Приключения : Исторические приключения : Зорро : Александр Волков

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу

Изящная стилизация под классический роман «плаща и шпаги» повествует о приключениях обаятельного и благородного разбойника в черной маске.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Росендо умирал, умирал медленно и мучительно. Темная лихорадочная хворь неведомыми путями проникла в его сильное, закаленное ветрами и солнцем тело и теперь терзала свое новое обиталище круглые сутки, обращая мышцы в вялые растрепанные веревки и воспламеняя узловатые суставы тугим утробным жаром. Росендо шумно дышал, обливался липким потом, скрипел зубами, но, когда старая индеанка Хачита подносила к его потрескавшимся губам деревянный ковш с прохладным пульке, приподнимался на локтях, отпивал глоток-другой и вновь откидывался на высокий твердый валик в изголовье постели. Валик напоминал ему конское седло, и, упираясь в него затылком, Росендо вспоминал вой койотов в прохладной, густо окропленной звездами тьме, крики ночных птиц, гремучий шелест змеи в переплетении древесных корней, густой низкий рык ягуара и сухой хруст скорпиона, прижатого к задубевшему от пота пончо кобурой револьвера. Впрочем, в те времена, ночуя на окраине леса, Росендо вынимал револьвер, трехствольный «дерринджер», тупорылый и тяжелый, как булыжник, и клал его под седло со стороны правой руки. И это не было излишней предосторожностью: гринго, переплывшие Ориноко на широких крупах своих раскормленных першеронов, привели за собой банды переметнувшихся апачей. Они могли не только отыскать одинокого всадника по запаху конского пота, но и так неслышно подкрасться к нему, что тот не успевал даже вскрикнуть, прежде чем оказывался там, где ему не нужно было уже ни о чем беспокоиться, — все прочее доделывали койоты, стервятники, крупные лесные муравьи и ливни, после которых не оставалось ничего, кроме голого черепа с провалами глазниц да грудной клетки, оплетенной змеистыми побегами вьюнков. Но святой Георгий, покровитель воинов, хранил Росендо от ножа, стрелы и томагавка апачей, и даже когда смерть в ночи подбиралась к нему совсем близко, внезапно будил спящего легким шорохом или вздохом, и тогда коварный враг оставался лежать на земле, глядя на звезды прозрачными мертвыми очами.

Но теперешний враг подкрался так тихо и напал так внезапно, что Росендо даже не успел приготовиться к отражению атаки; его тело внезапно оцепенело, когда он объезжал верхом маисовые поля. Яркое полуденное солнце вмиг затопила жаркая тьма, а когда всадник очнулся, то увидел у своего виска завитки щетины на конских бабках и почувствовал, что его рука, обмотанная поводом наборной уздечки, одеревенела до самого плеча. Он лежал, откинувшись навзничь между копытами своего коня, и умное благородное животное ударами хвоста отгоняло гудящих слепней от окаменевшего лица хозяина.

Пеоны подобрали дона Росендо на закате, когда солнце уже наполовину скрылось за пологими скатами далеких холмов, укрыв коня и его хозяина лапчатыми тенями опунций. Конь был неподвижен, а Росендо слегка покачивался, стоя на коленях и держась рукой за вороненое, стертое до тусклого блеска стремя. Заслышав приближающиеся шаги, он потянулся к кобуре, вынул револьвер, но тут силы вновь оставили его, и все семь пуль, выпущенные со скоростью треска цикады, лишь взбили пыль между конскими копытами и оставили на сухой земле аккуратный дырчатый венчик, похожий на отпечаток когтистой лапы.

С тех пор лихорадка уже не отпускала Росендо. Порой она становилась похожа на осклизлую медузу, заполнявшую все тело больного и внезапно облеплявшую своими жгучими щупальцами его могучее сердце, трепетавшее, как колибри, попавшее в липкие сети паука-птицееда. Росендо бился, выгибался, будто выброшенный волной дельфин, а Хачита прикладывала к его груди только что снятые, еще влажные от крови, шкурки опоссумов и подносила к губам деревянную плошку с прохладным травяным настоем. Боль отступала, медуза втягивала щупальца, и сердце вновь начинало с ровным глухим стуком гонять по телу больного гнилую липкую кровь, от которой Росендо все время подташнивало, а глаза как будто заволакивало пленкой из мутного бычьего пузыря.

На исходе пятого дня дверь спальни тихо скрипнула, и в сумеречном от густых штор проеме возник Тилькуате, или Черная Змея, муж Хачиты.

— Зря стараешься, — приглушенным голосом прогудел он, не переступая порога. — Пока дон Росендо сидел в таверне Мигеля Карреры, какой-то негодяй втер в его седло сок кураре, ядовитые пары проникли в кровь, и теперь отрава переливается по жилам нашего господина и заставляет обмирать его сердце…

— Что я слышу, Тилькуате? — слабо простонал больной. — Так-то ты выполняешь мой приказ не называть меня господином? Ты такой же человек, как и я, и у нас обоих только один господин — Верховное Существо, Мудрейший Вселенский Разум, перед которым мы все равны!

— Да, господин, слушаюсь, — покорно кивнул Тилькуате, — мы все равны, все…

С этими словами старый индеец отступил от порога, прикрыл за собой дверь и только тогда чуть слышно прошептал:

— Не знаю, где оно сидит, это твое Верховное Существо, но знаю, что мы все равны перед ядом кураре, стаей голодных пираний, кольтом Манеко Уриарте и великим Уицилопочтли, которому поклонялись мои предки, владевшие этими землями.

— Великий Уицилопочтли спасет тебя, — продолжал бормотать Тилькуате, спускаясь по скрипучим ступеням, — но ему нужна кровь, живая кровь из сердца врага, и он ее получит, скоро получит.

Второй раз Тилькуате возник на пороге спальни после заката солнца, падавшего за обожженные зноем холмы столь стремительно, что в доме едва успевали зажечь пеньковые фитили масляных плошек. Дон Росендо лежал на смятой простыне, закрыв глаза и широко раскинув руки, а Хачита обтирала его исхудавшее жилистое тело мягкой беличьей шкуркой, смоченной в слабом уксусе.

— Надо приложить к его вискам олений глаз, а потом надрезать вены и выпустить дурную кровь, — пробормотала она, не поворачивая головы.

— Для этого надо сперва убить оленя, — заметил Тилькуате.

— Ты что, так стар, что уже не можешь этого сделать? — спросила Хачита.

— Могу, — сказал Тилькуате.

— Тогда чего ты ждешь? Иди.

— Я жду, когда олени пойдут на водопой, — объяснил старый индеец.

— Но ты должен быть там прежде, чем они приблизятся, иначе спугнешь.

— Ты права, — согласился Тилькуате, — я иду.

Старик бесшумно отступил в тень, дверь спальни медленно затворилась за ним, и вскоре Хачита услыхала, как взвизгнули ржавые петли ворот и как редко и лениво забрехал койот, разбуженный частым мерным топотом конских копыт по выжженной дороге.

Вскоре на главную площадь Комалы неторопливым и почти неслышным шагом въехал всадник в широких грубых штанах, сотканных из волокон агавы, и в короткой куртке из буйволовой кожи. Узкая чешуйчатая лента, в которой опытный глаз без труда узнал бы высушенную шкуру гремучей змеи, охватывала его низкий покатый лоб над выпуклыми валиками бровей и плотно прижимала к впалым вискам длинные прямые волосы. Талию всадника обвивал широкий красный пояс, а в ребра упиралась рукоятка ножа, выделанная из рога молодого оленя.

Всадник направил коня к широко распахнутым дверям таверны, но прежде чем спешиться, потянул на себя поводья и прислушался к шуму, доносящемуся из глубины тускло освещенного заведения.

— Роке, Висенте, Бачо, Годой, — чуть слышно прошептал он, свесившись с седла и вглядываясь в дымный маслянистый сумрак. — Четверых для этого дела вполне достаточно…

Всадник направил коня к крепкой бревенчатой коновязи, освещенной рваным пламенем смолистого факела, спешился, намотал конец уздечки на кованую скобу и неторопливым шагом направился к широким ступеням таверны, вытесанным из цельных дубовых колод.

Когда он вошел, за угловым столом у дальнего конца стойки шла игра, и потому четверо игроков не сразу обернулись на звук шагов нового посетителя. Один метал карты по столу, сухо потрескивая упругой новенькой колодой, а трое остальных не отрывали глаз от его быстрых смуглых пальцев. Тишь в таверне стояла такая, что треск разлетающихся карт казался перестрелкой повздоривших ковбоев.

Тилькуате — а это он вошел в таверну в столь поздний час — подождал немного и, когда игроки стали открывать сданные карты, вытащил из кармана штанов плоскую кожаную флягу, выдернул зубами пробку, запрокинул голову и сделал несколько длинных шумных глотков.

— Черт бы побрал этого пьяного индейца! — выругался один из игроков, бросая на стол пестрый карточный веер. — Испортил мне всю игру!

Игрок обернулся к вошедшему и стал медленно приподниматься со стула.

— Не заводись, Роке, — примирительно сказал банкомет, — просто тебе сегодня не идет карта, а старый Тилькуате здесь ни при чем…

— А я говорю: он колдун, и из-за него вся наша игра пойдет наперекос! — гнул свое Роке.

Пальцы его левой руки уже расстегнули тяжелую серебряную пряжку на животе и захлестнули свободный конец ремня вокруг правого запястья.

— Верно, старик, тебе, наверное, лучше убираться, Роке сегодня не в духе, — беззлобно проворчал третий игрок по имени Висенте.

— К своему сумасшедшему хозяину, — буркнул четвертый, Бачо. — Распустил вас на свою голову, так вы же его еще и отравили!

— А кто тебе сказал, что дона Росендо отравили? — сиплым нетвердым голосом спросил Тилькуате, уклоняясь от свистнувшей в воздухе пряжки ремня.

Впрочем, со стороны это выглядело так, словно старый индеец просто пошатнулся и отступил на полшага, чтобы не упасть, но тем не менее пряжка миновала его ровный, как лезвие мачете, пробор и звонко щелкнула по сапожному голенищу нападавшего.

— Так говорят в лавках, где закупает съестное ваш повар, — уклончиво ответил Бачо. — А в этих лавках бывает много народу, сам знаешь…

— Бачо, я не узнаю тебя! — воскликнул Роке, на миг забыв о своем промахе. — Ты опустился до того, что отвечаешь на вопросы этого старого пьянчуги, да и к тому же индейца, который на другой же день пропьет клочок земли, великодушно подаренный ему этим сумасшедшим Росендо!

— А может, он как раз и явился сюда, чтобы заложить единственное добро, упавшее на него будто с небес по воле этого тронутого? — раздался зычный голос из-за стойки бара.

Все обернулись. Хозяин заведения Мигель Каррера стоял за стойкой и концом перекинутого через плечо полотенца тщательно протирал высокий тонкостенный бокал на толстой приземистой ножке.

— Что ты делаешь? — нахмурился Роке.

Каррера ответил не сразу. Он выставил бокал против пламени коптящей плошки, потом подышал в него и опять поднес к свету.

— Посмотри — и увидишь, — спокойно сказал он.

— Я пока еще не слепой, — скрипнул зубами Роке, — и мне бы не хотелось видеть, как ты будешь поить эту краснокожую тварь!

— Я протираю бокал, — усмехнулся Каррера, — чтобы наполнить его, как только на стойке появится монета, и мне не важно, чьи пальцы ее выложат…

— Зато нам важно, — оборвал Роке. — Бачо, Годой, Висенте, так, ребята?

— Брось, Роке, оставь, не заводись, — вразнобой прогудели три голоса.

— В самом деле. Роке, — подхватил Каррера. — А если тебе не идет карта, возьми кий и погоняй шары, глядишь и успокоишься…

— Шары, говоришь? Ну что ж, можно и шары. — Роке шумно втянул ноздрями дымный воздух, взмахнул серебряной пряжкой, снял с запястья кожаную петлю и вновь обмотал ремень вокруг пояса.

— Вот так-то лучше, — сказал Мигель. — Для такого случая я даже могу поставить за стойку Розину и составить тебе компанию.

— Идет, — буркнул Роке. — А что ты ставишь на кон?

— Бутылку виски.

— В таком случае я ставлю краснокожего, — усмехнулся Роке, застегивая пряжку на плоском мускулистом животе. — Проиграешь — он мой! И твое виски тоже!

— Согласен, — сказал Мигель. — Ведь ты сегодня продулся в пух, а в долг я не играю.

Сказав эти слова, Мигель обернулся, поставил на полку протертый до блеска бокал, неспешно прошел вдоль стойки, поднял широкую полированную доску, преграждавшую путь в его владения слишком ретивым или слишком пьяным посетителям, и шагнул в зал. Бильярд стоял слева от стойки, так что расстояние между ним и стенкой чуть превышало длину кия. Подойдя к столу, туго обтянутому серым от сигарного пепла сукном, Мигель навалился на борт, чиркнул спичкой и по очереди обнес огнем фитили всех пяти коптилок, приклепанных к бочарному обручу, свисавшему с низкого бревенчатого потолка на массивных цепях.

Игроки забыли про карты и с трех сторон обступили массивный бильярдный стол. Роке согнал шары в пирамидку, Мигель натер мелом кожаный пятачок кия, выставил красный боек, примерился, ударил, и шары с глухим стуком раскатились по бортам.

— Не жаль тебе краснокожего, — усмехнулся Роке, высматривая самый верный шар, — совсем не жаль…

— Просто я не хочу тебя расстраивать, — сказал Мигель. — Вы все работаете на Манеко Уриарте, а он, насколько я знаю, бывает довольно крут…

— Да, случается, — пробормотал Роке, легким щелчком посылая шар в угловую лузу.

— Один-ноль, — сказал Бачо, вынув шар из сетки и бросив его на полочку.

— Одного не могу понять, — продолжал Мигель, — что ты будешь делать с этим старым пьянчугой, когда он тебе достанется?

— Для начала дам ему как следует проспаться, — буркнул Роке, загоняя второй шар.

— Два-ноль, — сказал Бачо.

Годой и Висенте молча наблюдали за игрой, пыхтя сигарами и стряхивая под ноги пепел. И лишь Тилькуате все так же стоял посреди зала, слегка покачиваясь и глядя перед собой неподвижным и словно остекленевшим от выпитого взглядом.

После шестого шара Роке дал промах, и в игру вступил кий Мигеля. Тот лихим щелчком отправил два шара по угловым лузам, но на третьем дал осечку, и Роке сильным ударом от двух бортов положил недобитый шар в боковую лузу. До выигрыша ему оставался всего один точный удар.

— Сейчас я приведу в чувство этого потомка Монтесумы, — процедил он сквозь зубы. — А то как чуть выпьют, так начинают болтать: это наши исконные земли, здесь могилы наших предков… Думают, никто из белых не понимает их птичьего языка. Как бы не так, моя нянька учила меня говорить на языке нагуа, и с тех пор я еще кое-что помню…

С этими словами он с треском вогнал победный шар и, бросив кий поперек стола, небрежно бросил:

— Партия.

— Что ж, ты сегодня в ударе, — вздохнул Мигель. — Краснокожий твой.

И тут только до старика индейца как будто дошло, что все происходящее имеет к нему самое непосредственное отношение. Он обратил к игрокам длинное горбоносое лицо, изрезанное глубокими морщинами, беспокойно завертел головой и в конце концов остановил свой блестящий взгляд на победителе, точнее, на тяжелой серебряной пряжке его кожаного ремня.

— Куда ты смотришь, Черная Змея? — вкрадчивым и даже ласковым голосом заговорил Роке, направляясь к индейцу. — Боишься, что я опять буду тебя бить, глупый ты человек? Битье портит человека, делает его ни на что не годным калекой, а на кой черт мне сдался калека, да еще такой старый, как ты? Ты теперь мой, а я привык беречь свои вещи, и оттого они у меня всегда в исправности: конь, кинжал, кольт, кнут…

Он ловким небрежным жестом выхватил из петли на штанине рукоятку с тяжелым набалдашником, раздался звонкий сухой щелчок бича, и пустая кожаная фляга, которую Тилькуате все еще держал в руке, с дробным стуком покатилась по половицам.

— Да никак она у тебя пуста, приятель! — воскликнул Роке, насмешливым взглядом проводив фляжку до места ее окончательной остановки. — Это не дело! Розина!

— Я здесь. Роке! Чего ты хочешь? — томным, тягучим, как мед, голосом отозвалась из-за стойки черноглазая мулатка с покатыми плечами и упругим бюстом, двумя холмами выпиравшим из низкого выреза блузки.

— Мой друг Тилькуате хочет пить! — заявил Роке, подойдя к индейцу и стиснув его локоть жесткими сильными пальцами. — Он буквально сходит с ума от жажды!

И он стал слегка подталкивать старика к стойке бара.

— Ты что, выиграл его, чтобы упоить до смерти? — спросил Мигель, по-прежнему стоя у бильярдного стола и внимательно наблюдая за этой сценой.

— Не беспокойся, Мигель! Черная Змея еще переживет всех нас! — усмехнулся Роке, усаживая старика на высокий табурет и подвигая к нему стакан, на две трети наполненный неразбавленным виски.

— Если ты не пристрелишь его под горячую руку, — едва слышно буркнул Бачо, все еще недовольный тем, что Роке прервал карточную игру как раз в тот момент, когда ему пошла карта.

— Заткнись, придурок! — огрызнулся Роке через плечо. — Я в отличие от тебя никогда не трачу пули по пустякам и прекрасно знаю, когда надо стрелять, а когда можно чуток повременить!

— Да уж, Роке! Это уж точно! — вразнобой забормотали Висенте и Годой, несколько удивленные той переменой, которая внезапно случилась с их приятелем. Только что готов был прибить этого краснокожего, как бездомного пса, а теперь сидит с ним в обнимку, поит его виски.

Стакан Тилькуате опустел, но Роке тут же сделал знак Розине, и она вновь наполнила его и придвинула к старику, смотревшему перед собой тяжелым, совершенно безучастным взглядом.

— Росендо, наверное, совсем худо, вот он и тоскует, — прошептала мулатка, когда Роке как бы невзначай погладил ее гладкое плечо и скользнул пальцами в жаркую ложбинку между ее упругими грудями.

— Олени идут на водопой, — мертвым деревянным голосом проскрипел старик, обхватывая придвинутый стакан жилистой ладонью, — ягуар стережет над тропой.

— О, вы слышите! — воскликнул Роке, обращаясь на этот раз ко всем присутствующим, — горе настолько потрясло моего друга Черную Змею, что он даже заговорил в рифму! Олени идут на водопой, ягуар стережет над тропой — так, приятель?

— Так, — коротко, как стук пустой жестянки, брякнул голос индейца.

— А сейчас Розина принесет гитару, и ты споешь нам про своих великих предков, сокрывших в этих горах и озерах несметные сокровища, остатки клада Монтесумы! — весело закричал Роке. — Розина, гитару!

Мулатка прошла в конец стойки, откинула редкую камышовую циновку, прикрывавшую дверной проем, и вскоре вернулась, сжимая в ладони гриф гитары, перевязанный алым шелковым бантом. Поравнявшись с Роке, Розина передала ему гитару через стойку, а тот перебросил ее в услужливо подставленные руки Висенте.

— Давай, малыш, ударь по струнам, у тебя это чудно выходит! — воскликнул Роке. — А ты, старик, заводи свою унылую песню на вашем птичьем языке, которым так сладко убаюкивала меня моя нянька. Начинай!

Висенте твердыми ногтями выбил дробь на исцарапанном лакированном корпусе инструмента, взял несколько стройных аккордов и пару раз пробежал по грифу быстрыми уверенными пальцами. Тилькуате прислушался к звукам, опустил голову, словно вбирая их в себя, и вдруг выпрямился, запрокинул лицо к низкому закопченному потолку и, напружинив острый кадык, испустил долгий заливистый вопль, от которого затрепетали и погасли огоньки коптилок над бильярдным столом, а кони, привязанные к коновязи при входе в таверну, беспокойно заржали и забили копытами по земле. Когда эхо этого безумного клича наконец замерло, пометавшись между лесистыми холмами, со всех сторон обступавшими Комалу, Роке звонко хлопнул в ладоши, Висенте ударил по струнам, и Тилькуате, чуть склонив голову в сторону гитары, низким голосом пропел тягучую неразборчивую фразу, в которой все, кроме Роке, разобрали только одно слово «Монтесума».

— И охота тебе в сотый раз слушать этот индейский бред, — угрюмо пробурчал Мигель Каррера. — Всем известно, что их хваленый царек Монтесума был трусом и предателем, а сплетням про его безумные сокровища, якобы затопленные в каких-то местных озерах, сейчас не верят даже десятилетние мальчишки.

— Мигель прав, — подхватил Бачо, — индейцы передают эту сказку из поколения в поколение уже лет двести, но никто из тех, кто поверил в нее и кинулся на поиски, не нашел ни черта, кроме лихорадки или змеиного укуса…

— Индейцы нарочно сочинили эту легенду, чтобы губить доверчивых кладоискателей, — громко, почти перекрыв голос певца, заявил Годой.

— Может быть, все может быть, — прошептал Роке, покачиваясь на высоком табурете в такт песне Тилькуате и не сводя пристального взгляда с каменного лица индейца. — Слышал, они тебе не верят, — заявил он, когда старик умолк.

Тилькуате молча поднял стакан над стойкой и влил в себя остатки виски.

— Они говорят, что вы, краснокожие бестии, кормите нас, белых, баснями, — продолжал Роке, подвигая Розине пустой стакан и делая ногтем отметку на его захватанной грани.

— Пусть думают, что хотят, — сказал Тилькуате, потухшими глазами глядя на льющееся в его стакан виски.

— Но неужто тебе плевать на то, что белые будут считать вас болтунами и пустозвонами? — поинтересовался Роке, наклоняясь к старику и подвигая к нему стакан.

— У белых жадные уши, — сказал Тилькуате, — они не слышат в наших песнях ничего, кроме слова «золото».

— Ты хочешь сказать, что весь этот бред про оленей и ягуаров тоже что-то значит? — спросил Роке.

— Бред ничего не значит, — тупо пробормотал Тилькуате, склоняясь над своим стаканом, — а если что-то что-то значит, то значит, это не бред…

— Вы слышали? — усмехнулся Роке, оглядываясь на присутствующих. — Смех, да и только

— Смех, да не только, — негромко протянул Мигель, не сводя глаз с индейца. — Одно из двух: либо старик полный идиот, либо он умнее всех нас вместе взятых…

— Уши не слышат, глаза не видят, ослепленные сверканием золота, — продолжал Тилькуате, — пустые, жадные, выпученные глаза белых — о-хо-хо!

Старый индеец захохотал скрипучим деревянным смехом, покачнулся и едва не рухнул под стойку вместе с табуретом.

— Но-но, потише! — оборвал Роке, подхватив его под локоть. — Не забывайся!

— Не верят! Говорят: сказки! сказки! — и-хи-хи!.. — Тилькуате обернулся к Роке и, глядя на игрока черными блестящими глазами, тонко захихикал ему в лицо.

— Тогда докажи, что это не вранье! — прошептал Роке, едва шевеля внезапно пересохшим языком и вновь передавая Розине опустевший стакан.

Та молча наклонила бутылку и стала лить виски, дробно стуча горлышком о стеклянный край. Когда стакан наполнился, Тилькуате протянул к нему руку и так крепко обхватил пальцами его грани, что стекло хрустнуло и виски прозрачной лужей разлилось по стойке.

— Так трескается человеческий череп в руке могучего Уицилопочтли, — сказал он, глядя перед собой тяжелым немигающим взглядом.

— О, да, конечно! Уицилопочтли велик и могуществен! — согласно закивал Роке, невольно холодея от предчувствия удачи. Клад, о котором упорно твердила стоустая человеческая молва, быть может, сам идет к нему в руки. Правда, он не один, вон кругом сколько народу: пять пар лишних ушей, глаз, загребущих рук, пять языков, которым ничего не стоит сболтнуть в порыве пьяной похвальбы: да знаете ли вы, кто перед вами?! Один из владельцев клада Монтесумы! И швырнуть на стойку бара драгоценный перстень или золотое ожерелье, переливающееся кровавыми каплями рубинов и колким лучистым блеском бриллиантов. Говорят, одна только корона Монтесумы несла на себе около тысячи камней и весила как новорожденный жеребенок. А с этими свидетелями, со всеми их ушами, глазами и длинными языками, придется как-то разобраться, потому что обычно Тилькуате молчалив, как камень, и второго такого случая можно и не дождаться.

Пока все эти мысли, перебивая и толкая друг друга, метались в воспаленном мозгу Роке, старый индеец рукавом кожаной куртки смахнул со стойки осколки стакана, слизнул повисшие на рукаве капли виски и, выудив из кармана замусоленный огрызок вонючей сигары, сполз с табурета. Тут и до остальных стало как будто доходить, что не совсем внятные речи Тилькуате — это не просто пьяный треп, и что на сей раз дело обстоит гораздо серьезнее, чем представлялось с самого начала. Первым вышел из столбняка Бачо; он быстро выхватил из кармана спичечный коробок, чиркнул по нему навощенной головкой и, когда брызнувшие искры угасли в прокуренном воздухе, бережно заслонил горящий язычок пламени ковшиком ладони и поднес его к растрепанному концу сигары индейца.

— Ты хороший старик, Черная Змея! — рявкнул он, хлопнув Тилькуате по плечу. — Не обижайся, что мы не сразу приняли тебя в свою компанию! Мы шутили, правда, ребята?

— Правда-правда! Мы шутили! — согласно загундосили Висенте и Годой.

— Безобидная шутка! Только дурак может обижаться на такое, — продолжал Бачо, обхватив Тилькуате за плечи и слегка подталкивая его к выходу, — а Черная Змея — умный старик!.. Хитрая бестия! Свой парень! Такому пальца в рот не клади! Так ведь, Тилькуате?..

Бачо захохотал, обнажив крепкие, бурые от табака зубы, и, оглянувшись через плечо, подмигнул остальным, не сводившим глаз с широкой, согнутой годами спины старого индейца.

— Олени идут на водопой, — пробормотал Тилькуате, переступив порог таверны и потянув носом прохладный ночной воздух. Затем он вдруг резко выпрямился, стряхнул руку Бачо со своего плеча и, спустившись по ступеням неслышными кошачьими шагами, слился с непроницаемой тьмой, со всех сторон обступавшей заведение Мигеля Карреры. Вскоре из темноты послышался тихий звон конских удил, звякнуло стремя, скрипнуло седло, стукнули копыта по утоптанной земле, и в желтом свете, падающем из дверного проема, возникла темная фигура всадника. Рубиновый кончик горящей сигары отбрасывал слабый кровавый отсвет на его грубое, изрезанное глубокими морщинами лицо.

— Когда мы будем приближаться к месту, вы закроете глаза повязками, — сказал Тилькуате неожиданно твердым, не терпящим возражений голосом. — Иначе блеск золота ослепит вас!

— Нам всем, я полагаю, случалось видеть золото, — ухмыльнулся Роке, выходя из таверны. — Не скажу за остальных, но мои глаза еще не испортились от его блеска…

— Раз! — коротко произнес Тилькуате. — Когда я скажу «три» — мы остановимся там, где кто-то из вас произнесет хоть слово! Ты понял меня?

— Я понял тебя, Черная Змея! — зло процедил Роке и, оглянувшись на остальных, вплотную подступивших к дверям заведения, коротко буркнул: — Молчать, сучьи дети! И делать все, что вам велят, ясно?

Его партнеры по картам молча закивали, и лишь Мигель Каррера чуть приоткрыл рот, но, заметив, как рука Роке легла на рукоятку револьвера, быстро шлепнул себя по губам тыльной стороной ладони.

— Тогда по коням! — сухо скомандовал Роке.

Не прошло и четверти часа, как группа из шести всадников неспешной рысцой выехала на окраину Комалы. К этому времени тучи немного разошлись, и луна, показываясь в просветах, озаряла окрестности бледным призрачным светом. Она словно сопровождала ночных путников, то уставя на них свой щербатый серебряный лик, то вновь смущенно скрывая его за рваной облачной вуалью. Но всадникам, по-видимому, не было никакого дела до этих ночных красот; как только поселок остался за песчаным бугром, поросшим колючками и чертополохом, передовой пустил коня в карьер и, слегка откинувшись назад, начал быстро отрываться от остальных. Те, впрочем, не стали дожидаться особой команды; плети защелкали по конским крупам, и вскоре группа всадников почти слилась в вытянутое пятно с рваными краями, быстрой тенью летящее над плотно утоптанной дорогой. Ее широкая, избитая колесами и копытами лента то спускалась плавными изгибами в глинистые низины, вырытые ветрами и дождливыми паводками, то прорубалась резкими зигзагами между отвесными скалами, вторящими стуку конских копыт сухим раскатистым эхом.

Когда каменное ущелье вновь сменилось равниной, густо покрытой колючей порослью кактусов всевозможных форм и размеров, свет луны внезапно погас, поглощенный огромной лиловой тучей, и в наступившей темноте отчетливо прозвучал голос старого индейца.

— Наденьте повязки! — торжественно и мерно произнес он. — Когда я прикажу снять их, вы увидите такое, чего до вас не видел ни один белый человек со времен Эрнандо Кортеса и его головорезов!

— Он еще будет нам приказывать в этой темнотище! — чуть слышно проворчал Мигель Каррера.

— Два! — сухо и коротко бросил Тилькуате, и в тот же миг Каррера ощутил под подбородком круглый холодок револьверного дула.

Он досадливо скрипнул зубами, двумя пальцами осторожно отвел от кадыка револьверный ствол, а затем сорвал с головы шляпу, выдернул нож из-за пояса и с нарочитым треском стал спарывать с тульи широкую ленту из плотного черного шелка, чтобы завязать глаза. Вскоре к нему присоединились остальные. Когда вся эта возня затихла, Тилькуате раскурил потухший окурок сигары и, выпустив в сторону своих попутчиков струю едкого дыма, сказал:

— Идущий вослед дыму находит огонь!

«Воистину так!» — чуть не сорвалось с дрожащих от волнения уст Роке, но он вовремя сдержался и лишь в мыслях послал длинное многоступенчатое ругательство в сторону тлеющего кончика сигары. Черная лента плотно охватывала его лоб, но не спускалась ниже бровей, так что глаза Роке, уже привыкшие к темноте, отчетливо различали сгорбленный силуэт старого индейца, до пояса выступавший над черной игольчатой стеной из кактусов и колючек.

«Ни одной звезды, как назло! — подумал Роке, напряженно вглядываясь в плотный лиловый слой облаков. — Эту тропу я еще как-нибудь отыщу, а дальше?»

Тилькуате натянул поводья, лошадь под ним захрапела, стукнула копытами в песок и, развернувшись среди едва различимых в темноте стволов и толстых колючих лопастей кактусов, пошла по тропе, видимой, наверное, лишь глазам старого индейца. Рубиновый огонек сигары исчез из виду, и остальным всадникам пришлось невольно напрягать обоняние, чтобы уловить едкий запах табачного дыма и не сбиться с узкой тропки, петляющей между кактусами. Острые крепкие шипы и колючки царапали лбы, щеки, руки всадников, насквозь пробивали складки курток из буйволовой кожи, но люди, до предела распаленные мечтой о близком обогащении, казалось, не замечали этого и лишь время от времени резким движением стряхивали с лиц и ладоней выступившую кровь. При этом Роке то и дело задирал голову, стараясь поймать хоть малейший просвет между тучами, и, когда ему это удавалось, отмечал в своей памяти на миг вспыхнувшую в черной бездне звезду.

«Хитер, старый лис! — усмехался про себя Роке. — Но мы еще посмотрим, кто кого!» Мысль о том, чтобы избавиться от нежелательных компаньонов, жгла его темя, как раскаленное клеймо, которым выжигают тавро на воловьих шкурах; мозг под крышкой черепа был подобен выжженной пустыне, являющей глазам измученного путника потоки восхитительных миражей, где он, Роке, гордо восседал на золотом троне касика, а вокруг, среди груд золота и драгоценных камней, корчились в предсмертных муках его опрометчивые спутники. Думая об этом. Роке то и дело опускал руку за пазуху и, нашарив рубчатую рукоятку револьвера, гладил пальцем прохладный барабан, где крепко сидели семеро, как он говорил, его самых верных и надежных друзей с медными головками и надрезанными крест-накрест макушками. Такие пули по виду напоминали бутончики крошечных тюльпанов; попадая в лоб, они сносили полчерепа, а войдя в тело, распускались цветком и разворачивали внутренности подобно бычьему рогу.

Голова Роке была настолько одурманена этими восхитительными фантазиями, что его глаза не сразу обратили внимание на изменившийся вокруг путников пейзаж. Круглые колючие головы и мясистые листья на раздутых гигантскими бутылками стволах исчезли, уступив место стройным ребристым колоннам, вдвое, а порой и втрое превышавшим рост всадника. Струйки ветра тихими змейками посвистывали в их обрубленных вершинах, звезды крупными жемчужинами светились среди поредевших облаков, бросая на всадников густые полосы теней, порой сливавшихся в сплошной бархатный покров. Глянув на звезды, Роке успел отметить косо накренившийся зигзаг Скорпиона и даже представил себе янтарную каплю яда на шипе его изогнутого хвоста. Но в этот миг двигавшийся в трех шагах перед ним Тилькуате взмахнул рукой, в воздухе сверкнуло лезвие мачете, раздался влажный хруст мясистого ствола, и одна из вершинок внезапно рухнула, оросив лоб и веки Роке липким тягучим соком. Он потянулся к ленте, чтобы сорвать ее с головы и вытереть лоб, но тут его глаза обожгла такая резкая боль, словно ловкий погонщик щелкнул по ним концом сыромятного бича. Конь под Роке испуганно заржал, вскинул круп, едва не выкинув всадника из седла, но Роке кое-как удержался, плотно сжав коленями дрожащие лошадиные бока. Он уже ничего не видел, а только слышал хруст разрубаемых стволов, стоны своих спутников и злой храп лошадей, молотящих копытами по песку. Где-то во тьме, совсем рядом, грохнул револьверный выстрел, пуля обожгла щеку Роке, но следом в воздухе щелкнул кнут, и среди беспорядочного шума чуткое ухо ковбоя различило сухой шлепок упавшего на песок револьвера.

— Не стрелять, идиоты!.. — вскрикнул он, но тут чья-то рука жестко и властно зажала ему рот, а вслед за этим Роке услышал у самого уха тихий, но внятный шепот Тилькуате.

— Мой господин, кажется, хотел остаться один, — сказал старый индеец, чуть опалив шею ковбоя упавшим пеплом сигары.

— Да, хотел, — коротко ответил Роке, по привычке оборачивая на голос лицо с ослепшими глазами.

— Тогда за мной, господин!

Роке почувствовал, как Тилькуате выхватил повод из его ладони и как конь под ним с испуганного топтания перешел на ровную крупную рысь. Лошадь индейца скакала чуть впереди, ковбой слышал ее шумное дыхание. Он по-прежнему ничего не видел, но боль немного утихла, освободив место другим чувствам и впечатлениям; слух обострился и теперь различал сквозь стук восьми копыт глухой рокот далекого водопада, обветренная кожа на лице чутко отзывалась на быстрые касания и тонкие бесчисленные уколы придорожных ветвей, а когда эта пытка кончилась, Роке всей правой стороной своего тела ощутил нависающую над тропой скалу. Некоторое время Тилькуате скакал почти рядом с ним, но, когда его лошадь оторвалась и перешла на осторожный неторопливый шаг, ковбой догадался, что тропа сузилась до ширины одного всадника. Вскоре правое плечо Роке больно ударилось о выступ скалы, а когда он дернул повод влево, лошадь под ним оступилась, и ковбой услышал шорох камней, осыпающихся в пропасть по невидимому склону. Шум их падения не достиг его ушей, заглушенный мерным ревом воды, клокочущей на дне ущелья.

«Вода — это хорошо, — подумал Роке, — вода непременно куда-нибудь выведет, если только этот краснокожий не утащит меня к своему индейскому Вельзевулу, этому мерзкому каменному идолу Уицилопочтли!.. Выходит, если пойти вверх по реке и подняться по притоку, текущему с гор, непременно попадешь в это ущелье…»

— Мы почти у цели, мой господин, — вдруг услышал он голос Тилькуате в трех шагах впереди себя. — Ты и твои друзья не вняли голосу разума, и Уицилопочтли ослепил вас!

— При чем тут твой истукан! — сквозь зубы процедил Роке. — Ты сам нарочно заманил нас в заросли молочая и срубил несколько побегов, чтоб наши глаза выжгло брызнувшим соком!

— Если бы на ваших глазах были повязки, с ними не случилось бы этой беды, — спокойно возразил индеец.

— Но наши кони тоже ослепли, — проворчал Роке, — а они-то здесь совсем ни при чем! Ни одна лошадь не в состоянии запомнить дорогу, если она проехала по ней всего один раз.

— Ты прав, — сказал Тилькуате, — но лошади нам уже не нужны, дальше они не пройдут.

— Как это не пройдут? — воскликнул Роке. — А как же золото?.. Я что, потащу его на собственном горбу?!

— В мире нет коня, хребет которого мог бы вынести золото Монтесумы! — бросил Тилькуате. — Белые люди жадные, они грузят своих лошадей так, что у тех либо ломается позвоночник, либо они оступаются и срываются в пропасть! Так что я советую моему господину сойти на землю и следовать за мной!

— Советчик нашелся! — глухо проворчал Роке, соскакивая с седла и припадая спиной к скале. — Моя лошадь, как хочу, так и нагружаю, мне лучше знать, сколько она может вынести…

— Иди за мной, мой господин! — суровым голосом приказал старый индеец. — Старайся держаться ближе к скале, скоро тропа сузится до ширины твоей ступни.

Роке прижался спиной к шероховатому камню, широко раскинул руки и двинулся на голос, чутко ощупывая пальцами выступы и трещины на поверхности каменной стены, нависавшей над ним гигантской невидимой громадой. С каждым шагом рев водопада становился все ближе, и вскоре путникам уже приходилось изрядно напрягать свои глотки, чтобы перекричать его оглушительный грохот.

— Сейчас мы пойдем между летящей водой и незыблемой твердью, мой господин, — ночной цикадой звенел в ухе Роке голос Тилькуате. — С этого мига мы передаем наши жизни в крепкие руки Уицилопочтли!

— Передавай свою, а я со своей как-нибудь и сам управлюсь! — усмехнулся Роке, глубоко запуская пальцы в заросшую бархатным лишайником трещину и свободной рукой стирая со лба и щек мелкий водяной бисер. Теперь он всей кожей чувствовал, что плотная стена водопада низвергается в пропасть на расстоянии вытянутой руки, а когда тьма под его веками внезапно порозовела и расцвела лучистыми разноцветными вспышками, он понял, что над вершинами гор взошло солнце, обратившее падающую воду в каскад сверкающих бриллиантов, голубых топазов и нежно-зеленых изумрудов. Роке застонал от яркости этого видения, вытянул перед собой ладонь, но струя так сильно ударила его по пальцам, что едва не увлекла восторженного путника в грохочущую бездну. Он уже накренился вперед всем телом, ладонь скользнула по влажному осклизлому камню, в лицо ему пахнуло ледяной изморосью, Роке завис над лиловой тьмой, но в то же мгновенье рука Тилькуате ухватила ковбоя за пояс и сильным коротким рывком втащила в широкую каменную нишу, занавешенную от посторонних взоров плотной стеной падающей воды. Грохот водопада внезапно стих, словно провалившись куда-то под землю, и среди слабого, едва доносящегося из пропасти шума Роке услышал твердый голос старика индейца.

— Не пытайся промыть глаза водой, — сказал Тилькуате, — только хуже сделаешь.

Старик оказался прав; едва влага с пальцев проникла под веки, как глаза вновь обожгла резкая палящая боль.

— Сделай же что-нибудь! — едва сдерживая ярость, простонал Роке. — Я знаю, есть какие-то листья, их надо только немного пожевать и приложить к глазам…

— Есть листья, — влажным подземельным эхом отозвался голос старика.

Тилькуате взял Роке за руку, и они стали спускаться по широким невидимым ступеням. С каждым шагом вокруг становилось тише, и вскоре чуткий слух ковбоя улавливал лишь звон капель, падающих с высокого потолка.

— Где же твои листья? Я хочу видеть! Я должен видеть! — свистящим шепотом восклицал Роке, вертя головой по сторонам и раздувая тонкие ноздри, трепещущие, как у собаки, идущей по пахучему звериному следу.

— Нам некуда спешить, — отзывался из тьмы голос индейца, — золото не уйдет!

— Да-да, конечно, ты прав, — бормотал Роке. — Золото здесь, я чую его запах!..

— Запах золота?! — удивленно воскликнул Тилькуате. — И чем же оно пахнет?

— Чем пахнет золото?.. — тихо захохотал Роке, запрокинув голову. — Оно пахнет красивыми женщинами, ароматными сигарами, экипажами, стены которых обиты бархатом и шелком, нежным бельем с пенными облаками кружев, восхитительным виски, сообщающим легкость и изящество языку и мыслям, — тебе мало этого?..

— Ты прав, мой господин: хорошая сигара, стаканчик виски — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость…

Тилькуате остановился, и Роке услышал тихий шорох перетираемых листьев. Вскоре он сменился звуком жующих челюстей, и Роке понял, что индеец готовит снадобье для его обожженных глаз. «Давай-давай, скорее!.. — нетерпеливо думал он. — Исцели меня, а дальше я уж сам о себе позабочусь, да и о тебе тоже!»

— Неужели здесь так мало золота, — вслух сказал Роке, — что к старости мне едва хватит его на курево и выпивку…

— Сейчас мой господин сам увидит, насколько его хватит, — пробормотал Тилькуате. — Иди за мной!

— Ты хитрая индейская лиса! — буркнул Роке. — Называешь меня господином, а сам командуешь мной, словно бараном, которого ведут под нож!

— Господин шутит, — сухо усмехнулся Тилькуате. — Стоило мне тащить его в такую даль, чтобы прикончить, когда я мог запросто сбросить его в пропасть, не так ли?..

— Да, ты прав, — сказал Роке, почувствовав на воспаленных веках осторожное прикосновение теплых влажных лепешек. Боль мгновенно прошла, и обрадованный этим Роке не сразу почувствовал, как Тилькуате завел его руки за спину и стянул запястья кожаным ремнем. Он попробовал высвободить руки, но индеец ребром ладони ударил его под колени, а когда Роке ничком рухнул на каменную плиту, так крепко затянул петлю, что края ремня врезались ему в кожу.

— Что ты делаешь, идиот! — испуганно вскрикнул ковбой, пытаясь пошевелить одеревеневшими пальцами.

— Сейчас ты увидишь золото, — сурово прозвучал в ответ голос Тилькуате. — Ты ведь хотел только увидеть его, не правда ли?

Индеец склонился над Роке так низко, что тот почувствовал на своем лице его ровное глубокое дыхание.

— Открывай глаза! — тихо приказал Тилькуате, едва прикасаясь кончиками пальцев к травяным лепешкам на его веках.

Роке медленно, словно раздвигая щель между каменными плитами, начал приподнимать тяжелые веки, и в тот миг, когда тьма на дне его глазниц сменилась алым сиянием, раздался смачный звук плевка и вместе с каплями слюны в зрачки Роке ослепительной лавой хлынул холодный многоцветный блеск драгоценных камней. Неподвижная фигура Тилькуате возвышалась над ним, наполовину закрывая широкий прямоугольный вход в пещеру, сквозь который Роке видел серебристые струи водопада, освещенные лучами восходящего солнца. Его свет проникал под высокие своды и, рассеиваясь в сыром сумрачном воздухе, мириадами искр вспыхивал на гладких гранях сапфиров, топазов, рубинов, аметистов, которые гроздьями свисали с литых золотых истуканов, широким кольцом стоявших вдоль каменных стен.

— Видишь, мой господин, я не обманул тебя! — торжественно и строго прогудел под сводами голос Тилькуате.

— О, да, старик! Ты молодец! Умница! — визгливо захохотал Роке, качаясь из стороны в сторону и пытаясь подняться с колен. — Развяжи меня! Я хочу потрогать все это!.. О господи, да неужто это все теперь мое?! Мое, да?.. Мое?..

Он выпрямился резким судорожным рывком, сильно ударился спиной о неровную каменную поверхность и, упираясь ногами в плиту, стал медленно выталкивать свое тело вверх. Его локти и лопатки попадали в выбоины между камнями, куртка трещала по плечам, а онемевшие ладони до крови обдирались о шершавую стену. При этом Роке вертел головой по сторонам, пытаясь разглядеть в сумраке старого индейца, но его ищущий взгляд натыкался лишь на золотые статуи, смотревшие перед собой бесстрастными выпученными глазами. Солнце поднималось все выше, и теперь его лучи в упор простреливали стеклянную стену водопада и мерцающим калейдоскопом переливались внутри грота.

— Руки!.. Руки развяжи! — громко крикнул Роке, выпрямившись во весь рост. — Я хочу взять все это! Я хочу, чтобы камни пересыпались между моими пальцами, как пересыпаются зерна маиса в ладонях молотильщиков!..

— Ты говорил, что хочешь только видеть клад Монтесумы, — сурово оборвал невидимый голос, — вспомни! Я впервые слышу о том, что ты хочешь потрогать его…

— Не прикидывайся идиотом, старик! — резко перебил Роке. — Полюбовались, и довольно! Развязывай меня, и мы начнем набивать наши мешки всем этим добром!

— Как?!. Что я слышу? — воскликнул голос где-то за его спиной. — Ты хочешь ограбить великого Уицилопочтли?!.

— Ну что ты? Зачем же сразу ограбить? — залебезил Роке, чувствуя, как по его позвоночнику мышью пробежала холодная струйка страха. — Мы возьмем чуть-чуть, совсем немножко, так мало, что твой Уицилопочтли ничего не заметит…

— Ты не в своем уме, бледнолицый! — строго остановил его Тилькуате. — Как ты мог подумать, что великий Уицилопочтли может чего-то не заметить?!

— Нет-нет, я не то хотел сказать, — дрожащим голосом затараторил Роке. — Он, конечно, заметит, но раз уж его великая милость снизошла до того, что позволила мне лицезреть все эти сокровища, то почему бы ему не уделить нам малую толику столь безграничного богатства!

— Ты вновь заблуждаться, приписывая ему заботу о твоем безграничном ничтожестве! — сухо усмехнулся Тилькуате где-то совсем рядом. — У великого Уицилопочтли могли быть совсем другие цели.

— Какие… другие? — спросил Роке, едва шевельнув внезапно пересохшими губами.

— Посмотри на солнце! — коротко приказал Тилькуате. — Сейчас оно войдет в святилище, и тогда ты поймешь цель великого Божества, равного которому нет во всей Вселенной! Выше голову! Выше! Выше!..

Роке поднял глаза и увидел в проеме над ступенями ослепительное золотое сияние падающей воды. В этот миг солнечный диск достиг каменного порога и стал подниматься над ним, словно всплывая со дна прозрачного океана, наполненного мельчайшими бриллиантовыми пузырьками. Твердые пальцы Тилькуате уперлись Роке в подбородок, запрокинули назад голову, и он увидел над собой ярко освещенный грубый лик каменного идола, богато изукрашенный драгоценными камнями и литыми золотыми накладками. Роке почувствовал, как его глаза заливает теплая соленая влага, но в тот же миг страшный удар под ребра обрушил все это великолепие в холодную непроницаемую тьму. Тело Роке обмякло, колени подогнулись, он рухнул на плиту и уже не почувствовал, как нож Тилькуате разрубает его ребра, как сильная рука проникает в его внутренности, сжимает горячее, еще бьющееся сердце и, вырвав его из упругой жилистой сумки в недрах грудной клетки, швыряет к подножию истукана.

Глава 2

Первым услышал стук копыт Бачо, да это было и немудрено, ведь он один из всех четверых лежал на дороге, широко раскинув руки и плотно прижавшись ухом к растрескавшейся от жары земле. Повод уздечки был намотан на его руку и для крепости завязан узлом вокруг запястья, так что даже если бы лошадь вдруг вздумала потянуться к пучку серой, ломкой от сухости травки на обочине дороги, хозяин потянулся бы следом за ней, раздирая рубаху и штаны об острые выступы окаменевшей на солнце глины. Эти выступы сохраняли свою крепость даже сейчас, после холодной ночи, сбросившей на почву избыток воздушной влаги, мелким перламутровым бисером сверкающей на колючих лепешках опунций и словно подернувшей терракотовые складки земли тончайшей серебристо-пепельной вуалью.

Но глаза Бачо и трех его спутников не могли насладиться живыми прелестями этого пустынного утра по причинам, о которых было сказано выше; сок молочая, фонтанами брызнувший из разрубленных Тилькуате стеблей, выжег глаза не только всадникам, но и их лошадям, наполнявшим прохладный утренний воздух жалобным разноголосым ржанием. Ночью, когда острая боль прошла и путники перестали с перепугу беспорядочно палить из револьверов в жаркую, режущую глаза тьму, Бачо первым вспомнил о старом индейце и Роке, скакавшим впереди отряда.

— Роке? Черная Змея? Куда вы запропастились, сто чертей вам в глотку?! — проорал он в черную пустоту после того, как на его призывы отозвались все остальные участники ночной вылазки. Все, кроме Роке и старого индейца.

— Ловко эти подонки от нас избавились, — мрачно заметил Мигель, как бы подводя итог самым худшим подозрениям всех присутствующих.

— Сучьи дети! — выругался Висенте, выпуская из рук поводья своей лошади в надежде на то, что природное чутье выведет ее к человеческому жилью.

Остальные последовали его примеру и, прикрыв незрячие лица пропыленными пончо, в полной темноте двинулись по тропе, пролегавшей среди густых зарослей кактусов и сухих, густо утыканных шипами кустов с мелкими мясистыми листочками. Впрочем, лошади, чьи глаза были также выжжены едким соком молочая, часто сбивались с узкой извилистой тропинки, и тогда острые крепкие шипы насквозь пробивали рукава курток и плотную ткань пончо. Острые, как сталь, колючки так глубоко ранили лица и локти слепых путников, что к тому времени, когда они достигли открытой местности, их одежда набрякла кровью и тяжелыми складками давила на измученные плечи. Но никто не жаловался и не стонал; все четверо не раз попадали в самые скверные переделки и привыкли стойко переносить любую боль.

— Я слышал, что от этой слепоты есть средство, — сказал Годой, когда густые колючие заросли остались позади.

— Да-да, — подхватил Мигель, — Розина должна знать, это ее африканские предки привезли в наши края эту ядовитую заразу и высадили на подходах к горам, чтобы защитить свои убежища от охотников за беглыми рабами! А тот, кто владеет ядом, должен знать и противоядие! Розина — дочь беглого раба, она должна знать!

Ободренные этой мыслью, всадники слегка пришпорили коней, и те потрусили вперед, чутьем держа направление и безошибочно находя копытами выжженную утрамбованную дорогу. И лишь когда лошадь Бачо провалилась в сурковую норку и едва не сломала бабку, наездник спешился, потоптался на месте и, несколько раз потянув ноздрями прохладный утренний воздух, опустился на колени и припал ухом к земле.

— А ловко эта парочка избавилась от лишних ртов, — начал было Висенте, воспользовавшись остановкой.

— Не столько ртов, сколько глаз и ушей, — подхватил Годой.

— И когда они успели сговориться? — пробормотал Мигель. — Мы же глаз с них не спускали до того, как нарвались на этот чертов молочай!..

— Кончайте трепать языками, из-за вас я ни черта не слышу! — зло рявкнул Бачо, прижимая к дороге истерзанное колючками ухо.

Висенте и Годой затихли, и только Мигель, отъехав чуть поодаль, продолжал облегчать душу, шепотом моля Святую Деву даровать им исцеление и вслед за этим посылая страшные проклятия на головы Роке и Тилькуате.

— Раздерем конями ублюдков! — шипел он, брызгая слюной. — Привяжем над муравьиными кучами! Вырвем ноздри калеными щипцами! Исцели нас. Матерь Божья, и мы избавим Тебя от лишних хлопот, сами покараем этих подонков так, как они того заслуживают!

— Тихо! — вдруг услышал он сдавленный от волнения возглас Бачо. — Кто-то скачет!

Всадники замерли, а Годой осторожно сполз с седла, опустился на колени и тоже припал к земле рядом с Бачо.

— Верно! — шепотом воскликнул он. — Мы спасены!

Годой вскочил на ноги и повернул голову в ту сторону, откуда должен был появиться всадник-избавитель.

— А если это те двое? — забеспокоился Мигель, разворачивая морду своей лошади туда, откуда уже явно доносился приближающийся стук копыт. — Они же перестреляют нас как кроликов…

Он положил ладонь на рукоятку револьвера и, проведя пальцем по отверстиям барабана, обнаружил в гнездах всего два патрона. «Да, — подумал он, — если стрелять на звук — маловато…»

— Я слышал только одного всадника, — сказал Бачо.

— Один конь, — подтвердил Годой, — четыре копыта, на левой задней подкова слегка разболталась, пора перековывать, пока не слетела…

— Даже если это кто-то из них, — рассуждал Висенте, — скажем, Роке, то что мешало ему перестрелять нас ночью, когда мы были слепы, как новорожденные котята?

— Не знаю, чужая душа — потемки, — буркнул Мигель, поворачивая барабан и устанавливая капсюль против бойка.

— Остается только предположить, что ночью он забыл это сделать от волнения, — ехидно процедил Висенте, — а на рассвете вспомнил и решил вернуться, чтобы покончить с этим делом.

— Сейчас мы все узнаем, недолго осталось, — вздохнул Бачо, вдевая ногу в стремя и резким рывком вбрасывая в седло свое крепко сбитое тело. К тому времени, когда невидимый всадник показался из-за скалы, он успел набить пустые гнезда револьверного барабана тяжелыми латунными патронами, взвести курок и низко припасть к лошадиной холке, чтобы оставить пулям незнакомца как можно меньше уязвимых мест. Годой и Висенте спрыгнули с коней, укрылись за лошадиными боками и, крепко упершись ногами в землю, выставили поверх седел вороненые стволы.

Ждать и в самом деле пришлось недолго; стук копыт внезапно затих, потом невидимая лошадь тонко заржала, очевидно, поднявшись на дыбы, а когда ржание смолкло, в рассветной тишине отчетливо прозвучал насмешливый голос всадника.

— А не много ли стволов на одного одинокого путника? — весело крикнул он, позвякивая стременами и, очевидно, перемещаясь так, чтобы в него трудно было прицелиться.

— Если сеньор наденет себе на глаза черную повязку, трое из нас, так и быть, заткнут свои револьверы за пояса! — крикнул в ответ Бачо.

— Это интересная мысль! — почему-то обрадовался незнакомец. — Дуэль без всякого повода, да еще вслепую!.. Потрясающе!.. Я согласен. Выставляйте своего стрелка!..

Судя по голосу и шуму прыжка, с каким незнакомец соскочил на землю, он находился уже шагах в тридцати от вооруженной четверки, и все четыре ствола теперь неотступно следили за ним, опасно вздрагивая при каждом неосторожном звуке.

— Я готов! — крикнул незнакомец. — Кто подаст сигнал?

— Ты сейчас в самом деле ничего не видишь? — недоверчиво спросил Бачо, тихо сползая с седла и чутко прислушиваясь к голосу.

— Слово кабальеро! — беспечно откликнулся невидимый противник.

Не успел звук его голоса затихнуть, как Бачо перехватил револьвер обеими руками, выставил его перед собой и, мысленно очертив во тьме человеческий силуэт, выпустил в него все семь пуль из своего барабана. Но еще до того, как последняя гильза со звоном вылетела из стального гнезда, стрелок ощутил легкий толчок воздуха над своей макушкой, а через секунду услыхал мягкий шлепок сомбреро за своей спиной.

— Эй, приятель, — весело прозвучал в наступившей тишине голос невидимого соперника, — надеюсь, твоя шляпа была не слишком новой и ты не заставишь меня платить втридорога за то, чтобы какая-нибудь старуха налепила на нее парочку заплат?

Бачо зло скрипнул зубами и хотел было выругаться, но мысль о том, что в ответ на звук собственного голоса он может запросто получить пулю, остановила ругань, уже готовую вырваться из его приоткрытых губ.

— Не валяй дурака, приятель, — забеспокоился незнакомец. — Я слышал лишь падение простреленной шляпы, но если моя пуля, не приведи господь, прошила ее на два пальца ниже и твой дух покинул бренную оболочку, падение тела должно было произвести какой-то дополнительный шум!.. Разве не так, кабальеро?

Последняя фраза, судя по повышенной и обращенной в пространство интонации, предназначалась для трех спутников Бачо, но те тоже не решались подать голос, словно боясь, что незнакомец втянет и их в свою рискованную игру. Стрелять, однако, никто не спешил; шляпа Бачо, сбитая пулей невидимки, была достаточно весомым аргументом в пользу того, что в подобной дуэли тягаться с незримым соперником будет довольно сложно.

— Да вы что, призраки, черт бы вас побрал? — выругался незнакомец. — Не мог же я с одного выстрела положить всех четверых, да еще так, чтобы они не просто померли, но испарились, подобно пороховым дымкам из ружейных стволов!

После этого все четверо услышали, как он яростно топнул ногой, как звякнула шпора, ударившись о твердую землю, и как затрещала срываемая с глаз повязка. «Уж теперь-то нам всем точно пришел конец! — согласно, хоть и беззвучно, подумал каждый из четверых. — Хотелось бы только знать, кого он уложит первым?» Теперь все ожидали выстрела, но вместо этого в тишине послышались спокойные твердые шаги, а затем низкий и чуть протяжный голос уроженца северных штатов:

— Эй, парни, да я вижу, кто-то сыграл с вами скверную шутку!

Незнакомец остановился перед Бачо, таращившим в пространство слезящиеся глаза с огромными черными зрачками. Остальные трое спешно прикрыли лица полями своих сомбреро, но этот жест не обманул быстрого внимательного взгляда чужака.

— О, да вы еще и стыдитесь, что попались на такую глупую удочку! — едко усмехнулся он. — Впрочем, вы, наверное, в первый раз подрядились ловить беглых негров, и эти хитрые бестии устроили вашим глазам проверку на зоркость — о-хо-хо!..

И незнакомец звонко и весело расхохотался, хлопнув ладонями по кожаным наколенникам.

— Но вы хорошо смотрелись посреди дороги, — продолжал он, минуя Бачо и приближаясь к остальным. — В жизни не подумал бы, что слепые!.. Еще мгновенье, и я бы разрядил свой кольт во всю вашу четверку, клянусь всеми четырьмя подковами моего верного Торнадо!.. Как раз по штуке на нос — о-хо-хо!

— Чем смеяться, лучше бы проводил нас в Комалу, — проворчал Мигель, — а то попробуй представить себя на нашем месте!

— На первое согласен, а от второго, почтенные сеньоры, увольте, ибо в этом случае я вряд ли смогу быть вам чем-либо полезен! — воскликнул чужак.

— Вы не обижайтесь, сеньор, — сказал Висенте, — как видите, мы действительно попали в переделку, и дело здесь вовсе не в беглых черномазых, просто один из наших вместе со стариком индейцем…

— Короче, мы их потеряли, а сами заблудились, — резко перебил болтуна Годой, — сбились с тропы и в темноте нарвались на заросли молочая, его ведь так легко спутать с обычным столетником…

— Ошибочка вышла, — вздохнул Бачо, — вот я с вами и погорячился с досады!

— Ошибочка, говоришь? — сказал незнакомец, подходя к нему и внимательно вглядываясь в угольно-черные зрачки, зияющие по обеим сторонам переносицы наподобие двух дырок тридцать восьмого калибра. — Боюсь, сок проник уже так глубоко, что местный аптекарь вряд ли сможет что-либо сделать…

— Тогда, может быть, хватит болтать, и вперед! — наперебой затараторили все четверо.

— Да-да, парни, вы правы! Пока у человека остается хоть какой-то шанс, он должен его использовать! — воскликнул незнакомец.

Восклицание прозвучало столь энергично и напористо, что вся четверка вмиг очутилась в седлах, и застоявшиеся на утреннем холодке кони нетерпеливо застучали копытами по плотно утрамбованной дороге.

— Разве я приказал сесть на лошадей? — раздался властный голос. — Сейчас вы должны как можно меньше двигаться, чтобы не возбуждать движение глазных токов! На землю, быстро! Ложись!..

Команда, как ни странно, подействовала, и через мгновение четыре тела неподвижно лежали на обочине дороги, раскинув в стороны руки и ноги. Их затылки покоились на сплющенных тульях сомбреро, а черные зрачки упирались в нежную бездонную голубизну утреннего неба. Шаги незнакомца то удалялись, то приближались, попеременно вселяя то отчаяние, то надежду в сердца несчастных слепцов; порой легкий ветерок обволакивал их чувствительные ноздри тонким ароматом дорогой сигары, вызывавшим мгновенные воспоминания о той жизни, которой, как им порой казалось, им уже не суждено насладиться. Но когда шаги вновь приблизились и высохшие глаза Мигеля, лежащего с самого края, ощутили влажное прикосновение тщательно пережеванной лиственной мякоти, в сердце ослепленного хозяина таверны забрезжил луч надежды. Сперва этот луч был весьма слаб и бледен, но по мере того, как тягучая боль покидала глазные яблоки и сквозь алую мерцающую тьму начинали пробиваться искорки живого света, этот невидимый луч словно впитывал их в себя и, в предвкушении близкого прозрения, рисовал перед внутренним взором слепца ослепительные ледяные вершины, высокой зубчатой стеной ограждавшие пустынную долину от влажных океанских ветров.

Затем снежная белизна далеких вершин сменилась теплой пульсирующей пленкой болотного цвета, а когда ловкие пальцы чужака сняли с глаз Мигеля травяные лепешки, то первым предметом, ясно представившимся его взгляду, была до половины выкуренная сигара, торчавшая из черных усов и сеявшая по ветру перламутровые чешуйки пепла. Чуть выше располагался, как ему и положено, нос с легкой горбинкой и светло-серые глаза, в глубине которых светились холодные озорные искорки. «Такой застрелит и бровью не поведет», — почему-то мелькнуло в мозгу Мигеля.

— Дон Диего де ла Вега к вашим услугам! — представился незнакомец, пристально глядя в глаза Мигеля.

Тот сморгнул, потряс головой и, опираясь на локоть, выставил перед собой жесткую ладонь с короткими крепкими пальцами.

— Мигель Каррера, хозяин таверны «Золотая подкова», — прохрипел он сухой от пыли глоткой.

— Прекрасно, приятель! — воскликнул дон Диего, пожимая протянутую руку. — Раз вышло здесь, может, выйдет и там!

С этими словами он вскочил, отряхнул с колен дорожную пыль и, перешагнув через ноги Мигеля, склонился над лежащим по соседству с ним Бачо, который нервно обкусывал кончики усов, таращась в голубое небо бурыми, как коровий навоз, лепешками на веках.

Глава 3

Примерно через полчаса с того момента, как глаза Мигеля и его спутников вновь увидели белый свет, пятеро всадников вскочили в седла и, растянувшись в редкую цепочку, поскакали в сторону восходящего солнца. Черный конь под доном Диего шел впереди ровным галопом, так что Бачо, захотевшему перекинуться парой слов со своим исцелителем, пришлось слегка уколоть шпорами бока своей кобылы.

— Выходит, дон Росендо вам старый приятель? — спросил Бачо, поравнявшись с доном Диего.

— Выходит, так, — коротко ответил тот, не поворачивая головы.

— И вы, значит, спешите, чтобы избавить его от хвори?

Диего молча кивнул, слегка хлопнул ладонью по шее своего вороного, и тот вновь ускакал вперед, обдав Бачо пылью и мелкой глинистой крошкой, брызнувшей из-под подков. Конь словно чувствовал, что его хозяин обеспокоен предстоящей встречей и потому не склонен вступать в пустые разговоры со своими невольными попутчиками. Он ровно, без всякого видимого усилия набирал ход и вскоре так далеко опередил остальных, что дон Диего мог уже вполне спокойно предаться своим размышлениям, не опасаясь, что его вновь отвлекут ненужными вопросами.

Взмыленный скакун ударил копытом в ворота ранчо как раз в тот момент, когда солнце повисло над вершиной четырехгранной пирамиды, венчавшей крышу особняка. Грани пирамиды представляли собой искусно исполненные витражи, и потому в ярких лучах солнца она сверкала подобно короне, усыпанной драгоценными камнями. Притихший двор ответил на стук копыта торопливыми шаркающими шажками, затем дрожащая от старческой слабости рука откинула маленькую створку в центре тяжелой калитки, и в смотровом окошке показалось смуглое, сморщенное, как запеченный в золе картофель, личико.

— Как он, Хачита?.. Жив?.. — спросил дон Диего, поставив коня боком к калитке и так низко свесившись с седла, что его лицо оказалось почти вровень с окошком.

— Жив, сеньор Диего! Хвала Уицилопочтли! — воскликнула старая индеанка, и бесчисленные морщинки на ее лице заиграли светлыми счастливыми лучиками.

Окошко закрылось, за калиткой вновь прошуршали мелкие старушечьи шажки, лязгнул затвор, и тяжелые створки ворот со скрипом поползли в разные стороны.

— Однако по твоему лицу я вижу, что дон Росендо не только жив, но и пошел на поправку! — весело воскликнул всадник, выпрямляясь в седле и направляя морду коня в расширяющийся проем.

— О да, сеньор! Слава Уицилопочтли! — повторила Хачита, отступая в сторону и молитвенно складывая большие темные ладони на широкой плоской груди.

— Да что ты заладила: Уицилопочтли, Уицилопочтли! — засмеялся дон Диего, соскакивая с коня и бросая повод подбежавшему из глубины двора мальчишке. — Он что, собственной персоной стоял у изголовья больного? Подносил ему питье? Своими руками обтирал его тело от гнилого пота?..

— Ничто не свершается в этом мире без воли Уицилопочтли! — тихим твердым голосом заявила Хачита. — В руке лекаря лишь полотенце и чашка с лекарством, но жизнь человеческая в руке Всемогущего!

— Да-да, Хачита, именно так! — кивнул дон Диего, направляясь к крыльцу.

Внутренние покои особняка дышали умиротворенной прохладой. Пирамида, прикрывавшая световой колодец в центре дома, играла всеми цветами радуги, а на дверях и простенках галерей, двумя ярусами опоясывавших его стены, мерцали и сходились в смертельных схватках леденцовые конкистадоры и индейские касики, закрывавшие собой священную особу императора Монтесумы. Чувствовалось, что дух смерти покинул эти стены и что скорбящая душа хозяина не витает под четырехгранным куполом, не в силах пробиться сквозь его свинцовые переплеты.

«Выходит, кризис миновал, — размышлял дон Диего, поднимаясь по лестнице на галерею второго этажа. — Но при чем тут Уицилопочтли, этот каменный идол, требующий в обмен на свою благосклонность жестоких кровавых жертв от своих почитателей?..» Пока он приближался к двери в спальню больного, к этим мыслям невольно приплелись воспоминания о странных событиях, произошедших с ним по пути на ранчо. Дуэль с ослепленным всадником, исцеление четверых бедолаг, неизвестно каким образом очутившихся в зарослях ядовитого молочая, и еще одно, совсем, казалось бы, незначительное, даже не происшествие, а так, видение с шаткого дощатого мостика, переброшенного на лианах через поток, струящийся по дну неглубокого ущелья. Дон Диего вспомнил, как он остановился, чтобы раскурить потухшую сигару, как бросил между вертикальными стеблями лиан догорающую спичку, как следил за ее полетом до тех пор, пока струйка дыма не растворилась в тусклом малахитовом блеске водяного зеркала, из глубин которого вдруг всплыли четыре лошадиные ноги, без единого всплеска пробившие поверхность потока. Когда вслед за ногами над водой показалось конское брюхо, дон Диего отчетливо различил на нем ремень, прихватывавший седло, а также стремя, тут же канувшее в бездну, подобно серебристому гольцу. Дон Диего бросил быстрый взгляд вверх по течению, надеясь увидеть голову всадника, но поверхность потока была пустой и гладкой, как солончак, вылизанный знойными пустынными ветрами. Он продолжил свой путь и вскоре наткнулся на ослепленных всадников, явно опасавшихся появления того, кто был заинтересован в том, чтобы все четверо остались на дороге с простреленными головами. Значит, был кто-то пятый, поднявшийся в горы и, по-видимому, сорвавшийся в пропасть вместе с лошадью, снесенной потоком к подвесному мосту. «За каким чертом понесло в горы этого пятого?» — думал дон Диего, останавливаясь перед дверью в спальню и рассеянно глядя на мальчишку, охранявшего покой своего господина с громадным кремневым пистолетом в руках.

— А где старик Тилькуате? — вслух высказал дон Диего свою внезапную догадку.

— Ушел в полночь и еще не вернулся, — ответил мальчишка, узнав дона Диего и опустив дуло пистолета.

«Так-так, так-так, так-так», — застучало в голове предчувствие. Дон Диего постучал и, услышав негромкий, ослабевший от долгих бдений голос Касильды, легко толкнул дверь. Дон Росендо спал, раскинувшись на смятых подушках, а его сестра сидела перед постелью на низкой скамеечке и не сводила внимательных глаз с бледного лица больного.

— Я боялась, что брат не переживет этой ночи, — вздохнула она, оборачиваясь к вошедшему, — но с первым лучом солнца ему вдруг стало легче: он перестал задыхаться, хрипеть, открыл глаза и впервые за много дней посмотрел на меня совершенно осмысленным взглядом…

— Он что-нибудь сказал при этом? — спросил дон Диего.

— Нет, — ответила Касильда, — но в какой-то миг мне показалось, что впадины его глазниц озарены странным сиянием, придававшим им сходство с маленькими пещерами, стены которых вымощены самоцветами…

— Это похоже на галлюцинацию, сеньора Касильда, — задумчиво пробормотал дон Диего. — Вы, наверное, провели много бессонных ночей возле этой постели?

— Я сбилась со счета, — сказала Касильда, нервно одернув смятый край одеяла. — Но то, что я видела, не было галлюцинацией, уверяю вас!

— Что ж, не будем спорить, — мягко произнес дон Диего. — Все может быть, все может быть…

Он был спокоен; видение все поставило на свои места, и дон Диего мог теперь связать в единую картину не только то, с чем он столкнулся нынешним утром, но и ясно восстановить перед своим мысленным взором то, что происходило ночью без его участия. «Выходит, клад Монтесумы и идол Уицилопочтли действительно существуют, — подумал он. — Так возблагодарим его за то, что он взял одну жизнь взамен другой, не взвешивая их на весах Вечности!..» Он даже прикрыл глаза, представив себе, как суровый старик Тилькуате бросает окровавленное сердце к подножию истукана в глубине пещеры.

— Вы, наверное, устали с дороги, — услышал дон Диего голос Касильды. — Не хотите прилечь?

— Нет, нисколько, — возразил он. — Я думаю, вам это будет гораздо полезнее…

Касильда попыталась спорить, но дон Диего властным жестом дал ей понять, что это бесполезно. Девушка вышла, а он сел на ее место и, глядя на спокойное лицо спящего друга, отпустил свои мысли бродить там, где им вздумается. Диего купил ранчо в шестидесяти милях к северу от владений, доставшихся брату и сестре после смерти их дяди, погибшего от укуса гремучей змеи. Ничего необычного или подозрительного в этом прискорбном случае как будто не было, если не считать того, что змея каким-то образом очутилась под крыльцом и впилась в лодыжку хозяина дома как раз в тот момент, когда он ставил ногу на ступеньку. Случилось это утром, когда дядя в халате и тапочках на босу ногу спускался во двор, чтобы посадить на цепь дворового кобеля, серого с песчаными подпалинами волкодава, дважды спасавшего жизнь своего господина. Первый раз это было в горах, когда сорвавшийся камень ударил дона Лусеро — так звали дядю, — и едва не сбросил его в пропасть, а в другой — когда затаившийся в ветвях сейбы ягуар стальным комком мышц и когтей упал на его плечи. И дважды пес не подкачал: первый раз он схватил хозяина за рукав и держал до тех пор, пока дон Лусеро не пришел в себя настолько, чтобы по свисающим корням выкарабкаться из бездонной пасти ущелья; а ягуара он просто загрыз, вцепившись ему в загривок и в осколки раскрошив клыками шейные позвонки хищника.

Но против ползучей, затаившейся под ступенькой смерти волкодав оказался бессилен. Впрочем, когда хозяин вскрикнул и ногой сбросил с крыльца чешуйчатую гадину, пес в мгновение ока раздробил в челюстях ее плоскую, покрытую блестящими щитками голову, но на этот раз спасение запоздало: яд, подхваченный током крови, уже растекался по телу дона Лусеро, обволакивая его мозг и сердце черной вуалью смерти.

После смерти дона Лусеро его ранчо вместе с обширными окрестностями, где в лесах еще находили каменные статуи индейских богов, какое-то время считалось выморочным владением; наследники не объявлялись, а оставшиеся без хозяйского глаза пеоны кое-как ковыряли плугами истощенную землю, бросая в неглубокие борозды редкие, желтые, как зубы старой лошади, зерна маиса. По закону выморочные земли отходили во владение штата, и уже совет решал, в чьи руки их передать. Так должно было случиться и на этот раз, препятствий не было, если не считать тяжбы, возникшей между монастырем, настоятель которого, дон Иларио, горел священным желанием стереть в пыль увитых лианами истуканов, и сеньором Манеко Уриарте, владельцем обширных хлопковых, кофейных, бобовых и прочих плантаций, где от зари до зари гнули тощие спины пеоны всех возрастов и цветов кожи.

Подавая прошение на безнаследные земли, сеньор Манеко подколол к своим бумагам неширокую, аккуратно расчерченную бумажную полоску чека, где в одну из черных типографских клеточек была от руки вписана довольно круглая сумма. Все бумаги получили быстрый ход; исключение составила лишь подколотая полоска, как бы сама собой скользнувшая в рукав секретаря и вскоре обращенная в упругие, как осока, банкноты с портретом президента в увитом малахитовыми завитушками овале.

Дело близилось к скорому и благополучному для дона Манеко окончанию и, наверное, завершилось бы передачей земель новому хозяину, если бы не вмешался настоятель монастыря, дон Иларио. Бледный, изможденный долгими постами и молитвами, он возник в присутствии, где вершилось правосудие штата, подобно призраку Савонаролы, покинувшему вероломную Флоренцию и перелетевшему океан с единственной целью: уничтожить, стереть в пыль дьявольских истуканов, порожденных на свет дремучими и кровавыми суевериями язычников-индейцев. И хотя секретарь, с которым дон Иларио тут же, с порога, вступил в перебранку, попытался было в изящных выражениях доказать, что густо оплетенные лианами и наполовину утонувшие в трясине каменные страшилища уже давно не требуют кровавых жертв и годятся лишь на то, чтобы пугать дроздов на бобовых полях, настоятель оставался непреклонен. Нетерпеливо выслушивая спокойные и даже как бы несколько ленивые — жара, сиеста — доводы секретаря, он не переставал перебирать четки, шептать молитвы, воздевать к закопченным балкам потолка худые бледные руки, а когда обессиленный его упорством секретарь умолк, ткнул в служителя закона пальцем и, угрожая отлучением от церкви, сослался на свою миссию, предписывавшую уничтожение всех свидетельств былого торжества дьявола в ныне принадлежащих христианскому миру землях.

Секретарь струхнул: к его дочери сватался один из самых богатых женихов штата, и отлучение от церкви могло разрушить этот соблазнительный и весьма выгодный во многих отношениях брак. И потому, когда вслед за настоятелем в присутствие явился дон Манеко, со дня на день ожидавший вступления во владение выморочными землями, секретарь с понурым видом подвинул к нему украшенную пышным монастырским гербом бумагу, исписанную угловатым, но твердым почерком.

— Не понял, — бросил дон Манеко, бегло глянув на бумагу и вновь подняв на секретаря зеленые немигающие глаза.

— Все дело в том, — заюлил тот, вскакивая со своего места и поднося горящую спичку к сигаре могущественного просителя, — что согласно закону…

— Я закатаю тебя в каторгу, — продолжил за него дон Манеко. — Не забудь только напомнить мне, что ты предпочитаешь: ртутные рудники, где у каторжан через месяц вылезают волосы и выпадают зубы, или серные копи, где ты через неделю вспомнишь, где у тебя печень, а еще через пару недель забудешь, как тебя зовут… Так что подумай и дай мне знать как можно скорее, это в твоих интересах.

Сказав это, дон Манеко стряхнул пепел сигары на жирную монастырскую печать, встал и, звеня шпорами, направился к двери, занавешенной ломкими бамбуковыми гирляндами.

— Постойте, дон Манеко, нельзя же так! — запричитал секретарь, вскочив из-за стола и стремительной перебежкой опередив своего безжалостного клиента. — В конце концов, дон Иларио требует только идолов, а сами земли, я полагаю, ему ни к чему!

— Почему же ты сразу не сказал мне об этом, любезный? — Дон Манеко остановился над коленопреклоненным стряпчим и, вытянув из-за сапожного голенища плетеный кожаный хлыстик, пощекотал его под узким подбородком.

— Я… Я хотел… — залепетал секретарь, предчувствуя, что гроза миновала, но все еще боясь верить своему счастью.

— Ах, ты хотел! То есть у тебя было такое желание? — усмехнулся дон Манеко, отводя хлыстик и вновь засовывая его за голенище.

Секретарь собирался что-то сказать, но от страха слова застряли у него в глотке.

— Теперь ты понял, что может случиться с человеком, который не торопится с исполнением своих желаний? — продолжал дон Манеко, глядя в глаза секретаря тяжелым, неподвижным, как у змеи, взглядом. — Он может лишиться всего!.. Всего, понимаешь?

— Да-да, я понял! — пролепетал секретарь. — Вы совершенно правы… Во всем!

— Даже так?.. Браво! Я рад, что мы поняли друг друга! — воскликнул дон Манеко, хлопая в ладоши. — Впрочем, погоди…

Он хотел было обойти секретаря, все еще стоящего на коленях, но вдруг остановился и стал рассеянно оглядывать стенные шкафы, полки которых были плотно уставлены книжными корешками с золотым тиснением. Секретарь замер, не отрывая взгляда от широкоскулого лица посетителя с приплюснутым носом и мощным, жестко очерченным подбородком.

— А как же в таком случае быть с законом? — медленно, едва шевеля губами, произнес дон Манеко. — Не знаешь?..

— Я… Я… — затрепетал секретарь.

— Знаешь или нет? — резко перебил дон Манеко.

— Я п-посм-мотрю… — чуть слышно прошелестел голосок секретаря, — я п-п-под-думаю…

Грохот сапог дона Манеко и сухой костяной треск бамбуковых гирлянд, сопровождавшие его выход из приемной, произвели столь сильное действие на впечатлительного секретаря, что думал он недолго и уже на следующее утро с посыльным прислал на ранчо своего могущественного клиента тощий пакет, перевязанный красным шелковым шнурком и запечатанный бурой сургучной печатью с изображением государственного герба. Получив пакет, дон Манеко положил его на перила веранды, треснул по печати кулаком, шумно сдул в потное лицо курьера колкую сургучную крошку и, подняв ногу, разорвал шнурок о серебряную звездочку шпоры. В бумаге, плотно исписанной витиеватым, как овечья шерсть, почерком секретаря, говорилось примерно следующее: ввиду того, что столкновение интересов двух сторон носит не столько грубый материальный, сколько гораздо более тонкий, духовный характер — здесь текст прерывался пространным рассуждением о вечном споре между душой и телом, — то он, секретарь, предлагает пойти на мировую, воздав «кесарю кесарево, а богу богово». Сравнение с кесарем настолько смягчило тщеславную, падкую на грубую лесть натуру дона Манеко, что он тут же забыл о том, что чуть выше, перед словами «душой» и «телом», чернели две затушеванные полоски, внутри которых против света можно было довольно ясно разобрать слова «возвышенной» и «низменным».

«Как, однако, спешил, каналья, даже переписать не успел, — подумал дон Манеко, продолжая продираться сквозь замысловатые словесные периоды не в меру усердного стряпчего. — Кесарю, то есть мне, кесарево, а богу, значит, богово… Выходит, этот заморыш Иларио — бог?..»

И дон Манеко шумно захохотал, задрав голову и блеснув в глаза курьера золотой пластинкой с изображением морды разъяренного ягуара, украшавшей его широкую мускулистую грудь. Пластинку эту вместе с толстой золотой цепью, дважды обвивавшей загорелую шею хозяина, доставили дону Манеко ловцы крокодилов, промышлявшие в болотистых низовьях реки, бравшей начало у подножия горных ледников и шумными серебристыми водопадами сбегавшей со скал в долину. Цепь с пластинкой обнаружилась в животе одного из кайманов, очевидно заглотившего ее вместе с полудохлой форелью, обманутой золотым блеском мнимой добычи и снесенной стремительным течением реки прямо в пасть прожорливого хищника.

Дон Манеко обменял счастливую находку на два гарпуна, дважды обмотал шею золотой цепью и, опустив клыкастую морду зверя на уровень солнечного сплетения, постепенно проникся мыслью, что этот талисман достался ему по воле всемогущего Провидения, имеющего какие-то особенные виды в отношении его, дона Манеко Уриарте. Сперва эта мысль жила в нем как некое смутное ощущение, но после того, как клинок беглого раба-негра застрял в оскаленной пасти хищника и лишь слегка кольнул кожу в ямке под грудиной, дон Манеко вполне уверился в том, что золотая находка ниспослана ему свыше. После того случая он иногда пристально вглядывался в ослепительно-белые горные пики на горизонте и не спускал с них глаз до тех пор, пока заходящее солнце не покрывало ледяную гряду черным зубчатым саваном, на много миль вылизывая влажными языками теней изнуренную дневным зноем долину. И тогда само солнце, зависшее на копьях ледников, представлялось дону Манеко оскаленной мордой огромного ягуара, загодя, еще до наступления полной тьмы, выискивающего себе очередную жертву.

«Скажем, беглого раба или каторжника», — усмехался дон Манеко, стоя шагах в тридцати от ворот конюшни и всаживая пулю за пулей в темный овал подковы, приколоченной к дубовой балке над входом. Этим ежевечерним упражнением он убивал сразу двух зайцев: тренировал руку и приучал своих лошадей к револьверной пальбе. Сумерки накрывали двор так быстро, что слуга-француз едва успевал зажечь смоляные факелы, укрепленные в кованых консолях-канделябрах по обеим сторонам ворот. Француза, бывшего кайеннского каторжника, отбывшего свой срок в малярийных болотах, люди дона Манеко подобрали в одном из портовых кабаков. Француз говорил на бесчисленном количестве языков, извлекал мелодии из всего, что попадалось под руку, от пустой бутылки до понуро пылящегося у стенки кабака пианино, и так лихо передергивал карту в покере, что даже Бачо ни разу не удалось схватить его за руку. Когда он свалился под стол, сделав вид, что его сбила с катушек последняя рюмка виски, беспечный с виду француз тут же глянул себе под ноги и, встретив немигающий и вполне трезвый взгляд своего карточного соперника, учуял подвох и веером швырнул на стол атласную колоду. Игра прекратилась, но люди дона Манеко, возбужденные проигрышем, стали так усердно угощать победителя на оставшиеся гроши, что тот в конце концов косо сполз со своего стула и рухнул, уткнувшись лицом в пол. Очнулся француз уже на крупе кобылы, крупной рысью въезжавшей во двор дона Манеко, а окончательно пришел в чувство, когда Висенте и Годой взяли его за руки и за ноги и бросили в гамак под навесом из пальмовых листьев. Когда же сам дон Манеко склонился над своим беспомощно распластавшимся на сетке — пленником или гостем, вот в чем вопрос? — тот вдруг вперился в нависшую над ним золотую морду ягуара и, нервно облизнув губы, отчетливо прошептал: «Клад Монтесумы».

После этой фразы гостеприимное ранчо дона Манеко надолго приняло мсье Жерома де Клошара — именно так представился присутствующим кабальеро француз, выбираясь из гамака, — под свой дружественный кров. Обязанности его поначалу были несложны: полить и прополоть розовые клумбы под окнами ранчо, ежедневно обучать громадного, как гриф, попугая новому ругательству на каком-нибудь из неведомых присутствующим языков, стричь холку и полировать копыта любимой кобыле хозяина и все в таком же духе. Но так как любая попытка мсье Жерома хоть ненадолго покинуть пределы огороженного высоким частоколом двора неизбежно пресекалась невидимыми, но крайне бдительными стражниками, француз сперва впал в депрессию, запил, а протрезвев и пробравшись на кухню, неожиданно обнаружил такой поварской талант, дар, гений, что отныне дон Манеко, отправляясь в гости, всегда приказывал грузить в карету или седельную сумку с дюжину, а то и больше всевозможных судков, скляночек и горшочков, испускающих такие ароматы, что даже лошади на всем скаку норовили обернуть назад храпящие морды, рискуя воткнуться копытом в дорожную выбоину.

Прибыв в гости, дон Манеко первым делом отправлял на хозяйскую кухню свой благоухающий багаж, а когда оттуда пулей прилетал потрясенный поваренок — что с этим делать, дон Манеко? — являлся сам и, тайком поглядывая в бумажку, исписанную дикими каракулями мсье Жерома, сообщал приготовляемым блюдам такой смак, что гости не могли оторваться от своих тарелок, пока не наедались до полного отупения. Кое-кто, естественно, пытался выведать у дона Манеко его кулинарные секреты, но он только отшучивался, а его люди держали себя так, что мало у кого возникала охота вступать с ними в какие бы то ни было переговоры.

Однако внимание дона Манеко к французу проистекало, разумеется, не из любви к соусам, а из единственной фразы, случайно слетевшей с губ пленника при виде золотого медальона на груди своего нового хозяина: клад Монтесумы. Когда же дон Манеко пытался навести разговор с мсье Жеромом на эту заманчивую тему, тот либо недоуменно хлопал глазами, изображая на своем лице полное непонимание, либо начинал нести какую-то бессвязную ахинею про пиратские клады, местонахождение которых указывают человеческие скелеты, уложенные определенным образом. Но так как со времен Моргана и Дрейка в округе и на близлежащих островах сменилось не одно поколение койотов и стервятников, то надежда обнаружить в траве хотя бы один человеческий костяк, сохранивший первоначальное положение, наверняка улетучилась еще до рождения дона Манеко Уриарте. Но медальон на груди дона Манеко ясно свидетельствовал о том, что клад Монтесумы отнюдь не сказка и не выдумка пьяных индейцев, и потому, если взяться за дело с умом, все старания окупятся такой обильной сторицей, каковая не снилась даже первопроходцам этих таинственных земель. И чем больше этих таинственных земель собиралось под широко распростертой рукой дона Манеко, тем ближе казался ему вожделенный клад, ибо только на своих землях он мог с полным правом и в то же время тайком от чужих глаз вести поиски бесследно исчезнувших сокровищ. Потому, когда дон Манеко узнал, что в лесах покойного дона Лусеро обрастает мхом и лианами целое полчище каменных истуканов, он сделал все, чтобы земли отошли к нему, и в то же время не подал виду, что его больше всего занимают эти невообразимые уроды. И теперь, когда дело уже вот-вот должно было разрешиться в пользу дона Манеко, про идолов как назло пронюхал этот фанатик дон Иларио, сумасшедший взгляд которого даже в погожий день различал невидимых бесов, порхающих вокруг церковного шпиля.

«Требует болванов… Требует болванов… Подобия тяготеют друг к другу… Да и черт с тобой, получай!..» На этом круг размышлений дона Манеко замкнулся, он ладонью смахнул с прошения пепел собственной ситары и, взяв перо, протянутое подскочившим мсье Жеромом, занес его над исписанным листом.

— Погодите, хозяин, — вдруг услышал он голос француза, — добавьте, что вы согласны даже на то, чтобы самому доставить столь дорогие почтенному патеру скульптуры на монастырский двор, ибо полностью разделяете его священное негодование по поводу этих подобий дьявола, все еще наполняющих вверенные вашему попечению леса.

Дон Манеко вздрогнул и двумя пальцами поймал атласную чернильную каплю, упавшую с кончика гусиного пера и едва не распластавшуюся жирной многорукой кляксой на упругом, желтоватом, как сыромятная кожа, листе. Потом он не глядя протянул перо в подставленную ладонь мсье Жерома, скатал лист в тугую трубку и, ткнув ею в грудь курьера, небрежно бросил:

— Верни эту мартышкину грамоту тому, от кого ты ее получил! И передай ему на словах, что я сам напишу условия мировой с доном Иларио!

Курьер дрожащей рукой взял свернутую бумагу и, держа ее так осторожно, словно это был ствол взведенного кольта, попятился к воротам, где понуро шлепал губами его мул, привязанный к кованой скобе, крепко вколоченной в стойку.

— А если к вам опять заявится этот святоша, можете добавить от меня, что до бога не так уж далеко, как ему кажется, — негромко крикнул дон Манеко, глядя, как курьер прыгает на одной ноге, пытаясь попасть сапогом в стремя.

— Да-да, конечно, сеньор Манеко, — пробормотал курьер, шепотом послал ко всем чертям свою проклятую должность, вскочил в седло, пригнулся и, едва не сбив шляпу об верхнюю балку калитки, вылетел со двора.

И опять все шло гладко до тех пор, пока судебный исполнитель не наткнулся в бумагах покойного дона Лусеро на толстую пачку серых конвертов с профилями королевы Виктории в рамочках почтовых марок. В столах и сундуках было довольно много разнообразной переписки, но эта пачка обратила особое внимание исполнителя именно марками, еще только начинавшими входить в обращение. К тому же конверты были надписаны таким изящным женским почерком и испускали такой тонкий, неподвластный ни пыли, ни времени, аромат, что исполнитель не удержался и, предвкушая раскрытие романтической тайны, легкомысленно доверенной хрупкой бумажной оболочке, незаметно смахнул всю пачку в подставленный карман сюртука.

Содержимое писем сперва несколько разочаровало любознательного стряпчего. Писала младшая сестра дона Лусеро, вышедшая замуж за английского капитана и принявшая на себя все тревоги и испытания жены моряка, блуждающего по всему свету и изредка, с попутным кораблем, посылающего семье короткие и довольно однообразные весточки. Внезапные возвращения капитана из дальних странствий так же не отличались особой протяженностью, но сэр Бенджамин Вудсворт — так звали капитана — столь старательно и пылко возмещал молодой жене издержки ее безупречной верности, что, поднимаясь на борт, оставлял на берегу не только свое тоскующее сердце, но и нечто более существенное. Впрочем, из всех детей в живых остались только двое — мальчик Росендо и девочка Касильда, — которым, по расчетам любознательного исполнителя, к моменту смерти дона Лусеро должно было исполниться соответственно двадцать четыре и семнадцать лет. А если так, то дело о землях, оставшихся после смерти дона Лусеро, принимало совсем другой оборот, ибо у владений появлялись законные наследники, мать которых умерла, ненадолго пережив известие о гибели мужа. Оставалось лишь известить молодых людей о неожиданно свалившемся на них наследстве и ожидать либо ответных вестей, либо личного прибытия новых хозяев, которым для вступления во владение необходимо было лишь представить письменные доказательства родства с доном Лусеро и оплатить судебные издержки, прибавив к ним семь с половиной песо: стоимость конверта с маркой, опущенного заботливым стряпчим в почтовый сундук быстроходного чайного клипера, отплывающего в Англию с грузом кофе и табака.

Глава 4

Письмо быстро нашло адресата, и по прошествии примерно двух месяцев к воротам уже несколько запущенного ранчо подъехал шаткий рыдван на высоких скрипучих колесах с деревянными спицами. По дороге жаркое солнце так сморило сидящего на козлах возницу, что он очнулся лишь тогда, когда зашоренные морды двух мулов ткнулись в коросту старой краски, покрывавшую доски ограды ломкой коркой. Возница запоздало дернул вожжи, рыдван качнуло, и из распахнувшихся дверец показалась сморщенная физиономия, по канцелярской желтизне и подозрительному, словно вечно что-то вынюхивающему выражению которой можно было без особого труда определить одного из служителей местной Фемиды. В данном случае это был тот самый судебный исполнитель, который не только встретил молодых наследников у подножия корабельного трапа, но и взял на себя труд препроводить их до ворот унаследованного поместья.

Впрочем, о том, что поместье унаследовано, пока знали только эти трое, ибо усердный стряпчий не стал особенно афишировать среди коллег свое любопытное открытие, справедливо полагая, что его результаты могут очень быстро дойти до дона Манеко и, мягко говоря, не понравиться могущественному претенденту на выморочное наследство. Тем более что за время, прошедшее со дня смерти дона Лусеро, его ближайший преемник начал понемногу вступать во владение, не дожидаясь окончания тяжбы с настоятелем монастыря. Глава небогатой местной обители с готовностью принял условия дона Манеко, освобождавшие его от хлопот по уничтожению истуканов, и теперь дожидался лишь приглашения на эту святую и торжественную акцию. Дон Манеко словом кабальеро заверял дона Иларио в том, что устроит все самым подобающим образом, что каменные идолы будут раздроблены в щебенку и в таком виде составят основу фундамента будущей конюшни, а пока его люди от зари до зари копошились в душных влажных зарослях, обрубая лианы вокруг истуканов и прощупывая болотистую почву под ними длинными железными прутьями. Работы шли уже почти месяц, но граненые кованые штыри по-прежнему уходили в жирную вонючую гниль на три-четыре человеческих роста и возвращались на поверхность, не встретив на своем пути ни малейшего препятствия. Самих истуканов пока не трогали, дабы мсье Жером, доставленный на место в сопровождении Висенте и Годоя, мог самым тщательным образом измерить не только расстояние между скульптурами, но и отметить направление теней, падающих от каменных изваяний как на восходе, так и на закате солнца. Как-то француз проторчал среди них целые сутки и успел отметить, что если на закате сизые, обрубленные на концах языки теней беспорядочно пятнают почти догола выстриженную почву окрест идолов, то на рассвете, в тот миг, когда макушка солнца опрокинутым алым серпом прожигает шевелюру джунглей, тени странным образом выстраиваются в три длинные стрелы, точка слияния которых находится где-то у подножия горного водопада, чей серебристый грохот едва достигает болотистого дна низины.

Пораженный внезапной догадкой француз решил проверить свое наблюдение и, под предлогом изучения надписей на плоских боках идолов, остался на участке еще на одну ночь. Когда же на рассвете тени истуканов вновь слились в три плотные лиловые стрелы и плавно, как кайманы, заскользили к подножию горной гряды, с уст мсье Жерома едва не сорвалось замысловатое восторженное ругательство, бывшее в ходу еще в славные времена Фрэнсиса Дрейка и капитана Моргана. Но в последний миг неведомый инстинкт, заменяющий закоренелым безбожникам ангела-хранителя, захлестнул горло француза тугой невидимой петлей и на полпути остановил опрометчивый возглас. Когда же замешательство миновало и сверкающий драгоценностями туман перед глазами мсье Жерома бесследно рассеялся, француз почувствовал на себе подозрительный взгляд Бачо, приставленного наблюдать за всеми движениями и жестами необычного пленника. Минуты две они не мигая смотрели друг на друга, а затем разразились хохотом и, приказав безмолвным пеонам вырыть к завтрашнему утру яму у подножия одного из идолов, вскочили на коней и покинули дьяволово капище. Непроспавшиеся, искусанные ночными насекомыми пеоны посмотрели им вслед, затем выбрали из груды кокосов по тяжелому бурому ореху, срубили взмахами мачете их острые макушки и уселись завтракать вокруг замшелого идола, уставившего на восходящее солнце слепые каменные глаза. Прихлебывая бледное молочко и откалывая от осколков скорлупы белую, как хлопок, копру, пеоны лениво болтали между собой, обсуждая дела дона Манеко, который не стал дожидаться окончательного решения тяжбы, а сразу повел себя на этих землях как полноправный хозяин.

Все на самом деле так и было. Люди дона Манеко не только рыли землю под истуканами, но и как бы между делом, попутно, объезжали хлопковые, табачные и банановые плантации, арендованные пеонами еще при прежнем хозяине. При этом всадники даже не скрывали цель своих прогулок; поднимались на возвышенности, приставляли к глазам зрительные трубки и, обозревая будущие урожаи, делали пометки на пыльных манжетах своих пропотевших рубах.

В осиротевшем особняке, осененном прозрачными зубчатыми тенями пальм и окруженном высокими малахитовыми обелисками кипарисов, тоже шла какая-то тихая, почти незаметная со стороны возня: то мелькал в пыльном окне силуэт в темном подьяческом сюртуке, то скрипела дверь в глубине коридора, а когда на безлюдное с виду ранчо густой саранчовой тучей наползали сумерки, на галерее, опоясывавшей второй этаж, вспыхивал трепетный свечной язычок и звенела чья-то неосторожная шпора.

И потому, когда мулы, запряженные в кривые оглобли экипажа, уперлись мордами в тяжелые ворота, подьячий, доставивший молодых наследников к месту их будущего обитания, не враз кинулся распахивать перед ними дворовую калитку. Он тихо соскочил со стертого медного порожка дилижанса, осторожно разложил до земли деревянные ступеньки лесенки и, не переставая прислушиваться к настороженной тишине за оградой, протянул руку молодой хозяйке. Но вместо нежных женских пальчиков его ладонь как клещами сдавила железная рука дона Росендо. Подьячий приглушенно охнул, а когда молодой господин, минуя ступеньки, спрыгнул на землю и решительно шагнул к воротам, попытался остановить его дрожащей от страха рукой.

— Что еще? — резко обернулся к нему дон Росендо. — Ах да, деньги!

Он достал из кармана сюртука золотую гинею и, бросив ее на ладонь судебного исполнителя, с усмешкой сложил его сухие пергаментные пальцы вокруг золотого кружочка.

— Это для начала, — сказал дон Росендо. — Остальное получишь, когда закончится вся эта кутерьма! Все, свободен!..

Он взял исполнителя за узкие сутулые плечи, развернул лицом к дороге, по которой приехал дилижанс, и, словно подкрепляя жестом свое краткое напутствие, слегка похлопал его между торчащих лопаток.

— Не горячитесь, дон Росендо! — мягко, но решительно запротестовал стряпчий. — Прежде чем вы войдете в эту калитку, я бы посоветовал вам убедиться в том, что за ней вашей жизни ничто не угрожает…

— Ну и дела! — оторопел дон Росендо, сдвигая на затылок блестящий, но уже слегка потемневший от пота цилиндр. — Почему это я не могу войти в дом своего родного, к сожалению, безвременно почившего дядюшки?.. Или ты не веришь в то, что мы с сестрой его единственные законные наследники?!

— Что вы, боже упаси, конечно, верю! — замахал руками стряпчий. — Стал бы я затевать все это дело, если бы не был уверен в том, что в конечном счете закон восторжествует и правда несомненно окажется на нашей стороне!..

— Что значит: в конечном счете? — поморщился дон Росендо, переглянувшись с сестрой, показавшейся в дверях дилижанса и поставившей на шаткую ступеньку свою изящную ножку в плотно зашнурованном дорожном башмачке.

— Дело в том, сеньор, что после смерти вашего достопочтенного дядюшки все его имущество, как движимое, так и недвижимое, перешло в собственность штата и, таким образом, сделалось как бы ничьим, — обстоятельно начал судебный исполнитель, не переставая прислушиваться к легким шорохам и прочим подозрительным звукам, доносящимся из-за ограды.

— Но теперь-то все встало на свои места! — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Да-да, конечно, все так, — с готовностью подхватил стряпчий, — встало-то оно встало, но как бы еще не совсем…

На этих словах стряпчий совсем смешался и бросил тоскующий взгляд поверх ворот на густо оплетенную виноградом галерею. И как раз в этот момент сквозь плотное кружево листвы просунулась рука, обильно украшенные перстнями пальцы надломили черенок и вновь исчезли вместе с тяжелой лиловой гроздью.

— Не совсем, говоришь? — усмехнулся дон Росендо. — Ну, мы это дело поправим!

Он решительно шагнул к калитке и так ткнул в нее кулаком, что она с треском распахнулась и, соскочив с нижней петли, косо повисла в дверном проеме. Дон Росендо перешагнул широкий низкий порог, обернулся, аккуратно взял обеими руками тяжелую, обитую железными полосами калитку и, слегка приподняв ее, накинул соскочившую петлю на блестящий кованый штырь.

— Мне говорили, что в этом климате железо быстро ржавеет, — сказал он, слегка качнув вставшую на место калитку.

— В сезон дождей, сеньор, в сезон дождей, а нынче третий месяц ни капли!.. — пробормотал стряпчий, по-видимому, не спешивший воспользоваться свободой, которую так недвусмысленно предоставил ему дон Росендо.

Но молодой человек пропустил это бормотание мимо ушей; его внимание привлек огромный лохматый пес, укрывшийся в тени столба, к которому он был прикован. Пес лежал на брюхе, уткнувшись мордой в пустую деревянную чашку, и как будто дремал, подобрав под себя лапы.

— Эй, приятель, ты живой? — негромко позвал дон Росендо, направляясь к бесчувственному на вид животному. По пути ему под ноги попалось нечто вроде искореженного зноем брючного ремня. Дон Росендо наклонился, поднял с земли этот странный предмет и, приглядевшись, отчетливо различил на конце «пряжки» два кривых бурых зуба и две высохших остекленевших лунки.

— Либо здесь принято подпоясываться гремучими змеями, либо наш дядя был большой оригинал! — воскликнул он, бросая странную находку к ногам сестры, уже успевшей покинуть дилижанс и вошедшей в калитку следом за братом.

— К сожалению, ни то, ни другое, — скорбно вздохнул судебный исполнитель, скользнув во двор следом за доньей Касильдой. — Эта подлая тварь и погубила вашего дорогого дядюшку, успевшего, впрочем, отбросить ее прямо в пасть Бальтазара…

При звуках своего имени пес, доселе молча наблюдавший за вошедшими, глухо зарычал, привстал и, угрожающе оскалив крепкие желтые клыки, вновь рухнул в дворовую пыль.

— Да ты, приятель, я вижу, совсем плох! — нахмурился дон Росендо. — Касильда, принеси ему что-нибудь поесть!

Но девушка уже и так успела сообразить, что собака просто валится с ног от голода; не успел ее брат докончить фразу, как она уже выпорхнула из калитки и через минуту-другую вернулась, держа перед собой плетеную корзинку и пузатую кожаную флягу, заткнутую влажной тряпицей. Дон Росендо взял из рук сестры корзинку, разгреб увядшие листья, прикрывавшие ее содержимое, и двумя пальцами извлек из ее глубин толстый ломоть ветчины, окруженный широким кольцом янтарно-желтого сала.

— Долго ты постился, Бальтазар, как я погляжу, — сказал дон Росендо, смело направляясь к свирепому зверю. — Но ничего, если у тебя есть бессмертная душа, то на страшном суде это ей зачтется…

— Осторожнее, дон Росендо, — прозвучал за его спиной робкий голос стряпчего, — если бы дон Лусеро за несколько мгновений до того, как его оставили последние силы, не накинул на Бальтазара ошейник, собаку бы давно пристрелили…

— Как это пристрелили?! Какой мерзавец осмелился бы?!. — воскликнул дон Росендо, наклоняясь к широкой морде пса и протягивая кусок мяса к его носу.

И тут, словно в ответ на его слова, с галереи раскатисто громыхнул выстрел. Пуля прострелила ломоть ветчины, но как только он выскользнул из пальцев дона Росендо, Бальтазар вскинул лобастую голову и, щелкнув челюстями, перехватил угощение у самой земли.

— Что за дурацкие шутки! — крикнул дон Росендо, обернувшись на выстрел и заметив между виноградными гроздьями сизое облачко порохового дыма.

В ответ из пыльной листвы грохнул второй выстрел, кожаная фляга в руках Касильды вздрогнула, и рубиновая струйка вина окропила желтую от зноя землю у ног девушки.

— Так вот каков ваш ответ! — воскликнул молодой человек. — Что ж, придется и мне перейти на этот язык!

Дон Росендо быстро подскочил к сестре, выхватил у нее из рук пробитую флягу и, швырнув ее псу, вытолкнул девушку в приоткрытую калитку. Судебный исполнитель уже стоял за воротами, держа наготове два заряженных пистолета.

— Я предполагал что-то в этом роде, — пробормотал он, протягивая дону Росендо кривые рубчатые рукоятки, — но не думал, что они начнут палить без всякого предупреждения…

— А что же это было, как не предупреждения? — с усмешкой перебил молодой человек, приоткрывая калитку и глядя в щель на Бальтазара, уже успевшего расправиться с ветчиной и подставившего раскрытую пасть под винную струйку, вытекающую из круглой дырочки в кожаном боку фляги.

— Так-то оно так, — пробормотал стряпчий, — но есть все же какие-то законы…

— Законы? — негромко рассмеялся дон Росендо. — Перышком по бумажке, так?..

— Конечно, как же иначе? — удивился стряпчий. — Ведь должен же быть какой-то порядок.

— Порядок?! — перебил молодой человек, направляя ствол револьвера в щель между калиткой и тесаным четырехгранным столбом. — Все эти законы, порядок и прочую чепуху изобрели трусы и идиоты исключительно для того, чтобы скрыть за всей этой канцелярской абракадаброй всю степень собственного ничтожества!

— Коротка память людская, — с чувством оскорбленного достоинства вздохнул стряпчий, — не говоря уже о благодарности…

— Касильда, выдай Остину еще два соверена, — перебил дон Росендо, — а я пока попробую достойно ответить на ту любезность, с которой нас здесь встретили!

— Ни-ни, дон Росендо! — замахал руками стряпчий. — Я надеюсь получить свою награду лишь после того, как справедливость окончательно восторжествует над дикими, поистине первобытными нравами некоторых наших сограждан!

— Пока травка вырастет, лошадка сдохнет, — пробормотал дон Росендо. — Я предпочитаю более действенные средства!

С этими словами он спустил курок, грохнул выстрел, и метко пущенная пуля перебила цепь в нескольких звеньях от собачьего ошейника. Освобожденный Бальтазар вздрогнул, вскочил, вздыбил густую огненно-рыжую шерсть на загривке, в несколько прыжков достиг крыльца и, мягко толкнув передними лапами дверь, скрылся в сумрачных покоях.

— Сейчас мы посмотрим, кто тут хозяин, — усмехнулся дон Росендо, не сводя глаз с заросшей виноградом галереи.

— Люди Манеко хотели сразу пристрелить этого рыжего дьявола, — сказал судебный исполнитель, — но ддон Манеко сказал, что второго такого пса нет не то что во всем штате, но, может быть, и во всей стране, и приказал беречь его как зеницу ока… Но Бальтазар, по-видимому, сам решил заморить себя голодом и ел только из моих рук в те редкие ночи, когда люди Манеко были мертвецки пьяны и не слышали, как я перелезал через забор и кормил пса. У меня, разумеется, порой возникал соблазн расстегнуть ошейник, но стоило мне только протянуть руку к собачьему загривку, как Бальтазар с тихим рыком приподнимал верхнюю губу, как бы давая понять, что он не намерен терпеть какую-либо фамильярность с моей стороны…

Но дон Росендо почти не слышал того, что нашептывал ему на ухо судебный исполнитель; все его внимание было устремлено на дом, точнее, на ставни дома, которыми были плотно закрыты окна первого этажа. Сперва там все было тихо, но вскоре эта тишина сменилась глухой возней, сопровождаемой страшной бранью, грохотом падающей мебели и яростным рычанием Бальтазара. Звуки невидимой схватки постепенно перемещались на второй этаж, затем оттуда раздался сухой хлопок выстрела, еще один, на галерее зазвенели стекла, а вслед за звоном чье-то тело прорвало виноградные заросли, сплошной сетью оплетавшие проемы между столбиками, и со страшными проклятиями рухнуло на землю прямо перед крыльцом. Упавший тут же попытался вскочить, но вместо этого только перевалился на бок, встал на четвереньки и, выбросив вверх руку с револьвером, частыми выстрелами выпустил в небо остаток барабана.

— Спасите! На помощь! — кричал он, размахивая свободной рукой. — Этот дьявол перегрызет Висенте глотку! На помощь!

Отстрелявшись и наоравшись, человек отбросил в пыль умолкший револьвер, прислушался к глухим стонам, доносящимся из дома, и, выхватив из-за пояса нож, стал осторожно взбираться по ступенькам крыльца.

— Держись, Висенте! — бормотал он сквозь стиснутые зубы. — Я давно хотел добраться до глотки этого чертова пса, и теперь меня ничто не остановит…

Но дон Росенде опередил ползущего; в тот момент, когда тот взобрался по ступенькам и стал подниматься, цепляясь руками за дверной косяк, молодой человек решительно толкнул калитку, перебежал двор, схватил человека за плечо и, сильным рывком отбросив его на землю, скрылся в доме. Сперва глаза окунулись в полную тьму, но к тому времени, когда из сумерек стали выступать угловатые очертания предметов, дон Росендо уже достиг второго этажа, где его взгляду предстала большая зала с низким потолком, опирающимся на несколько столбов, беспорядочно увешанных ружьями и ножнами с торчащими рукоятками.

Здесь рык пса был слышен совершенно явственно, и, приглядевшись, дон Росендо увидел между столбами темную глыбу Бальтазара, нависавшую над распластанным на полу человеческим телом. Человек глухо стонал, но лежал совершенно неподвижно, так как стоило ему чуть вздрогнуть, как пес тут же припадал к его груди и с треском рвал зубами бледное кружево манишки.

— Назад, Бальтазар!.. Фу!.. Фу!.. — заговорил дон Росендо, медленно приближаясь к псу и не сводя глаз с распростертой на полу фигуры.

Пес перестал рычать, шерсть на его загривке опала, как угасающее пламя, он отступил, но человек так и остался лежать на полу.

— Сэр, вы в порядке? — произнес дон Росендо, опускаясь перед лежащим на одно колено.

Но человек оставался неподвижен и безмолвен. Тогда дон Росендо взял его за руку и, ощутив на запястье бьющуюся ниточку пульса, склонился над запрокинутым лицом. Бальтазар за его спиной предупреждающе зарычал, и в тот же миг дон Росендо почувствовал, как его шею сдавили крепкие, как клешни краба, пальцы. От дикой боли он едва не выронил из руки револьвер, перед глазами поплыли красные круги, но в тот миг, когда сознание уже было готово оставить молодого человека, он все же страшным усилием воли удержался от падения в небытие и рукояткой ударил своего противника под ребра. Стальная петля на шее дона Росендо вмиг ослабла, нападавший откинулся навзничь, гулко стукнувшись затылком о половицы.

— Так вот ты каков, приятель! — пробормотал дон Росендо, поднимаясь с колен и потирая свободной ладонью ноющую шею. — С тобой по-хорошему, как с человеком, а ты… Вот сейчас сдам тебя Бальтазару, и отойдешь ты в лучший из миров без исповеди и святого причастия.

При звуках своего имени пес, до этого момента сидевший за спиной дона Росендо, тихо зарычал и глухо ударил хвостом по половице.

— Не волнуйся, Бальтазар! — успокоил пса дон Росендо. — Не будем омрачать день нашего приезда таким ужасным деянием, как убийство. Тем более что этот господин, по-видимому, принял меня за грабителя, так что его желание меня прикончить заслуживает скорее похвалы, нежели наказания…

Но в ответ на эти слова Бальтазар вновь предупреждающе зарычал, а когда дон Росендо обернулся, то увидел в дверях темный человеческий силуэт.

— Остин, это ты? — негромко позвал дон Росендо, но вместо ответа человек взмахнул рукой, и в пыльном луче, пробившемся сквозь ставни, блеснуло лезвие ножа. Дон Росендо откинулся в сторону, уклоняясь от нападения, но тут в воздухе мелькнула тень пса, раздался щелчок челюстей, человек вскрикнул, разжал руку, и нож со стуком упал на пол. Дон Росендо бросился вперед, схватил Бальтазара за ошейник и, оттащив его, с размаху ударил нападавшего кулаком по голове. Тот сразу обмяк, осел и неуклюже, как пустой мешок, рухнул к ногам дона Росендо.

— Ну что, все? — крикнул дон Росендо, когда в доме установилась тишина. — Или есть еще кто-нибудь?

В ответ с другой стороны дома послышалась яростная брань, сменившаяся конским ржанием и удаляющимся стуком копыт.

— Надо полагать, это был четвертый и последний парень из вашей теплой гостеприимной компании, — задумчиво пробормотал дон Росендо, подходя к окну и откидывая в стороны тяжелые половинки ставней. Его взгляду предстала желтая пустынная долина и косматый шлейф пыли, повисший над дорогой, теряющейся между песчаными холмами.

— Это Бачо, — послышался со двора голос судебного исполнителя. — Когда он вернется с подмогой, нам придется туго, сэр!

— Что ж, постараемся достойно встретить гостей! — оживился дон Росендо. — Но для начала приведем в чувство этих голубчиков!

Он подошел к одному из лежащих, взял его за обшлага куртки и, рывком оторвав от пола, подтащил к открытому окну. Тот приоткрыл глаза, попытался ткнуть дона Росендо кулаком в кадык, но, получив хороший удар в челюсть, бессильно откинул голову.

— Какой, однако, неуемный попался! — пробормотал дон Росендо, усаживая обмякшее тело на стул с высокой деревянной спинкой и развязывая узел кушака на его животе. Когда это удалось, дон Росендо завел руки пленника за спинку стула и, крепко стянув кушаком его запястья, направился к следующему противнику, который уже очнулся и стал шарить вокруг себя в поисках выпавшего ножа. Проделав с ним такую же операцию, как и с предыдущим, дон Росендо спустился на первый этаж и вышел на крыльцо, где под бдительным взглядом готового к прыжку Бальтазара томился третий из самозваных хозяев пустующего ранчо. Вскоре и он был привязан к стулу и вместе с первыми двумя выставлен на галерею второго этажа в густую тень виноградных листьев. Обезопасив себя таким образом от дальнейших неожиданностей, дон Росендо приказал двум нанятым в порту слугам разгрузить дилижанс, а сам с судебным исполнителем и Касильдой решил осмотреть доставшиеся ему апартаменты.

Дом был обширен, и его внутренняя планировка еще больше подчеркивала этот объем за счет двух залов на первом и втором этажах и светового колодца, закрытого стеклянным коническим конусом, издали похожим на пирамиду, сложенную из граненых самоцветов. Стекла всей этой конструкции держались в медных, позеленевших от времени рамках, часть их была окрашена в изумрудные, рубиновые и бирюзовые тона, а прочие представляли собой тонко исполненные витражи, на которых были изображены сцены из времен первых конкистадоров. На уровне второго этажа этот колодец окаймляла широкая внутренняя галерея с множеством дверей и канделябров, укрепленных на темных дубовых панелях между дверными косяками; вниз, в холл первого этажа вела широкая лестница с лакированными перилами на частых столбиках, выточенных из красного дерева самим доном Лусеро. Когда солнце поднималось над восточными холмами и его лучи начинали просачиваться сквозь цветные грани стеклянной пирамиды, двери и панели на западной стенке галереи окрашивались во все цвета радуги, в сетчатом калейдоскопе которой медленно проплывали фигурки всадников в угловатых доспехах, ступенчатые подножия индейских храмов, украшенных причудливой каменной резьбой, величественный Монтесума, распахивающий перед Кортесом и его спутниками двери своей легендарной сокровищницы. Солнце поднималось все выше, шло по кругу, его лучи освещали другие грани, и угловатая медная сеть, медленно, как хамелеон, переползающая по внутренним стенам колодца, наполнялась красочными изображениями битв и флотилий, вереницами проплывающих сквозь беспорядочную россыпь островов и рифов, кропотливо переведенных на стеклянные плоскости с мореходных карт. К вечеру эти дивные картины медленно угасали, сменяясь красноватыми бликами свечей и масляных плошек, которые зажигал старый индеец Тилькуате, или Черная Змея, как звучало его имя в переводе на испанский. Он же и задернул цветные грани купола плотными черными шторами в тот день, когда душа дона Лусеро навсегда покинула свое земное пристанище. Задернул и исчез, подобно пустынным хищникам, зарывающимся в песок и терпеливо поджидающим свои жертвы на дне песчаных воронок.

Служители похоронного бюро и судебные исполнители, обшарившие опустевший дом в поисках завещания, к шторам не притронулись, а люди дона Манеко, бесцеремонно сорвавшие печати с дверей жилища, покинутого местными служителями Фемиды, не стали трогать шторы, дабы не слишком привлекать к дому внимание проезжих. Однако Остин знал, где находится кнопка, приводящая в действие спусковое устройство, и потому, когда слуги нагромоздили перед крыльцом угловатую пирамиду дорожных сундуков, плетеных саквояжей и прочего скарба, сопровождавшего прибывших путешественников, судебный исполнитель привел в действие потайной механизм, шторы со страшным визгом поползли вниз, и внутренность дома окрасилась радужными бликами.

Это маленькое рукотворное чудо привело Касильду в такой восторг, что она тут же забыла не только о дорожной усталости, но и о том, как их встретили привязанные к спинкам стульев проходимцы. Мало того, когда вся кладь была перенесена под высокие стеклянные своды и загромоздила почти все пространство обширного холла, она тут же распаковала одну из корзин, сама сварила кофе на дорожной спиртовке, поставила на поднос три чашечки, сахарницу, вазочку с печеньем и, пробравшись по узкому проходу между сундуками, стала подниматься по лестнице, стараясь не касаться запыленных перил. Когда рассохшиеся от жары ступени заскрипели под ее легкими шагами, Остин, приступивший было к беглому знакомству с родословной своих новых клиентов, поднял голову над развернутым пергаментным свитком и, разглядев в сетчатых разводах витражей стройную фигуру Касильды, попытался остановить ее.

— Послушайте, сеньора, неужели вы уже успели соскучиться по обществу этих мерзавцев? — крикнул он, толчком пальца поправляя тонкие серебряные очки на глубоко вдавленной переносице.

— Почему непременно мерзавцев? — Касильда остановилась и, обернувшись на голос, едва разглядела над поднятой крышкой сундука плешивую макушку и узкий морщинистый лоб стряпчего. — Эти люди тоже могли принять нас за каких-нибудь проходимцев. Представьте себя на их месте, и уже тогда…

— Сеньора! — перебил Остин, сдернув с носа запотевшие от волнения очки. — Если вы и в дальнейшем намерены таким способом оправдывать действия каждого встречного негодяя, советую вам тут же отправить одного из слуг за дилижансом, а с помощью оставшегося вновь уложить в ваши дорожные сундуки то, что уже успели из них извлечь!

— Не вижу в этом необходимости! — рассмеялась Касильда, звонко постучав о край подноса серебряной кофейной ложечкой. — Сейчас эта троица — наши пленники, а в той стране, откуда мы прибыли, с пленными принято обращаться деликатно! К тому же, я полагаю, эти почтенные джентльмены не посмеют поднять руку на женщину!

— Только не вздумайте их развязывать, — пробурчал стряпчий, вновь исчезая за крышкой сундука, — а если все же решитесь, то сперва попробуйте для практики напоить вашим кофе трех ягуаров или гремучих змей, и вот когда этот номер вам сойдет…

— С удовольствием, но, насколько мне известно, ягуары и гремучие змеи не пьют кофе! К тому же он почти остыл за время нашей болтовни!

Касильда звонко расхохоталась, взбежала по лестнице и, звякнув чашками на подносе, скрылась за дверью, украшенной изображением усатого конкистадора в лиловом шлеме и нефритовом камзоле с золотыми блестками. Вскоре с галереи второго этажа послышался смех, стук кофейных ложечек о фарфоровые стенки чашек и негромкая непринужденная болтовня, звуки которой привели судебного исполнителя в такое недоумение, как если бы молодая девушка действительно вошла в клетку с тиграми и они, вместо того чтобы растерзать ее, стали урчать и тыкаться усатыми мордами в подол ее платья.

— Н-да, красота, однако, страшная сила, — пробормотал стряпчий, сворачивая свиток в тугую трубку и крепко обвязывая ее шелковым шнурком, — пострашнее, быть может, ножа и револьвера, но… вблизи, только вблизи…

Остин закатал концы шнурка в темный восковой шарик, крепко придавил его шестиугольной агатовой печаткой, сунул свиток под мышку и тонким батистовым платком снял с перстня остатки прилипшего воска. Надо сказать, что с того момента, как дон Росендо и его сестра сошли по корабельному трапу и направились к нанятому Остином дилижансу, судебный исполнитель начал неприметно преображаться; движения его сделались более раскованными и уверенными, в голосе стали порой проскакивать властные нотки, а когда он, стоя перед воротами, подавал дону Росендо револьвер и пристально вглядывался в кудрявые переплетения виноградных лоз между столбиками галереи, в его глазах вспыхивали злые дерзкие огоньки. Вот и сейчас, отставив в сторону шкатулку, он чутко, как ночной грабитель, прислушался к звукам за стенами дома и, уловив едва различимый стук приближающихся копыт, бросился к входной двери и выглянул во двор. Здесь все было по-прежнему, если не считать трех винтовочных прикладов, торчащих из узких вертикальных щелей, проделанных в воротах на случай появления непрошеных гостей из-за ближайшего поворота дороги, скрывавшейся за пологим песчаным холмом футах в трехстах от ограды.

Двое слуг развешивали на перекладине пропыленные ковры, а дон Росендо, успевший сменить свой пропотевший цилиндр на мягкую широкополую панаму, неспешно прогуливался перед своим оборонительным сооружением, почесывая за ухом уже вполне прирученного Бальтазара. Порой он останавливался перед каким-либо из прикладов, прижимался щекой к винтовочному цевью и, скорректировав направление


Содержание:
 0  вы читаете: Зорро : Александр Волков  1  Глава 1 : Александр Волков
 2  Глава 2 : Александр Волков  3  Глава 3 : Александр Волков
 4  Глава 4 : Александр Волков  5  Глава 5 : Александр Волков
 6  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Волков  7  Глава 2 : Александр Волков
 8  Глава 3 : Александр Волков  9  Глава 4 : Александр Волков
 10  Глава 5 : Александр Волков  11  Глава 6 : Александр Волков
 12  Глава 7 : Александр Волков  13  Глава 8 : Александр Волков
 14  Глава 9 : Александр Волков  15  Глава 10 : Александр Волков
 16  Глава 11 : Александр Волков  17  Глава 12 : Александр Волков
 18  Глава 13 : Александр Волков  19  Глава 1 : Александр Волков
 20  Глава 2 : Александр Волков  21  Глава 3 : Александр Волков
 22  Глава 4 : Александр Волков  23  Глава 5 : Александр Волков
 24  Глава 6 : Александр Волков  25  Глава 7 : Александр Волков
 26  Глава 8 : Александр Волков  27  Глава 9 : Александр Волков
 28  Глава 10 : Александр Волков  29  Глава 11 : Александр Волков
 30  Глава 12 : Александр Волков  31  Глава 13 : Александр Волков
 32  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Александр Волков  33  Глава 2 : Александр Волков
 34  Глава 3 : Александр Волков  35  Глава 4 : Александр Волков
 36  Глава 1 : Александр Волков  37  Глава 2 : Александр Волков
 38  Глава 3 : Александр Волков  39  Глава 4 : Александр Волков
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap