот раз, отец, мы едем в Румынию, чтобы оттуда…

— …вломиться в Россию, — окончила за него Марта.

Шлюстер развел руками.

— Непонятно, — пробормотал он. — У меня голова идет кругом. Ну, ладно, допустим, ты прав. Марта, что бы ты посоветовала ему?

— Да ведь он не решится на это, — сумрачно ответила Марта.

Ганс вскинул на нее глаза и снова опустил. Он сидел, понурив голову, по лицу его пробегали тени. Что-то мучило его и не давало покоя, это было очевидно для Шлюстера.

— О чем ты думаешь, Ганс? — с тоской опросила Марта.

3

Ганс молчал. Шлюстер прошел по кабинету, передвинул зачем-то безделушки на письменном столе.

И чихнул.

— На здоровье, — проговорила Марта.

Ганс поднял окаменевшее лицо.

— То, что предлагает Марта, выше моих сил, — обронил он сумрачно.

— Еще раз хочу спросить: что ты предлагаешь ему, Марта? — Шлюстер нетерпеливо постукивал пальцами по столу.

— Я сказала ему, что он должен предупредить русских, если, конечно, дело идет о вторжении в Россию, о чем Ганс будет знать раньше, чем другие. Ведь это так понятно, — взволнованно продолжала Марта. — Абверу сообщат о начале войны не за три и не за пять часов, а раньше, разве не так, Ганс?

Ганс мотнул головой.

— …и я сказала… Подождите, — остановила Марта Шлюстера, хотевшего вмешаться в разговор. — Мы смотрели карту. Там река… Как она называется, Ганс? Ах, да, Прут. Это совсем недалеко от Ясс. Конечно, радистов с их техникой выдвинут прямо к границе, это сказал Ганс. Ты ведь сказал так, Ганс?

Ганс снова кивнул.

— …и вот он, когда никаких сомнений не останется, он должен… Ты слышишь, Ганс? — Марта повысила голос. — Ты должен переплыть реку и сказать русским все, что знаешь.

Твердая решимость этой девочки потрясла Шлюстера. Он знал, как Марта любит его сына. Он знал и о том, что Марта ждет ребенка. И вот любимого человека, отца будущего ребенка, она посылает, быть может, на смерть…

Словно повторяя мысль отца, Ганс сказал:

— …а русские либо примут меня за агента абвера и тут же расстреляют либо, в лучшем случае, не поверят и отошлют в Сибирь.

4

В эту минуту не мысль — молния пронеслась в голове Шлюстера.

Клеменс!

Если Ганс найдет в себе достаточно мужества, чтобы хоть чем-то помочь немецкому народу и его друзьям там, в России, разве Клеменс не поможет Гансу? Разве не в его силах и возможностях предупредить русских пограничников, что к ним придет честный человек с честными, абсолютно честными и добрыми намерениями?

— Ганс, — сказал торжественно Шлюстер, — уж если твоя жена и мать твоего будущего ребенка… Не красней, девочка, я все понимаю, если она набралась мужества и… и не знаю чего еще и дает тебе совет… гм… и я буду… — Он проглотил комок, подступивший к горлу. — Я буду гордиться тобой! Слушай, я никогда не рассказывал тебе, как я бок о бок с коммунистами и рабочими сражался на баррикадах в Гамбурге в двадцать третьем году. Тебе, Ганс, тогда было десять лет… Один из вождей восстания сказал мне, что когда-нибудь я послужу своему народу и его друзьям. Я нашел путь к этой службе. Не спрашивай, какой он. У меня свой, у тебя… у тебя должен быть тот самый, какой предлагает Марта.

Шлюстер говорил быстро, словно его что-то подстегивало.

— Милый Ганс, бывают минуты в жизни человека, когда он должен забыть семью, детей, присягу, да и кому ты ее давал? Проходимцу! Забыть все ради высшего долга. Ганс, ты исполнишь этот долг, а я, клянусь тебе, я сделаю все, чтобы тебя не расстреляли, не повесили и не сослали в Сибирь. Как я это сделаю — знаю я, и это не так уж важно для тебя. Клянусь…

Он заплакал.

— Не надо, папа, — силясь быть веселым, сказал Ганс. — Скажи спасибо Марте. Она сделала меня таким, как ты.

— Нет, и папа, и папа, и он! И еще Видеман, наш кочующий друг Видеман! — зачастила Марта. — Ну, папа, перестаньте плакать, а то разревусь и я. Ганс вернется к нам, он вернется. А мы без него… У вас будет внук, и он будет похож на Ганса и на вас.

Шлюстер все еще всхлипывал.

— Ох, простите, дети, нервы, старость. Матери ничего не надо говорить. Ты едешь в командировку, Ганс, и скоро вернешься. Скажи ей правду, она такое понесет о твоем высоком, черт побери, долге, долге перед немецкой нацией и фюрером, тошно будет слушать. — Он улыбнулся. — Ну, Ганс?

— Я сделаю это. И не потому, что ты что-то там обещаешь мне. Видно, тот человек в Гамбурге напророчил не только тебе, отец.

Когда они ушли — Ганс должен был зайти на службу, а Марта вызвалась проводить его, — Шлюстер помчался к Петеру Клеменсу.

5

Выслушав приятеля, Клеменс долго молчал. Под его грузной фигурой потрескивал паркет: он ходил из угла в угол кабинета, думая.

— Он твердо решил?

— Да.

— Ты пришел за советом или просто рассказать мне об этом?

— И за советом: как ему лучше поступить? И что делать, когда он окажется там?

— Та-ак! Ну вот что. Надо, чтобы Ганс вызвался перебраться на ту сторону с разведывательной целью. Не исключено, что с той стороны начнется стрельба. Во всяком случае, те, кто с румынской стороны будет наблюдать за Гансом, должны удостовериться в том, что он убит. Как только Ганс выберется на берег, его тотчас допросят. Пусть он постарается, непременно постарается попасть к полковнику Астахову, о чем я Астахову дам знать. Что с ним будет дальше, мы узнаем в свое время. Ты все запомнил? — спросил Клеменс.

— Да. Кто этот Астахов?

— Это не важно. — Усмешка скользнула по губам Клеменса. — Он знает твоего сына, а сын знает его.

— Гм! И еще. Ты сказал: «Если Ганс будет ранен…» Но его могут убить?!

— Это зависит от него, и только от него.

— Пловец он отличный с детства.

— Тем лучше.

Завыли сирены воздушной тревоги.

— Англичане, — сказал Шлюстер. — Опять они! — Он вздрагивал при каждом взрыве бомбы. — Вот


Содержание:
 0  вы читаете: Кольцо Луизы : Николай Вирта  1  Глава первая. ПЕТЕР КЛЕМЕНС : Николай Вирта
 5  2 : Николай Вирта  10  Глава четвертая. ЗАПИСКИ КЛЕМЕНСА : Николай Вирта
 15  2 : Николай Вирта  20  4 : Николай Вирта
 25  Глава седьмая. ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА С ЛУИЗОЙ ШТАММ : Николай Вирта  30  1 : Николай Вирта
 35  Глава восьмая. ПЕРЕД ГРОЗОЙ : Николай Вирта  40  5 : Николай Вирта
 45  4 : Николай Вирта  50  2 : Николай Вирта
 55  2 : Николай Вирта  60  Глава четырнадцатая. АНТОН КЛЕМЕНС ИНФОРМИРУЕТ ЦЕНТР : Николай Вирта
 65  3 : Николай Вирта  70  6 : Николай Вирта
 75  12 : Николай Вирта  80  6 : Николай Вирта
 85  12 : Николай Вирта  90  2 : Николай Вирта
 95  3 : Николай Вирта  100  Глава двадцатая. МАРИЯ ФОН БЕЛЬЦ ВСТУПАЕТ В ИГРУ : Николай Вирта
 105  1 : Николай Вирта  110  3 : Николай Вирта
 115  1 : Николай Вирта  120  2 : Николай Вирта
 125  Глава восемнадцатая. БЕСЕДА О ГЛУБИННЫХ ПРОЦЕССАХ : Николай Вирта  130  2 : Николай Вирта
 135  1 : Николай Вирта  140  2 : Николай Вирта
 145  11 : Николай Вирта  150  2 : Николай Вирта
 155  Глава двадцать шестая. ДЕБЕТ, КРЕДИТ, САЛЬДО… : Николай Вирта  157  1 : Николай Вирта
 158  2 : Николай Вирта    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap