Приключения : Исторические приключения : 6 : Роман Злотников

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37

вы читаете книгу




6

Тимофей сидел у бойницы и с тревогой прислушивался к выстрелам, звучащим с той стороны городской стены, у ворот. Пока они, слава богу, доносились слитно и мощно… а вот ударили и пушки.

– Ну как там? – послышался голос Бузыки, молодого шустрого стрельца, сидящего через одну бойницу от Тимофея, которому их бездействие, когда рядом с ними идет тяжелый бой, было поперек характера.

– Цыть, глупота, – отозвался от той бойницы, что была в наружной стене, сотский Меркушин. – Сказано было – нишкни. Молчать, будто тебя здесь нет.

– Да мочи ж не-эт… – страдальчески протянул Бузыка. – Так руки и чешутся басурманам наподдать…

– Вот непонятка… – Голос сотского звучал сердито, но в нем чувствовалась некая нарочитость. А и то, ну как басурмане могут услышать тихий разговор изнутри крепостной стены, да еще и в грохоте ружейных залпов… – Да держатся наши, держатся. Эвон басурмане ужо назад покатились…

– Знать, побили мы их! – обрадованно воскликнул Бузыка.

– Да цыть же, дурной, голос-то сдерживай. А побить мы их еще не побили. Это они только на время отскочили. Когда нахрапом гуляй-город[44] взять не смогли. Он для них еще после Молодей[45] хуже горькой редьки. А сейчас спешатся и тогда-то уж полезут густо…

Бузыка поежился, покрепче перехватил свою пищаль и несколько неуверенно пробормотал:

– Ничего, вот мы им ужо…

Тимофей окончил цареву школу этой весной. За то время, что он учился, Тимофей превратился в высокого и стройного парня с пропорциональной фигурой, хорошо развитой мускулатурой и спокойным, но внимательным взглядом серых глаз. В прошлом годе мать уже начала хлопотать, подыскивая ему невесту, ибо они теперь были уже не горемыками-однодворцами, а владельцами вполне крепкого поместья в пять крестьянских дворов. В которых к тому же обработка земли шла по самой передовой технологии… То есть этих слов ни Тимофей, ни кто другой не знал и не говорил, а говорили обычно так: «Как в царевой Белкинской вотчине». И всем сразу было понятно, что это круто, и вообще все кричат «вау!»…

В Разряде Тимофей числился уже два года, с того дня, как ему стукнуло пятнадцать. Но до момента окончания школы царь Федор Борисович, да дарует ему Господь силу и здоровье, а все остальное для Русской земли он и сам способен сотворить, повелел школьных отроков до самого их выпуска из школы не брать и на смотры не имать. Так что все положенные служилому дворянину имания и умения Тимофей два года сдавал Гриве и Кошелету, донскому казаку и учителю огневого боя. И сдавал куда как успешно, за что все это время числился в особом царевом списке «стрелков вельми целких и огненному бою справно обученных». Впрочем, в таковом списке числились практически все выученики царевой школы, начиная с четвертого года обучения. Вот только Тимофей в нем никогда не опускался ниже второго десятка, а однажды был там записан ажно третьим. Именно поэтому почти весь их выпуск и торчал здесь, в Ельце, на верхнем уровне стенных бастионов, сжимая в руках особливые целевые пищали, а не хоронился в лесах и оврагах вместе с остальной поместной ратью, где им вроде как и было самое место.

Приуготовления к войне начались еще поздней осенью. Тимофей тогда учился в царевой школе, но его сотоварищи по стрелецкой сотне сказывали, что царь Федор собрал все войско и устроил большое воинское учение, какого до сего дня еще никогда и не было. Собрали все поместное войско и начали гонять его по увалам и косогорам, добиваясь того, чтобы научилось быстро рассыпаться на мелкие отряды и сотни, а потом быстро собираться в великие тысячи, да поворачивать на всем скаку быстро, будто татары, да стрелять на ходу добро. Их же, стрельцов, коих нагнали не только все пятнадцать московских приказов, числом почти девять тысяч, но еще и почти пять тысяч городовых стрельцов да вполовину от их числа городовых казаков, заставили выстроить снежную стену (ну да то дело нехитрое и привычное, завсегда так делали) да палить по ней посотенно и поприказно. Но ежели ранее этим все и ограничивалось, то нонича с этого только началось.

Потому как после всего велели палить однова, да смотрели меткость, да ругались, оной доброй не обнаруживши, да затем сызнова палить заставили. А потом выстроили помост высокий да велели уже оттуда палить. Да заряжать так шибко и шустро, как никогда попрежь того не требовали. Короче, кажный, почитай, по пяти десятков раз из своей пищали пальнул. Отчего, почитай, у всех ба-альшущий кровоподтек на плече образовался, а еще где-то полторы сотни стрельцов из разных приказов брови и лицо пожгли дюже. Да и иного хватало. Непривычно было так скоро заряжать и палить, как того царь-батюшка требовал, оттого у народа то порох рассыплется, то фитиль с поясного крюка соскользнет, то еще какой огрех случится… Но все одно царь повелел сказать, что недоволен дюже. Мол, и поместное войско шибко неповоротливо – на рысях растягивается, при поворотах весь строй рассыпает и потому с поворота атакует не дружно, а стрельцы стреляют и шибко медленно, и не вельми метко, да и пушкари тоже не порадовали. А посему повелел разработать специальну роспись занятий на цельну зиму, дабы к марту все эти недоделы устранить.

Народ, как услышал, что в марте новый сбор объявляется, так и загудел глухо. Шибко-то супротив царя Федора никто не рыпался. Он уже успел себя показать – так великих бояр в бараний рог скрутил, что они только кряхтели да помалкивали, куда уж простому люду против такого царя. Одно слово – дедова кровь… Но царь смилостивился и заявил, что весенний сбор берет на свой хлебный и зелейный кошт. Да еще и по концу сбора, коли все ему понравится, дополнительно жалованье положит. А вот это уже было совсем другое дело. За-ради такого стоило зимушку тяжеленную пищаль в руках покрутить, дабы к весне наловчиться палить так скоро, как того царь-батюшка требует…

До Тимохи же по осени другие слухи дошли. С их потока десять человек, в татарском и османском языке дюже ведающих, вызвали в Посольский приказ. Потому как на Введение намечалась отправка больших посольств в крымску и османску землю. А за месяц до того всех, кто в то посольство ехать должен был, собрали в царской вотчине, в Белкино, куда и сам царь прибыл. И почти неделю он вместе с главой Посольского приказу дьяком Власьевым шибко людишек приучали, причем всех – от самого главного до последнего конюха, что и как в землях дальних турецких говорить, ежели у кого-то османы да крымчаки либо кто иной, хоть у них служащий, да хоть по виду купец чужестранный или даже какой невольник из православных, о сем спрашивать будет. Приучение-то то было секретным, но от школьных отроков никакой секрет не скроешь. Натасканы ужо. Так вот в том приучении говорено было баять всем, будто в земле Русской великое неустроение, Самозванец-де по весне на границе объявился, бояре смуту сеют, войско поместное после голодных лет слабо да ненадежно, ну и все такое прочее. И вроде как сами послы баять должны были чистую правду, мол, и с Самозванцем расправились, и бояр утихомирили, а что войско поместное да стрельцы царю-батюшке не вельми кажутся, так за-ради того устраивает он по зиме великое воинское устроение, где все и поправит. А вот ребятам, что из школьных отроков в это посольство забирали, чтоб толмачить, как раз наоборот, все как приучено, говорить было велено. Причем по-разному: кому – сделав вид, что какой из татар или османов ему шибко понравился и он с им по дружбе своими тяготами делится, кому – что зелена вина шибко выпил и оттого язык развязался, а кому – даже и деньги за свое слово требовать…

Отчего это делается, Тимофей не понимал, и от этого непонимания у него в жилах кровь стыла. Это ж если басурмане решат, что все так на Руси плохо, они ж непременно в набег кинутся. Зачем же это делать-то? Но Тимофей, как, впрочем, и все остальные, молчал. Потому как верил своему молодому государю. Недаром тот вместе с ними и на одной лавке в классе сиживал, и в летние походы хаживал, и на кулачках либо в «подлой схватке» завсегда в стенку становился. А уж по поводу того, насколько государь разумом крепок, – о том говорить нечего. Да и благодать на нем была Пресвятой Богородицы. О том всем в Русской земле ведомо было…

В мае был выпуск. До того они три недели показывали своим преподавателям, чему за время своей учебы научились. И были те весьма пристрастны и суровы. Однако Тимофей все эти испытания сумел сдать на одни только «весьма похвально» и «отлично». После чего все были распущены по своим поместьям с наказом по осени явиться в Разрядный приказ для назначения на службу государеву, коли та помимо той, что положена по Разряду, им определена будет.

А в июне пришла весть, что крымская орда под предводительством самого хана Газы II Герая двинулась в набег. И что идет сила немыслимая и тьма-тьмущая – и крымчаки, и подручные им ногайцы, и иного народа охочего тоже вельми. Числом общим то ли семьдесят тысяч, то ли сто, а то ли и все сто пятьдесят. Короче, все, кого хан крымчаков с зимы успел насобирать… Отчего сразу поселился в землях русских великий страх. Все бывшие школьные отроки прибыли со своими поместными сотнями в лагерь, что был определен под Одоевом. Там большинство их, совсем для них неожиданно, вывели из сотен и скорым ходом отправили в Елец, вооружив шибко меткими «особливыми пищалями» и приписав к московским стрелецким приказам, кои торчали там еще с мартовского военного устроения. Время на сие было, поскольку орда еще двигалась Кальмиусским и Муравским шляхами, и не шибко быстро. Ну еще бы, такой-то массой. А проведали о том так быстро именно потому, что, едва сошел снег, в приазовские степи были высланы крепкие дальние конные дозоры, а за прошедший год государеву голубиную почту успели развернуть далеко на юг, вплоть до Царева-Борисова. И о том, что орда тронулась, на Москве стало известно уже через два дни после того, как передовые крымские сотни приблизились к истокам Конских вод.

В Елец они прибыли как раз на Ивана Купалу, причем крепость привела их всех в зело большое удивление. Ибо до сего момента ничего подобного ни Тимофею, ни кому другому видеть не доводилось. Во-первых, внутри городских стен домов практически не осталось. Привычных изб с тынами и воротами оказалось всего около десятка и все напротив ворот, а далее все дома были разобраны, и вместо них было построено четыре огромных домины высотой чуть меньше крепостных стен, со стенами из двойного ряда бревен и вообще без дверей. То есть снаружи казалось, что двери были, потому как в первом слое бревен дверной проем был прорублен и двери в нем навешены, а вот за ним – уже нет. Более того, эти вроде как навешенные двери были накрепко прибиты к косяку и стене, а затем еще и забиты тесом крест-накрест. В стенах этих домин были пробиты бойницы, но начинались они аршинах в шести от земли, так что до нижнего обреза нижнего ряда бойниц невозможно было допрыгнуть даже с лошади. На таком же уровне в стене была пробита и настоящая дверь, к которой вела длинная и крепкая лестница. Три этих домины были шагов тридцати в длину и ширину, а одна – самая дальняя от ворот – тянула на все пятьдесят. В трех меньших, как узнал Тимофей, помещалось по три сотни городовых казаков, а в большой – целый приказ московских стрельцов да один из самых больших, числом около семи сотен стрельцов.

Сама стена у крепости также была чудной – толстой, двойной и обращенной не только наружу, но еще и внутрь. На сооружение внутренней стены и пошел материал от разобранных городских домов, да еще и не хватило. Всю зиму собранная с ближних уездов посошная рать рубила окрест и свозила в Елец строительный лес… А на широком помосте из толстых бревен, коий эти стены соединял, было установлено множество пушек, чьи жерла в большинстве своем смотрели как раз таки не наружу, а внутрь, во двор. И это также навевало интересные мысли… Ниже, внутри сих бастионов, как это все именовалось, тоже были устроены помосты, а в стенах прорублены бойницы, через них можно было пулять из пищалей. Вход внутрь этих бастионов был возможен через несколько десятков дверных проемов, перекрывавшихся при необходимости огромными опускаемыми щитами из сосновых полубрусьев. А вот ворот у этой странной крепости не было. Вообще. Только две покосившиеся обугленные башни по обеим сторонам воротного проема такой ширины, что там могли пройти в ряд два десятка пешцев либо чуть не десяток всадников.

– Это мы басурмана внутрь заманивать будем, – пояснил Тимофею сотский той сотни, к которой приписали его класс, Меркушин. – Эвон цельну зиму эти хоромины ладили, столько народишку нагнали – ажно повернуться негде было.

Тимофей молча кивнул, но вопросы остались. Как его заманить-то? С какой стати басурман вообще на Елец пойдет, а не стороной его обойдет да на Москву не двинется? А если даже и подойдет к Ельцу – зачем ему всей силой в ловушку стен лезть? Влезет тысяча-другая… ну ладно, ну пусть десять влезет, обнаружит, что тут что-то не так, да на том и все. Пусть они все десять тысячи положат, что немало, конечно, но дальше-то что? Почитай, все войско здесь собрано, под Ельцом и Одоевом, а все остальные города и уезды – открыты. А ведь татары всегда широкой сетью идут, полон имают. Да даже ежели они этого своего поражения испужаются и обратно в степь побегут, это ж сколько народу они уже захватят, сколько городов, деревень и острожков пожгут. Тем более что городовые стрельцы с первой засечной линии, из Царева-Борисова, Белгорода, Валуйков, Оскола и острожков вокруг них, тоже все сюда согнаны. Эвон сумрачные ходят, поскольку велено им было свои родимые дома и хозяйство бросить и бежать к Ельцу. И хотя каждому объявлено царем за нажитое по пяти рублев серебром возмещения, все одно по сю пору ворчат. Ну да кому радостно на пепелище возвращаться-то?..

Однако через неделю стало ясно, что крымчаки отчего-то прут прямо сюда. Да так, будто им в Ельце медом намазано. Причем так прут, что даже бросили имать полон и пошли ходом. Первые разъезды появились у города три дни назад и были отогнаны ружейной пальбой. Ворота, конечно, никто восстанавливать не думал, но перед ними поставили гуляй-город, посадив туда два московских стрелецких приказа да установив два десятка пушек – чеглики либо ползмеи и полуторные пищали[46]. И только вчерась Тимофею наконец стало известно, почему оно так все случается.

Сначала он встретил своего знакомца, десятского теперь уже царева холопского полка. Тот, как выяснилось давно, еще при знакомстве во время учебы в школе, неплохо помнил по прежней своей службе и его отца, и дядьку Козьму. Он прибыл в Елец в составе конвоя, сопровождавшего всего одну телегу, которую подогнали к самой большой домине и сразу же выставили крепкий караул.

– Ой, дядька Панкрат, и вы здесь?

– Тимофей, – расплылся тот в улыбке, обнимая старого знакомого, – а чегой-то ты не в школе?

Тимофей развел руками:

– Так все ужо, дядька Панкрат, закончилась школа-то. Теперь я царев поместный воин.

– То добро, – кивнул десятский. – А как там твой дядька Козьма?

– Помер Козьма, – тихо ответил Тимофей, стягивая с головы шапку, – зимой помер.

Десятский тоже стянул с головы свой шлем, помолчал, а потом тихо сказал:

– Ну да вечная ему память, и да будет ему земля пухом. Добрый был вой, честный, стойкий. Слава богу, тебя уже в силе, наследником батюшкиным повидать успел. Будет ему что бате там рассказать… А ты где тут обитаешь-то? А то идем к нам, нас тут целая сотня.

Тимофей рассмеялся:

– Так и нас тут, дядька Панкрат, целая сотня. Почитай, весь выпуск. К стрелецким сотням приписаны. Как стрелки добрые. Велено, как басурмане полезут, в первую голову мурз выцеливать…

– Во-от оно что, – протянул десятский, – ну так и ладно, стрелки вы все добрые, справитесь.

– Вот только я одного не понимаю, дядька: с чего бы это татарам сюда переться? Чего им тут, в Ельце, медом намазано? Нет, задумка с воротами – понятная, в такую крепость, как Елец, сразу за стены ворваться – шибко соблазнительно, но сколько их сюда полезет-то?

Десятский покровительственно похлопал его по плечу:

– Да все полезут, можешь не сомневаться. Уж я тебя в том могу уверить.

– Да отчего ж? – удивился Тимофей.

– А вот этого, парень, я тебе сказать не могу, уж извини.

Тимофей окинул дядьку Панкрата цепким взглядом и медленно кивнул. Вот оно как… знать, все не так просто. Ну да скоро, видать, все узнаем. Он примирительно улыбнулся:

– Ну нельзя так нельзя. Сам знаешь, дядька Панкрат, нам, что такое тайна, ведомо. – И, решив не продолжать эту тему, задал вопрос, который тоже был ему зело любопытен: – А не скажешь ты тогда, чего это ваши ту телегу, что поставили у дальней и самой большой домины, в коей цельный московский стрелецкий приказ сидит, зело охраняют?

Дядька Панкрат расплылся в усмешке, будто Тимофей его чем-то вельми порадовал, но ответил точно так же, как и на первый его вопрос:

– И этого тоже, парень, я тебе сказать не могу.

На том и расстались. А уже совсем поздно вечером к нему прибежал Аникей. Они отошли в сторонку.

– Чего это ты такой мокрый весь? – поинтересовался у земляка Тимофей.

– А-а, да гренады весь вечер наверх стены таскали.

– Чего? – не понял Тимофей.

– Гренады. Ну бомбы такие, чтобы руками швырять, – пояснил Аникей.

– Руками? – удивился Тимофей.

– Ага, – кивнул Аникей. – Поджигаешь фитиль да швыряешь. А она на землю падает и, как фитиль догорит, взрывается и чугунными осколками всех вокруг сечет. Да ладно с ними, а вот я знаешь что тебе скажу… – Он сторожко огляделся и, придвинувшись к Тимофею, тихо спросил: – А знаешь, отчего крымчаки к Ельцу зело прут?

– Отчего ж?

Аникей приблизил свои губы к его уху и прошептал:

– А они думают, будто в Ельце вся казна царская схоронена.

Тимофей удивленно округлил глаза. И чего бы это? Откуда такой дикий слух пошел?

– То им люди, верные царю-батюшке, нарочно сказывали, – пояснил Аникей. – Которые с царева холопского полка. Первый еще под Изюмской, сказывают, сам им в руки отдался. Нарочно на охромевшего коня сел да и татарскому разъезду попался. И там сказывал, что на Руси по весне совсем неустроение приключилось. Многих городов разорение. Супротив царя-батюшки шибкое волнение. Потому царь-батюшка и решил казну схоронить в надежном месте. А поскольку из-за великого неустроения у него верных войск немного оказалось, он городовых стрельцов с Царева-Борисова, Белгорода и Оскола снял.

Тимофей понимающе кивнул. А ведь верно, крымчаки же, застав Царев-Борисов и остальные города и острожки покинутыми, чего подумают? Что все верно им пленник баял. Да и люди царевых посольств, что в Крыму и Истамбуле османском, тако ж всю зиму баяли. Кто ж послу верить будет, ежели все его люди совсем другое бают? Потому-то они к Ельцу скорей и кинулись. И тут Тимофей понял идею молодого государя и невольно восхитился. Ох и хитер царь-батюшка, ох и умен…

– Да только то еще не все, – продолжал между тем Аникей. – Потому как два дни назад еще трое верных людей крымскому разъезду нарочно попались. Уже с сумами, полными серебра. Баяли мне, рублей по десять счетом у каждого было. И должны они были говорить, что сбегли из Ельца, где действительно вся казна царская хранится, а в самом Ельце тоже неустроение случилось. Да такое, что даже ворота пожгли. – Аникей покачал головой. – Так что завтра надобно ждать басурман…

– Да откуда тебе все это известно-то? – удивленно спросил Тимофей.

– Да неужто ты не знаешь, что мне завсегда все известно становится? – рассмеялся Аникей.

И это была чистая правда. Еще в школе он все всегда узнавал первым. Даже то, что от них зачастую было тщательно скрываемо. Уж такая у него была натура…

И седни все было так, как Аникей и сказал, – татары были здесь.

Через обращенные наружу бойницы донесся заунывный многоголосый вой. Сотский осторожно выглянул наружу:

– Эвон пеши полезли. Да много…

Глухо бухнули пушки гуляй-города, а через пару вздохов им вторил еще десяток пушек, установленных на стене рядом с вроде как сгоревшими воротами.

– Ну что там? – вновь завел свою песню Бузыка.

Сотский не стал его одергивать. В этаком шуме и вое вряд ли кто чего услышать сумел бы… В этот момент грянул дружный, слитный, знатный залп.

– Эх, славно грянули, – одобрительно отозвался сотский. – Видать, обоими приказами разом. Ой как басурманам тяжко пришлось…

И все невольно заулыбались, представив, как оно там пришлось басурманам, и забыв, что против накатывающей толпы крымчаков в гуляй-городе засело всего, если считать с пушкарями, около двух тысяч человек.

Этот приступ тоже отбили. Еще раз пять рявкали пушки, причем били, судя по звуку, картечью, и раз пятнадцать били пищали. Судя по всему, на помощь казакам гуляй-города большой елецкий воевода князь Андрей Телятевский вывел еще стрельцов – видно, из бастионов дальней от ворот стены. А затем, все так же завывая, крымчаки побежали обратно. Стрельцы успели дать по ним еще один останний залп, а потом замолчали.

– Ну теперь-то отбились? – с надеждой сказал Бузыка.

Но Тимофей знал, что не отбились. Потому как не уйдет от Ельца крымский хан, пока не получит цареву казну или окончательно не убедится, что ее тут отродясь не бывало. Вот только убедиться в этом он мог, только войдя внутрь крепостных стен.

– Да откуда ж отбились-то? – удивился сотский. – Неужто ты думаешь, что все крымско войско на гуляй-город полезло? Тогда б точно наши не отбились. Это они еще так, щупают. Вот следующий раз настоящий приступ будет…

Но до вечера никакого приступа не было. То ли хан свои дальние тьмы к Ельцу стягивал, то ли еще что такое было, да только остаток дня и вечер прошли спокойно. Ночью же вовсю жгли костры и потихоньку часа за три поменяли стрелецкие приказы в гуляй-городе. Тех побило не сильно, всего около полусотни убитыми потеряли и втрое больше ранетыми, из коих едва не половина к огненному бою были вполне способны. В татарском стане, который хорошо было видно со стены, также разложили костры, и было их такое великое множество, что многие, на это зрелище глядючи, истово крестились и бормотали:

– Пронеси, Господи…

А вот с утра крымчаки полезли густо.

Сначала к гуляй-городу подлетели конные тысячи, и на русских обрушился ливень из стрел. Глухо ухнули пушки, а затем и еще, уже со стен, потом грянул слитный пищальный залп, затрещали пищали стрельцов, что сидели в стенах по обеим сторонам воротных башен, падали всадники, ржали раненые кони, но крымчаки вертели и вертели свою смертоносную карусель, не давая пушкарям снова зарядить пушки, а стрельцам высунуться из-за прикрытия гуляй-города. Потом с диким ревом в атаку бросились спешенные татары.

– Эх ты как лезуть! – обеспокоенно пробормотал сотский. – Ну держись, робяты, чую, скоро и до нас с вами очередь дойдет.

– Эх, скорей бы, – с дрожью в голосе, явно не соответствующей грозному смыслу слов, отозвался неугомонный Бузыка, – уж мы-то их ужо…

Снова грохнул дружный ружейный залп, а чуть погодя за ним и пушечный. Когда конные татары оттянулись в стороны, давая проход своим пешцам, пушкари вылезли из-под телег, под которыми они схоронились от татарских стрел, и сноровисто занялись пушками. Но темп пушечной стрельбы заметно упал, потому как все одно многих пушкарей успело побить стрелами.

– Ломят, ой ломят наших… – напряженно комментировал ситуацию сотский. – Ужо через гуляй-город перелезли. Стрельцы их в бердыши встречают.

– Да что ж они ждут-то? – нервно спросил Бузыка. – Тикать же пора!

Всем было известно, что стрельцы, оборонявшиеся в гуляй-городе, должны были по сигналу оттянуться в крепость и схорониться внутри стеновых бастионов.

– Куды тикать? – оборвал его сотский. – Али сигнал слышал?

В этот момент снова послышался слитный залп. Похоже, стрельцы последний раз разрядили в упор свои пищали, прежде чем пойти в бердыши. Но сразу после этого над крепостью послышался звонкий удар сигнального колокола.

– Эвон сигнал-то! – вскричал Бузыка, но на него уже никто не обращал внимания.

И тут раздался грохот пушек, после чего сотский отпрянул от бойницы и развернулся к ним.

– А ну, робяты, – спокойно приказал он, – по местам все. Сейчас внутрь полезут. Уже гуляй-город растаскивают…

А Тимофей в этот момент удивленно пялился через свою бойницу, обращенную во внутренний двор, на странную картину. Воины царева холопского полка, охранявшие ту самую телегу, о которой он спрашивал у дядьки Панкрата, сейчас сноровисто скинули укрывавшую ее дерюгу и, достав из нее тугие кожаные кошели, раскидывали их прямо у фальшивой двери дальней домины, предварительно вспоров нескольким из них бока, отчего из кошелей посыпалась мелкая серебряная чешуя. Так вот что было в той телеге… серебро. Тимофей ухмыльнулся. Ну теперь держись, за энтим-то крымчаки точно всем войском внутрь попрутся…

Спустя пару минут рев прорвавшихся в ворота крымчаков ударил по ушам. Тимофей сноровисто вскинул заряженную пищаль, добавил на полку пороховой мякоти из рога и закрепил фитиль.

– По мурзам бей, помнишь? – послышался над ухом голос сотского, но Тимофей не стал отвечать, только коротко кивнул…

Стрельцы ударили по ворвавшимся крымчакам вразнобой, но грохот почти пятнадцати тысяч пищалей был таким, что в отдельные мгновения создавалось впечатление, будто бьют залпами. Крымчаки ошарашенно притормозили, завертели головами, недоуменно оглядываясь – что же это случилось со вполне привычным им русским городом? Но тут кто-то из вырвавшихся вперед заметил рассыпанное серебро и… Вся притормозившая толпа, взревев так, что в дальних, расположенных в паре верст от города перелесках сорвало с ветвей тучу птиц, ринулась к открывшемуся их взглядам богатству. Да и то, не пожалел царь-батюшка своей казны-то. Вокруг дальней домины было рассыпано серебра как бы не на тысячу рублей с лишком[47].

Хан Крыма Газы II Герай, наблюдавший за битвой с невысокого холма, что был в полуверсте от ворот и чуть в стороне, услышав этот вопль, нервно дернулся:

– Что там такое?

– Возможно, о великий султан[48], твои воины добрались до казны царя урусов, – предположил один из его ближних мурз.

Газы Герай ощерил зубы в довольной усмешке:

– Хорошо!

В крымском войске был установлен жесткий порядок грабежа и дележа добычи. Так что хан не сомневался, что получит свою законную долю. Но этот же вопль услышали и остальные мурзы, чьи конные тумены сейчас рассыпались по округе, жестко блокируя осажденную крепость урусов. И поняли они его точно так же. Ибо слухи о том, что в Ельце находится вся казна царя урусов, уже широко разошлись по всему войску. И они, похоже, решили, что если грабеж произойдет без их участия, то сие будет считаться самой большой несправедливостью на свете. Потому что хан-то свою долю получит, а вот они… Поэтому конные сотни начали поспешно разворачиваться и, яростно нахлестывая коней, ринулись в призывно зияющий проем сожженных ворот, доступ к которым уже не преграждали частью поваленные, а частью оттащенные в сторону, так что получился этакий широкий, сужающийся к воротам проход, щиты гуляй-города.

– Что? Куда?! А, дети свиньи и собаки!!! – яростно завизжал Газы Герай.

Это было… немыслимо! Чтобы татарские сотни оставили отведенную им позицию и бросились грабить! Это ж не какие-то там европейские собаки – немцы, венецианцы, испанцы, поляки, да за такое в татарском войске немедленно следовала смертная казнь! Но слишком часто за последние годы мурзы сами ходили в набеги, подспудно привыкнув к тому, что они отдают команды и решают, что и когда делать, и слишком жирной была добыча. Царская казна! Добыча всех добыч!!! Хан-то свое получит в любом случае, а вот те, кому серебро не попадет в их собственные руки, скорее всего, вообще пролетят мимо своей доли. Они-то не хан, с ними никто делиться не восхочет. А ведь серебро это… это серебро, клянусь Аллахом!

– Это мое серебро!!! – яростно завизжал хан и, огрев плеткой своего роскошного белоснежного араба, ринулся вперед, дабы оградить свою законную добычу от своих алчных и забывших о всякой дисциплине подданных, увлекая за собой весь свой отборный отряд лучших нукеров.

Со стен по слетающимся со всех сторон крымчакам грянули пушки, затрещали пищальные выстрелы, но никто не обратил на это никакого внимания. Потому что ни у кого из крымчаков не возникло ни малейшего сомнения в том, что это уже агония. Что крепость обречена. Ну еще бы, славные татарские воины были уже внутри стен. Так какие могут быть сомнения?

Спустя полчаса Газы Герай с помощью своих отборных нукеров сумел-таки пробиться сквозь дикую толпу рвущихся за вожделенным серебром подданных. Но едва он выскочил из-за прикрытия десятка изб, специально оставленных напротив воротного проема, чтобы от него невозможно было сразу разглядеть, что там творится дальше, ему навстречу попался один из мурз, чьи конники ворвались внутрь крепости раньше. Он пер навстречу, не разбирая дороги, с широко разверстым от вырывающегося из его груди вопля ртом. Рассерженный хан зло огрел его плетью. Тот злобно вскинулся, воздел саблю, но, узнав, кто перед ним, побледнел и закричал:

– Это ловушка, мой султан, это ловушка! Спасайтесь!

Хан недоуменно огляделся. Какая ловушка, где? Вокруг, конечно, трещат выстрелы, но они же уже внутри стен… или нет? Какие-то странные стены у этого урусского города. А мурза продолжал орать:

– Это ловушка! Спасайтесь, мой сул… – Так и не договорив, мурза опрокинулся на шею коня, заляпав полу роскошного халата хана выплеснувшейся из горла кровью.

– Выводим господина из города! – взревел Каслак, командир личной сотни хана, разворачивая коня и выхватывая саблю, чтобы, если потребуется, прорубить своему господину дорогу сквозь ряды продолжавших отчаянно рваться в ловушку его подданных.

Но было уже поздно. Потому что в этот момент послышался страшный грохот, и две черные, обгоревшие, покосившиеся башни, стоявшие по обеим сторонам воротного проема, вздрогнули, а затем медленно и величаво обрушились, напрочь перекрывая хаосом торчащих во все стороны бревен единственный имеющийся выход из этой страшной ловушки. Но даже это уже было неважно для Газы II Герая, носившего среди подданных грозное прозвище Буря, великого хана и султана крымчаков, устремившегося в этот поход во многом еще и потому, что он жаждал реабилитироваться за два своих предыдущих не слишком-то удачных похода на урусов – в тысяча пятьсот девяносто первом, когда он дошел до Москвы, но был вынужден бежать из-под нее, бросив большую часть обоза, а затем в тысяча пятьсот девяносто четвертом, в то время как во многих других местах – и в Молдавии, и в Валахии, и в Венгрии, снискал себе заслуженную славу. А важным для него в этот момент было то, что Тимофей, несколько мгновений назад закончив заряжать свою «особливую пищаль», вскинул ее к плечу и повел стволом, выискивая достойную цель. Ствол пару раз качнулся, а затем замер, направленный точно на фигуру Газы Герая. «Видать, важный какой мурза», – успел подумать Тимоха, а в следующее мгновение пищаль привычно ударила его в плечо, выплюнув увесистый свинцовый шарик, оборвавший жизненный путь крымского хана…


Содержание:
 0  Еще один шанс... : Роман Злотников  1  Часть первая Задание – выжить! : Роман Злотников
 2  2 : Роман Злотников  3  3 : Роман Злотников
 4  4 : Роман Злотников  5  5 : Роман Злотников
 6  6 : Роман Злотников  7  7 : Роман Злотников
 8  8 : Роман Злотников  9  1 : Роман Злотников
 10  2 : Роман Злотников  11  3 : Роман Злотников
 12  4 : Роман Злотников  13  5 : Роман Злотников
 14  6 : Роман Злотников  15  7 : Роман Злотников
 16  8 : Роман Злотников  17  Часть вторая Начало : Роман Злотников
 18  2 : Роман Злотников  19  3 : Роман Злотников
 20  4 : Роман Злотников  21  5 : Роман Злотников
 22  вы читаете: 6 : Роман Злотников  23  7 : Роман Злотников
 24  8 : Роман Злотников  25  9 : Роман Злотников
 26  10 : Роман Злотников  27  1 : Роман Злотников
 28  2 : Роман Злотников  29  3 : Роман Злотников
 30  4 : Роман Злотников  31  5 : Роман Злотников
 32  6 : Роман Злотников  33  7 : Роман Злотников
 34  8 : Роман Злотников  35  9 : Роман Злотников
 36  10 : Роман Злотников  37  Использовалась литература : Еще один шанс...



 




sitemap