Приключения : Исторические приключения : IV. Назон плывет домой : Александр Зорич

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




IV. Назон плывет домой

1. Остаток зимы и начало весны я провел в гостях у Филолая (Угрем я теперь называл его в основном при посторонних). Напишу, пожалуй, «в обществе Филолая», хотя это будет правдой лишь наполовину. Сейчас объясню.

После разорения земель, прилежащих к Томам, во время которого поэт Назон «был дерзко похищен и, вероятно, зверски умерщвлен» (из отчета архонтов города Томы), сарматы действительно двинулись дальше на юг, как и обещали.

Но не все сарматы. Крохотный отряд, состоявший из Филолая, его доверенного слуги Луга, дюжины всадников-телохранителей и поэта Назона, повернул назад – в столицу сарматов, ту самую, где я уже поневоле погостил.

Спустя неделю – дни в ней различались в основном глубиной преодолеваемых нами сугробов – я очутился в знакомом шатре, покрытом рысьими шкурами. Разве что количество шкур утроилось. Ведь морозы!

Филолай собственноручно устроил для меня теплое ложе, рядом со своим. Более того: приказал доставить для меня… стол и стул. Мебель была дорогой, даже шикарной. Но изысканная красота ее, тем более кричащая, что стояла она на земляном полу, покрытом хвоей, меня не обрадовала, от нее почти физически пахло прошлым, насилием, жутью. Так и видел я умилительную, меблированную по последнему слову греческую виллу, – одну такую дали за Фабией в приданное – изувеченной и оскверненной пришлыми разбойниками-варварами…

– Ты думаешь, стул этот кровью невинных полит? – тотчас поинтересовался чуткий Филолай.

– Думаю.

– А что если полит? Ты сидеть на нем не станешь?

– Стану, ведь больше не на чем, – сказал я угрюмо.

– Не переживай. Это моя мебель. Я купил ее для себя, когда стал Угрем. Заплатил большие деньги. Я думал, буду иногда писать как культурный человек. Думал, что понадобится…

– Не пишешь?

– Не пишу, незачем. Но видишь – мебель мне все-таки понадобилась, чтобы произвести на тебя впечатление! – Филолай улыбнулся.

Мы как будто с ним и не расставались. Всякий разговор, который мы вели, казалось мне, был лишь продолжением разговора, уже начатого раньше – летом, или в жизни прежней, как учит нас Пифагор, не суть… Словом, я, большой любитель тосковать по всякому поводу, в первый же день после своего похищения, опечалился от мысли, что ведь Филолая в Рим с собой не заберешь…

– Пока ты там в Томах с мечом упражнялся, я все для тебя разузнал, – сообщил мне он. – В начале мая один купец будет через наши места в Херсонес Таврический плыть. Поплывешь с ним.

– Постой-ка… Но ведь Херсонес Таврический – в Таврии?

– Так.

– Но ведь это совсем в другую сторону?!

– Не вижу других вариантов, Назон…

– А что в Херсонесе?

– Там живет мой брат Хрисипп. Он зерноторговец. Преуспевающий. Снаряжает суда. Обратишься к нему. Он поможет тебе добраться до Рима.

– А сколько это будет стоить? Ну, приблизительно?

– Постарайся в любом случае не давать ему денег. Даже если он попросит у тебя гроши.

– Почему?

– Иногда нужно делать кое-что задаром. Служить бесплатно. Этого мой брат не понимает, думает, это только на жрецов распространяется, а на купцов – нет. Ну невдомек ему, что зерноторговец – это жрец зерноторговли, точно так же, как я – жрец Бога Смерти, а ты – поэзии. Но так как я желаю ему добра, то считаю своим долгом устраивать ему возможности побыть хорошим жрецом зерноторговли. Не хочется мне видеть его на дне моря раньше времени. Не перечь. Мне виднее.

– А ты, оказывается, добрый человек, Филолай.

– С чего ты взял?

– Ну… Вот, допустим, тот случай, зимой… Когда твои люди меня и царских вояк окружили… Ведь вы могли их всех перебить, оставить в живых только меня. Благо, отличить меня от фракийцев просто – по отсутствию бороды. Но ты пощадил ребят… Я оценил это. Честное слово! О брате вот заботишься своем… Потому и говорю я, что ты добрый человек.

– Это ты добрый человек, Назон. Тогда, возле Макуны, я тебя постеснялся. Подумал, если позволю устроить резню, стану тебе противен. Так что себя благодари.


2. Итак, из Трансистрии – в Херсонес Таврический. Из Херсонеса Таврического в Синоп, из Синопа в Византий, из Византия в Пирей, из Пирея в Брундизий, из Брундизия в Остию, из Остии в Рим.

Невероятное путешествие с неопределенным исходом. Гигантские расстояния казались почти столь же непреодолимыми, как если бы я направился в Британию через Индию. И все же, душа моя пела. Унылые лица гетов? Нет! Скучные Томы? Никогда больше!

Купец, о котором говорил Угорь, оказался армянином по имени Артак. Повстречался я с ним и его людьми в начале мая в устье Гипаниса – полноводной реки, верховья которой, как меня уверяли, находились едва ли не в землях свебов.

Большинство спутников Артака, к моему ужасу, оказались германцами. Остальные были колхами, что, согласимся, немногим легче.

Караван Артака спустился по Гипанису с севера на двух угловатых, неказистых, но очень крепких либурнах. Везли меха неведомых мне зверей, везли янтарь и громадные ножевидные кости, которые отчего-то именовали «усами» некоей рыбы. Причем, по уверениям германцев, рыба эта достигала ста локтей в длину и водилась в «ледяном океане».

Узнав, что я римлянин (а скрыть это было возможно, только полностью одичав), германцы однако не схватились за ножи, а, наоборот, обрадовались как дети. Навалились на меня с расспросами и, пользуясь услугами раба-толмача, пытали битых три часа.

«А правда, что в Риме есть такие дома, где люди живут над головой у других людей? А над ними еще другие люди, и еще, и так в десять слоев?»

«А вот, говорят, у вас не только улицы мощены золотом, но на золотых деревьях сидят золотые птицы и гадят золотым песком?»

«Рассказывают, что римляне делают такие деревянные кресты, которые силой колдовства выбрасывают стрелы из цельного соснового ствола и стрелы эти пробивают насквозь скалу! Ты такой крест видал когда-нибудь?»

Также были и практические вопросы.

«Легко ли получить римское гражданство?»

«Далеко ли до Рима отсюда пешком?»

«Как наняться на службу к вашим вождям?»

Артак слушал наш разговор сперва вполуха, но потом возревновал к моему нечаянному успеху среди германцев и встрял со своими песнями.

– Ерунда все это. Послушайте-ка сторону Артака. В давние времена Рим был лишь захудалым городишком на задворках моей отчизны, Великой Армении. Вы знаете кто основал Рим? Беглый раб Энеян! И было это в те дни, когда войско Великой Армении, отправляясь в поход, уже стояло головными отрядами у ворот Вавилона, а обозы его еще теснились в ущельях седого Кавказа. Вы знаете про висячие сады Семирамиды? Нет? Вот то-то, олухи. Семирамида была воистину достойнейшая дочь армянского народа, царица семидесяти языков! Она завоевала Вавилон, Китай, Грецию, Трою и Египет, придумала счет, иероглифы, монеты, парфюмерию и астрологию. Но главное: царица семидесяти языков построила висячие сады. В серебряные лохани, каждая величиной с сорок кораблей, была насыпана отборная земля и высажены все самые лучшие деревья мира. Там были даже мирт и алоэ, не говоря уже о персиках и финиковых пальмах! Вы и названий-то таких не знаете, но Артак вам скажет и Артаку можно верить: там росли и Уримм, и Туммимм – те самые деревья, которым, как известно, иудеи поклоняются точно богам. Затем Семирамида приказала воздвигнуть сто столбов из чистейшей бронзы, а на каждом столбе изобразить свои ратные достижения и благодеяния народу армян. К этим-то столбам на цепях из электрона и были подвешены лохани с тысячами деревьев. Прямо над Евфратом! И когда деревья нуждались в поливе, лохани на цепях опускали вниз, в реку, а потом поднимали обратно.

Германцы внимали своему нанимателю, разинув рты. За бортом либурны плескалась вода. Я был счастлив.

Картины Великой Армении, нарисованные бессовестным Артаком, завораживали. Мне не хотелось перебивать его. И все же, один вопрос я задал.

– Скажи пожалуйста, уважаемый Артак, а что случилось с висячими садами потом? И владеет ли Великая Армения по сей день Китаем, который был завоеван Семирамидой?

– Потом? – лицо Артака исказила отчаянная трагическая гримаса, будто он собирался изобразить пантомиму «Прозревший Эдип». – Римлянин, ты знаешь, что было потом! Потом пришел Искандер и с ним – демоны земли и воздуха! Этот был негодный отброс армянского народа, мятежник, изверг, насильник, отцеубийца! Отец Искандера служил нашим наместником в Македонии, как тебе известно! На погибель себе в богопротивном союзе с местной шлюхой Олимпиадой он произвел этого предателя-полукровку! С семи лет Искандер обучался колдовству у фессалийцев, а к двенадцати натворил столько преступлений, что обычного человека уже давно засекли бы насмерть! Но все проделки разбойника сходили ему с рук! Более того, именно они принесли Искандеру известность среди бесчестных македонцев! Артак не хочет даже думать, не то что говорить об этом чудовище!

Германцы, нахмурившись, кивали в лад словам Артака.

И хотя купец, согласно своим же уверениям, не мог ни думать, ни говорить об Александре Великом, остановиться он не мог и подавно:

– Все закончилось тем, что его армия, – а ты знаешь, состояла она преимущественно из фаланг, это такие демоны, имеющие вид исполинских пауков, – дошла до Евфрата, где колдовством одолела благочестивых армян и наших добрых подданных, в первую очередь персов. Конец висячим садам! Бесценные деревья были пущены на дрова, а серебряные лохани разрублены алчными македонянами на драхмы. С тех пор уважающий себя армянин плачет всякий раз, когда ему в руки попадает серебряная монета!

Я пришел в восторг от мысли, что до Херсонеса Таврического путь неблизкий, и этак, за время нашего путешествия, я успею узнать от Артака всемирную историю в самом полном объеме.

Так и вышло. Либурны тащились медленно. Артак болтал без умолку. Кажется, он задался целью ниспровергнуть в моем лице сам Рим со всеми его легионами, понтификами, термами, портиками, акведуками, садами и клоаками.

Однажды нас потрепал шторм и нам пришлось чиниться, став лагерем на отлогом песчаном берегу.

Во время нашей стоянки на нас намеревались напасть две дюжины всадников невесть какого племени. Но, опознав в нашей охране германцев, тут же дали деру.

Затем у Артака закончились слова. Он молча сидел на скамье и задумчиво теребил бороду.

Так двигались мы на восток, будто зачарованные, под нежарким солнцем, обтекаемые незлым ветерком.

На десятый день плавания перед нами выросла из вод обширная песчаная коса. Кормчий объяснил, что эти места зовутся Эионами.

Эионы оказались царством розовых пеликанов. Гонористые птицы промышляли рыбу повсюду. Грузно, нехотя подымались в воздух при приближении наших либурн и, описав дугу, садились за кормой. Там и сям пойманная молодь скумбрии, сверкая боками, посылала своим рыбьим родичам последний привет.

Ближе к вечеру, когда мы остановились на ночлег в виду небольшого святилища, четверо германцев (их звали Рорих, Херих, Гесво и Месвинт) заговорщически переглянулись, взяли лук, стрелы, по пять дротиков и отправились гулять. Гвалт, поднимавшийся то и дело в местах пеликаньих ночевок, свидетельствовал о том, что Рориху и его друзьям возжелалось во что бы то ни стало отведать мясца чудесной розовой птицы.

Вернулись они уже затемно – с тремя жалкими тушками. Судя по пустым рукам и пришибленному виду Гесво, он был тем самым неудачником, чьи дротики так и не нашли добычи.

На птицеловов набросились гребцы-колхи, которые прежде производили впечатление людей, безучастных ко всему, происходящему за пределами их желудков. Выпучив глаза и ударяя себя в грудь кулаками, колхи возбужденно скакали вокруг германцев – точно свора шавок.

– В чем дело? – осведомился я у Артака.

– Колхи говорят, что эти птицы священны. Их убийство прогневит какую-то местную богиню. Или бога, я не понял. Это смешно. Откуда колхи, рожденные на другом берегу Понта, могут знать местных богов?

– По-моему, сейчас дойдет до поножовщины. Что, пожалуй, и будет прямым следствием божественного гнева.

– Вряд ли.

Купец не ошибся. Остальные германцы (около дюжины) поднялись со своих мест и молча встали между охотниками и колхами. Поскольку германцы были в среднем выше на голову, маневр возымел действие: вопли гребцов сделались сдержанней, прыжки перешли в нервное перетаптывание.

Вскоре Рорих, Херих и Месвинт уже ощипывали пеликанов, бережно складывая все розовые перья под ножны своих мечей, чтобы их не унесло ветром. Колхи же, рассевшись кружком, ворчали в отдалении.

К сожалению, последующие события доказали правоту этих диковатых людей.

Стоило германцам вонзить зубы в вонючее пеликанье мясо, как над морем встала черная стена – с такой быстротой, будто в глубинах Понта сработала гигантская сценическая машина, вытолкнувшая к небесам ширму рокочущего мрака. Резкий порыв ветра выхватил из костра пригоршню мелких угольков и швырнул их в лицо Рориху.

По глазам полоснула ослепительная вспышка. Молния!

Еще одна! И две! За раз – три!

Один из колхов вскочил, подбежал к германцам и молча плюнул им под ноги.

Ударил дождь. Бичи молний подбирались все ближе. В реве ливня и в трескучем громовом неистовстве потонули причитания Артака. Распорядительные кормчие набросились с руганью на германцев, чтобы те помогли гребцам оттащить либурны подальше от полосы прибоя.

Спасаясь от непогоды, мы все набились под парус, натянутый наискось от борта либурны до земли. Неразумные Рорих и Месвинт продолжили пожирать пеликана и здесь, под навесом. Херих отнесся к божественной воле с большим почтением и сидел спокойно, вцепившись обеими руками в амулет – бронзовую фигурку оленя, которую носил на шее. Гесво держался золотой середины: свой кусок пеликана он утащил с собой, но пока что от трапезы воздерживался.

Кара небесная приближалась.

Когда молния ударила в корабль прямо у меня за спиной, испугаться по-настоящему я не успел.


3. Из-за глупых пеликанов и не менее глупых германцев мы оказались перед необходимостью вновь чинить либурну. Если подумать, еще легко отделались.

В конце концов мы покинули злополучные Эионы, прошли устье огромной реки, носящей имя Борисфен, и спустя некоторое время повернули на юг.

«Таврия!» – возвестил Артак.

Нам требовалось обогнуть большой полуостров, поэтому мы снова двинулись на запад и, пройдя неказистый низкий мыс с очередным жертвенником, взяли к востоку.

Меня ожидал ряд открытий, плохо совместимых с моими представлениями о северных пределах Понта. Я полагал, что природа Таврии во много крат суровее фракийской, а безлюдье там царит полнейшее. Однако, по мере того как мы сползали вдоль полуострова к Херсонесу, край расцветал на глазах. Живущие там греки оказались незлобивы, прямодушны и производили впечатление людей, твердо уверенных, что вчера было хорошо, и завтра хуже не будет. Соседствующие с ними тавроскифы тоже не казались такими уж варварами: многие понимали по-гречески, их скотина знала ярмо и плуг, детишки были умыты и стрижены.

В середине июня нам открылась Керкинитида. Этот укрепленный городок являлся, так сказать, провинциальным центром херсонесских владений. Артак сделал в нем двухдневную остановку, чтобы распродать часть мехов.

– Понимаешь, южнее на них спрос будет ниже. А севернее продавать было глупо, цены невыгодные, – пояснил купец. – Не сыскать для торговли мехом места лучше, чем Керкинитида.

Там я впервые за несколько недель смог выспаться в доме с нормальными стенами и крышей. И даже кровать была настоящая! Девушки из гостиничной прислуги пытались оказать мне особые знаки внимания. Я уже почти сдался, когда на меня вдруг нахлынула волна удушливой горечи. Я выгнал девчонок вон, чтобы они не увидели моих слез – ядовитых слез скитальца, влюбленного в римскую красавицу Фабию.

Херсонес, каким он предстал предо мной, мог бы служить образцом для подражания иным италийским городам – особенно южным. Ухоженный, чистый, чопорный, он во многом напоминал мой родной Сульмон. Конечно, местная природа и греческое происхождение города накладывали свою печать, и все же, если сравнить с Томами, можно было смело возрадоваться: я попал в центр цивилизации!

Прощание с Артаком и его сорвиголовами вышло трогательным. Кажется, купец всерьез полагал, что смог убедить меня в полнейшей никчемности Города в сравнении с Вавилоном, Сузами и Персеполем (напоминаю: эти почтенные столицы древности, по мысли Артака, были выстроены армянскими зодчими и управлялись армянскими наместниками). Эта мнимая победа, одержанная на поле риторической брани, склонила его к великодушию. Так что на прощание от Артака мне достались две блестящих собольих шкурки и самые сердечные слова. В частности, он пожелал мне, чтобы «сны были безмятежны, а жизнь была лучше снов».

Германцы же, наслушавшись своего работодателя, прониклись ко мне смешанным чувством зависти и сострадания. Само собой, сострадали легковерные («А Рим-то, оказывается, захолустье»), а завидовали – более трезвомысленные («Что ни говори, но золота у римских вождей полным-полно»). Херих, Гесво и четверо их товарищей, составивших «партию сострадания», всерьез звали меня с собой.

– Давай, Назон, и дальше с нами! Ты старик еще крепкий, кольчуга у тебя сами видели какая, жизнь знаешь! Такие повсюду нужны! Будем вместе Артаку служить, а заскупится ловчила на деньги – перережем ему глотку и махнем в Боспор! На царскую службу!

Месвинт, возглавлявший «партию завистников», возражал им вместо меня.

– Дурни вы! Зачем человеку голову морочите? Что ему в Боспоре вашем вшивом делать?! У него в Риме дом такой, что под его крышей вся наша деревня поместится!

При упоминании дома, сколь бы ни был он переоценен фантазией Месвинта, сердце мое сжалось. Увы, судьба моей римской обители, что располагалась меж улиц Клодия и Фламиния, невдалеке от садов Лукулла, была мне известна: Фабия продала ее вместе с мебелью. Под моей любимой яблоней, на моей любимой кровати теперь не стихи составляет, но ведет хозяйственные ведомости разбогатевший сукновальщик по имени Цезоний Помпей. Как легко понять из имени – сын одного из многих тысяч отпущенников Гнея Помпея. Я лишен большинства предрассудков настоящего столичного жителя из старинного рода, но даже мне делалось не по себе при мысли, что мое гнездо обживает безродный деловар.

Был в этом недобрый знак. Знак эпохи, пока еще не наступившей, но лишь просвечивающей сквозь чащобу грядущих лет. Торговцы и домовладельцы, поставщики деликатесов и возницы, разбалованные обожанием зрителей, – весь этот ухватистый народ, если только его не остановят законы против роскоши (а ведь не остановят), с течением времени вытеснит из Рима то скромное величие, которое досталось нам от предков. Город наш превратится в подлинное захолустье. Огромное, раскинувшееся на девяти холмах и далеко за их пределами, самовлюбленное, полуграмотное, глухое к зову вечности захолустье.

Впрочем, что мне до того? Вышагивая по херсонесской пристани, я был пока еще очень далек от Рима даже в его теперешнем качестве.


4. На вопрос «Хрисиппа-зерноторговца знаешь?» всякий херсонесит считал за честь ответить утвердительно.

Когда я просил показать дорогу к его дому, я получал каждый раз невероятно многословное руководство к действию. «Отсюда направо, сразу будет улица Портовая, по ней вниз до второго перекрестка, там налево. Увидишь священную оливу, которую посадил собственноручно Гомер, когда посещал наш город накануне Троянской войны. За ней идешь прямо до статуи Диофанта, там кривой проулок, ты смело в него! – и сразу будет дом с красивыми расписными стенами. Там и живет твой Хрисипп. Привет ему передавай от Ламета Феодосийца, пусть будут ему здоровье, преумножение богатства и прирост в семействе. И ты здрав будь, чужеземец».

Так, наулыбавшись на тысячу ассов и наговорив ворох любезностей, херсонесит отправлял меня в безнадежные блужданья по нешироким улицам и тесным улочкам, которые либо приводили меня в глухой тупик, заваленный строительным мусором, либо к храму Херсонаса, городского божества-покровителя.

Я даже начал подозревать, что этот Херсонас чего-то от меня хочет, если с таким завидным постоянством приводит к себе снова и снова.

«Надеюсь, он не думает, что я должен принести в жертву самого себя, чтобы мое скромное желание повстречаться с Хрисиппом наконец исполнилось?» – уныло шутил я, отворачиваясь от храма в поисках нового советчика.

Я, конечно, не догадывался, что и на самом деле участвую в жертвоприношении, где на алтарь возлагается не нечто вещественное, а внечувственная умозрительная категория.

– Хрисиппа ищешь? Богатея? Радуйся, чужеземец, потому что мне известны и этот достойный человек, и дорога к его гостеприимному дому! – воскликнул очередной осведомленный прохожий. – Ты должен обойти вот этот храм слева…

У меня возникла спасительная идея.

– Погоди-ка, друг, – перебил его я. – А что ты скажешь, если я предложу тебе немного заработать?

– Только дурак не хочет заработать. Богоугодными образом, конечно. Впрочем, если Херсонасу было угодно, чтобы я встретил тебя прямо перед его священной обителью, то богоугодными можно счесть любые твои предложения!

– А ты софист, – я вымученно улыбнулся. – Это внушает доверие, ведь софисты разбойничают только на дорогах логики. Вот мое предложение: проведи меня к дому Хрисиппа – и получишь золотой.

– Какой золотой?

– Римский квинарий.

– Я не знаю сколько это будет на наши серебряные деньги. Может оказаться, что цена моей услуги выше – два или три римских квинария! Давай зайдем для начала к меняле, хочу знать курс!

– Хорошо. Три квинария – и никакого менялы.

– А если окажется, что моя услуга стоит пять?!

Я достал одну монету с квадригой на реверсе и профилем юного Августа на аверсе.

– Это свежий, неистершийся римский квинарий, ценою в двенадцать с половиной серебряных денариев. И ты хочешь пять таких? Да я за сумму вдвое меньшую могу нанять процессию с музыкантами и дрессированными слонами!

– Ладно, по рукам.

И что же?

Да, он отвел меня к большому дому, перед которым было выложено разноцветными камушками «Здесь живет Хрисипп». Как и следовало ожидать, выяснилось, что я уже несколько раз проходил неподалеку, наблюдая этот дом то с одного, то с другого перекрестка. Правда, на стенах жилища Хрисиппа не было и следа росписей, «красивых» и «роскошных», какие сулила молва, потому раньше я и не думал подходить ближе.

– Пришли. Давай деньги и будь счастлив.

– Погоди-ка… А где же росписи? Я слышал, что у Хрисиппа на стенах нарисованы аргонавты и подвиги этого… вашего местного героя…

– Диофанта? А, слушай дураков больше! У них в головах до того пусто, что ласточки могли бы строить там гнезда! У нас полгорода путает Хрисиппа с Хариппом! Вот уж у кого все размалевано, не исключая и кухни! Но ведь тебе нужен Хрисипп, а не росписи?

– Мне нужен Хрисипп, – терпеливо сказал я. – Главное, чтобы с Хариппом его не спутал ты.

– Никого я ни с кем не спутал! Скорее же выдай мне деньги!

С этими словами мой проводник крепко схватил меня за локоть и принялся препротивно теребить. Я терпеть не могу, когда меня хватают. Поэтому я сразу же ударил его по руке – чтобы он отцепился.

– Так ты драться! – заверещал он.

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы на шум, поднятый нами, из дома не вышла богато одетая женщина. Из-за ее спины выглядывал долговязый юноша – вероятно, парасит, – с суковатой палкой.

– Что вы тут устроили?!

– Почтенная Евклия! Скажи этому бессердечному чужеземцу, что ты – супруга Хрисиппа.

Хозяйка, названная Евклией, посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом мытаря.

Ответ ее меня потряс:

– Не знаю, не знаю… – («Она что, душевнобольная? – я испугался. – Как это понимать: «не знаю»?!») – А откуда ты, чужеземец?

– Я прибыл сюда с купцом Артаком из Истрии. И привез привет Хрисиппу от Филолая. Но что значит «не знаю», если тут, прямо вот тут, у меня под ногами, камушками выложено: «Здесь живет Хрисипп»? Скажи: ведь твой муж зерноторговец, так?

– Ах от Филолая… – протянула Евклия, проигнорировав мои вопросы. Она продолжала смотреть на меня с недоверием, но теперь к нему примешалась и капля любопытства. – А кто такой Филолай?

– Брат Хрисиппа, твоего мужа. Если, разумеется, твой супруг – зерноторговец Хрисипп.

– Ладно, проходи, – смилостивилась Евклия.

– Вот видишь, все разрешилось! – воскликнул мой проводник. – Так что плати – и будь счастлив!

Я нехотя выдал ему обещанные квинарии. О том, что во всем происходящем может таиться некий зловещий подвох (а вдруг софисты разбойничают не только на дорогах логики?), я старался не думать.


5. Хрисипп болел – таково было истинное положение вещей и таков был ключ к разгадке странного поведения большинства херсонеситов, в том числе Евклии. Правда, чтобы все это понять, требовалось знать кое-что из истории местных священных установлений.

– Это наш старый городской обычай, – объяснял хозяин дома. – Когда телом почтенного гражданина овладевает болезнь, надо принести жертву Херсонасу. В старые времена поступали просто: брали раба или осужденного преступника – и закалывали его. Потом стали ограничиваться бичеванием. Бичевали так, чтобы человеческая кровь окропила алтарь. Но все в мире меняется. В том числе и священные установления. Двести лет назад Дидим, один из городских архонтов, отравился грибами. Проверенное средство – настой луковиц лилии на вине – не помог. Дидим готовился отойти в царство теней. По традиции, жрецами Херсонаса было назначено бичевание одного из его рабов – жребий выпал на некоего Таврика. Но человеколюбие Дидима, которое уже тогда вошло у нас в поговорки, было столь велико, что он сам оделся в грубое рванье и, превозмогая недуг, отправился в храм Херсонаса. Он закрыл лицо и подражал просторечному выговору своего раба Таврика так искусно, что никто не заподозрил подмены! А на спину себе архонт подложил наполненный бычьей кровью бычий же желудок, закрыв его вывернутой козьей кожей, натертой мелом! Так что в полумраке храма казалось, что это и есть спина раба Таврика! И вышло, что бич рассек не человеческую кожу, но козью, а кровь, залившая алтарь, была бычьей! Потом Дидим, охая и ахая не для виду, ведь отрава медленно, но верно убивала его, вернулся домой и собрался с чистой совестью умереть. Однако на следующий день Дидим выздоровел!

Надо заметить, что, когда люди рассказывают подобную небывальщину, в их глазах слушатель обычно видит либо восторженную веру, либо тоску по прошедшим счастливым временам, когда было возможно такое, а сверх того еще и не такое. Таким рассказчиком, например, был Барбий. Да и Маркисс, пожалуй, тоже.

Хрисипп же, когда рассказывал об архонте Дидиме, поглядывал на меня взглядом испытующе-хитроватым. Учитывая, что я собирался просить у него помощи в путешествии через пять морей, а таковое путешествие могло состояться только в том случае, если бы он проникся ко мне доверием и разрешил сопровождать его товары на борту ближайшего корабля, мне следовало показать, что я вовсе не легковерный дурачок.

– История занимательная, – сказал я, – но не хочешь же ты сказать, что в нее веришь? Козья шкура, бычий желудок… Они что там – слепые были, храмовые прислужники, да и сами жрецы?

– Молодец! Молодец, Дионисий! Не верю! И тебя не заставляю! Но – уважаю городские предания, – уточнил он. – А потому: за что купил – за то продаю. И вот, когда Дидим вернулся с полдороги в Аид, он во всеуслышание объявил о том, что из человеколюбия решился на обман Херсонаса. А поскольку обман божества – прегрешение непростительное, он сам дивится тому, что воздалось за него не смертью, но избавлением от недуга. Тут, друг мой, едва не случилась в городе великая смута. Потому как если Херсонаса можно обмануть – а тебе за это ничего не будет, кроме хорошего! – то что же выходит: все позволено? Раб подымайся с топором на господина, сын с хулою – на отца?! До того, глядишь, дойдет, что жена возляжет за ужином вместе с гостями мужа?! Нет, шалишь! Но как успокоить народ? Как объяснить исцеление Дидима? Не было счастья, да несчастье помогло: скифы в том году в очередной раз усилились и вошли в херсонесские земли с разорительным набегом. В первой стычке наши были разбиты. Под угрозой оказались уже и сами городские стены! Про Дидима на время забыли и вышли против скифов, облачившись, как в последний бой. Все тщательно расчесали волосы, как следует натерлись маслом, начистили оружие. Был там и архонт Дидим. Правда, щит был слишком тяжел для него, истомленного болезнью, а потому его нес перед ним раб Таврик. Когда войска выстроились друг напротив друга, с моря налетел ураганный ветер и над бранным полем появился розовый пеликан. Пеликан нес в зобу плоский камень и, изрыгнув его, уронил на землю в точности между нашими и скифами. К этому камню бросились двое. От скифов – богатырь Палак, а от наших – раб Таврик, который, напоминаю, прикрывался щитом своего хозяина. Но панциря Таврик не носил, а потому бежал быстрее скифа. Когда он добежал до камня, Палак был от него еще в пятнадцати шагах. Скиф метнул в Таврика копье. Оно пробило щит и ударило отважного раба в висок. Однако, тот собрал в кулак все свои силы, поднял камень и, разозлившись, метнул его в Палака с такой силой, будто выпустил из пращи. Камень попал скифу точно в лоб и убил его. Таврик снял с убитого скифа холщовый панцирь, подобрал камень и вернулся к нашим. Этот поединок воодушевил защитников города и смутил скифов. Боя считай не было – стоило нашей фаланге выступить, скифы дрогнули и бежали.

– Какие впечатлительные скифы, – ввернул я.

Хрисипп предостерегающе поднял палец.

– Не это главное. Главное, что когда принесенный пеликаном камень, решивший судьбу сражения, внимательно рассмотрели, то увидели, что брызги крови Палака образовали на нем три греческие буквы «хи», «эпсилон», «ро»: ХЕР. А под буквами обнаружилось изображение змеи!

– ХЕР?

– Да. Начальные буквы имени Херсонаса! А змея – один из его символов, который ты можешь и по сей день видеть на наших монетах! Тут уже не составляло труда понять, что розовый пеликан появился над полем боя не случайно. А с другой стороны, никак нельзя было признать случайностью, что отчаянное геройство на глазах у всех мужей города совершил не кто-нибудь, а именно Таврик, чья кровь должна была бы окропить алтарь в храме Херсонаса ради здоровья Дидима, его хозяина!

– Хм. И впрямь, занятно. Готов биться об заклад, что все происшедшее было истолковано таким образом, что Херсонас принял обманную жертву от Дидима как бы авансом и исцелил доброго архонта. В то время как подлинная жертва – скиф Палак – обильно сдобрила кровью камень-»алтарь» Херсонаса, присланный божеством вместе с розовым пеликаном! Причем жрецом Херсонаса нечаянно выступил раб Таврик, убийца скифского богатыря!

– У тебя гибкий ум, чужеземец. Но мои соотечественники в те далекие годы не были бы греками, если бы не пошли в своих толкованиях дальше и не завязали бы свои мысли в Гордиев узел. Вот тебе вопрос: что же, все-таки, по их мнению, принес в жертву Дидим, когда отправился под жреческий бич вместо своего раба Таврика?

Хрисипп внимательно следил за мной. Ему, вероятно, показалось, что вопрос этот будет мне не по зубам. Но ответил я на удивление легко, не задумываясь ни на миг.

– Истину.

Зерноторговец удовлетворенно кивнул.

– Именно. Истину! После этого наши священные установления были переписаны. И отныне, когда какой-то знатный человек болеет, жрецы за отдельную – и довольно значительную – плату оповещают об этом херсонеситов. Тогда всякий, кто желает своему соотечественнику блага, лжет о нем напропалую. Чтобы тот поскорее выздоравливал. Особенно же поощряется лгать чужеземцам.

Я улыбнулся.

– Ну да, ведь вы тем самым потихоньку, безобидно приносите в жертву и терпение чужеземца! Честное слово, если бы я не встретил человека, который желал тебе зла, я бы окончательно заблудился в лабиринте ваших улиц!

– Какой это человек желает мне зла? – насторожился Хрисипп.

– Я не спросил у него имени. Такой светловолосый хлыщ, лет тридцати, я один раз назвал его софистом и он не возражал. Он проводил меня прямиком к твоему дому. Следовательно, он не солгал.

– А что он говорил тебе?

– Что куда-то торопится. И что многие горожане путают тебя, Хрисиппа, с Хариппом.

Хрисипп вздохнул с облегчением.

– Это, похоже, Эпимах. Как и все лодыри, он всегда торопится… Нет, он не желает мне зла. У него, видишь ли, натурфилософское восприятие вещей. По его мнению, божественная воля скрыта от разумения простых смертных. И потому наивно полагать, что жертва перед лицом Херсонаса – хоть истиной, хоть желудями – может кому-либо помочь с исцелением. Мир же состоит из неделимых частиц-атомов, каждый человек – вихрь из таких частиц. Когда в вихре случается разлад, человек болеет.

– Вихрь! Как там было у Аристофана…


Нет никакого Зевса, мой сынок. Царит
Какой-то Вихрь. А Зевса он давно прогнал. 8

Зерноторговец кивнул.

– Точно. Я думаю, Эпимах кончит тем же, чем и аристофановский Сократ… Но пришло время поговорить о тебе. Скажи, ты давно видел моего непутевого брата Филолая?

– И двух месяцев не прошло.

– Как он? Варварствует?

– По-моему, он счастлив. Знаешь, когда у человека все в жизни сложилось, это сразу видно.

– Даже если сложилось совсем не так, как хотелось бы его семье… – Хрисипп печально покачал головой.

– Даже если.

– Ну а сам-то ты чего ищешь? Что у тебя должно сложиться?

– Мне надо в Рим. Филолай говорил, ты можешь мне помочь.

– В Рим… Я отряжаю корабли только до Синопа и Византия. В лучшие годы – до Пирея.

– А сейчас какой год?

– Надеюсь, для меня – лучший. Когда в прошлом году взошел Пес, Луна находилась в знаке Весов. Это верная примета, что в Египте случился недород пшеницы и в Аттику наверняка не завезли зерна в должном количестве. Поэтому я намерен поспешить до египетского урожая этого года и отправить в Пирей часть своих старых запасов. Жду лишь подтверждения своих ожиданий, вестник прибудет со дня на день.

– Пирей меня вполне устроит. Мне главное вырваться из зачарованных вод Понта Эвксинского. А там уж как-нибудь.

– Из зачарованных вод? Почему ты так сказал?

– Тут есть места, где все совершенно… совершенно иначе… Не как в Риме. И даже не как в Томах. Когда я проходил Эионы на либурне Артака – знаешь, это…

– Эионы знаю. Артака тоже знаю.

– Так вот, когда мы прошли Эионы, я понял, всем сердцем воспринял, что такое… не дичь даже, и не пустота… А такая…

– Ну.

Хрисипп подался вперед, словно ожидал от меня невероятных откровений.

– Такая вечность, – наконец нашелся я, – которая сопутствует лишь природе, что предоставлена самой себе. Орды птиц над головой, рыбье царство в водной толще. Каждый год у них сменяются поколения. Поколения рыб приходят и уходят, но больше не меняется ничего. И люди там не появятся еще тысячу лет. Или две. А если и появятся, то растворятся в этой зачарованности без остатка. Там не будет ни дорог, ни городов. Никогда.

– Так что же, по-твоему, и Таврия зачарована?

– К северу от Керкинитиды – да. Дальше – нет. А Херсонес так вообще мало чем отличается от италийских городов.

– Я ничего не понял, – удовлетворенно сказал Хрисипп (мне показалось, он ждал от меня каких-то других слов). – Но вижу, что тебе и впрямь надо отсюда выбираться. Больно ты нежный для Понта. Как бы не растворился в зачарованности… Деньги-то у тебя есть?

– Деньги есть. Но платить, честно скажу, я не готов.

– А ты наглец.

– Понимаешь, я все тщательно подсчитал. Получается, что, если я буду оплачивать дорожные расходы, то на жизнь в Риме у меня останутся сущие гроши. А мне, скорее всего, предстоит провести там несколько месяцев. Что же до римской дороговизны, я даже не буду ее описывать. Обитатели закраин ойкумены, я заметил, о ней осведомлены куда лучше, чем иные римляне.

Зерноторговец поморщился и демонстративно отвернулся к стене, как будто от меня воняло.

– Ты хочешь, чтобы мой корабль вез тебя бесплатно? В Синоп, а оттуда еще и в Пирей? И это только потому, что ты якобы встречался с моим чудилой-братом?

– Я все продумал. Ты возьмешь меня на корабль не в качестве нахлебника, а – работником. Назначишь мне жалованье. А потом это же жалованье твое доверенное лицо вычтет с меня в качестве платы за путешествие.

– И что ты можешь? Плотничать?

– Нет.

– Ставить и убирать паруса?

– Нет.

– Великолепно! Гребец из тебя не получится – мяса на тебе слишком много, да и не в тех местах, где требуется! Помощник кормчего? Страшно себе представить! Ну? Еще мысли есть? Что ты вообще умеешь?

– Обучен приемам с оружием.

– Посреди моря это тебе пригодится! Ты готов сразиться с бурей и выйти из схватки победителем?

– Готов. Но ты мне все равно не поверишь, ведь так?

– С этим лучше к Филолаю… Скажи, ну есть же у тебя какое-то умение? Как ты заработал те самые деньги, которыми не хочешь со мной поделиться?

– Парфюмерия.

– Та-ак… Парфюмерия. Еще лучше. Будешь румянами моих матросов мазать? Глаза капитану сурьмить?

– Как скажешь.

– Ох, чужеземец… рассмешил… и утомил. Зря я прервал свой целебный отдых… Ступай, Евклия тебя накормит. Но, сдается мне, не взойти тебе на мою диеру. Никак не взойти.

Я благоразумно промолчал, памятуя настоятельное требование Филолая не платить Хрисиппу не гроша.


6 . На диеру, которая отплыла из Херсонеса через три дня, я все-таки попал.

Тому способствовали три обстоятельства – по одному на каждый день.

Вначале корабль из Синопа принес весть: неурожай случился страшный. Конечно, в Италию из всяких житных провинций вроде Мавретании ринулись корабли и кораблики с прошлогодним зерном (у кого оно осталось). Но все равно цены на хлебном рынке в Остии самые что ни на есть олимпийские – как в годы гражданской войны.

На следующий день все недуги Хрисиппа как рукой сняло.

Похоже, вопреки скепсису софиста Эпимаха имело место божественное вмешательство Херсонаса. Либо уж вихрь, коим являлся Хрисипп, вновь закрутился-засвистел как надобно по неким незримым, но естественным причинам. Впрочем, второе первому опровержением не служило. Если вдуматься, кружение Хрисиппа-вихря могло наладиться по воле Херсонаса, разве нет?

Зерноторговец заметно приободрился и принял решение: «Эх, была не была, снаряжу-ка я в этом году один корабль прямо в Остию! Не буду все сдавать в Аттике, попытаю счастья в Италии!»

И, наконец, утром третьего дня Хрисипп вновь обратил свое внимание на мою персону.

– Радуйся, Дионисий! У тебя появилась надежда доплыть до самой Остии. Я намерен поручить тебе надзор над товаром.

– Лучше и придумать ничего нельзя!

– Но – одно условие. Если мое зерно разворуют птицы, попортят черви или жуки, если оно заплесневеет или сгниет – я взыщу с тебя всю его продажную цену.

После чего Хрисипп назвал некоторую сумму. Не могу назвать ее огромной, но она была значительно больше той, которой я располагал в то время и на которую я мог рассчитывать в обозримом будущем.

– А если я не смогу расплатиться?

– А если не сможешь, то Телем, капитан корабля, продаст тебя в рабство.

– Продашь, даже не взирая на мою дружбу с Филолаем, твоим братом?

– Во имя Филолая я тебя привечаю в своем доме уже четвертый день!

– Но как я могу обещать, что твое зерно не пропадет?! Я же не агроном! И не ученый!

– Ты парфюмер. Так?

– Так.

– Ты собирал травы, делал мази и притирания. Так?

– Ну и что?!

– Справишься.

О том, как погибли крыса и Сарпедон

7. Так и получилось, что я взошел на борт «Бореофилы», отягощенный не только оружием и кое-каким провиантом, предусмотрительно закупленным в городе, но также двенадцатью лекифами, шестью пиксидами, тремя амулетами и вспомогательным снаряжением (пестик, ступка, котелок, сушеная тыква, тростниковые трубки, переносные мехи, запальные соломинки).

Сосуды и коробочки содержали вещества для приготовления отравленных смесей, хорошо известных любому ученому агроному. Амулеты же выступали в качестве преторианской гвардии. Их магическую силу следовало призвать на помощь в том случае, если другие средства не выдержат напора вредительских полчищ.

«Бореофилой» звалась грузовая диера, над которой начальствовал капитан Телем. Поскольку, в случае моей неудачи на поприще жукоборения, Телему предстояло продать меня в рабство, у нас сразу же установились особые отношения.

Капитан бросал на меня благосклонно-хищные взгляды, как сытый лев на ягненка, привязанного к дереву посреди глухой чащобы. Я же всякий раз приосанивался, расправлял плечи и возвратным взглядом отвечал: «Не дождешься».

«Да что с ним станется, с товаром?! – успокаивал я себя. – Амфоры заполнены здоровым, сухим зерном, сам видел. Они вполне прочны, на моих глазах были надежно запечатаны… И какие вообще в море могут быть воробьи? Какие жуки? Черви? Пусть Хрисипп спит спокойно, да и мне волноваться нечего… По крайней мере, пусть это будет моей последней заботой. Бури и пираты куда опасней!»

Поначалу все подтверждало мои ожидания. Жуки не наблюдались, черви тоже, а вот буря…. куда же без нее?

Трусливо прижиматься к берегу «Бореофила» не собиралась. Уже на второй день диера достигла мыса Бараний Лоб и, набрав полный парус столь любезного себе борея, устремилась от таврийских скал ровно на юг, в открытое море. Куда там топорным либурнам Артака!

– Если будет угодно Посейдону, через четыре дня мы снова увидим землю, – пообещал капитан.

«Четыре дня в открытом море! – ужаснулся я. – И то с милости Посейдона! А без нее – сколько?!»

Без милости, оказалось, полная декада.

Два дня мы шли по морю с попутным ветром, но затем благоприятный борей утих. Воцарился нежный штиль. Рею спустили, парус подвязали, но ненадолго. Ветер вернулся, однако был это уже не чистый борей, а фраский, который приходит из тех степей на северо-востоке, где прозябают наиболее свирепые, злокозненные сарматы.

К сарматам капитан Телем относился отрицательно: «Мой отец говорил, что летний фраский – дело рук сарматских колдунов». Зато с Римом он связывал самые радужные надежды: «Когда у Цезаря дойдут руки до наших краев, он должен будет первым делом расправиться с бубенаками. Уверен, уже близок тот день, когда степь заколосится крестами. На каждом кресте будет труп, а под трупом – табличка: «Здесь распят ветрогон-негодник Бубенак».

Бубенаками капитан звал всех сарматов без разбору. (Почему? Ну уж увольте, откуда мне знать.)

О том, что я дружен с одним из колдунов-бубенаков и, более того, этот колдун является братом уважаемого Хрисиппа, я предпочитал помалкивать.

Ветер крепчал от часа к часу. Когда мачта, а за нею и все корабельные сочленения начали натужно постанывать, парус пришлось убрать.

Что было потом?

Именно то, что случается, когда Нечто (или Некто) хочет тебя убить, либо просто напомнить о том, что убить тебя ему (Ему!) не составляет особого труда. Смерть, дескать, всегда рядом, не очень тут.

Сколько человек путешествовало на «Бореофиле»? Капитан Телем, его помощник, корабельный плотник, четверо матросов на парусе, двое кормчих, тридцать гребцов. Вместе со мной – ровно сорок.

Как выяснилось чуть позже, с нами путешествовала еще крыса. Крыса в обычном смысле слова: грызун с четырьмя лапками и предлинным хвостом.

Итого – сорок один.

Кому же из нас была адресована внушительная демонстрация небесной мощи? Тут можно строить самые разные предположения, но лично я склоняюсь в пользу крысы. По крайней мере, это единственное существо из присутствовавших на борту, о котором точно известно, что оно, во-первых, нуждалось в строгом педагогическом внушении, во-вторых, явным образом внушению не вняло и, в-третьих, было за свои преступления умерщвлено.

Но прежде, пять дней кряду, нас качало и крутило, болтало и заливало горькими волнами. Иногда мы получали короткую передышку, но затем стихии вновь брались за старое. Все двенадцать ветров боролись за право разбить диеру в щепки. При каждой перемене ветра капитан проклинал сарматов, бормоча: «Ну погоди, Бубенак, доберусь до тебя….»

Нас носило по всему морю. И я не взялся бы сказать, где наши поеденные крабами тела встретят рассвет нового дня: на песчаных отмелях Фракии или на скалах Колхиды.

Случались между тем чудеса и видения.

Матроса по имени Сарпедон смыло за борт, но вскоре, совершенно невредимого, забросило волнами обратно!

Неоднократно за кормою корабля возносились на тончайших шеях головы морских змеев с переливчатыми лилово-алыми гребнями на лоснящихся черных затылках. Змеи выглядели скорее восхищенными штормовым неистовством и любопытствующими в делах надводных, нежели алчущими нашей крови. Покрутив чешуйчатой головою туда-сюда, они исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Несколько раз я видел дельфинов. Дельфины легко перепрыгивали через наш корабль, с левого борта на правый – но это уж точно примерещилось.

Когда же море вновь повернулось к нам своей лучшей, эвксинской, стороной, я обнаружил, что амулеты, которыми снабдил меня Хрисипп, пропали. Сосуды, ларцы и коробочки уполовинилось в числе – вторая половина благополучно превратилась в черепки и щепки. А в нескольких просмоленных тканевых крышках, которыми были запечатаны амфоры с зерном, сыскались свежие дыры. Пока я, привязав себя к скамье, катался на волнах вместе с кораблем, кто-то повадился воровать зерно!

Зерно Хрисиппа!

За которое я, неразумный, отвечал свободой!

А ведь через эти дыры в шторм могло нахлестать воды!

Зерну предоставлялась полная свобода отсыреть и заплесневеть!

Да… Было от чего прийти в возбуждение!

Пришлось Назону озаботиться теми самыми обязанностями, которых он надеялся счастливо избегнуть.

Капитан клятвенно заверил меня, что среди матросов воров нет и быть не может. Потому что в последнем плавании минувшего года (вместо «последнем» капитан, следуя моряцким суевериям, говорил «крайнем») он, Телем, показательно скормил морскому змею мерзавца, который был уличен в воровстве.

«Ищи крысу!» – таков был вердикт капитана.

Я не разделял его веру во всепобеждающую воспитательную силу публичных казней и потому продолжал подозревать одного из гребцов. Однако, имея некоторый опыт в уголовных расследованиях, я не собирался пренебрегать и конкурентными версиями.

«Либо вор – человек, либо – нет. Положим, не человек. Тогда кто? Либо существо высшей по отношению к человеку природы, либо – низшей. Положим, высшей. Что нам известно о существах высшей природы?.. Чем они питаются? Амброзией и жертвенным дымом. А зерном? Зерном – это вряд ли. Не говоря уже о том, что подозревать в хищении существо высшей природы – святотатственно. Стало быть, остаются существа низшей природы: рыбы, птицы, звери, гады… Разумно ли подозревать рыбу? Неразумно…»

И так далее.

«В общем, может и крыса, да», – нехотя согласился я с капитаном.

Я кое-как запечатал поврежденные крышки амфор и без особого энтузиазма объявил крысе войну. Хотя и продолжал сомневаться в самой возможности пребывания зловредного грызуна на корабле такого рода, каким являлась диера. Думалось мне, что выхожу я на бой с фантомом, порожденным моею мнительностью.

Я взял уцелевший лекиф, наполненный молотой сухой полынью, и другой, с селитрой. Обе эти субстанции я перемешал и засыпал смесь в высушенную тыкву. С одной стороны я подсоединил к тыкве маленькие мехи, а с другой – длинную трубку. Сверху я воткнул запальную соломинку, пропитанную смесью той же селитры с оливковым маслом, и взял свое оружие наперевес…

О, я был грозен! Теперь оставалось прогнать всех мореходов подальше из кормы в нос, чтобы не потравились, и применить дымометательную машину по назначению.

Я спустился на уровень ножных упоров для гребцов нижнего ряда. В воздухе колыхались рои наимельчайших мерзких мушек. Ощутимо пованивало – само собой, на днище диеры, под камнями балласта, стояла загнившая, черная вода. Вот именно туда, в эту вонь, в эти сумрачные пустоты меж камнями, я и собирался выпустить облака ядовитого сернистого дыма.

Я присел на корточки и принялся высматривать как бы посподручнее пристроить свою машину. Так, чтобы трубка вошла как можно дальше, а мехи обосновались на чем-нибудь плоском и надежном.

Как вдруг, самым краешком глаза, я уловил какое-то движение. Повернул голову…

Огромная черная крыса, то ли не замечая меня, то ли, скорее, пренебрегая моим присутствием, сидела совсем близко, на соседней доске – осклизлом ножном упоре.

У нее во рту что-то тихонько похрустывало, будто песчинки терлись одна о другую между жерновками. Один заслуженный фракийский крысолов, большой охотник послушать «садовые рассказы» Маркисса, как-то рассказывал мне, что этот звук называется крысиным мурлыканьем и производится трением верхних зубов о нижние.

Признаюсь, от неожиданности я даже испугался. И ударил крысу тем, что держал в руках: дымометательной машиной.

Тыква лопнула, обсыпав крысу смесью селитры и полыни. Грызун издал нелепый звук – будто бы испустил ветры – дважды брыкнул задними лапами и… издох. Что противоречило всем моим представлениям о баснословной живучести этих тварей.

Вскоре ко мне спустился капитан Телем.

– Да сколько же можно хохотать?! – спросил он. – Ты что, пьян? Что случилось?!

Ну что я мог ему ответить?

Что этот загорелый, обросший некрасивой бородой, немолодой человек в застиранном тряпье, который хохочет, завалившись на балластные камни, некогда ходил в славнейших поэтах Рима? Что носит он славное древнее имя Публий Овидий Назон, а вовсе не Дионисий – так я представлялся всем в Херсонесе, тщательно блюдя свое инкогнито? И теперь он, Назон, автор тучного сонмища знаменитых виршей, иные уже в «народные» угодили, вот этот самый автор, понимаешь ты, морда лесостепная, валяется рядом с трупиком крысы-воровки и хохочет?

Вот что смешно. Валяется и хохочет.


8. И увидели мы Азию…

Берег был скалист, темен, безлюден.

Мы трижды, как заведено, прокричали «Гайа!», отслужили скромный молебен Посейдону и пошли на веслах вдоль берега к Босфору.

Многодневное ненастье отнесло нас далеко в сторону от Синопа. К счастью, сносило нас к западу, а не к востоку. Путь наш до Босфора, таким образом, укоротился на пару сотен стадиев. И на том спасибо. Правда, почти сразу открылась острая нехватка провизии и пресной воды. Запасы Телем привык пополнять именно в Синопе, а к западу от этого города земли простирались довольно дикие. Но возвращаться Телем не захотел, а потому мы продолжили плыть на запад.

На следующий день скалы сменились холмами и мы наконец заприметили мутную речушку, от которой по морю расползалось уродливое буро-молочное пятно.

Хотя вода в реке после недавних дождей полнилась глиной и мусором, мы поспешили пристать к берегу близ ее устья – нас мучила жажда.

Мореходы сгрузили на землю несколько больших сосудов и наполнили их ужасающе грязной жидкостью. Затем они соорудили из подсушенной травы, уложенной в сито, нечто вроде винного цедила и пропустили воду через него. Не сказал бы, что после этой процедуры вода превратилась в родниковую.

– Ничего, за пару дней отстоится, – заверил капитан. – Но придется заночевать на берегу. Если сразу пойдем морем, даже самая слабая качка взбаламутит воду.

– Не вижу разницы, – заметил я. – Отстоянная на берегу, вода сразу же взбаламутится, как только мы отплывем…

– А ты дурак, братец, – хмыкнул Телем. – Разумеется, верхние две трети отстоянной воды мы перельем в другие сосуды. Для того и надо ее отстаивать! Зачем нам глину на борт тащить?

«В самом деле, дурак», – согласился я.

Впервые за десять дней засыпая на твердой земле, я еще не знал, что главное сражение за зерно Хрисиппа и за свою свободу мне предстоит дать уже завтра…

Говорят, Александр Великий в день знаменательной битвы при Гавгамелах, погубившей Персидскую монархию, спал до самого полдня. И лишь когда войска македонян и персов выстроились друг против друга, когда конница Дария уже двинулась вперед, соратники Александра разбудили-таки своего царя, который и привел их к победе.

Так и я – вскочил только тогда, когда враг уже стучался в ворота.

Да что там в ворота! Враг карабкался на стены, рыл подкопы и вообще: лез во все дыры.

Прибрежная полоса шевелилась, шуршала, поскрипывала.

Жуки!

Чуя беду, я вскочил на ноги и побежал к «Бореофиле», отдыхающей на берегу.

Днище и борта диеры были густо обсижены теми же жуками. Небольшие, длиной с ноготь, и совсем узкие, их блестящие панцири казались то ли смоляными брызгами, то ли осколками черного камня.

Полоса прибоя кишела той же гадостью! Повинуясь неведомым своим самоубийственным жучиным влечениям, миллионы насекомых устремлялись с холмов к морю, кружили над волнами, падали, барахтались в воде, погибали…

Собственно, если смотреть на поведение армии жуков в целом, оно виделось не более осмысленным, нежели роенье снежинок в колючем хаосе вьюги. Львиная доля черных жужжащих снежинок тонула в море, почти все остальные бесцельно копошились в песке, но даже та крошечная часть, которая облепила «Бореофилу», являла собой когорты неисчислимые. И когорты эти чуяли кучи вкусного зерна на борту корабля, а потому действовали уже вполне осмысленно.

Матросы и гребцы не мешкали. Прихватив каждый свою долю сухарей с воблою, они быстро очистили припасы от жуков, стянули с себя лохмотья и тщательно завернули в них еду.

А до пшеницы, Хрисипповой пшеницы – моей пшеницы, в конце концов! – дела им не было.

Я бросился к драгоценному грузу. И увидел самое страшное из всего, что можно было увидеть…

Амфоры облеплены смоляными исчадиями тартара. Крышки амфор – вчетверо от того. Лапки, челюсти, усики тварей неустанно шевелятся. Воск они живо пожирают. Тряпицы исчезают в их желудках как будто их и не было никогда. Кое-где уже наметились прорехи… И страшно себе представить что будет, если хотя бы десяток гаденышей закопается в пшеницу! Что мне, садиться все зерно перебирать? Да его тут сотни медимнов! Тысячи!

А если махнуть рукой, то, зная неутомимость насекомой мелюзги в размножении, рискуешь получить за месяц путешествия амфоры, наполненные одними жуками вперемешку с их же экскрементами!

При мысли о такой перспективе меня едва не стошнило.

– Где Телем?! – крикнул я мореходам.

– А зачем он тебе?

– Зачем?! Затем, друзья, что нам надо немедленно уходить в море!

– Еще чего! А что мы будем пить?

– Другую реку найдем.

Из кучки гребцов выступил тот самый Сарпедон, который пятью днями раньше в бурю вывалился за борт, но был заброшен волнами обратно. С Сарпедоном я и вел дальнейшую беседу.

– Не годится, – покачал он головой.

– Так, любезный, ты мне порассуждай тут еще! Порассуждай! Последний раз спрашиваю: где Телем?

– За холмы пошел. С кормщиком и еще двумя парнями. Сказал – на охоту. Но знаем мы ту охоту… Собрались, небось, пару козочек из ближайшего стада того…

– Что «того»? – зная повадки простого люда, особенно мореходов, привычных обходиться без женщин неделями, но вовсе не желающих обуздывать любострастие возвышающими размышлениями, я заподозрил в этой недоговоренности намек на радости скотской страсти.

– Ну того… Купить забесплатно… Жрать-то считай нечего…

(«О, идиот! Он слово «украсть» вслух произнести стесняется! Небось, очередное моряцкое поверие…»)

– Беги за капитаном.

– И не подумаю.

– Послушай, мерзавец. Если ты сейчас же не поспешишь за Телемом, мы не выйдем в море. А если мы не выйдем в море, жуки попортят весь наш товар. А если они попортят весь наш товар, Телем скормит тебя морскому змею. И всех твоих дружков тоже.

– Он тебя скормит. А нас – нет.

– Ленишься бежать за Телемом, подымись сюда и помоги мне расправиться с жуками!

– Жуки – твоя забота. Я гребу каждый день от рассвета до заката. А ты валяешься днями напролет в корме и чешешь яйца. Теперь твоя очередь хреначить!

Сарпедон сделал непристойный жест, энергично напружинив кулак на уровне своих гениталий. Обидный гогот его коллег довершил картину моего полного морального разгрома.

– Будь ты проклят! – в сердцах припечатал я и опрометью бросился обратно, к нашему зерну.

Мне предстояло победить или погибнуть. В одиночку, без всякой посторонней помощи и без надежды на отступление.

Первым делом я взялся смахивать жуков с крышек и безжалостно топтать тех, которые попадались мне под ноги. Но, пройдя таким образом примерно половину амфор, я обнаружил, что полусъеденные крышки в начале ряда вновь исчезли под живыми волнами неостановимой мрази.

Я горестно выругался, но все-таки, быстро-быстро заметая ладонями, прошелся по всем амфорам до последней. Голыми руками получалось не больно-то убедительно. Стоило мне очистить одну половину амфор, как другая сразу же вновь поглощалась новой волной нападающих.

Следовало немедленно обратиться к ядам в уцелевших сосудах и пиксидах.

После потерь, понесенных по вине ненастья и в ходе крысиной охоты, я располагал: молотым диким ориганом; смесью мяты, бессмертника и гипса; тертым оленьим рогом; сушеными листьями лавра; вонючей серой мазью, название которой забыл; ядреным уксусом с растворенным в нем винным камнем.

Касательно дикого оригана я помнил, что он помогает от муравьев. Смесь мяты, бессмертника и гипса именовалась Хрисиппом «червебойкой». Олений рог якобы не любили воробьи (не верю). Листья лавра предохраняли зерно от особого вида белой плесени. Назначение вонючей серой мази было мною позабыто вместе с ее названием. И, наконец, уксус сулил победу над теми муравьями, которые устояли бы перед ориганом.

Это было лучше, чем ничего. И все же, я был готов разрыдаться. Ведь среди прибранных стихией предметов значился крупный лекиф с синим порошком – действенным средством против жуков! И если бы только я не проявил преступной беспечности и закрепил свои вещи получше, синий порошок помог бы мне отразить нашествие одним смертельным ударом!

Оставалось уповать на то, что жуки, будучи до известной степени родственны муравьям, отступят под натиском пахучего оригана.

Действительно, когда я посыпал жуков душистой травой, черные налетчики забеспокоились, засуетились и почли за лучшее покинуть крышку амфоры. Воодушевленный успехом, я применил оставшийся ориган и добился успеха, но… Но зелье закончилось на первой трети сосудов.

Пришел черед уксуса. Уксус действовал лучше и его хватило на весь остальной товар.

Первый бой был выигран. Но ориган разносило ветерком, уксус обещал скоро выветриться… Расслабляться не следовало!

Я взялся за порошок из оленьего рога.

Увы. Воробьев он, может, и отпугивал, но жуки его проигнорировали.

Наконец, вонючая мазь и лавровый лист. Мази хватило ровно на то, чтобы пометить горловины всех амфор. Возымеет ли она действие, я не знал.

Что делать с лавровым листом? Отварить, разумеется!

Как ни противны мне были гребцы после их гнусного хамства, я все же потащился к ним, чтобы отобрать пару охапок собранного с вечера плавника, и занялся приготовлением лаврового отвара. Благо, ни малейших начатков поварского искусства в том не требовалось.

Когда кипящая вода уже приобрела заметный желтоватый оттенок, с макушки ближайшего холма с невероятной быстротой скатились Телем и его спутники. Помощник Телема тащил подмышкой отчаянно блеющего козленка. Самый рослый из гребцов волок на плечах окровавленную тушу овцы.

– Корабль на воду! Живо! – заорал Телем издалека.

Вот что значит капитан! Со мной его гребцы были готовы препираться часами, выказывая вопиющую, немыслимую в отношениях между полуэллинами и чистокровным римлянином непочтительность. (То, что они считали меня греком Дионисием, их, если вдуматься, не извиняло.) А вот Телема эти мастера ковыряния в море боялись нутряным страхом тягловых животных. Они разом подскочили и, хрустя жучиным ковром, бросились выполнять приказание.

– Скорее, если вам жизнь дорога! – подгонял Телем.

В мгновение ока «Бореофила» оказалась в воде.

Полетела через борт овца.

За нею – козленок. Кормчий ловко поймал его прямо на лету и прикончил, ударив с размаху головой о планширь.

Я, расплескивая дымящееся содержимое котелка, едва уговорил вскарабкавшегося на диеру Телема принять у меня драгоценную ношу. И, восхваляя Барбия за благоприобретенную в упражнениях, нестарческую свою силу, вполне успешно одолел шесть локтей надводного борта – последним из всех.

А по выцветшей азиатской траве, по островкам и рекам жучиного копошения, где только что пробежали Телем со своими подельниками, уже спешила погоня.

Толпа молодых людей верхом, на лошадях без седел, с одними уздечками, вооруженная луками и легкими дротиками. Наверняка – либо пастухи стада, обворованного Телемом, либо единоплеменники этих пастухов, либо просто разбойники. А то и без «либо»: разве разбойники не могут владеть стадами?

Употребляя невероятный, грязнейший греческий диалект, они поносили нас и призывали под страхом всех мыслимых морских несчастий вернуть украденное (как по мне – потеря не стоила таких страстей). Не прекращая браниться, они засыпали нас стрелами. Среди которых, к великому счастью, не было зажигательных.

И вот когда каждый гребец выкладывался за троих, стараясь превозмочь жестокий прибой и как можно быстрее отойти от берега, когда матросы прятались от обстрела под скатанным парусом, а Телем, загородясь единственным щитом, орал местным, что «еще вернется» и «закопает всех в морском песочке», я помнил лишь о своем долге.

На крышку каждой амфоры мною была вылита кружка свежего лаврового отвара. Горячая, пахучая жидкость текла по крутым бокам, убивая, калеча, внося смятение в ряды неприятеля.

Те жуки, которые не умерли на месте (а умерли многие!), впали в панику. Многие взлетели, закружились в воздухе и попадали на палубу, где и остались лежать, бессильно шевеля лапками.

Все они были мною безжалостно раздавлены.

Некоторое время еще прибывали жидкие отряды новых охотников до нашей пшеницы – из числа опоздавших. Однако эти жуки, идущие в арьергарде нашествия, завидев картину страшного разгрома, предпочитали за лучшее упасть в море. Понимали ведь и они, что позор поражения, понесенный их черным племенем, смыть могла только смерть!

Победа была полной. А главное – спасибо сердитой молодежи с луками! – ее результаты удалось закрепить. Ведь диера все-таки покинула негостеприимный берег, запруженный черной напастью.

К слову, сердитая молодежь упражнялась в стрельбе отнюдь не бесплодно. Овца и козленок были отмщены.

Когда я, не замечая ничего вокруг, ошпаривал жуков отваром из котелка, стрела вошла одному гребцу прямо в ухо. Наконечник вышел с противной стороны из-под нижней челюсти.

Через два часа гребец скончался.

Это был тот самый Сарпедон, который отказался помочь.


Содержание:
 0  Римская звезда : Александр Зорич  1  I. Поэт Назон гибнет от рук кочевников : Александр Зорич
 2  II. Назона выгоняют из поэзии, и он учит сарматский : Александр Зорич  3  III. Назон идет в парфюмеры и получает по голове дубиной : Александр Зорич
 4  вы читаете: IV. Назон плывет домой : Александр Зорич  5  V. Назон чистит трубы : Александр Зорич
 6  VI. Назон встречает бога : Александр Зорич  7  VII. Назон устраивает счастье : Александр Зорич
 8  Глоссарий : Александр Зорич  9  Использовалась литература : Римская звезда



 




sitemap