Приключения : Исторические приключения : Глава 9 : Александр Волков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 9

— Чистая работа, — вдруг услышал он одобрительный шепот где-то совсем рядом с собой.

Дон Росендо вздрогнул, выхватил кинжал и готов был уже кинуться к ближайшему дереву, за которым, по его догадке, должен был скрываться невидимый ценитель его ратного подвига, но едва он сделал шаг, как из-за ствола высунулась рука в черной кожаной перчатке, а вслед за ней показалась знакомая маска с широко расставленными глазными прорезями.

— Зорро! — шепотом воскликнули сразу три голоса.

— Тс-с! — незнакомец лукаво усмехнулся и, приложив палец к густым усам, быстро оглянулся по сторонам. — Идите за мной, я выведу вас из этой разбойничьей ловушки!

С этими словами он вышел из-за дерева и, жестом пригласив путников следовать за собой, пошел вперед легкими быстрыми шагами. И тут дон Росендо вновь почувствовал, как помимо своей воли он подпадает если не под обаяние, то под некую беспрекословную власть этого человека. Впрочем, что-то в его душе попыталось воспротивиться такому слепому повиновению, но когда незаметно подошедший падре коснулся рукой его плеча и чуть слышно шепнул: «Смири гордыню, сын мой!» — дон Росендо откинул последние колебания и осторожными шагами двинулся вслед за таинственным спасителем.

Некоторое время все четверо скользили в млечной, чуть подкисленной пороховой гарью пелене, а когда дон Росендо заметил, что воздух вокруг значительно просветлел и очистился, незнакомец остановился и молча поднял руку в черной перчатке. Путники встали как вкопанные и стали прислушиваться, невольно направляя все свое внимание в ту сторону, где остались жеребец, мул и ослик. Сперва там все было тихо, но по мере того, как дым между деревьями рассеивался, в тишине стали вразнобой щелкать взводимые курки. Было очевидно, что разбойники ждали момента, когда видимость восстановится, чтобы вновь открыть беспорядочную пальбу по окруженным путникам. Вероятность того, что на этот раз большая часть свинца достанется ни в чем не повинным животным, была столь велика, что дон Росендо без колебаний обернулся назад и мгновенным движением выхватил из-за пояса сразу оба своих револьвера. Падре и Касильда тут же последовали его примеру и, вооружившись, собрались разойтись в разные стороны, чтобы частой пальбой создать у нападавших впечатление, что те сами попали в ловушку и их вот-вот окружат со всех сторон. Маневр был рискованный, но внезапность и решительность действий до некоторой степени обещали ему успех.

Но и тут путешественники были остановлены вмешательством их таинственного спасителя. Не успели дон Росендо и его спутники тронуться с места, как Зорро вновь очутился перед ними и жестом заставил всех троих застыть на месте.

— Но позвольте, сеньор!.. — сердито прошептал дон Росендо, указывая в сторону бандитов стволами обоих револьверов.

Но Зорро лишь молча улыбнулся и, отрицательно покачав головой, выбросил перед собой широко раскрытые ладони. Дон Росендо не заметил, когда незнакомец успел сбросить перчатки, но вмиг ощутил, что каждая линия, каждая морщинка этих рук словно испускают невидимые лучи, вгоняющие его тело в некое подобие столбняка. При этом его сознание продолжало работать абсолютно четко: глаза фиксировали малейшие перемещения человеческих силуэтов между эвкалиптовыми стволами, а уши различали уже не только щелчки револьверных курков, но даже разделяли невнятные реплики бандитов на отдельные слова.

— Подходи ближе, Билл, я тебя прикрою… — чуть слышно рокотало вдалеке.

— Нашел дурака лоб подставлять… — шелестел в ответ легкий ветерок.

И все же несмотря на эту ленивую и, в общем-то, вполне обычную между такими людьми ругань, кольцо вокруг оставленных путниками животных медленно, но неуклонно сжималось, заставляя дона Росендо скрежетать зубами от собственного бессилия. Когда же со стороны бандитов грохнул первый выстрел, сбивший дорожную шляпку Касильды со спины испуганно вздрогнувшего мула, молодой человек готов был уже разрядить барабан своего револьвера в самого Зорро, все еще стоявшего на его пути. Но пальцы уже не подчинялись дону Росендо, а когда он глянул вниз, то с ужасом увидел вместо швов и карманов своей кожаной куртки гладкую поверхность эвкалиптовой коры. С этого момента все происходящее уже казалось ему страшным сном, ибо ум его отказывался поверить в реальность того, что короткие толстые сучья по бокам древесного ствола на самом деле являются его руками, а ноги врастают в землю крепким, раскинувшим корни стволом. При этом мозг дона Росендо работал как никогда быстро, но вместо мыслей в нем теперь бешено колотились лишь короткие злые слова: колдун! мерзавец! дьявол! бес! — и все прочее в таком же роде, направленные против непрошеного спасителя. Если бы эти проклятия можно было обратить в пули, Зорро уже наверняка корчился бы под кустом, орошая лесную подстилку густой кровавой капелью, но желанного превращения не случилось, и потому этот дикий сон продолжал разворачиваться перед глазами дона Росендо.

Он увидел, как человек в черной маске развернулся лицом к бандитам, а затем услышал такой жуткий, леденящий душу вопль, от которого на его коже-коре зашелестели отставшие чешуйки, а пролетавший между деревьями попугайчик сложил крылышки и камнем упал к его корням-ногам. Этот же вопль остановил осторожное беспорядочное передвижение бандитов в направлении оставленных путниками лошадей, и они все разом развернулись, направив на Зорро револьверные и винтовочные стволы.

— Браво, парни! — неожиданно расхохотался тот, выходя на открытое пространство и широко раскидывая полы своего черного плаща. Тут же раздался беспорядочный залп, бандитов вновь заволокло пороховым дымом, а плащ вмиг уподобился решету, украсившись густой россыпью пулевых пробоин. Впрочем, ни одна из пуль, по-видимому, не зацепила владельца плаща, ибо он даже не вздрогнул, а весьма живо выхватил из-за пояса два длинноствольных револьвера и, не дожидаясь, пока дым рассеется, дважды выстрелил в млечную пелену между древесными стволами. Оттуда послышался стон, потом ответный залп, и вскоре весь воздух дрожал и грохотал от выстрелов, стонов и свиста пуль, срубавших мелкие веточки и вонзавшихся в эвкалиптовые стволы. Порой в дыму раздавались слабые стоны, кто-то падал, но как дон Росендо ни напрягал взгляд, глаза его не различали ничего, кроме фигуры Зорро, мечущейся между деревьями подобно черному призраку, и белых вспышек выстрелов, похожих на огни праздничного фейерверка. Но праздник, как известно, только тогда праздник, когда он доставляет радость хоть одному человеку, и этим человеком, по-видимому, был сам Зорро, чьи веселые пируэты заставили дона Росендо позабыть даже о пулях, две из которых все же зацепили его ствол, оставив на коре влажные рваные отметины. Боли он почти не ощутил, лишь легкое жжение, как от пчелиного укуса.

Сам Зорро по-прежнему оставался неуязвим, а его прицельные выстрелы по колючим белым вспышкам, по-видимому, производили изрядное опустошение в рядах нападавших, ибо в скором времени пальба заметно поутихла и из дымной завесы вновь показались лошадиные головы. Похоже было, что животные не пострадали: они живо поворачивали в разные стороны свои длинные морды, втягивали воздух тревожно раздутыми ноздрями, а Микеле даже пытался встать, выбрасывая перед собой подкованные передние копытца.

По мере того как дым рассеивался, глазам дона Росендо открывалась весьма впечатляющая картина: то тут, то там возвышались неподвижные холмики человеческих тел, а несколько уцелевших разбойников поспешно покидали поле боя, мелькая между отдаленными стволами. Увлеченный этим зрелищем, дон Росендо даже не заметил, как к нему постепенно вернулся человеческий облик, и очнулся из забытья лишь после того, как чья-то ладонь мягко легла ему на плечо.

— Этим кличем он выдал себя, — послышался тихий шепоток падре.

— Кто выдал?.. Кого выдал?! — вздрогнул дон Росендо, увидев перед собой знакомую руку с указательным пальцем, направленным на их таинственного спасителя.

— Этот Зорро — индеец из племени чоктоу, — вполголоса продолжал падре, — только они знают секрет этого жуткого вопля!

— Вы думаете? — рассеянно произнес дон Росендо, онемевшими пальцами засовывая за пояс уже ненужные револьверы.

— Я не думаю, я знаю, — жестко процедил падре, не сводя глаз с неподвижной фигуры в черном плаще.

Зорро стоял, прислонясь к стволу эвкалипта с безразличным и даже несколько скучающим видом, чем-то напоминая дону Росендо опытного матадора, вогнавшего шпагу между бычьими лопатками и устало пережидающего бурные восторги ничем не рисковавшей публики.

— А если и так, то что из того? — спросил дон Росендо, беспокойно оглядываясь по сторонам в поисках Касильды.

— А то, что им известен путь знания, — таинственным шепотом продолжал падре. — Их брухо знают и из уст в уста передают способы победы над четырьмя главными врагами человека…

— Какое еще брюхо?.. И что это за четыре врага? — перебил дон Росендо, увидев, как сестра выходит из-за дерева и неспешно направляется к ним.

Падре хотел было ответить, но не успел он открыть рот, как откуда-то сверху, из редких эвкалиптовых крон, послышался тонкий визгливый голосок:

— Брюхо у тебя, у тебя, жалкий бледнолицый, а колдуны и маги племени чоктоу зовутся… — тут голосок на мгновенье прервался и тут же сменился зычным раскатистым басом, — брухо, запомни, брухо!..

Все трое мгновенно подняли головы и увидели в сетке ветвей силуэт попугайчика, того самого, что рухнул на землю, сраженный леденящим кровь кличем.

— А четыре главных врага человека зовутся Страх, Ясность Мысли, Могущество и Старость, — продолжал бас уже откуда-то со стороны. — Стоит человеку одолеть Страх, как ему начинает казаться, что вокруг нет ничего скрытого… Так возникает Ясность Мысли, которая ослепляет человека и делает его неспособным к дальнейшему учению…

Теперь все разом обернулись на голос и увидели Зорро, прислонившегося спиной к эвкалиптовому стволу и скрестившему на груди руки в черных кожаных перчатках.

— Учение? Ты предлагаешь мне опять идти в воскресную школу? — усмехнулся дон Росендо. — Но читать, писать и считать я умею, а все остальное человек узнает сам собой, от жизни…

— Ну что ж, если твоя жизнь представляется тебе пределом совершенства, тогда говорить нам не о чем, — вздохнул Зорро, поднимая простреленную полу своего плаща и внимательно осматривая ее на свет. Солнечные лучи проникли сквозь многочисленные пулевые отверстия в плотной черной ткани и разукрасили маску и грудь Зорро густой россыпью ярких янтарных пятнышек, издали похожих на мелкие золотые монетки, разбросанные по черному бархату. — Так считают многие, — продолжал он, двумя пальцами снимая со лба одно из пятнышек так, как если бы это действительно был золотой, — но знаешь ли ты, какой стороной упадет на траву эта монета?

Зорро слегка шевельнул рукой, золотой блеснул в воздухе и, медленно вращаясь, стал падать к ногам дона Росендо. Монета летела плавно, словно опускаясь на морское дно, так что прежде, чем она коснулась земли, дон Росендо успел не только разглядеть обе ее стороны, но и примерно рассчитать, какая из них окажется наверху в момент приземления.

— Королева Виктория! — крикнул он, не сводя глаз с парящего над самой землей золотого.

Монета крутанулась последний раз и легла на прелый эвкалиптовый лист кверху чеканным королевским профилем.

— Я же говорил! — воскликнул дон Росендо, едва удерживаясь от того, что бы не схватить чудесно, практически из воздуха, возникшую монету. — Но я не коснусь ее, прежде чем ты сам не подойдешь и не убедишься в моей правоте!

— Для этого мне незачем подходить к тебе, — спокойно сказал Зорро, — и я отсюда прекрасно различаю тонкие черты королевы Виктории…

— В таком случае получай свой золотой обратно, — крикнул дон Росендо, — я не нищий и не нуждаюсь в твоей милостыне!

Дон Росендо наклонился к блестящему желтому кружку у носков своих сапог, но едва он коснулся ободка монеты, как вместо твердого золотого ребра его пальцы ощутили пустоту и золотой вновь обратился в бесплотное пятнышко солнечного света. В то же мгновение над его головой послышался тихий приглушенный смешок, а когда дон Росендо вскинул голову, чтобы взглянуть в глаза своему таинственному насмешнику, он увидел, что на месте, где только что стоял Зорро, неподвижно застыл толстый сурок, похожий на початок маиса. За последние двое суток дон Росендо насмотрелся такого, что подобная перемена не произвела на него почти никакого впечатления. Он даже не стал вертеть головой, высматривая черный плащ между светлыми стволами; тем более что сурок таял в воздухе буквально на глазах: сперва по его плотной блестящей шерстке побежали черные и золотые искорки, затем все волоски, излучая радужное сияние, поднялись дыбом, а сам зверек сделался таким прозрачным, что сквозь него можно было ясно различить три стреляные гильзы, лежавшие на листьях подобно букве «Z».

— Брухо, это был брухо… — сорвавшимся голосом пробормотал падре, обретший дар речи лишь после того, как сурок исчез окончательно.

Но гильзы остались на месте, как бы свидетельствуя о том, что сам Зорро отнюдь не был бесплотным призраком, возникшим из порохового дыма и так же бесследно растаявшим в нем по окончании перестрелки. Безжизненные тела бандитов, бесформенными буграми темневшие по всему лесу, со всей очевидностью доказывали, что путникам угрожала вполне реальная гибель, предупрежденная чудесным вмешательством таинственного незнакомца. Это подтверждали и пулевые отверстия в седлах и шляпах, оставленных на конских боках, с тем чтобы отвлечь внимание нападавших. Впрочем, теперь опасность миновала, и путники, наспех перекусив галетами и хлебнув по несколько глотков воды из своих кожаных фляг, подтянули седельные ремни и отправились дальше. Но прежде чем тронуть шпорами бока своего жеребца, дон Росендо за цепочку вытянул из бокового кармана увесистые, величиной с гусиное яйцо, часы и, щелкнув золотой крышкой, глянул на циферблат.

— Не может быть, — пробормотал он, ошалело уставившись на белый кружок, перечеркнутый воинственными усиками стрелок, — взгляните на свои, падре!

В ответ раздался характерный щелчок, а вслед за этим послышался недоуменный голос падре Иларио.

— Сколько на ваших, сеньор? — поинтересовался он, оборачиваясь к дону Росендо с раскрытыми на ладони часами.

— Четверть первого, — прошептал дон Росендо, опасливо склоняясь ухом к циферблату.

— Идут? — нетерпеливо спросил падре, сбрасывая капюшон на затылок и поднося к виску золотую луковицу своего хронометра.

— Да, — коротко кивнул дон Росендо, подняв голову.

— Мои тоже… — растерянно пробормотал падре. — Но этого не может быть!..

— Чего не может быть? — спросила Касильда, нагнавшая их на своем муле.

— Скажи, сестра, — обернулся к ней дон Росендо, — сколько примерно было на твоих часах в тот миг, когда Микеле ткнулся мордой в поваленное поперек тропки бревно?

— Минут пять после полудня, не больше, — сказала Касильда. — Незадолго до этого я сверила свои часы по солнцу, достигшему зенита…

— А теперь взгляни на них, — коротко приказал дон Росендо.

Касильда расстегнула ворот шелковой блузки и вытянула изящный золотой медальон на цепочке, исполненный в виде украшенного изумрудами сердечка. Крышка щелкнула, и вслед за этим раздался уже знакомый дону Росендо возглас.

— Этого не может быть!.. — воскликнула девушка, потрясая часиками над ухом. — Неужели вся эта перепалка и вообще все, что здесь случилось, заняло всего десять минут?..

— Какие десять?! — перебил дон Росендо. — Вспомни, сколько всего мы сделали уже после того, как пальба закончилась?.. Сколько возились с нашими лошадьми и вьюками, прежде чем снова тронуться в путь?

— Ты хочешь сказать, что он остановил время?.. — прошептала Касильда, подъезжая к брату.

— А как объяснить это иначе? — в свою очередь спросил тот. — Впрочем, может быть, у падре есть какие-нибудь соображения на этот счет? Говорите, падре, не стесняйтесь, здесь все свои… — И дон Росендо с вызовом обернулся к священнику, сидящему на своем ослике и задумчиво постукивающему ногтем по выпуклой крышке хронометра.

Но падре Иларио молчал, словно не расслышав обращения, и поднял голову лишь тогда, когда дон Росендо подъехал к нему вплотную и громко повторил свой вопрос.

— Соображения насчет времени? — пробормотал святой отец, глядя сквозь дона Росендо светлыми и как будто ослепшими глазами. — Да-да, у меня есть соображения… Голова еще соображает — вот!

И тут же, как бы в доказательство своих слов, падре резким движением головы скинул на спину капюшон и довольно громко постучал себя по лбу костяшками пальцев.

— И что же она… соображает? — спросил дон Росендо, с тревогой вглядываясь в прозрачные как слюда глаза священника.

— А то, что это… — медленно, растягивая каждое слово, заговорил падре, — был не человек, а черный сгусток самой Вечности, принявший человеческий облик! А что есть жизнь человека в сравнении с Вечностью?.. Капля воды в безбрежном океане!.. Песчинка в бескрайней пустыне!.. Пылинка в смерче вулканического пепла!..

По мере продолжения своей речи падре привставал на стременах, а дойдя до последнего восклицания, так возвысил голос, что слово «пепла» раскатилось по всей эвкалиптовой роще и вернулось назад в виде отрывистого запинающегося лая. Фраза «черный сгусток Вечности», по-видимому, тоже оказала некоторое воздействие на священника; его глаза потемнели и теперь сверкали из глубины глазниц, как два черных агата, ограненных и ошлифованных искусным ювелиром.

— Падре, вы в порядке? — спросил дон Росендо, осторожно касаясь его руки.

— Я?.. — Падре Иларио прервал свое невнятное бормотание и взглянул на дона Росендо необыкновенно ясным и проникновенным взглядом. — Да-да, я в полном порядке, можете не беспокоиться, теперь я все знаю, все… Сгусток Вечности, черная дыра, пустота, где души грешников исчезают без возврата… Вы меня понимаете?.. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да-да, конечно… — нерешительно начал дон Росендо, но его слова, по-видимому, не дошли до сознания священника. Тот вновь упрятал голову в капюшон, отвернулся и, слегка стукнув пятками в мохнатые бока Микеле, затрусил на своем ослике по тропинке валкой неторопливой рысцой. При этом он еще продолжал что-то бормотать, но выделить в этом полубредовом потоке какие-то отдельные слова было уже совершенно невозможно. Но дон Росендо и не стал утруждать себя этой непосильной, да и в сущности уже не очень интересной для него задачей. Другая мысль подобно вспышке молнии внезапно озарила его затуманенный мозг, высветив и сблизив между собой некоторые обстоятельства последних двух суток. Он вдруг вновь вспомнил фокус дона Диего с голубиным яйцом, его проделку с шаровой молнией, и странное, тревожное подозрение стало буквально по ниточкам, по волоконцам сплетать в его душе сеть доказательств и улик, подобную той, что вьет искусный сыщик для поимки неуловимого преступника. Дон Росендо стал вспоминать все свои встречи с доном Диего от почти случайного знакомства в таверне Мигеля Карреры до его возвращения на ранчо среди ночи под проливным дождем; картинки эти тут же оживали в его памяти, окрашивались в цвет табачного дыма, неба, пыли из-под копыт укрощенного Торнадо… Дон Диего вновь что-то говорил в своей небрежной полушутливой манере, и в его речах то и дело проскакивало издевательское восхищение подвигами Зорро: клоун, фигляр, площадной шут… Дон Росендо вспомнил, что даже тогда, когда он заметил дону Диего, что увести такого неистового жеребца, как Торнадо, мог только искуснейший наездник, тот насмешливо возразил, сказав, что единожды укрощенный конь подобен девице, потерявшей невинность: ее лоно уже познало сладость греха, и потому опытный в амурных делах сеньор никогда не спутает ее гордую с виду неуступчивость со стойкостью убежденной девственницы.

Такое сравнение показалось дону Росендо не то чтобы несколько фривольным, но как бы приглашающим его к беседе на весьма тонкие и щекотливые темы, которые, в свою очередь, либо возвышают разговор до уровня философских обобщений, либо низводят его на ту степень откровения, которую принято называть «жеребятиной». Дон Росендо был не особенно искушен в вопросах философии, прямо заявляя, что «жизнь такова, какова она есть», но когда он высказал свое убеждение дону Диего, тот откровенно расхохотался и, не вступая в дальнейший спор, просто хлопнул дона Росендо по плечу в знак своего полного с ним согласия. Съезжать в «жеребятину» он тоже не стал, потому что в этот момент они как раз поднялись на внутреннюю галерею второго этажа и едва не столкнулись с Касильдой, выглянувшей из двери спальни при звуках их шагов. Дон Диего даже как будто смутился при виде молодой девушки в шелковом халате поверх белой ночной сорочки, но тут же взял себя в руки и весьма галантно извинился перед ней за невольно причиненное беспокойство. Дон Росендо вспомнил, что тут же вступился за своего нового друга, заявив, что если бы не хладнокровие гостя, сон Касильды мог бы быть нарушен гораздо более существенным образом, на что дон Диего лишь замахал руками, сказав, что когда человек знает природу явления, оно становится для него не более опасным, нежели очковая змея, мирно покачивающая своей смертоносной головкой в такт движениям укротителя. Дон Росендо попытался что-то возразить на это утверждение, низводящее подвиг дона Диего на уровень площадного трюка, но тот прервал его на полуслове и, вновь извинившись перед Касильдой, в изысканнейших выражениях пожелал ей спокойной ночи. Сестра с легким поклоном исчезла в дверях, затем из мрака возник падре в образе Иоанна Предтечи, а когда весь этот морок исчез, в руке дона Росендо уже трепыхался мокрый птенец. Еще дон Росендо вспомнил, что в ту ночь, прежде чем положить часы на ночной столик в изголовье постели и задуть огонек коптилки, он взглянул на циферблат и с удивлением отметил, что стрелки указывают на полночь. Это показалось ему странным, ибо по его «внутренним часам» времени должно было быть больше примерно на час. Впрочем, это несоответствие объяснилось очень просто: стоило дону Росендо поднести часы к уху, как он тут же понял, что они стоят.

«Но с какой стати они вдруг встали? — размышлял он теперь, покачиваясь в седле. — Ведь когда я снял заднюю крышку, чтобы убедиться в исправности механизма, то первое, что бросилось мне в глаза, была взведенная до упора пружина и маятник, пришедший в движение прежде, чем я успел коснулся его оси острием своей бриллиантовой заколки. А когда я захлопнул крышку и вновь глянул на стрелки, они показывали уже четверть второго, при том, что я их не подводил. Странно, очень странно…»

Занятый всеми этими размышлениями, дон Росендо почти не обращал внимания на перемены природных декораций, обступавших узкую и все менее заметную среди ковра листьев тропку. Эвкалиптовая роща сменилась болотистой низиной, где почва смачно чавкала под лошадиными копытами, а среди перевитых лианами древесных крон с визгом носились стаи мартышек. Этот гвалт почему-то страшно возмутил Микеле, который вдруг встал и, запрокинув морду, огласил душный влажный воздух такими жуткими воплями, что мартышки вихрем взмыли чуть ли не под самые небеса и даже несколько притихли, словно опасаясь, что страшный зверь не ограничится криком, а вскарабкается по стволу и произведет страшные опустошения среди обезьяньего племени. Микеле, разумеется, никуда не полез, но его крик весьма кстати вывел из задумчивости падре Иларио, который вдруг остановился и дал знак остальным последовать его примеру. Все замерли и невольно прислушались к верховому шелесту древесных крон и тихому согласному звону бесчисленных кровососов, надоедливым роем окружавших всадников на протяжении всего пути.

— Что случилось, падре? — прошептал дон Росендо, замыкавший шествие.

— Пока как будто ничего, — тихо, одними губами, пробормотал священник, обернувшись назад, — но мы уже близко, и потому я бы хотел принять некоторые меры предосторожности…

— В таких делах это никогда не помешает, — добавила Касильда, оглядываясь по сторонам.

Но падре Иларио уже не слушал. Он вынул из-за пояса мачете, подтянул к себе ближайшую лиану и несколькими ударами вырубил из нее бурый одеревеневший кусок примерно в треть человеческого роста. Получилась довольно увесистая шишковатая дубинка, вполне пригодная для того, чтобы ударом по голове оглушить человека среднего телосложения примерно на час-полтора. Дон Росендо еще раз прислушался, завертел головой и даже достал револьвер, чтобы упредить внезапное нападение, но падре не проявлял никаких при— л знаков беспокойства, если не считать того, что он перевел своего ослика на самый медленный шаг и слегка привстал в стременах, вглядываясь в гнилые болотистые сумерки, висевшие над тропкой даже в ясный послеполуденный час. Вдруг ослик остановился, падре взмахнул дубинкой и с силой метнул ее вперед, словно поражая невидимого для своих спутников врага. И не успел дон Росендо охнуть от изумления, как невидимый враг действительно обнаружил свое присутствие; дубинка вдруг словно наткнулась на прозрачную стенку, раздался звук, подобный звону гитарной струны, и в тот же миг в склонившееся над тропкой дерево вонзилась короткая, густо оперенная стрела. Падре тронул пятками бока Микеле, подъехал к дереву и, выдернув стрелу, стал внимательно разглядывать ее наконечник.

— Что вы там нашли, падре? — спросил дон Росендо, обойдя Касильду и приблизившись к священнику.

— Смотрите сами, сеньор, у вас глаза молодые, — ответил тот, передавая ему стрелу. — Только постарайтесь не касаться наконечника, это примерно то же, что сунуть палец в пасть аспида…

Дон Росендо осторожно, двумя пальцами, взял стрелу за крепкий камышовый черенок и, поймав лучик света, пробившийся через многослойный лиственный покров, направил обсидиановый наконечник в это светлое пятнышко. Тусклая вороненая поверхность была сплошь покрыта глубокими извилистыми бороздками, наполненными густой желтой массой, напоминающей ломкий пересохший каучук, что собирают на плантациях пеоны-батраки под палящим солнцем.

— Что это? — спросил дон Росендо, проводя по бороздке кончиком ногтя.

— Смерть, сеньор, — вздохнул падре Иларио. — Одна из ее местных разновидностей: быстрая, легкая, пьянящая, бьющая в голову подобно шампанскому, смешанному с изрядной порцией подогретого виски, с той лишь разницей, что опьянение от виски через некоторое время проходит, а опьянение от этой желтой, невинной на вид смолки покидает вас вместе с душой, навсегда отлучая ее от грешного бренного тела…

С этими словами падре взял руку дона Росендо в свои ладони и осторожно срезал кончиком мачете перепачканный в смоле ноготь.

— Теперь, я надеюсь, вы убедились в том, что кто-то очень не хочет, чтобы вы добрались до идольского капища живым и невредимым? — спросил падре, вынимая стрелу из его онемевших пальцев.

— Ну если так, то я непременно должен быть там как можно скорее! — воскликнул дон Росендо, вонзая шпоры в бока своего жеребца. Тот дико захрапел, поднялся на дыбы и, взбив копытами мутное облачко москитов перед своей мордой, галопом понес всадника по узкой, перевитой лианами просеке. Впрочем, скачка эта продолжалась недолго; перед ближайшим поворотом тропки дон Росендо налетел грудью на лиану, и она выдернула его из седла, как куклу-марионетку, вся жизнь которой заключена в невидимых ниточках, тянущихся к пальцам актера-кукловода. Умный жеребец, почуяв потерю, встал как вкопанный, а дон Росендо от неожиданности вцепился руками в лиану, а когда она провисла, едва не грянул позвоночником об торчащий из земли корень. Сноровка бывалого наездника спасла его от столь серьезного ушиба: в последний миг он подтянул колени к животу и, крутнувшись вперед, воткнулся в прелую листву каблуками сапог. В этот момент его нагнал запыхавшийся от волнения падре.

— Не дурите, сеньор! — коротко, едва переводя дух, приказал он. — Еще неизвестно, что может ожидать вас за этим поворотом!

Это предупреждение оказалось хоть и не лишним, но несколько запоздавшим. Едва путники миновали поворот, как мул под Касильдой стал храпеть, скалить зубы и в конце концов встал посреди тропки, выкатив на всадницу испуганный, покрытый кровавой сеточкой глаз. Следом за ним заартачился жеребец дона Росендо, и лишь Микеле по-прежнему трусил вперед, отмахиваясь от гнуса коротким пушистым хвостиком. Однако вскоре он тоже остановился и, скосив глаз на хозяина, потянул воздух широко раздутыми ноздрями. Дон Росендо спешился и пошел вперед, положив ладонь на рукоятку револьвера. Но едва он обошел Микеле, как ему в нос ударил приторный запах падали. Источник дурного духа находился, по-видимому, где-то дальше по тропе, потому что с каждым шагом мерзкое зловоние становилось все сильнее и в конце концов сделалось настолько невыносимым, что дон Росендо вернулся и, взяв у сестры надушенный платок, до самых глаз обвязал им лицо. Духи несколько заглушили сладкий запах падали, но он все же пробивался сквозь платок, и к тому времени, когда дон Росендо добрался до очередного поворота, вонь так густо пропитала влажный болотистый воздух, что молодой человек едва удерживал спазмы, тугими волнами поднимающиеся от желудка к самому кадыку.

И все же дон Росендо последним усилием плотно прижал платок к лицу, свободной рукой отвел в сторону пучок бледно-лиловых орхидей и невольно отшатнулся, увидев перед собой морду ягуара, беззвучно оскалившую на него кривые бурые клыки. Зверь был мертв; он висел над тропой, свесив объеденные койотами лапы и пяля в пространство пустые дырки на месте выеденных муравьями глаз. Странно было то, что смерть как будто настигла ягуара в прыжке и остановила его полет так, что он упал и повис на лианах, раскинув по сторонам окоченевшие лапы и последним яростным усилием ощерив пасть на своего коварного убийцу. Впрочем, в том, что убийца был коварен, дон Росендо убедился лишь после того, как заметил короткую, густо оперенную стрелу, торчавшую из свалявшейся, просевшей до самых лопаток холки мертвого ягуара. Тут уже любопытство заставило молодого человека преодолеть отвращение, и когда он приблизился к трупу почти вплотную, то заметил, что обглоданная передняя нога зверя выше стопы перехвачена тонким, едва заметным сухожилием. Теперь картина гибели ягуара предстала перед доном Росендо так ясно, словно он видел ее собственными глазами: зверь прыгнул за какой-то добычей, зацепил лапой сторожевую струну самострела и повис на лианах, мгновенно парализованный ядом из вонзившегося в его холку наконечника.

Пока мысленный взор дона Росендо машинально воссоздавал подробности этой ночной трагедии — суматошные крики обезьян, тоскливый вой койотов, бесшумное пике летучей лисицы на коченеющую спину мертвого хищника, — из-за поворота тропы показались падре и Касильда, прикрывшие надушенными носовыми платками не только свои лица, но и морды чрезвычайно встревоженных скакунов. При виде открывшейся картины падре не стал задавать лишних вопросов; он спешился, бросил Касильде повод своего невозмутимого Микеле и, густо оросив платок из темного флакона, кинулся помогать дону Росендо освобождать тропу.

— Мне неясно одно, — вздохнул дон Росендо, когда падре перерубил лианы и полуистлевший труп ягуара с глухим звуком рухнул на землю, — почему охотник, настроивший этот чертов самострел, даже не явился, чтобы содрать шкуру с этого бедняги?

— По всей видимости, его интересовала вовсе не эта шкура, — меланхолически пробормотал падре, набрасывая на заднюю лапу ягуара свитую из лианы петлю. — К тому же заметьте: струна была натянута на уровне конской морды, и если бы ягуар или, скажем, кабан просто шел по тропе, им бы ничего не угрожало…

— Выходит, зверь получил стрелу, предназначенную для всадника? — воскликнул дон Росендо, помогая падре столкнуть труп с тропы.

— Другого объяснения я не вижу, — кивнул тот.

— Бедняга, — вздохнул дон Росендо.

Освободив тропу, путники двинулись дальше и вскоре заметили вдали некоторый просвет. Кроны, густо переплетенные лианами, поредели, среди листьев стали мелькать ярко-голубые клочки неба, а тропа пошла на возвышение и сделалась суше.

— Мы почти на месте, — негромко сказал падре, останавливая своего ослика и оборачиваясь к дону Росендо и Касильде.

— Тогда вперед, чего вы встали! — воскликнул дон Росендо, давая шпоры жеребцу и в три скачка догоняя священника.

— Не спешите, сеньор! — коротко приказал тот, резким движением выставляя мачете перед лошадиной грудью. — Сдается мне, что нас там кое-кто ждет, и прежде чем являться к этому кое-кому, я бы предпочел выяснить, кто он таков и каковы его намерения. Вы со мной согласны?..

— О да, разумеется! — с досадой вздохнул дон Росендо, натягивая повод.

— Тогда следуйте за мной! — сказал падре, вбрасывая мачете в ножны и соскакивая на землю.

Дон Росендо последовал его примеру, и вскоре они оба уже пешком двигались по тропе в направлении просветов. По мере приближения к капищу древесные кроны и переплетения лиан становились все реже, солнечные пятна уже вовсю пестрили лесную подстилку, а когда между стволами открылось пустое пространство, ноздри дона Росендо явственно различили в воздухе горьковатый запашок дыма.

— Если встречающие хотели преподнести нам сюрприз, то им это явно не удалось, — сказал он, вопросительно оглядываясь на падре Иларио.

— Вы хотите сказать, что они не думают скрывать свое присутствие? — усмехнулся тот. — Но я могу предположить и такой вариант, что они вообще не рассчитывали на то, что кто-то из нас доберется до цели нашего путешествия… Что вы на это скажете?

Но дон Росендо как будто не расслышал его вопроса. Он стоял уже на самом краю поляны и, почти не скрываясь от чужих глаз, зачарованно вглядывался в ближайшего истукана, слегка накренившегося в направлении заходящего солнца. Крен этот образовался, по-видимому, от того, что кто-то сперва выкопал у основания каменного идола довольно глубокую яму, но, не обнаружив ничего любопытного или ценного, кое-как забросал ее рыхлой землей, перемешанной с прелыми листьями и ветками. Впрочем, это обстоятельство почти не обратило на себя внимания дона Росендо; его, скорее, вогнал в некое подобие столбняка вид самого истукана, представлявшего собой довольно высокий, почти в три человеческих роста, каменный столб, сплошь покрытый глубокой резьбой, издали выглядевшей как грубый причудливый орнамент. Точнее, чудовищный, нежели просто причудливый, ибо ум и память дона Росендо при всем своем усилии отказывались сопоставить рельефные изображения с чем-либо виденным ранее. Каменные змеи, хвосты которых исчезали в челюстях диких свиней, сами пожирали птиц, рыб и прочую мелкую живность, водяные удавы тугими кольцами обвивали изломанные туловища обезьян и ягуаров, мертвой хваткой вцепившихся в глотки и глаза друг друга, а над всем этим пиром разъяренной плоти возвышалась оскаленная морда, сжимавшая в зубах отрубленную человеческую голову. При этом неизвестные каменотесы оставили кое-где между телами ромбовидные каменные площадки, заполнив их кружками, точками и насечками, составлявшими некое подобие надписей на незнакомом дону Росендо языке.

Однако последнее обстоятельство ничуть не охладило природную любознательность молодого человека; напротив, он настолько увлекся поиском закономерностей в расположении черточек и кружков, что, казалось, совершенно не слышал предостерегающего шепота падре и вздрогнул лишь тогда, когда за его спиной прозвучал негромкий, но весьма знакомый голос.

— Какая встреча! — насмешливо воскликнул дон Диего, внезапно, как из воздуха, возникший рядом с доном Росендо. — Вы не находите ничего странного в том, что два человека буквально нос к носу сталкиваются в такой глуши?

— А вы? — спросил дон Росендо, оборачиваясь к своему странному приятелю.

— Меня уже трудно чем-либо удивить, друг мой! — усмехнулся дон Диего, пристально взглянув на своего собеседника. — В здешних краях порой случается такое, что превосходит самое смелое воображение, да-да!.. Вы согласны? Или вам требуются еще какие-то доказательства?

— От вас?! — дон Росендо даже присвистнул от такого предположения. — О нет, все что угодно, только не ваши фокусы!..

— Какие фокусы? — искренне удивился дон Диего. — Неужели вы думаете, что моих слабых сил хватит на то, чтобы пойти против законов природы? И в таком случае почему вы не считаете фокусом полет обыкновенной ночной мыши?

Дон Росендо хотел было что-то ответить, но не успел он открыть рот, как из-за каменного истукана показалось бледное вытянутое лицо падре Иларио.

— Ночная мышь — отродье сатаны! — воскликнул тот, потрясая жилистым кулаком.

— Сдаюсь! — весело рассмеялся дон Диего. — С сатаной мне не справиться!

От такого ответа падре впал в задумчивость, и дон Росендо, желая заполнить возникшую паузу, вновь обратился к дону Диего.

— Как вы здесь очутились, сеньор Диего? — спросил он, оглядываясь по сторонам в поисках верховой лошади, которая должна была бы доставить сюда его собеседника.

— Случайно, совершенно случайно, уверяю вас! — с жаром воскликнул дон Диего. — Любовь к прогулкам, так, от нечего делать, когда бросаешь повод и, положившись на чутье своего коня, отдаешься случайным, никак не связанным между собой мыслям и воспоминаниям…

На этом дон Диего умолк и остановил рассеянный взгляд на каменной маске, венчающей вершину жуткого обелиска. Дон Росендо хотел было сказать что-либо в таком же духе, но тут за его спиной раздался звонкий насмешливый голос Касильды.

— А вы, дон Диего, случайно, не пишете стихов? — воскликнула молодая девушка, подъехав к собеседникам на своем тонконогом муле.

При ее приближении дон Диего снял шляпу и, отступив на полшага, отвесил Касильде низкий церемонный поклон.

— Убог мой дар и голос мой негромок, — нараспев прочел он, выпрямившись и вновь надев шляпу, — но, может быть, и на земле мое кому-нибудь любезно бытие!..

— Прекрасно! — воскликнула Касильда. — Если одинокие прогулки навевают вам такие строки, то…

— Моей лошади скучать не приходится, я угадал? — со смехом перебил ее дон Диего. — Но, увы, стихи не мои, а так как мне никогда не достичь столь чудного сочетания этой почти воздушной прозрачности формы с бездонной глубиной мысли, то я и не осмеливаюсь пускаться в такое рискованное предприятие, как сочинительство…

— Я не узнаю вас, сеньор! — лукаво прищурился дон Росендо. — За последние четверть часа вы дважды признали свое поражение, даже не обнажив оружия!

— Перед сатаной и гением мои силы столь же ничтожны, как наша жизнь перед бесстрастным ликом Вечности, — сказал дон Диего, смиренно опуская взгляд и похлопывая по пыльным сапогам тонким кожаным хлыстиком.

«На чем же он, однако, приехал?» — вновь задался вопросом дон Росендо, глядя на высоких каменных идолов, беспорядочно торчащих по всей поляне среди черных корявых пеньков и куч хвороста, оставленных неизвестными дровосеками. Хворост уже успел потемнеть и даже покрыться кое-где белесыми пятнами плесени, среди которых тут и там мелькали изумрудные огоньки свежих побегов, выскочивших из спящих почек под благодатной сенью разразившихся дождей. Пни тоже успели оправиться от смертельных ударов мачете и выпустить целые снопы молодых побегов, похожих на пучки стрел, опушенных серебристыми перьями райских птиц, тускло поблескивавших в лучах заходящего солнца. «Однако ребята славно поработали на этой полянке», — подумал дон Росендо, глядя на густые переплетающиеся дебри, обступавшие капище плотной, почти непроницаемой для света стеной. Сама поляна была вытянута с запада на восток в виде огромного наконечника и обставлена истуканами так, что в лучах заходящего солнца их тени накладывались друг на друга, образуя почти сплошную сумеречную вуаль, кое-где перебитую алыми пятнами света с извилистыми краями. Пятна эти составляли причудливый узор, напоминавший шкуру ягуара, но если рисунок на шкуре всегда остается одним и тем же, то здесь, по мере того как солнце опускалось все ниже, одни пятна затягивались сумраком, а другие возникали из ничего, подобно следам крови, проступающим сквозь тонкое полотно, наброшенное на тело приговоренного, расстрелянного целым взводом жандармов. В какой-то миг глаза дона Росендо вдруг усмотрели в расположении этих пятен некую систему, но тут солнце чуть соскользнуло и ритмичный узор вновь сменился беспорядочной цыганской пестротой: юбки, шали, блузы, мониста…

Дон Росендо даже встряхнул головой и потер лоб, словно избавляясь от наплывающего наваждения, но в ответ на эту меру оно не только не рассеялось, но, напротив, обогатилось чешуйчатым шелестом бубнов и приглушенными гортанными воплями, то звучавшими в такт ударам колотушек, то рассыпавшимися сами по себе. Варварские эти звуки доносились из лесу, но, так как невидимый хор то затихал, то усиливался, понять, в каком направлении двигаются певцы, было довольно затруднительно. Впрочем, не прошло и четверти часа, как эта загадка разрешилась сама собой: голоса сменились частым стуком топоров по коре, деревья на дальнем краю поляны затрепетали, пара толстых стволов рухнула, увлекая за собой спутанные связки лиан, и из образовавшейся просеки райскими птицами вылетели четыре смуглые танцовщицы в широких шелковых шароварах и переливающихся блузах с длинными складчатыми рукавами. Танцовщицы лихо колотили в бубны и так сильно отталкивались от земли босыми ногами, что обращались в некое подобие прядильных веретен, обмотанных радужными шелками. Следом за ними из лесу выступили полдюжины полуобнаженных сеньоров, обильно украшенных перьями и браслетами. Мужчины сжимали в мускулистых руках короткие боевые палицы и круглые пробковые щиты, их ноги выколачивали по земле глухую чечетку, а ярко накрашенные рты, усаженные черными зубами, были широко раскрыты и издавали жуткие вопли, от которых по позвоночнику дона Росендо невольно зазмеился мятный холодок. Представление могло быть как обычным, вполне безвинным карнавалом, так и прелюдией к человеческим жертвоприношениям, где жертву можно было определить в согласии с одним из основных законов аристотелевой логики: исключенного третьего.

«А что, если это провал во времени? — мелькнула тревожная мысль. — В одном из местных преданий, кажется, говорится что-то об идольском капище, создатели которого умудрились соединить начало и конец некоей незримой сущности, вроде той, что определяет путь дерева от плода до умершего ствола. Дерево ничего не знает о времени, следовательно, его миг равен вечности, так же, как миг этих исступленных плясок, где каждое движение столь отточено, что кажется выбитым в камне. И чем тогда линии резьбы на истуканах отличаются от линий движения живых человеческих тел? Но живых ли?..»

Пораженный этой странной мыслью дон Росендо попытался вглядеться в глаза хоть кого-либо из плясунов, но вскоре бросил эти попытки: в бледно-лиловом лунном свете их ярко раскрашенные лица чем-то напоминали павлиньи хвосты с множеством пятен, среди которых пара живых глаз попросту терялась. Движения танцоров завораживали, кружили дона Росендо. Земля, растрепанные кроны, истуканы, слои плоских ночных облаков то сливались воедино, то распадались на огромные зазубренные осколки, дававшие самые необычные сочетания: дон Диего и Касильда, взявшись за руки, взлетали к Луне; падре грузил истуканов на спинку своего покорного ослика; за танцорами и среди них порой мелькали знакомые, но неожиданные лица — тот же Манеко Уриарте в широкополой шляпе с красной шелковой лентой вокруг тульи. Впрочем, вид этого лица мгновенно вывел дона Ро-сендо из рассеянного состояния. Никакого провала во времени, никакого «кольца»! Их просто выследили; за ними скрытно шли, направляя движение от ловушки к ловушке; устраивали засады, и если бы не доблестный Зорро, как всегда возникавший бог — или дьявол? — знает откуда, то шансы достижения идольского капища свелись бы к нулю еще до середины пути.

Тем временем пляшущая толпа становилась все агрессивнее. Дон Манеко, мелькавший то здесь, то там, явно направлял танцоров; ясно было, что это его люди, как, впрочем, ясно было и то, что маленький отряд дона Росендо бессилен против них. Дон Росендо попытался приблизиться к сестре; перед ним расступались, но руки, тела, дыхание танцующих были так близки, как бывает близок к разъяренному быку торс искусного тореро. Глаза брата и сестры встретились и безмолвно задали друг другу один и тот же вопрос: где Зорро? Наш черный ангел-хранитель, бесстрашный и неуязвимый, как святой Георгий? Один его вид, два-три молниеносных выпада его шпаги могут внести смятение в любую толпу — близкая внезапная гибель впечатляет, как ничто иное. Дон Росендо даже пожалел, что в свое время не запасся черной маской: люди дона Манеко видели Зорро в деле и могли бы не различить подделки и смешаться хоть на несколько мгновений, которых брату и сестре было бы достаточно, чтобы скрыться в непроходимых ночных зарослях.

Но танцоры уже начали хватать дона Росендо и Касильду за руки, сомкнулись в кольцо, все было как в кошмарном сне, к тому же поляна вдруг озарилась дрожащим светом множества факелов. Где-то мелькнула — или это показалось? — спасительная черная маска, грохнуло невпопад несколько револьверных выстрелов, и кольцо вдруг распалось, словно под влиянием некоей новой, выступившей из джунглей силы. И это был уже не бред; в дымном от пороха воздухе явно слышалась грубая отрывистая брань, и тут и там мелькали крошечные, не длиннее карандаша, тростниковые стрелочки. Их уколы были не острее москитных укусов; ранки не чесались, не вспухали, но от них по всему телу расходилось какое-то странное оцепенение. Дон Росендо почувствовал, как у него внезапно отнялась и бессильно повисла правая рука, онемело плечо, теплая волна пробежала под кожей, хлынула вниз, ноги согнулись в коленях, и молодой человек рухнул на прелую листву. Он был еще в полном сознании; он видел, как вокруг падают люди, слышал брань, многоголосую и многоязычную, как в порту. Но вот глаза его стали слипаться, под веками побежали круги, между ресницами замелькал свет обступающих факелов, восстали по краям людские силуэты, чьи-то руки ухватили его за запястья и лодыжки, послышался звон ковки, такой близкий и одновременно бесконечно далекий, затем наступил полный провал. Последнее, что услышал дон Росендо, погружаясь во тьму, были слова: «Крепкий паренек, на тачке месяц-полтора протянет». «Работорговцы, — понял он, — рудники, мы пропали, это конец, оттуда не возвращаются…» Но и эта ужасная догадка уже не вызвала в нем никакого протеста; древний яд стрел действовал безукоризненно и обращал человека в тупой и безразличный механизм, подобный привязанному к колодезному вороту мулу.


Содержание:
 0  Зорро : Александр Волков  1  Глава 1 : Александр Волков
 2  Глава 2 : Александр Волков  3  Глава 3 : Александр Волков
 4  Глава 4 : Александр Волков  5  Глава 5 : Александр Волков
 6  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Волков  7  Глава 2 : Александр Волков
 8  Глава 3 : Александр Волков  9  Глава 4 : Александр Волков
 10  Глава 5 : Александр Волков  11  Глава 6 : Александр Волков
 12  Глава 7 : Александр Волков  13  Глава 8 : Александр Волков
 14  Глава 9 : Александр Волков  15  Глава 10 : Александр Волков
 16  Глава 11 : Александр Волков  17  Глава 12 : Александр Волков
 18  Глава 13 : Александр Волков  19  Глава 1 : Александр Волков
 20  Глава 2 : Александр Волков  21  Глава 3 : Александр Волков
 22  Глава 4 : Александр Волков  23  Глава 5 : Александр Волков
 24  Глава 6 : Александр Волков  25  Глава 7 : Александр Волков
 26  Глава 8 : Александр Волков  27  вы читаете: Глава 9 : Александр Волков
 28  Глава 10 : Александр Волков  29  Глава 11 : Александр Волков
 30  Глава 12 : Александр Волков  31  Глава 13 : Александр Волков
 32  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Александр Волков  33  Глава 2 : Александр Волков
 34  Глава 3 : Александр Волков  35  Глава 4 : Александр Волков
 36  Глава 1 : Александр Волков  37  Глава 2 : Александр Волков
 38  Глава 3 : Александр Волков  39  Глава 4 : Александр Волков



 




sitemap