Приключения : Исторические приключения : Глава 15 ТАНТАЛОВЫ МУКИ : Мишель Зевако

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу




Глава 15

ТАНТАЛОВЫ МУКИ

В конце этой ужасной галереи находилась лесенка. Дальше была высокая стена. Лесенка вела в маленький садик, а за стеной располагался большой сад. Оказавшись на свежем воздухе под палящими лучами солнца, Пардальян наконец вздохнул полной грудью. Ему казалось, что он только что покинул место, лишенное воздуха и света. Бросив тяжелый угрожающий взгляд на Эспинозу, шевалье подумал: «Не знаю, что еще замышляет против меня этот негодяй, однако пора бы этой пытке закончиться».

Чтобы дать отдых глазам, все еще помнящим ужасные образы, Пардальян решил перевести взгляд на цветы, аромат которых наполнял воздух. Вдруг он вздрогнул и прошептал: «Что за чертов садик! Ничего не понимаю!»

В ширину сад имел примерно десять-двенадцать метров: от лестницы, по которой только что спустился Пардальян, до ветхого одноэтажного здания.

В длину, от стены до другого такого же здания, садик насчитывал метров тридцать. Таким образом, он был окружен тремя постройками (включая сюда то здание, в котором находилась галерея) и высокой стеной.

Но не это удивило Пардальяна, а то, что в саду была зачем-то высокая решетка с толстыми частыми прутьями.

Это оказалась огромная ужасная клетка. До самого ее верха по прутьям взбирались вьющиеся растения, образуя купол зелени и частично скрывая то, что происходило внутри.

Эспиноза и Пардальян, сопровождаемые толпой монахов, повернули налево и направились к одному из зданий. Вдруг шевалье услышал страшный шум, доносящийся из другого угла клетки, видеть который не позволяла завеса из зелени. Гул приближался, казалось, за решеткой происходила какая-то толкотня. Тут ветви зашевелились, и из листвы вынырнули человеческие головы.

Пардальян увидел изможденные, худые лица, горящие глаза.

Внезапно эти люди жалобно завыли, протягивая костлявые руки:

– Хлеба!.. Хлеба!.. Есть!.. Есть!.. Почти сразу же раздался грубый окрик:

– Подождите, собаки, сейчас я вас загоню в конуру!

Послышались удары бича, вой усилился. Люди стали разбегаться.

Бич со свистом рассекал воздух, и за каждым ударом следовал приказ: «В конуру! В конуру!»

Все это произошло мгновенно. Пардальян с тоской посмотрел на клетку и подумал: «Какую еще гнусность приготовил мне этот палач?»

Эспиноза остановился перед зданием. Один из монахов отделился от остальных и открыл большие деревянные ставни. За ними оказалась зарешеченная дверь, а за этой дверью – что-то вроде ямы.

В грязи, среди нечистот, сидел на корточках полуголый человек. Ослепленный волной света, с минуту он оставался неподвижным и только моргал. Затем он резко выпрямился, завыл и стал прыгать на решетку, пытаясь схватить тех, кто наблюдал за ним снаружи.

Видя, что это ему не удается, человек принялся грызть железные прутья, не переставая выть. Вдруг сверху в яму на одержимого обрушился поток воды. Тогда он отпустил прутья и забегал по яме, но ливень преследовал его повсюду. Скоро вой сменился еле слышными стонами. Несчастный стал задыхаться и упал в изнеможении посреди своего загона, заливаемый мощными струями воды.

Внезапно этот ужасный дождь прекратился. Дверь открылась, и внутрь вошел монах с плетью. Он остановился, ожидая, пока наполовину задохнувшийся человек очнется.

Несчастный открыл глаза и увидел монаха. Видимо, он знал, какая участь ему уготована, потому что, прежде чем монах шевельнулся, он вскочил и принялся кружить по яме, непрерывно завывая. Спокойно, не торопясь, приподняв полу рясы, чтобы не запачкать ее, монах направился к своей жертве. Каждый шаг он сопровождал ударом плетью наотмашь. Человек метался направо и налево, но не решался вступить в борьбу со страшным противником. Казалось, укротитель хлещет дикого зверя, который рычит, не осмеливаясь броситься на своего палача.

Очень скоро жертва, обессилев, снова рухнула на землю. Безжалостный монах продолжал стегать человека, пока не убедился, что тот не потерял сознание. Тогда он прицепил свою плетку к поясу и спокойно вышел, все так же аккуратно приподнимая рясу. На узника монах даже не оглянулся.

Пока палач закрывал ставни, Эспиноза объяснил с безразличным видом:

– Возможно, это самая суровая пытка из всех, что вы видели. Этот человек при жизни был герцогом и испанским грандом. Совершенное им преступление требовало особого наказания. Не могло быть и речи об обычной процедуре. Он был незаметно схвачен и доставлен сюда… как и вы. Ему дали выпить одну микстуру, приготовленную преподобным отцом из этого монастыря. Это питье отупляюще действует на мозг. У того, кто имел несчастье проглотить достаточную дозу, через некоторое время мутится рассудок. Тогда мы делаем следующий шаг. Сначала его сажают в карцер, который я не могу вам показать, потому что сейчас в нем никого нет. Проходит несколько дней, и осужденный становится близок к сумасшествию. Некоторые выходят оттуда абсолютно безобидными дурачками. У других еще бывают иногда моменты просветления; эти опасны. Таких мы помещаем в карцер, который вы только что видели, и, когда в течение нескольких недель с ними обращаются, как с этим бедным герцогом, они окончательно сходят с ума. Теперь они знают только своего сторожа, которого ужасно боятся, и мы можем, ничего не опасаясь, немного облегчить их участь, позволяя этим людям жить вместе, на свежем воздухе, вот в этой клетке.

Давая эти объяснения со своим всегдашним спокойным видом, Эспиноза вел Пардальяна прямо к железной клетке.

Шевалье трясло от негодования, однако его лицо выражало лишь холодное бесстрашие.

Монахи раздвинули листву, и Пардальян увидел человек двадцать несчастных в мерзких лохмотьях, тощих как скелеты, бледных, обросших волосами. Одни из них сидели на корточках и грелись на солнце. Другие ходили туда-сюда, как дикие звери в клетке; кто-то смеялся, кто-то плакал. Почти все держались порознь.

Как только узники увидели посетителей, все без исключения прильнули к решетке. Они не угрожали, как герцог, они умоляли. Их бледные губы шептали страшные слова, уже слышанные Пардальяном: «Хлеба! Есть!»

Один из монахов взял заранее приготовленную корзину и высыпал через ограду ее содержимое.

Шевалье чуть не стало дурно от отвращения и ужаса, когда он увидел, что в корзине оказались вонючие отбросы. Но эти несчастные безумцы, медленно умиравшие от голода, бросились к гниющим кускам, отталкивая друг друга. Когда кому-то удавалось схватить добычу, он тут же убегал, боясь, как бы его не догнали.

– Ужасно! – снова повторял Пардальян, которому хотелось зажмуриться, но который никак не мог оторвать глаз от этого омерзительного зрелища.

– Все эти люди, которых вы видите, были молодыми, красивыми, богатыми, храбрыми и умными. Все они принадлежали к высшей нашей знати. Вот что сделали напиток, придуманный одним из наших отцов, и жизнь, которой они нынче живут. Что вы скажете об этой пытке, шевалье? Не правда ли, это куда ужаснее того, что вы видели в галерее?

– Я думаю, – негромко ответил Пардальян, – что эти изобретения под стать инквизиторам, которые проповедуют во имя Бога доброту и милосердие.

И, глядя в глаза Эспинозе, он добавил небрежным тоном, совершенно очаровавшим великого инквизитора:

– Сударь, вообще-то я не любопытен, но, может быть, вы все же скажете мне, к чему все эти тошнотворные зрелища?

Губы Эспинозы растянулись в некоем подобии улыбки.

– Я хотел, – ответил он тихо, – внушить вам одну мысль: все эти пытки ничто по сравнению с той, что вас ожидает. Я сделал для вас то, чего никогда не сделал бы ни для кого другого. Это знак моего уважения к вашей мужественной натуре, коей я восхищаюсь больше, чем кто бы то ни было, уверяю вас.

Пардальян слегка кивнул в знак благодарности. Не теряя присутствия духа, он ответил:

– Замечательно, сударь. Итак, вы меня предупредили. А теперь отправьте-ка меня в карцер… или куда-нибудь еще… Во всяком случае заканчивайте с вашими спектаклями.

– Это все… пока, – невозмутимо промолвил Эспиноза.

И кардинал повернулся к монахам:

– Господин шевалье де Пардальян желает, чтобы его отвели в его комнату. И не забудьте, что вы должны обращаться с ним с тем почтением, которое он заслуживает.

Обращаясь же к шевалье, он заботливо добавил:

– Идите, господин де Пардальян, и кушайте. Кушайте и пейте… Не поступайте так, как сегодня утром, когда вы ни к чему не притронулись. В вашем положении вредно сидеть на диете. Если то, что вам подают, вам не нравится, заказывайте сами что пожелаете. Вам ни в чем не будет отказа. Ради Бога, кушайте!

– Сударь, – вежливо ответил Пардальян, не выказывая своего удивления, вызванного такой настойчивостью, – я буду стараться изо всех сил. Но у меня очень капризный желудок. Командует он, а я вынужден ему повиноваться.

– Будем надеяться, – серьезно заявил Эспиноза, – что ваш желудок не станет больше капризничать.

– Я не осмеливаюсь на это рассчитывать, – ответил шевалье, удаляясь в сопровождении своих тюремщиков.

Когда Пардальян наконец оказался один в своей комнате, он принялся нервно ходить взад-вперед.

– Тьфу! Как я только удержался, чтобы не придушить эту ядовитую тварь?

Шевалье улыбнулся: если бы великий инквизитор увидел эту улыбку, его пробрала бы дрожь.

– Да, он верно сказал: его хорошо охраняют. Я бы не успел добраться до него, и тогда меня бы заковали в цепи. Мои руки по-прежнему свободны. Как знать, не представится ли какой-нибудь случай? Вот тогда…

И он снова улыбнулся.

Устав от ходьбы, Пардальян бросился в кресло и стал размышлять. Он вспомнил все, что видел и слышал сегодня, вплоть до малейших подробностей. Он припоминал каждое слово, каждое движение, каждый взгляд и пытался извлечь истину из этих наблюдений. Двое монахов принесли ему обед. Когда они накрывали на стол, глаза их горели от зависти. Вместо того чтобы сразу уйти, как они обычно поступали, монахи остались в комнате: казалось, они ждали, воздаст ли шевалье должное этой роскошной трапезе. Наконец один из них спросил:

– Господин шевалье не хочет есть?

С трудом преодолев отвращение, которое в нем вызывали его сторожа, Пардальян тихо ответил:

– Может быть, потом… Пока я не голоден. Шевалье перехватил быстрый взгляд, которым обменялись монахи.

– Господин шевалье желает, чтобы ему подали другие блюда? – продолжал настаивать монах.

– Нет, преподобный отец, я желаю только одного…

– Чего именно? – с готовностью переспросил монах.

– Чтобы вы оставили меня в покое, – холодно ответил Пардальян.

Монахи снова переглянулись, посмотрели в последний раз на аппетитные блюда, от которых ломился стол, подняли глаза к небу, словно призывая его в свидетели безумия этого заключенного, пренебрегающего такими вкусными вещами, облизнулись, лаская взглядами расставленные на столе бутылки, и, наконец, вышли, испустив несколько тяжелых вздохов.

Как только они покинули комнату, шевалье быстро проверил, не подглядывают ли за ним. Затем он подошел к столу и взглянул на многочисленные и разнообразные блюда, которые для него приготовили. Взяв несколько из них наудачу, он принялся их усердно нюхать.

– Я не чувствую ничего подозрительного, – сказал себе шевалье, поставив тарелки на место. – Черт возьми! Я умираю от голода и жажды!

Он взялся за бутылку.

– Запечатана! Но это еще ничего не доказывает.

Шевалье откупорил ее и понюхал, как нюхал до этого кушанья.

– Ничего не чувствую.

И медленно, с сожалением поставил бутылку на стол.

– Ничего не пить, ничего не есть в течение трех дней, сказано в записке Чико. Страшный яд… Черт возьми, я вполне могу потерпеть!

Но тонкие и обильные яства искушали Пардальяна. Он испытывал настоящие танталовы муки. Он повернулся спиной к столу, чтобы вырваться из этого дурманящего плена, и подошел к сундуку, где запер остатки вчерашней еды.

Состроив жалобную гримасу, шевалье проворчал: «Да, негусто!» И решительно взял кусок паштета и поднес его ко рту. Но вдруг узник застыл.

– А что если они сюда заходили во время моей прогулки с проклятым инквизитором, черти бы его драли?! Вчера эти кушанья были совершенно безобидными, это уж точно. А вдруг сегодня они смертельны.

Пардальян положил паштет обратно и закрыл сундук.

Затем он поставил кресло у окна и сел, повернувшись спиной к столу-искусителю. Чтобы придать себе силы в этой нелегкой борьбе с голодом, он прошептал:

– Мне осталось терпеть всего-навсего два с половиной дня. Черт возьми! Ведь прошло уже двое суток. Главное – не нервничать и беречь силы: они еще пригодятся. Все, больше я об этом не думаю.

Шевалье сделал над собой усилие и стал вспоминать, что ему говорил Эспиноза.

В его голове проносились обрывки фраз: «Ему дали выпить нашего напитка… Этот напиток отравляюще действует на мозг… Человек чувствует, как мутится его рассудок… Однако это еще не безумие».

Мысли Пардальяна занимала одна деталь, о которой забыли упомянуть: когда шевалье впервые ел в этой комнате и ему подмешали сонное зелье, он заметил на столе бутылку старого сомюрского вина, к которому он питал слабость.

Пардальян решил не опустошать ее сразу, а оставить на потом, однако стоило шевалье сделать несколько глотков, как им овладел глубокий сон: начало действовать зелье.

Конечно, это могло быть совпадением. Однако в Пардальяне проснулись подозрения. И вот, прежде чем осушить наполненный до краев стакан, он поднес его к лицу и долго нюхач.

Такая проверка показалась ему недостаточной. Тогда шевалье окунул в стакан палец и облизнул его с видом знатока, каковым, впрочем, он и был. Результат этой проверки был таков: Пардальян поставил стакан на стол и больше к нему не притронулся. Его обед был закончен. Он больше не хотел ни есть, ни пить.

Вдруг еще одна тревожная мысль заставила его вскочить. Шевалье схватил стакан и бутылку этого подозрительного сомюрского вина и вылил ее содержимое в медный таз, все еще наполненный грязной окровавленной водой. Затем он вернул стакан с бутылкой на место и снова уселся за стол. Через несколько мгновений голова его внезапно отяжелела. Пардальян крепко уснул.

Странным образом соединились в его сознании несколько событий: эпизод с бутылкой сомюрского, слова, сказанные Эспинозой, диалог Фаусты и великого инквизитора, который неожиданно вспомнился Пардальяну, когда он был в том страшном месте, которое уже окрестил и своей галереей пыток.

Трудно сказать, какую таинственную связь удалось установить шевалье между этими происшествиями. Он все глубже и глубже погружался в сон. Во сне Пардальян чему-то лукаво улыбался и время от времени бормотал что-то довольно бессвязное, однако все же можно было уловить часто им повторяемое слово «безумие».

Когда наступил вечер, монахи принесли ужин – еще более изысканный, чем обед. При виде нетронутых кушаний лица их вытянулись. Пардальян снова отказался есть.

Монахам пришлось удалиться, так ничего и не добившись. Как только они ушли, шевалье поспешил лечь в постель: таким образом он надеялся уберечь себя от созерцания роскошного стола. Ему пришлось для этого собрать всю свою волю в кулак, потому что желудок его жестоко страдал от голода. Возможно, мучения шевалье уменьшились бы, если бы он заставил себя совершенно не думать о еде. Но это ему никак не удавалось.

Да и как, в самом деле, не думать о еде, когда монахи все приносят и приносят великолепные блюда! И оставляют стол накрытым под тем предлогом, что шевалье, возможно, захочется поесть. Если даже Пардальян смог бы прогнать голод, стоило бы его взгляду случайно упасть на стол, как желудок тотчас же обо всем ему напомнил бы.

На следующий день муки усилились. Безжалостные монахи приносили ему еду целых пять раз.

Пять раз за день Шевалье приходилось бороться с искушениями. С каждым разом стол становился все более обильным и изысканным, а вина – все более редкими и знаменитыми.

На третий день Пардальяну стало еще хуже. Он с трудом передвигался.

Голова его горела.

– Остался только один день, – ободрял себя шевалье. – Он пройдет, как прошли уже два дня. А что будет потом?

Поживем – увидим.

Пардальян постоянно думал о побеге, но пока он не видел для этого ни малейшей возможности. К тому же он сильно ослабел. Теперь шевалье снова и снова с надеждой думал о Чико. Большую часть времени он стал проводить возле окна и смотреть, не появится ли наконец его маленький друг и не бросит ли ему еще одну записку. Но Чико все не показывался.

На третий день упорство Пардальяна вывело охранников из себя.

Обычно монахи так старательно хранили молчание, что можно было подумать, будто они немые. Однако в день прихода Эспинозы они, напротив, были болтливы, и, поскольку их беспокоило, что узник ничего не ест, они говорили исключительно о еде.

Когда разговор зашел о винах, мнения их разделились. Мало-помалу монахи разгорячились и от спора перешли к брани. Дело даже чуть было не дошло до драки. Никто из двоих не хотел уступать. В конце концов, они решили избрать судьей Пардальяна. Каждый принес ему в комнату то, что считал лучшим, и пока один умолял шевалье попробовать какое-нибудь блюдо, другой клялся Пресвятой Девой и всеми святыми, что есть эту гадость – значит, добровольно отравиться.

Можно представить, каково было Пардальяну, медленно умиравшему от голода, слушать подобные споры.

Шевалье мог бы приказать этим взбесившимся болтунам вести себя потише. Они бы повиновались, но Пардальян был убежден, что монахи просто-напросто разыгрывали гнусную комедию, чтобы хитростью заставить его проглотить яд. Не сомневался также шевалье и в том, что, захоти он прогнать монахов, ничего бы из этого не вышло и они бы продолжали его мучить. Таким образом, ему приходилось все это терпеть.

Однако Пардальян ошибался. Монахи ничего не разыгрывали, а вели себя вполне искренне. Это были два недалеких малых, невежественных, как… монахи. Им доверили охранять шевалье только благодаря их геркулесову сложению. Эспиноза счел их достаточно крепкими, чтобы помешать Пардальяну сбежать, если вдруг тому придет на ум подобная блажь.

Однако шевалье знал: даже если он справится с этими двумя монахами, перед ним окажется запертая дверь, а за ней – еще два сторожа в коридоре. Впрочем, эти двое были просто статистами, ничего не знавшими о планах режиссера.

Зато два болтуна являлись полноправными участниками драмы. Они знали, что должны выполнять все желания шевалье, – только не открывать ему дверь и не выпускать его наружу.

Также им было велено приложить все усилия, чтобы уговорить Пардальяна немного поесть.

Так как Эспиноза прослышал, что эти двое – большие любители поесть и выпить, он строго-настрого запретил им, угрожая самыми суровыми наказаниями, прикасаться к тому, что предназначено для шевалье. Монахи очень хорошо знали, что в их монастыре даже у стен есть глаза и уши, поэтому у них и в мыслях не было не подчиняться приказу: что происходит в случае неповиновения, им было прекрасно известно по собственному печальному опыту.

И вдобавок, – и это говорит о том, что Эспиноза никогда и ничего не оставлял на волю случая и умел ловко применять в своих целях слабости тех, кого он использовал, – монахам было сказано следующее: если благодаря их усилиям заключенный выпьет хотя бы глоток воды, то вся оставшаяся снедь поступит в их полное распоряжение. Им можно будет даже напиться до чертиков, предварительно получив отпущение грехов. Если же узник так ничего и не съест, в наказание за их несообразительность этот замечательный обед унесут у них из-под самого носа, и им, как и прочей братии, придется довольствоваться обычным постным меню.

Вот почему несчастные сторожа с таким остервенением убеждали Пардальяна съесть хотя бы что-нибудь. Вот почему у них был такой безутешный вид, когда шевалье в очередной раз отказывался принимать пищу. Просто этих двух обжор удручало то, что от них уплывают такие аппетитные блюда.

Понятное дело, Пардальян ничего этого не знал. Несколько раз он подвигал монахам тарелки и наливал до краев стакан благородного вина со словами:

– Угощайтесь, преподобные отцы. Вы говорите, что были бы счастливы, если б я поел… Хорошо! Отведайте же хотя бы кусочек, и я клянусь вам, что буду есть после вас; выпейте глоточек этого ароматного вина, и я выпью остальное.

Делая это предложение, шевалье внимательно наблюдал за обжорами и замечал жадные взгляды, которые они бросали то на тарелку, то на стакан. Сам того не ведая, он подвергал их жестокой муке.

– Ах, это невозможно, – вздыхал один из монахов.

– Почему же? – спрашивал Пардальян.

– Увы, сын мой, это строго запрещено.

– Нам угрожают плеткой, – добавлял второй.

– Да, плеткой и другими телесными наказаниями, а еще карцером, в котором сидят до самой смерти, и…

– Не будем больше говорить об этом, – прервал монахов шевалье, про себя добавляя: «Черт подери! Как они боятся ко всему притрагиваться! Негодяи знают, что еда отравлена».

На третий день братья Батист и Закария (почему бы, в самом деле, нам не представить читателю этих достойных служителей церкви) казались более огорченными и раздраженными, чем обычно: огорченными, потому что вокруг было столько аппетитных блюд и столько прекрасных вин, а им нельзя было даже окунуть в сосуд палец или попробовать капельку золотистой жидкости, искрящейся в бутылках; раздраженными, потому что они предчувствовали, что заключенный опять будет над ними издеваться. Настал час обеда, и монахи, как обычно, предстали перед Пардальяном. Однако вместо того чтобы внести в комнату прибор, брат Батист объявил с сияющим видом:

– Если господин шевалье изволит пройти в трапезную, мы будем иметь честь подать ему там обед.

Пардальян был озадачен. Что все это значит? Что за ловушку ему приготовили?

Довольные физиономии сторожей, их хитрые улыбки не оставляли никаких сомнений в том, что против него замышляли что-то дурное. Шевалье сухо ответил:

– Преподобный отец, я вам уже говорил, что есть не буду. Следовательно, вы не будете иметь чести подать мне обед, поскольку я не собираюсь никуда идти.

Он уселся в кресло, повернувшись к монахам спиной.

Преподобные отцы печально посмотрели друг на друга. Судорожно сглотнув слюну, они так вздохнули, что чуть не сдули Пардальяна.

Отчаяние монахов было настолько комичным, что если бы шевалье верил в искренность их чувств, то не смог бы удержаться от смеха. Однако он был убежден: перед ним – два прекрасных актера, и поэтому просто восхищался их игрой.

Наконец брат Батист, будучи тупее и, следовательно, решительнее брата Закарии, заявил:

– Нужно идти.

Пардальян, задетый почти угрожающим тоном монаха, тотчас же встал. Ехидно улыбнувшись, он проговорил:

– Нужно!.. Почему же, позвольте вас спросить?

– Это приказ, – ответил несколько более вежливо брат Закария.

– А что если я откажусь подчиниться этому приказу? – усмехнулся шевалье.

– Мы будем вынуждены вас вынести. Пардальян двинулся к монахам. Хотя шевалье ничего не ел за последние три дня, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы проучить этих наглецов, и уже собирался опустить кулак на голову одного из них, как вдруг его остановила внезапная мысль.

«Какой же я простак, – подумал Пардальян. – Почему бы мне не попробовать улизнуть от всех этих монахов, провались они пропадом! В любом случае, мне не помешает получше изучить монастырь. Как знать…»

Результат этого размышления был таков: вместо того, чтобы сбить монаха с ног, шевалье ему приветливо улыбнулся:

– Хорошо! Чтобы избавить вас от лишнего труда, я пойду сам.

На физиономиях монахов изобразилось удовлетворение. Они хорошо знали, с кем имеют дело, и не имели не малейшего желания связываться со своим могучим узником, хотя, разумеется, слуги Эспинозы не посмели бы ослушаться приказа своего повелителя, да и в своей силе они не сомневались.

– Вот и замечательно, господин шевалье, – радостно заговорил брат Батист. – Наконец-то вы стали более благоразумным. Да поможет нам богоносный отец Батист, мой небесный покровитель! Вы не пожалеете, что познакомились с нашей трапезной.

– Идемте же, отче, ведь это приказ, о чем мне так любезно сообщил ваш достойный брат. Однако я вас предупреждаю: и на этот раз ничего есть я не буду.

Монахи нахмурились и быстро переглянулись.

– Ну, идемте, – сказал брат Батист. – Посмотрим, устоите ли вы перед теми яствами, которые вам приготовили.

В коридоре Пардальяна окружили шесть крепких монахов, которые сопровождали его до самой трапезной. У двери они остановились.

Два монаха ввели шевалье внутрь, и дверь со скрипом закрылась. Пардальян огляделся по сторонам. Он был буквально ослеплен зрелищем, представившимся его глазам. Квадратный зал был огромен. Высокий потолок, пол, стенная обшивка из самых редких пород дерева – все это было настоящим чудом мозаики и скульптуры. Стены украшали четыре фламандских гобелена, изображавших времена года.

На всех четырех полотнах было изображено огромное количество еды, которую жадно поглощали дородные мужчины и женщины.

Картина «Лето» открывала взору зрителя совершенно голые человеческие фигуры – почти в натуральную величину. На гобелене «Весна» люди были полуодеты. Зато их позы и жесты не поддавались никакому описанию. Впрочем, в то время никого не смущали подобные мелочи.

Заметьте: занимаясь тем, что мы не рискуем описать, персонажи не переставали объедаться. Очевидно, творец этого полотна вдохновлялся евангельскими словами: «Пусть ваша правая рука не ведает, что творит левая».

В том же духе были написаны и другие картины. Менялись только детали в изображении жующих и пьющих людей с одинаково блаженными физиономиями. Одного взгляда на эти полотна было достаточно, чтобы пробудить волчий аппетит.

Почти целую стену занимал огромный камин, украшенный редкими растениями и благоухающими цветами. Рядом что-то ласково нашептывал небольшой фонтан в виде мраморного сосуда, вокруг которого обвились цветы. Окна были плотно закрыты бархатными занавесками. Что касается мебели, то в зале стояли десять громадных кресел и два сундука. Несмотря на то что было еще рано, в углах горели четыре огромные свечи из розового воска, источавшие изысканный аромат.

Вот что предстало взгляду Пардальяна. Ему показалось, что он попал в храм эпикурейцев, ибо все здесь побуждало человека к одному: поступать, как персонажи полотен, то есть безудержно обжираться.

В центре зала находился стол, за которым спокойно могли разместиться человек двадцать. Белоснежную скатерть украшали изящные кружева.

Стол был заставлен золотой и серебряной посудой, серебряными вазами, хрустальными бокалами и вдобавок усыпан цветами. И это великолепие являлось лишь формой для изумительного содержания. Нам не перечесть всех восхитительных блюд, закусок и сладостей, что покоились на роскошном столе. И, конечно же, перед шевалье выстроилось несколько рядов пузатых бутылок, пыль на которых свидетельствовала об их высоком происхождении.

Одним словом, такое количество еды оказалось бы не по силам даже двум десяткам гурманов. Однако на столе находился лишь один прибор – значит, все это изобилие предназначалось только одному человеку.

Братья Закария и Батист стояли с такими торжественными физиономиями, словно готовились приступить ко святому причастию. Они умоляюще глядели на Пардальяна, причмокивая губами и шумно втягивая воздух.

– Великолепно, – просто сказал шевалье, покоренный этим зрелищем.

– Не правда ли? – засиял Батист. – Брат мой, а что же вы скажете, когда попробуете все это?

Монахи посмотрели друг на друга с торжествующим видом. В их глазах без труда читалось: «Наконец-то! Сейчас он будет есть! А мы будем вознаграждены за наши усилия. Ведь нам достанется большая часть этой вкуснотищи! Не сможет же он съесть все…»

Увы! Недолго длилась радость преподобных отцов, ибо Пардальян тотчас же добавил:

– Чудесно! Мне очень жаль, что вы трудились понапрасну. Ни к чему из этого я не притронусь.

Отчаяние монахов было неописуемо. Они едва сдерживали себя, чтобы не наброситься на этого сумасшедшего.

– Не кощунствуйте, – проговорил брат Батист. – Лучше присядьте в это мягкое кресло…

– Я же сказал вам, что не хочу есть… Что, непонятно?

– Но это приказ, – добавил елейным голосом брат Закария.

Шевалье искоса взглянул на него.

– Вы это уже говорили, – лукаво улыбнулся он. – Боюсь, что ваш словарный запас несколько ограничен.

– Присядьте же, брат мой, – взмолился Батист. – Сделайте это из любви к нам… Нам придется очень туго, если вы будете упорствовать.

Может быть, Пардальяну действительно стало их жалко. Может быть, он подумал, что эти двое не отстанут от него, пока он не уступит их мольбам… Одним словом, шевалье снисходительно усмехнулся и сказал:

– Ну, ладно. Из любви к вам я согласен сесть за стол. Но вам придется очень постараться, чтобы заставить меня проглотить хоть что-нибудь.

Он сел за стол. Если бы монахи немножко разбирались в физиогномике или получше знали своего узника, они были бы очень озадачены его видом.

– Ну же, палачи, – добавил Пардальян, начиная приходить в ярость, – делайте добросовестно ваше дело.

Монахи изумленно переглянулись. Они ничего не понимали. Машинально преподобные отцы посмотрели по сторонам, нет ли рядом кого-нибудь еще, к кому могли бы относиться эти слова. Затем они возвели глаза к небу, как бы говоря: «Он бредит».

Как только шевалье сел в кресло, неожиданно заиграл оркестр, который, по всей видимости, находился за камином. Он то играл медленные и нежные мелодии, то вдруг переходил к музыке быстрой и возбуждающей.

Эта музыка, эти цветы, эти пряные ароматы и великолепие стола, этот запах еды и рубиновое вино, сверкающее в хрустальных кубках, – всего этого было более чем достаточно, чтобы свести с ума самого сильного и здравомыслящего человека. Как ни мужествен был Пардальян, ему пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы овладеть собой.

Действительно ли он боялся яда, которым ему угрожали? Боялся настолько, что приговорил себя к медленному угасанию от голода, невзирая на изобилие изысканных яств и напитков? Это заслуживает объяснения. И мы его дадим: так коротко, как только возможно.

Нет, Пардальян не боялся яда. Что значит мгновенная смерть от яда по сравнению с пытками, которые искусные мучители могли растягивать по своему усмотрению? Нетрудно понять, что выбор здесь очень прост: любой другой на месте шевалье не колебался бы ни минуты и принял бы яд. Сама по себе смерть вовсе его не страшила. По сути дела, она стала бы для него освобождением. Те, кого он любил, и те, кого он ненавидел, мертвы. Пардальяну незачем было цепляться за жизнь. Что же тогда?

А вот что: шевалье был убежден, что раз король Генрих доверил ему секретное поручение, то он не имеет права умереть, не выполнив его.

Говорят, что смерть избавляет от всего. Возможно, для кого-то это и верно, но только не для Пардальяна. Он счел бы себя обесчещенным, если бы не выполнил поручение, и смерть в его глазах не являлась оправданием.

Кто-то назовет шевалье гордецом. Что ж, возможно, это верно. Что касается нашей точки зрения, то мы ведь не занимаемся психологией. Мы просто описываем поступки нашего героя, не пытаясь возвысить или принизить его.

Итак, Пардальян решил, что должен любой ценой достичь своей цели, и поэтому предпочел медленную смерть быстрой. Пока он будет хрипеть от боли и биться в руках палача, может произойти какое-нибудь непредвиденное событие, которое спасет ему жизнь и позволит решить поставленную задачу.

Так рассуждал шевалье. Нельзя не признать логичности хода его мысли. Но это в теории. На деле же для выполнения этого решения нужно было обладать такой волей, такой храбростью и таким хладнокровием, что любой другой на месте Пардальяна давно бы отказался от борьбы.

Приняв решение, шевалье никогда не отступал. Очередное доказательство тому – безуспешные старания его сторожей Батиста и Закарии. Необходимо напомнить читателю еще одну вещь. День посещения трапезной был третьим днем с момента получения записки Чико. А шевалье хотел дождаться дня четвертого.

Читателю, должно быть, интересно, в чем же тут дело, значит ли это, что Пардальян рассчитывал на карлика? Мы ведь знаем, что одним из главных принципов шевалье был следующий: рассчитывать лишь на себя самого. Однако, играя партию, подобную этой, он умел ловко использовать кстати подвернувшийся козырь.

И Чико в тот момент был для него только картой. Этой картой нельзя было пренебрегать, как и любой другой. Она могла быть хорошей, однако могла быть и плохой. Этого Пардальян еще не знал. Качество карты зависело от игры, которую вел противник.

Следовало учесть еще одно немаловажное обстоятельство. Шевалье ничего не ел уже три дня, а человеческие силы имеют свой предел. Чтобы быть готовым к продолжению борьбы, ему обязательно нужно было подкрепиться.

Разумеется, он мог отравиться. Ну и что? Надо же было на что-то решиться. Пардальян знал, что рискует, но это его не смущало. Если он проиграет, то, по крайней мере, сможет сказать себе, что сражался до конца.

Кроме того, возможно, что Эспиноза, видя его упорство, отказался от яда и придумал что-нибудь другое. Одним словом, шевалье все хорошенько обдумал, и решение его было непоколебимым.

Итак, пусть нам простят это отступление, которое мы посчитали необходимым. Вернемся к нашей истории.

Когда наконец преподобным отцам удалось усадить своего узника за стол, они решили, что самое трудное позади. Теперь-то этот чудной человек, который так долго противился искушению, не сможет устоять перед ним.

Конечно же, он съест хоть кусочек или выпьет хоть глоточек, а продолжит ли он трапезу или остановится, мало интересовало Батиста и Закарию.

Их цель будет достигнута, их поручение будет блестяще выполнено, и они наконец получат свое вознаграждение, то есть смогут наесться и напиться вдоволь.

Монахов вовсе не остановили обидные и, скажем прямо, не совсем справедливые слова Пардальяна, – ведь они были только исполнителями, – и преподобные отцы бросились прислуживать шевалье.

Каждый из них взял по бутылке и с величайшими предосторожностями наполнил бокал: один – нежно-розовым бонским, другой – хересом, похожим на расплавленное золото.

Занимаясь этим важным делом, они от старания высунули языки и стали похожи на двух собак. Затем они взяли бокалы с таким видом, словно это были облатки, и протянули их Пардальяну.

– Это бархат, – проникновенно сказал Батист, часто мигая от умиления.

– Это атлас, – добавил Закария не менее выразительно.

– Достопочтенные преподобные отцы, – спокойно ответил шевалье, – я вам от всей души советую прекратить эту жалкую комедию.

– Комедию! – возмутился Батист. – Брат мой, это вовсе не комедия!

– Да, это приказ, как очень метко выразился брат Закария. В таком случае, давайте, мучайте меня. Но я вас предупредил: я не притронусь ни к чему из того, что вы мне предлагаете.

– Отлично! – живо воскликнул Батист, который, хотя и был несколько туповат, умел поймать собеседника на слове. – Выбирайте сами.

Сказав это, он аккуратно поставил стакан на стол и обвел широким жестом ряды бутылок.

– Черт возьми! – вышел из себя Пардальян. – Оставьте себе эту бурду, она мне не нужна.

– Бурду?! – поперхнулся возмущенный монах. – Бурду?!

Он снова схватил стакан, медленно поднес его к глазам, с видом знатока полюбовался вином и, потрясая стаканом, завопил:

– Кощунство!.. Надругательство!..

Затем он принялся вдыхать аромат его содержимого. В это время лицо монаха выражало высшую степень восторга. Наконец Батист возвел глаза к небу и произнес скорбным голосом:

– Прости его, Господи, ибо он не ведает, что говорит! – И, снова разозлившись, он тут же добавил: – Попробуйте же, несчастный, и осмельтесь только сказать, что это не жидкое солнце!

Шевалье внимательно посмотрел на монаха. Его восторг казался ему подозрительным. Пардальян действительно считал Батиста комедиантом. Монах стойко выдержал его взгляд. Он смотрел на шевалье с презрительной жалостью, но Пардальяну почудилось, что в глазах Батиста таится зловещая ирония. И, желая показать, что он вовсе не простак, шевалье лукаво проговорил:

– Ну что ж, преподобный отец, раз это – жидкое солнце, почему бы вам не отведать лучик-другой? А я после вас выпью все остальное. Идет?

Мрачные монахи поставили стаканы обратно.

– Невозможно, – воскликнул один.

– Нам запретили, – простонал другой.

– Черт подери! – хмыкнул Пардальян.

Видя, что винами этого человека не прошибешь, преподобные отцы пошли другим путем. С упорством, достойным лучшего применения, они ставили перед шевалье ароматнейшие блюда, всевозможные супы, разнообразную дичь, рыбу, лангустов, возбуждающие закуски, свежие и засахаренные фрукты. Монахи не забыли ничего, не теряя надежды сломить сопротивление узника. Пардальян же закрыл глаза, зажал нос и отчаянно мотал головой.

Эта адская мука длилась почти час. По лицу шевалье струился пот. Бедные монахи тоже вспотели, но по другой причине. По мере того, как пытка подходила к концу, Пардальян все больше приободрялся и приобретал свой прежний веселый и беззаботный вид. Напротив, монахи мрачнели, видя, что их последние надежды улетучиваются. Наконец, когда последнее блюдо постигла участь всех остальных, Батист, который не знал больше, к какому святому взывать, жалобно возопил, сложив руки:

– Господи! Неужели вы решили умереть от голода?

– Что же, я этого не отрицаю, – усмехнулся шевалье, – иногда мне приходят в голову странные мысли.

Монахам чуть не стало плохо. Этот удар их доконал. Дело в том, что, пытаясь расшевелить своего подопечного, бедняги распалили в себе аппетит до предела.

И теперь этот жестокий человек говорит, что умрет от голода!

Но если так, – а он, увы, вполне способен на такой поступок, – то их заветная мечта не осуществится. Отчаяние монахов было тем мучительнее, что они считали свою задачу почти решенной.

Итак, Пардальян победил в этой борьбе, но победа далась ему очень дорого.

Как только шевалье добрался до своей кельи, он тут же бессильно упал в кресло. Никакая физическая усталость не могла для него сравниться с той, которая им тогда овладела.

Не нужно забывать, что Пардальян три дня ничего не ел и был очень слаб. Несмотря на это, его желудок не напоминал бы о себе так настойчиво, если бы его не подвергали этой утонченной пытке. Действительно, шевалье время от времени беспокоила резь в желудке, но она исчезла бы без следа, если бы не назойливые монахи. И еще одно мучило Пардальяна: лихорадка и ужасная жажда, от которой горело горло и распухали губы. Особенно плохо было то, что шевалье уже несколько раз терял сознание. Это особенно тревожило его. Если бы инквизитору вздумалось схватить его в такое время, то Пардальян ничем не смог бы себе помочь. Отдыхая в своем кресле, шевалье от всей души ругал монахов:

– Мерзавцы, они меня чуть не угробили! Эти негодяи не пропустили ни одного блюда. Как только я все это выдержал? Черт возьми! Ведь я же хочу есть! Я же схожу с ума от голода и жажды. А эта одурманивающая музыка! Господи! Я люблю музыку, но не в таких же условиях… А эти цветы!.. Эти запахи!.. Эти картины! О Фауста, о Эспиноза! За все страдания, которые вы мне причиняете, я вправе буду сделать с вами, когда выберусь отсюда, все что пожелаю. Но завтра, наконец, моя пытка кончается. Завтра я наберусь сил… или умру. Все! Больше не могу! Будь что будет, завтра я начну есть.

На следующий день, когда наступил час завтрака, монахи не появились.

– Черт подери, может, я слишком долго ждал? – бурчал себе под нос Пардальян. – Может, господин Эспиноза передумал и, отказавшись от яда, решил уморить меня голодом? Ладно, подождем еще. Возможно, это всего лишь случайное опоздание.

И он стал ждать, не слишком беспокоясь, так как завтрак здесь был очень скромный и все равно не мог бы удовлетворить его волчий аппетит.

Пришло время второго завтрака. Монахов все не было.

Тут уже шевалье забеспокоился не на шутку.

– Невозможно, чтобы они просто забыли обо мне, – бормотал он, нервно шагая по комнате. – За этим что-то кроется… Но что? Может быть, Эспиноза догадался о моем решении? Нет, невозможно! И потом, даже если бы это было так, то разве не лучше воспользоваться этим моментом и подсунуть мне отраву? А, может быть, что-то предпринял Чико? Вдруг они его схватили? А что если мне их побеспокоить?

Он направился к двери. Но вместо того чтобы постучать в окошко, Пардальян в нерешительности остановился.

– Нет, – сказал он самому себе, – я не хочу показывать им свое нетерпение… Хотя, в конечном счете… Ладно, потерплю еще.

Наконец настало время обеда. Монахов по-прежнему не было видно. Подошел час ужина. Никого.

– Черт их подери! – прорычал шевалье. – Я хочу знать, в чем тут дело!

Он решительно подошел к двери и постучал. Окошко тут же отворилось.

– Вам что-то нужно? – послышался незнакомый слащавый голос.

– Я хочу есть, – грубо заявил Пардальян. – Может, вы хотите, чтоб я подох с голоду?

– Вы хотите есть? – в голосе прозвучало удивление. – И что же вам мешает? Разве в вашей комнате нет всего, чего вам нужно?

– У меня нет ничего, дьявол вас всех подери! Как раз поэтому-то я вас и спрашиваю, не решили ли вы меня уморить!

– Уморить вас, Господи Иисусе! Как же так? Ведь братья Закария и Батист должны были все вам принести!

– Повторяю, у меня ничего нет, – вскричал шевалье, подозревавший, что над ним издеваются, – ни крошки хлеба, ни капли воды.

– О, Боже! Эти кретины про вас забыли!

Казалось, человек за дверью был искренне удручен. Пардальяну хотелось взглянуть на его физиономию, чтобы удостовериться в его чистосердечности, но об этом нечего было и думать. В полутемном коридоре, освещенном лишь несколькими ночниками, ничего нельзя было увидеть.

– Но как же это получилось, что я их сегодня не видел?! – спросил шевалье.

– Они попросили отпустить их на день из монастыря. Мы полагали, что они позаботились, чтобы вы были обеспечены всем необходимым на время их отсутствия. О! Если монсеньор узнает об их небрежности… Я не хотел бы оказаться на их месте… Но почему вы, сударь, так долго ждали?

Почему вы сразу об этом не сообщили? Вам тут же бы все принесли. А вот сейчас…

– Что – сейчас?

– Сейчас все в монастыре спят, и отец, отвечающий за питание, тоже. Какая жалость!

– Ладно! – сказал несколько успокоившийся Пардальян. – Еще один день воздержания меня не убьет. Вот только бы немного воды… Все, не будем больше об этом говорить. Я подожду до завтра… если, конечно, вы и в самом деле не решили меня уморить.

– О, господин шевалье! Да разве можно считать нас такими жестокими? Разве вы не знаете, что монсеньор приказал нам выполнять все ваши желания? Виноваты только братья Батист и Закария… Но я вас уверяю, что наказание, которое они понесут, будет…

– Это ничего не исправит, – перебил монаха Пардальян, – а раз вы меня уверяете, что завтра меня накормят…

– Будьте спокойны, мы сделаем все, чтобы исправить то зло, которое вам причинили.

– Хорошо! И раз вина братьев Батиста и Закарии заключается только в небрежности, я их прощаю и настоятельно прошу не наказывать их из-за меня.

Не желая слушать славословий, в которых превозносились его христианские добродетели, шевалье лег спать.

Наступило утро. Монахов все не было. Пардальян ждал. Наконец, ко второму завтраку, преподобные отцы появились и хмуро объявили, что «кушать подано».

Шевалье уже настолько отчаялся, что не поверил собственным ушам и заставил монахов повторить свое приглашение. Убедившись, что он не ослышался и что теперь-то все в порядке, Пардальян успокоился. Его даже смешили грустные физиономии монахов – надо полагать, их здорово отругали.

– Почему вы, прежде чем уйти на целый день, не оставили мне ничего поесть? – спросил шевалье.

– Но… вы ведь от всего отказываетесь, – воскликнул простодушный Батист.

– И это ваше оправдание? Вчера я как раз намеревался поесть.

– Правда?

– Ну, разумеется!

– А сегодня? – робко спросил Закария.

– Сегодня, как и вчера, я безумно хочу пить и есть… И если ваш сегодняшний стол не уступает позавчерашнему, то это просто замечательно.

– Господи Боже! – завопил обрадованный Батист. – Какое счастье!.. Идемте же быстрее, сударь.

И монахи быстро поволокли за собой узника, который, впрочем, вовсе не сопротивлялся. Когда они оказались перед великолепным столом, Закария сказал:

– Ручаюсь, что вам всего этого не съесть!

– Да, – согласился Пардальян, – здесь еды на целое войско.

И решительно сел за стол.

Как и в прошлый раз, зазвучала таинственная далекая музыка невидимого оркестра. А довольные монахи принялись ему прислуживать. Они были счастливы, что их мечта наконец-то осуществится.

Шевалье спокойно приступил к трапезе. И никто не смог бы догадаться, что происходило в это время в его душе.

Каждый раз, переходя от одного блюда к другому, он спрашивал себя:

– Не это ли меня убьет?

Вначале Пардальян долго изучал каждое кушанье, прежде чем проглотить что-нибудь, но потом он потерял терпение и принялся есть и пить без разбора, словно ему ничего не угрожало.

Из огромного количества блюд шевалье выбрал свои самые любимые. Ел он за четверых, а пил за шестерых, но не потому, что был чревоугодником. Просто сейчас это было ему необходимо. На монахов любо-дорого было посмотреть. Они прислуживали шевалье ловко и умело и чувствовали себя на верху блаженства, ведь на их долю еды тоже наверняка хватит.

Наконец Пардальян насытился. Он вернулся в свою комнату и упал в кресло.

– Уф! Я наелся… и все еще жив. Может быть, планы Эспинозы изменились: вместо быстродействующего яда он подсыпал медленный?.. Подождем и посмотрим.

Несколько часов шевалье сидел в кресле без движения. Казалось, он спал, но это было не так. Пардальян ждал и размышлял. Наконец он встал и принялся медленно прогуливаться по комнате.

– Решительно, я начинаю верить, что в еде не было никакого яда. Или Эспиноза передумал, или же все это было просто комедией, в которой я играл роль шута. Подождем еще. Время полдника уже прошло, а я до сих пор не вижу достопочтенных отцов.

Монахи так и не появились до самого вечера. Шевалье слишком плотно и поздно позавтракал, чтобы успеть проголодаться. Однако он все же захотел выяснить причину отсутствия Батиста и Закарии.

Пардальян подошел к двери и постучал. На этот раз ему ответил брат Закария.

– Достопочтенный преподобный отец, – шутливо обратился к нему шевалье, – почему мне не дают ни обеда, ни ужина?.. Почему нет больше этих великолепных пиров? Черт возьми! Я уже начал привыкать к ним.

– Увы, брат мой! Конец изумительным пирам, – грустно ответил монах. – Увы!

– Что? – воскликнул шевалье. – Объясните, в чем дело? Что, я вас больше не интересую?

– Нет, брат мой, – честно ответил монах. – Не знаю уж, что вы натворили, но вас приказано лишить пищи. А так как мы с братом Батистой имели право на остатки ваших обильных обедов, о которых мы жалеем больше вас, поверьте, получается, что нас тоже наказали.

– Понимаю, – сочувственно ответил Пардальян. – Значит, сегодня вы доели то, что осталось от моего завтрака?

– Ну конечно!.. Он был такой вкусный… Ах! Почему вы так долго упорствовали! Из-за этого мы лишились таких лакомств! Ведь ваш завтрак разделили между всеми братьями.

– Почему же? Это несправедливо, – сказал шевалье, которому, казалось, было чрезвычайно жаль монаха.

– Монсеньор Эспиноза велел всячески угождать вам. Он наказал нас за то, что вы постоянно отказывались от пищи.

– Так вот почему вы так настойчиво предлагали мне поесть!

– Разумеется! Потому что остатки были бы нашими!

– Почему же тогда вы мне об этом не сказали? Я вовсе не такой уж бессердечный. Если бы вы признались, я бы позволил себя уговорить, чтобы сделать вам приятное.

– Увы! Нам запретили упоминать об этом.

– А почему вы отказывались попробовать еду? Я же много раз предлагал вам!

– Это нам тоже запретили. Если бы мы попробовали, нас лишили бы остального… не считая обещанного сурового наказания.

– Понятно, – сказал Пардальян и пошел спать.

Теперь, когда он все вытянул из монаха, ему было больше не о чем с ним разговаривать.

Окошко закрылось, и шевалье беззвучно рассмеялся. Он прошептал:

– Ничего не скажешь, хорошо сыграно! Меня провели как последнего дурака! Ведь я давно знаю Эспинозу, но до сих пор не могу привыкнуть к его манерам. Что ж, этот урок пойдет мне на пользу.


Содержание:
 0  Коррида Untitled : Мишель Зевако  1  Глава 2 ФАУСТА И ЭЛЬ ТОРЕРО : Мишель Зевако
 2  Глава 3 СЫН КОРОЛЯ : Мишель Зевако  3  Глава 4 БЕСЕДА ПАРДАЛЬЯНА И ТОРЕРО : Мишель Зевако
 4  Глава 5 НА АРЕНЕ : Мишель Зевако  5  Глава 6 ПЛАН ФАУСТЫ : Мишель Зевако
 6  Глава 7 КОРРИДА : Мишель Зевако  7  Глава 8 ЧИКО ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПАРДАЛЬЯНУ : Мишель Зевако
 8  Глава 9 ПЕРВЫЕ РАСКАТЫ БУРИ : Мишель Зевако  9  Глава 10 ТРИУМФ ЧИКО : Мишель Зевако
 10  Глава 11 ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ КАРЛОС! : Мишель Зевако  11  Глава 12 ШПАГА ПАРДАЛЬЯНА : Мишель Зевако
 12  Глава 13 ЛЮБОВЬ ЧИКО : Мишель Зевако  13  Глава 14 УЗНИК : Мишель Зевако
 14  вы читаете: Глава 15 ТАНТАЛОВЫ МУКИ : Мишель Зевако  15  Глава 16 ДВИЖУЩИЙСЯ ПОЛ : Мишель Зевако
 16  Глава 17 ЗЕЛЬЕ МОНАХА : Мишель Зевако  17  Глава 18 РОЛИ ПОМЕНЯЛИСЬ : Мишель Зевако
 18  Глава 19 СВОБОДЕН! : Мишель Зевако  19  Глава 20 БИБ-АЛЬЗАР : Мишель Зевако
 20  Глава 21 КРАСНАЯ БОРОДА : Мишель Зевако  21  Глава 22 ПРИЗНАНИЕ ЧИКО : Мишель Зевако
 22  Глава 23 СБЕЖАВШИЙ ИЗ АДА : Мишель Зевако  23  ЭПИЛОГ : Мишель Зевако



 




sitemap