Приключения : Исторические приключения : Глава 4 : Александр Волков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 4

Дон Росендо не знал, как долго клубился в его сознании черный туман, ибо каждый раз, когда он пытался хоть чуть-чуть приоткрыть глаза, в узкие щелочки между веками вновь врывались горячие влажные вихри, прыгала бычья голова на человеческих ногах, обутых в ковбойские сапоги, и рога ее вдруг преображались в острые закрученные усы дона Манеко. Он закрывал глаза, пытаясь отгородиться от этой страшной картины, но зыбкий черный туман под веками вновь сгущался в плотные комки, принимавшие очертания человеческих лиц, со всех сторон обступавших гамак дона Росендо. Ему казалось, будто он висит в гамаке над бездной, наполненной холодным сиянием бесчисленных звезд, и что лишь два человека — дон Диего и дон Манеко — зубами удерживают гамак от падения. Лицо прекрасной Лусии то приближалось, то отдалялось от дона Росендо, но стоило девушке протянуть руку к его запекшимся губам, как дон Манеко угрожающе скалился, давая понять, что вот-вот разожмет зубы и молодой человек провалится в звездную пропасть.

— Не бойся, прикоснись ко мне, я удержусь! — шептал дон Росендо Лусии, запуская пальцы в ячейки гамака, но красавица испуганно отдергивала руку и исчезала в толпе, вдруг возникавшей на месте звездного сияния. Толпа хохотала, визжала подобно стае обезьян, бесчисленные руки вцеплялись в края гамака и принимались трясти и раскачивать. В лицо дона Росендо летели плевки, брань, он хотел увернуться, закрыть глаза, но вдруг ругань замерла, гнусные рожи побледнели, как луна в лучах восходящего солнца, и в изголовье больного возник стройный незнакомец в черной маске, закрывавшей его лицо до самого рта.

— Вы доктор, сеньор? — спросил дон Росендр.

По губам незнакомца пробежала легкая усмешка, и он слегка кивнул головой в знак согласия.

— Тогда почему вы носите эту маску? — прошептал дон Росендо. — Разве врач должен скрывать от больного свое лицо?

Незнакомец вновь улыбнулся и пожал плечами, как бы давая понять, что ему это безразлично.

— Если так, то позвольте мне узнать вашу тайну!

Дон Росендо потянулся к лицу незнакомца, но в тот миг, когда его пальцы, казалось, вот-вот коснутся края маски, две ладони в черных перчатках легли на его веки, а когда дон Росендо с силой отбросил их, то увидел перед собой громадную бычью шкуру, растянутую и приколоченную гвоздями к стене спальни. Ничего необычного на первый взгляд в этой шкуре не было, но, приглядевшись, дон Росендо увидел, что правый бок ее перечеркнут характерным зигзагом «Z».

— Зорро! Он был здесь! — воскликнул дон Росендо, приподнимаясь на локтях.

— Чепуха, — отозвалась комната голосом дона Диего, — я никого не видел.

— Нет-нет, не спорьте, я только что видел его собственными глазами! — горячо возразил дон Росендо, поворачивая голову на голос.

— Возможно, вы бредили, — произнес дон Диего, подходя к постели и опускаясь на низкую скамеечку в ее ногах. — Видения в бреду практически неотличимы от реальности…

— А как вы тогда объясните мне вот это? — перебил дон Росендо, ткнув пальцем в знак на бычьей шкуре.

— Очень просто, сеньор! — усмехнулся дон Диего, разворачивая перед его глазами местную газетку.

Дон Росендо невольно вздрогнул от представшей перед ним картинки: верхнюю половину страницы занимало изображение быка и нависшего над ним всадника в черном плаще. Сцена запечатлела тот момент, когда всадник опускал клинок своей шпаги, отчего рука его была размыта и оканчивалась серебристым веером, наполовину погруженным в бычью шею.

— Должен признать, что воспоминание об этом ударе до сих пор доставляет мне большое удовольствие, — сказал дон Диего, сухо щелкнув пальцами в воздухе. — Раньше я полагал, что такое могли проделывать лишь индейские вожди, ежегодно доказывавшие подданным силу своей длани!

— Значит, теперь вы больше не считаете этого Зорро жалким фигляром, годным лишь на то, чтобы выступать в бродячем цирке? — холодно поинтересовался дон Росендо.

— А что? Это был бы великолепный номер! — весело рассмеялся дон Диего. — Удар Монтесумы! Мертвая голова! Как звучит, а?..

— Кстати, где она? — спросил дон Росендо, когда смех затих.

— Кто, Касильда? — Дон Диего наклонился к постели больного.

— При чем тут Касильда? Голова! Бычья голова!.. — нетерпеливо воскликнул дон Росендо, ударяя кулаком по смятому одеялу.

— Я распорядился, чтобы из нее изготовили чучело, — сказал дон Диего. — Вынули мозги, высушили, набили опилками и, главное, сохранили в прежнем положении обломок шпаги, торчащий из белой звездочки между бычьими рогами.

— Как! — воскликнул дон Росендо. — Выходит, я…

— Да, сеньор, именно так! — подхватил дон Диего. — Ваш удар был смертелен, но бык, даже мертвый, продолжал двигаться и неизбежно проткнул бы вас своими рожищами, если бы не Зорро, в последний миг отрубивший ему голову!

— И вы видели все это? — спросил дон Росендо.

— Да-да, конечно, — рассеянно отозвался дон Диего.

— Расскажите мне, как это было? — слабым голосом пробормотал дон Росендо, опускаясь на подушки и останавливая взгляд на росчерке шпаги, украшающем бычью шкуру.

— Я смотрел издалека, — сказал дон Диего, — кроме того, как рассказчик я не иду ни в какое сравнение с господином, сделавшим этот рисунок и изобразившим все происшествие в необычайно бойких и живых красках!

Сказав это, дон Диего снял нагар с фитиля масляной плошки, укрепленной в изголовье постели, и вышел, оставив дона Росендо наедине с газетным листом, где под картинкой всадника в черной маске был жирным шрифтом напечатан броский интригующий заголовок: «УДАР МОНТЕСУМЫ, или КТО ВЫ, СЕНЬОР ЗОРРО?»

Сам текст статейки был набран значительно более мелким шрифтом, и потому дон Росендо смог начать чтение лишь после того, как над подрезанным фитилем плошки вновь поднялся высокий и ровный язычок пламени. Впрочем, до этого дон Росендо различил в левом верхнем углу листа дату выпуска газетки и, вычтя ее из числа, темневшего на страничке отрывного календаря, получил цифру «три», представлявшую, очевидно, время его пребывания в состоянии беспамятства.

— Трое суток… Многовато, — чуть слышно пробормотал дон Росендо, вглядываясь в темные линии газетных строчек, уже начинавших распадаться на свинцовый бисер типографского шрифта.

«Все, кому посчастливилось собственными глазами лицезреть заключительную схватку великолепной корриды, устроенной на центральной площади Комалы по случаю окончания ежегодной ярмарки, — размашисто начинал репортер, — отныне должны беречь свои глаза как зеницу ока! Ибо только они, зеркала человеческих душ, могут со всей возможной в наше продажное время беспристрастностью подтвердить то, что вы, наши достопочтенные читатели, видите сейчас на первой полосе: всадник на вздыбленном коне, подобный святому Георгию, молнией своей шпаги отсекает главу… быка? О нет, многоуважаемые сеньоры и сеньориты, самого Минотавра, грозящего неминуемой смертью блестящему молодому человеку по имени дон Росендо Вудсворт, к сожалению не попавшему на рисунок, живописующий неповторимый момент торжества человека над грубой звериной мощью!»

Далее перо репортера уже совершенно разгулялось и стало выделывать такие головокружительные пассажи, что дону Росендо приходилось время от времени не только откладывать газетный лист на одеяло, но даже прикрывать глаза, дабы их не ослепили вспыхивающие между строчками картины. Здесь было все: и фонтаны дымящейся крови, и размолоченные в щепки доски барьера, и даже мохнатые бычьи уши, выстилавшие подоконник мансарды перед «королевой Комалы», как обозначил племянницу дона Манеко вошедший в раж репортер. Порой дону Росендо казалось, что он почти слышит его бойкий визгливый голосок, звенящий над бушующей вокруг площади толпой, и тогда статейка представлялась ему чем-то средним между нахальной болтовней балаганного шута и истовой проповедью бродячего пророка, запальчиво обличающего как мелкие грешки, так и страшные пороки своих современников.

Впрочем, прямых выпадов в адрес местных знаменитостей почти не было: дон Манеко был упомянут лишь вскользь; о таверне Мигеля Карреры было замечено, что ее крыша наверняка не переживет очередного сезона дождей, и лишь дону Диего де ла Вега был уделен целый абзац, завершавший всю эту разноголосицу ироничной и даже несколько ехидной нотой: «А жеребчик-то тю-тю!»

«Что ж, теперь понятно, почему сеньор де ла Вега называет Зорро клоуном, — усмехнулся про себя дон Росендо, откладывая газету в сторону. — По крайней мере, не так обидно: какой, дескать, с клоуна спрос?..»

Впрочем, где-то то ли в третьем, то ли в четвертом столбце в адрес Зорро тоже было высказано несколько двусмысленное замечание: «Однако при ближайшем рассмотрении отсеченной бычьей головы между рогами обнаружился обломок шпаги, той самой, эфес которой, несомненно, был по-прежнему зажат в кулаке молодого сеньора, обрушившегося с крыши таверны подобно охотничьему соколу, срезающему голубиную головку оттопыренной шпорой. Так что если бы у нас была возможность уложить на чаши весов оба удара, то еще неизвестно, какой из них оказался бы весомее. Оба удара, вне всякого сомнения, были смертельны, а в том же, что пшата великолепного Зорро отсекла уже фактически мертвую бычью голову, ваш покорный слуга видит лишь завистливую насмешку подслеповатой Фортуны».

Из статейки таким образом выходило, что дон Росендо, сам того не желая, сделался главным героем прошедшего праздника, что не только прославило его, но и открывало доступ на ранчо самых влиятельных местных сеньоров, первым в списке которых числился дон Манеко Уриарте. Они не разговаривали с того дня, точнее, с той ночи, когда таинственный Зорро впервые предстал перед глазами дона Росендо, с тем чтобы примерно наказать своего обидчика и попутно, как бы между делом, пресечь попытку трех подозрительных бродяг похитить весьма важные для хозяина бумаги. Впрочем, дон Росендо сразу заподозрил, что между этой троицей и его безмерно любезным гостем существует какая-то связь, но счел неприличным даже обиняком высказывать дону Манеко свои подозрения. Какую-то ясность в это дело мог бы, наверное, внести Остин, но он отмалчивался и вообще, как заметил дон Росендо, старался не встречаться с сеньором Уриарте даже случайным взглядом.

Расставание тогда прошло довольно сдержанно. Спускаясь по лестнице, дон Манеко то и дело подергивал шеей, туго обвязанной красным шелковым платком, но перед самой дверью вдруг остановился и, с трудом повернув голову, пригласил дона Росендо и Касильду заезжать к нему «запросто и без всяких церемоний». Приглашение было подкреплено картой местности, очень кстати обнаружившейся в кармане гостя. Дон Манеко разложил ее на крышке дорожного сундука, достал из шляпы тонкий карандашик в золотом футлярчике и, осторожно минуя острием грифеля ветхие сгибы, прочертил путь от особняка дона Росендо до ворот своего ранчо, окруженного на плане двойным лиловым зигзагом. Затем он спустился во двор, сел на коня и ускакал в сторону медленно занимающейся над горизонтом зари, а дон Росендо, приглядевшись к оставленной им карте, невольно обратил внимание на затертые лиловые штрихи, пунктиром окружавшие владения покойного дона Лусеро.

Все это было по меньшей мере странно и даже наводило на мысль, что дон Манено, по крайней мере в мыслях, представлял себя будущим владельцем едва не осиротевших земель. Впрочем, то, что дон Манеко так запросто расстался с этой картой, могло говорить лишь о том, что с появлением законных наследников он перестал придавать какое-либо значение этим полустертым меткам, выдававшим его неисполнившиеся мечты. Что же касается приглашения, то воспользоваться им дону Росендо как-то не пришлось. Не успел он законным образом вступить во владение поместьем, как к воротам ранчо уже потянулись бесчисленные батраки, арендаторы, погонщики и прочий пестрый люд, существование которого так или иначе зависело от покойного хозяина окрестных угодий. По утрам дона Росендо будил глухой ропот набежавшей за ночь толпы, и для того, чтобы унять этот гул, ему приходилось выползать из-под одеяла, накидывать шелковый халат, расшитый цветами и птицами, и выходить за ворота, прихлебывая кофе, сваренный ему старой индеанкой Хачитой.

Она и ее муж Тилькуате, Черная Змея, покинули ранчо после смерти дона Лусеро и объявились лишь на третий день после прибытия молодых наследников. Это было весьма кстати, потому что Остин вернулся к своим тяжбам, а дела дона Лусеро оказались настолько запутанными, что если бы не Тилькуате, знавший в лицо не только всех окрестных бродяг, но и чуть ли не всех ящериц, выползавших погреться в лучах солнца, просители наверняка обобрали бы дона Росендо до последней нитки.

Но старый Тилькуате помнил все, и потому, выходя из ворот вслед за молодым хозяином, успокаивал расходившиеся страсти властным жестом широкой темной ладони. Впрочем, надо отдать должное просителям: попрошайничали они редко, а по большей части речь шла либо о продлении аренды, либо об отсрочке платежа. Дон Росендо охотно удовлетворял эти незначительные на его взгляд просьбы и лишь по настоянию Касильды завел толстый журнал, куда каждое утро заносил краткие сведения как о должниках покойного дяди, так и об уступках, на которые ему приходилось идти в силу представленных просителем обстоятельств. Среди этих последних довольно часто проскакивали вооруженные грабежи; едва лишь арендатор успевал обмолотить последний маисовый початок, выварить в медном котле последнюю связку сахарного тростника, упаковать последний тюк табака, как раздавался грохот множества подков, и дюжина всадников, выбив ворота, врывалась в хозяйский двор, где принималась распоряжаться будто у себя дома.

Вскоре весь урожай оказывался увязанным во вьюки, погруженным на телеги, после чего небольшой обоз в сопровождении вооруженных разбойников покидал ограбленный двор. Выследить их не составляло особого труда, но толку от такой слежки не было никакого, так как грабители всегда оказывались в большинстве, а все попытки арендаторов объединиться для совместного отпора приводили лишь к тому, что разбойники на время затихали и объявлялись тогда, когда какая-либо из намеченных жертв вновь оказывалась в одиночестве.

Шайки подстерегали обозы, а если кому-то удавалось миновать грабителей и не только доставить товар на ярмарку, но и продать его, опасность многократно возрастала: кошель, набитый серебряными песо, могли срезать в толпе, выкрасть из-за пазухи, а то и просто выдоить досуха, подпоив счастливца и усадив его за карточный стол.

Дон Росендо записывал рассказы о подобных происшествиях с мельчайшими подробностями, а когда какая-либо деталь казалась ему несколько сомнительной с точки зрения правдоподобия, оборачивался к Тилькуате, неизменно занимавшему свое место по левую сторону от кресла, затененного камышовым навесом. Навес этот спасал голову дона Росендо от палящего солнца, мгновенно высушивавшего чернила на бумаге и так раскалявшего медную чернильницу, что она обжигала пальцы. Но все эти неудобства — стол за воротами, кресло, навес от солнца — приходилось терпеть по той простой причине, что жалобщики до смерти боялись Бальтазара и скорее согласились бы уйти несолоно хлебавши, нежели вступить в пределы досягаемости свирепого пса.

Дон Росендо провел за своим столом почти все дни первого месяца: жалобщик говорил, Тилькуате кивал, взлохмаченное гусиное перо погружалось в сияющий кратер чернильницы, и на желтоватую страницу стройной вереницей сыпались влажные лиловые значки. Постепенно в этих записях стала проступать любопытная закономерность: жертвами грабителей всегда становились именно те арендаторы, которые готовились внести в местный банк очередные проценты за уже выкупленную землю. Один из них даже представил дону Росендо договор, где было ясно сказано, что земля, политая его обильным трудовым потом, перейдет в его полную собственность после того, как он выложит на банковскую конторку сорок девять песо сверх той арендной платы, которую он отдает дону Лусеро по окончании каждого сезона. Касильда слово в слово переписала этот затертый на сгибах документ и, когда на ранчо как-то под вечер заглянул Остин, выложила его на стол рядом со стаканом рома, составлявшего неизменную принадлежность вечерней трапезы судебного исполнителя.

— Да-да, все так, — пробормотал стряпчий, пробежав глазами по косым строчкам договора. — И в завещании, насколько я помню, есть пункт, согласно которому ко всем арендаторам-индейцам должны постепенно, по мере выкупа, отходить земли их предков.

— А нельзя ли отдать ему землю так, не дожидаясь этих жалких полусотни песо? — поинтересовался дон Росендо, отпивая глоток крепкого дымящегося пунша.

— Ни в коем случае, — категорически заявил Остин. — Окрестные богатеи и так косились на дона Лусеро за то, что тот дает своим арендаторам слишком большие льготы, а если вы начнете раздавать им землю даром, это может кончиться войной!

— Какое им дело до наших земель? — с жаром воскликнула Касильда. — Что хотим, то с ними и делаем!

— Э, нет, — покачал головой стряпчий. — Арендатор, батрак, пеон — это одно дело, а владелец, собственник — совсем иное! Он может быть жалким бедняком, нищим, но собственный клочок земли ставит его на одну доску с доном Манеко, на что тот, как вы сами понимаете, никогда не согласится! Не говоря о том, что такой прецедент может послужить весьма нежелательным примером для батраков всего штата, ибо среди них вряд ли найдется хоть один, кто не мечтал бы о клочке своей собственной земли!

— Выходит, все упирается в шайку грабителей, обирающих этих мечтателей до последней нитки! — воскликнул дон Росендо.

— Выходит так, — вздохнул Остин. — Хотя я чувствую, что с появлением Зорро в наших краях они несколько затихнут!

Предчувствия стряпчего вскоре оправдались. В один из дней ссохшийся от палящего солнца индеец выставил на стол перед доном Росендо шаткий столбик потертых серебряных монет и, ткнув корявым пальцем в лист журнала, попросил отметить, что отныне он, Чой Мескалито, становится законным владельцем пяти акров предгорного склона, превращенного в террасу для выращивания кофе его личными, сеньора Чоя Мескалито, усилиями. Событие это было настолько из ряда вон выходящим, что остальные просители тут же забыли о своих делах и, отступив от стола, дружным хором грянули торжественный, хоть и несколько заунывный гимн на щелкающем языке нагуатль, из которого ухо дона Росендо уловило лишь имя Уицилопочтли, ниспославшего на Чоя Мескалито свою высочайшую милость. Все просьбы были тут же забыты, и собравшаяся толпа, приплясывая и распевая, двинулась в сторону Комалы, точнее, в сторону таверны дона Мигеля Карреры, готовой распахнуть свои гостеприимные двери перед любым платежеспособным посетителем. Дон Росендо хотел было остановить новоиспеченного владельца, с тем чтобы тот по пути передал свои деньги в банк, расположенный как раз напротив таверны, но пока он заносил в журнал имя «Чой Мескалито» и сумму земельного выкупа, поющая и танцующая толпа отошла так далеко, что вернуть ликующего владельца уже не представлялось возможным.

Как выяснилось на другой день, это случайное обстоятельство фактически спасло капитал сеньора Мескалито, ибо как только толпа скрылась за ближайшим холмом, ее тут же окружили невесть откуда налетевшие всадники в серых платках, закрывающих нижнюю половину лица, и надвинутых на самые брови сомбреро. Под красноречивыми дулами их револьверов индейцы сперва притихли, а потом принялись покорно выворачивать пояса, вытряхивая медную мелочь в брошенную посреди дороги шляпу. Последним к шляпе подошел Чой Мескалито. Его левая рука была сжата в кулак, а правая шарила за пазухой, то ли вычесывая блох, то ли выгребая монетки из складок ветхой полотняной рубахи. Во всяком случае, его вид не вызвал никаких подозрений у беспечных грабителей, недовольно загудевших лишь в тот миг, когда индеец разжал кулак и в его ладони сиротливо заблестела одна-единственная монетка.

— Гони еще, мы знаем, у тебя есть! — мрачно приказал ближайший из бандитов, когда монетка провалилась между пальцами Чоя и звякнула о горстку мелочи на дне шляпы.

— Не торопите меня, сеньор, сейчас вы сполна получите все, что вам причита…

Конец фразы был словно отстрелен сухим трескучим залпом из нескольких револьверных стволов, почти заглушившим мощный грохот допотопного кольта, выпавшего из руки Чоя Мескалито как раз в тот миг, когда он сам, отброшенный дюжиной свинцовых пуль, рухнул на дорогу. Но и его последний выстрел достиг цели: грабитель схватился за грудь и, пустив изо рта фонтан крови, свалился под копыта собственного коня.

Треск перестрелки достиг ушей дона Росендо в тот момент, когда он укладывал гусиное перо в круглый лакированный пенальчик, сделанный из бамбукового ствола. Слух дона Росендо с некоторых пор сделался привычным к такого рода звукам, и потому молодой человек не раздумывая захлопнул пенальчик и, бросив его поверх раскрытого журнала, поспешил в конюшню, где слуга уже затягивал седельную подпругу под лоснящимся брюхом, гнедого жеребца. Впрочем, к тому времени, когда дон Росендо выехал за ворота, надобность в особой спешке как будто отпала: стрельба затихла, а сменившие ее причитания и заунывные вопли лишь подтверждали то, что кого-то из ее участников уже перестали волновать земные радости и печали.

При приближении дона Росендо толпа молча расступилась, представив на его обозрение тело Чоя Мескалито, прикрытое дырявым пончо. Старик все еще сжимал револьвер в откинутой руке, но лицо его уже окостенело, обратившись в подобие морщинистой маски из темного горного воска.

— Кто это сделал? — спросил дон Росендо, бросая повод и спрыгивая на землю.

Но никто не ответил; все лишь пожимали плечами или молча отводили глаза от его вопрошающего взгляда.

— Они так спешили, что забыли представиться, сеньор, — мрачно пробормотал за его спиной голос подоспевшего Тилькуате.

— Они только сказали на прощанье, что так будет с каждым, кто возомнит себя важным сеньором, владельцем земли, — добавил кто-то из толпы.

— А это чья шляпа? — спросил дон Росендо, указывая на широкополое черное сомбреро с высокой тульей, обвязанной лентой из сброшенной змеиной кожи.

— Это они оставили на память, — ответил тот же голос. — К тому же она больше не понадобится той голове, что спасалась от жары под ее широкими полями!

— А вы не сказали, что так будет с каждым, кто осмелится встать на пути новых землевладельцев вроде Чоя Мескалито?

— Мы не успели, дон Росендо, — отозвался из толпы чей-то насмешливый голос. — Сеньоры так спешили, что едва успели перекинуть через седло своего покойника и смыться отсюда до вашего появления!

— И куда же они, по-вашему, могли направиться? — Дон Росендо вновь вскочил в седло и привстал на стременах.

— Куда угодно, сеньор, — пожал плечами Тилькуате. — Пустыня, горы, лес могут укрыть не одну дюжину таких молодцов…

— Дюжина, говоришь? — перебил дон Росендо, вглядываясь в изрытый копытами песок на обочине дороги.

— Да, сеньор, — вздохнул Тилькуате. — Правда, сейчас на одного стало меньше, но я не думаю, что это их отрезвит, напротив, теперь они начнут стрелять сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь из наших выхватит из-за пояса нож или револьвер.

— А, значит, для полного понимания одного покойника им мало! — воскликнул дон Росендо. — Что ж, это дело можно поправить!

И он развернул морду лошади в сторону конских следов, густой вереницей уходящих в направлении плоскогорья.

— Сеньор, это безрассудство! — воскликнул Тилькуате, спрыгивая на обочину и хватая повод уздечки твердой рукой.

— Да-да, Тилькуате прав! Они скроются в каменном лабиринте, прежде чем вы достигнете подножия гор! — вразнобой загалдела толпа, окружая всадника.

Дон Росендо хотел было возмутиться и, пришпорив коня, прорваться сквозь плотное кольцо плеч и голов, прикрытых выцветшими полями пыльных сомбреро, но едва он взмахнул плетью, как множество рук бесстрашно вцепилось в стремена, в лошадиный хвост и даже в колючие серебряные звездочки на окончаниях шпор. В какой-то миг дону Росендо даже почудилось, что если бы какая-нибудь небесная сила оторвала всадника от земли, вся толпа повисла бы на нем огромной гроздью из человеческих тел.

— Руки! Уберите руки! — закричал он, щелкая поверх голов сыромятным концом тяжелой плетки.

— Остановитесь, сеньор! — твердым голосом повторил Тилькуате, по-прежнему удерживая в кулаке лошадиный повод. — Ведь если вас убьют, эти люди никогда не вернут себе земли своих предков!

— Что ж, наверное, ты прав, старик! — сокрушенно пробормотал дон Росендо, обращая взгляд на запрокинутые к нему лица. — Вы все правы! Но я не отступлюсь от этих негодяев, а если мы возьмемся за дело сообща, их не спасут ни густые леса, ни каменные лабиринты!.. Верно я говорю?..

— Верно!.. Верно!.. Да здравствует сеньор Росендо!.. — разноголосым хором грянуло в ответ множество голосов.

«Что ж, по крайней мере, Чой умер свободным человеком, — подумал дон Росендо, поворачивая коня в сторону ранчо, — точнее, он знал, за что умирает, и сам сделал свой выбор».


Содержание:
 0  Зорро : Александр Волков  1  Глава 1 : Александр Волков
 2  Глава 2 : Александр Волков  3  Глава 3 : Александр Волков
 4  Глава 4 : Александр Волков  5  Глава 5 : Александр Волков
 6  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Волков  7  Глава 2 : Александр Волков
 8  Глава 3 : Александр Волков  9  вы читаете: Глава 4 : Александр Волков
 10  Глава 5 : Александр Волков  11  Глава 6 : Александр Волков
 12  Глава 7 : Александр Волков  13  Глава 8 : Александр Волков
 14  Глава 9 : Александр Волков  15  Глава 10 : Александр Волков
 16  Глава 11 : Александр Волков  17  Глава 12 : Александр Волков
 18  Глава 13 : Александр Волков  19  Глава 1 : Александр Волков
 20  Глава 2 : Александр Волков  21  Глава 3 : Александр Волков
 22  Глава 4 : Александр Волков  23  Глава 5 : Александр Волков
 24  Глава 6 : Александр Волков  25  Глава 7 : Александр Волков
 26  Глава 8 : Александр Волков  27  Глава 9 : Александр Волков
 28  Глава 10 : Александр Волков  29  Глава 11 : Александр Волков
 30  Глава 12 : Александр Волков  31  Глава 13 : Александр Волков
 32  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Александр Волков  33  Глава 2 : Александр Волков
 34  Глава 3 : Александр Волков  35  Глава 4 : Александр Волков
 36  Глава 1 : Александр Волков  37  Глава 2 : Александр Волков
 38  Глава 3 : Александр Волков  39  Глава 4 : Александр Волков



 




sitemap