Приключения : Исторические приключения : VI. Назон встречает бога : Александр Зорич

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




VI. Назон встречает бога

1. Фабия…

С Фабией все было куда хуже, чем с Рабирием. О нет, я был уверен: она жива и здорова. Ничто не могло заставить меня усомниться в этом. Она продала наш дом в Риме… Но вот потом – что? Куда ты удалилась, милая Фабия?! Верна ли ты? Не умер ли Назон в твоем сердце? А ведь покойник Рабирий наверняка знал ответы на эти вопросы…

Последнее письмо от Фабии, полученное мною прошлым летом в Томах, гласило, что Фабия нашла покупателя на дом по имени Цезоний Помпей, что со дня на день сделка будет оформлена, после чего она собирается «уехать в деревню», ибо «слишком холодно в Городе даже в ясный летний день».

Я успокаивал себя тем, что Фабия, как настоящая римлянка, то есть женщина в первую голову суеверная, а потом уже добродетельная, воспитанная и благонравная, не желала сообщать какие-либо подробности о своих дальнейших планах, остерегаясь сглазить предстоящее путешествие. И что письмо со всеми необходимыми сведениями было Фабией написано и отправлено в Томы по весне. Но я-то к тому времени уже давно значился среди фракийцев «погибшим от рук сарматов» и восходил на борт армянской либурны, чтобы плыть в Херсонес!

Соответственно, письмо Фабии было обречено со мною разминуться.

Впрочем, была и другая возможность, от которой я, как мог ловко, отворачивался: не написала она мне весной никакого письма! И не намеревалась! Фабия нашла себе нового мужа, но, смалодушничав, не осмелилась написать мне последнее «прощай», а решила просто убраться из Рима как можно дальше и как можно тише, прочь с глаз наших общих знакомых, чтобы они не могли проведать о ее неверности.

Я знал, что я сделаю в первую минуту встречи. Я спрошу, появился ли у нее другой мужчина, а она ответит мне «да», «нет» или «видишь ли, Публий…»

Итак, разыскать Фабию.

Но как?

Поиски отягощались для меня уже знакомой опасностью – быть раскрытым, схваченным, доставленным пред ясны очи Цезаря и казненным за самовольное возвращение из ссылки. Вновь приходилось действовать исключительно через Титана. Изо дня в день малец получал от меня задание, насколько мог добросовестно выполнял его и ввечеру приносил мне одинаково неутешительные известия.

Заносимые мною на дощечку, результаты поисков Фабии в конце концов приобрели такой вид:

A. Начальник квартала: пусто.

B. Ведомости: пусто.

C. Родственники: пусто.

D. Корпорация мореходов: пусто.

E. Корпорация перевозчиков: пусто.

F. Гадатели, прорицатели, астрологи, маги: только в крайнем случае!

Подробности же были таковы.

Квартальный начальник знал немногое: Фабия, жена врага государства и изгнанника Назона, продала свой дом Цезонию Помпею и налегке убыла из города полгода назад.

Городские ведомости за соответствующие дни не содержали упоминаний ни об этой сделке, ни о судьбе Фабии. А могли бы! Сообщения о купле-продаже престижной недвижимости время от времени в городские ведомости попадали – наряду с сенатскими постановлениями и хвастовством магистратов касательно очередных трат на очередные игрища.

К родственникам Фабии я направлял Титана под одним и тем же благовидным предлогом: «Я принес письмо из Фракии от Назона, для Фабии, его возлюбленной супруги». Увы, несмотря на мое мудрое руководство, этот обход принес результаты смехотворные.

Одних не было на месте. Других уже похоронили. Третьи оказались родственниками столь дальними, что мне оставалось только гадать, отчего их имена и местожительство вообще всплыли в моей памяти – если они слыхом не слыхивали не только о «Назоне из Фракии», но и о Фабии. Четвертые (нашлись и такие!) пытались выманить у Титана запечатанную пустышку, которую он выдавал за письмо.

– «Мы ей все передадим», так они говорили, – рассказывал Титан. – А сами аж тряслись, так им охота было в письмо вцепиться.

– А ты?

– А я испугался и убежал. Вот, – Титан продемонстрировал мне свежую царапину на локте, – через ограду пришлось перелазить. Ты бы, хозяин, накинул монетку за вредность, а?

Накинуть-то я накинул. Но, признаться, с большим удовольствием я бы надавал Титану тумаков и купил более счастливого раба с подходящим именем: Фавста какого-нибудь, Феликса или Макария.

«В самом деле, каких успехов я, наивный, жду от увечного по имени Титан? Что Зевс Громовержец сотворил с титанами – разве мне неведомо?»

Ладно. Как говаривал циркач-Барбий, «выводи следующего». В смысле: «не тяни».

Больше из любви к порядку, нежели в надежде на успех, я попробовал отыскать следы Фабии через корпорации остийских мореходов и сухопутных перевозчиков. Ведь не могла же она уйти из Города пешком! Ей требовался либо корабль, либо повозка, либо и то, и другое! За средство передвижения она должна была заплатить, а сведениям об уплате полагалось осесть в счетных книгах.

Но и здесь меня подстерегала неудача. В мореходных книгах путешественницы по имени Фабия Марцелла не значилось, а сухопутные перевозчики вели свои книги небрежно, сокращая имена заказчиков до неприличия. У них, например, и Гай, и Гней обозначались одной-единственной буквой C, как на дешевых надгробиях. А, соответственно, все Фабии, Фурии и Фульвии проходили как F. При этом фамильными и родовыми именами счетоводы брезговали, места назначения также сокращали до одной буквы, и только полученные в уплату суммы шли без сокращений (куда там сокращать?), так что поездка какого-нибудь Фурия Кретика в Тарквинию в книге выглядела как FTXXX, что мало отличалось от путешествия Фульвии Пелии в Таррацину: FTXXXXV.

О век цифры, бессмысленный и бестолковый!

Так я и подошел вплотную к наинеприятнейшему и наиопаснейшему: к гадателям.

Отчего мне не хотелось обращаться к их услугам? Во-первых, среди этой публики шарлатанов больше, чем люмпенов среди римлян. Во-вторых, попадая то под один, то под другой карающий эдикт еще со времен Книда Корнелия, гадатели обычно в своей подлости готовы идти куда дальше других категорий доносчиков и наушников – лишь бы только выслужиться перед народом римским и оттянуть очередной неизбежный эдикт об изгнании. Появление грека Дионисия, разыскивающего некую Фабию, супругу Публия Овидия, не прошло бы незамеченным в их среде.

Что мне оставалось делать перед лицом подобной опасности?

Упершись в пункт F своего списка – только пренебречь ею.


2. Маг и прорицатель Гермоген, он же Элло, жил возле фонтана Персея, что в одном квартале от храма Юноны Луцины на Эсквилине.

Я узнал о Гермогене случайно, подслушав за завтраком разговор двух провинциалов. Один из них, помоложе, распускал сопли по поводу какой-то девки. Ну, скажем, Путаниллы – чтоб я так помнил.

«Путанилла, негодница, знать меня не желает, подарки не принимает, все с сынками богатеев гуляет… Наложу на себя руки, так и знай!»

Второй – то ли его родственник, то ли компаньон – поначалу встречал стенания влюбленного холодно: «Так тебя послушать, ты уже восьмижды покойник. Первый раз ты наложил на себя руки, когда тебе не дала Ургулания, второй раз – из-за Лаиды, третий – из-за Гликеры…»

«Нет! То все были мимолетные увлечения! А теперь – смотри!..»

С этими словами молодец вскочил и, схватив со стола нож, полоснул себя по ладони.

Вот уж чего я не ожидал!

С ладони на пол зачастили алые капли.

«Кровью своей клянусь, не будет мне жизни без Путаниллы!»

Если бы не кровавая капель, я бы решил, что два дурака репетируют неизвестную мне комедию Плавта.

«Тьфу, осел», – сплюнул второй провинциал. Тон его, однако, сменился с пренебрежительного на сочувственный: «Ладно, если уж ты так мучаешься, значит готов на крайние средства. Я тебе дам один совет…»

Он понизил голос, но все равно – не особо таился. За соседним столом, где я жевал свою тушеную капусту, по-прежнему было слышно.

«В доме Нумидийских Трофеев, возле фонтана Персея, живет некто Гермоген. Его тайное имя Элло, что означает Старец. Он составляет гороскопы, защищает от порчи, сведущ в разыскательных гаданиях и любовной магии. Так ты вот что сделай: возьми побольше денег и отправляйся к Гермогену. Он такие привороты знает, что Путанилла вся враз станет твоя от волос до пяток».

«А с чего ты взял, что этот Гермоген не шарлатан?»

«Это достойный доверия человек. К нему обращалась еще моя мать, когда…»

Наставник молодежи перешел на шепот. Ну и на здоровье: отношения его матери с Гермогеном меня не касались.

Через два часа я уже стоял перед фонтаном Персея. Поглазел на прикованную к скале Андромеду, на чудище и на греческого героя. Отметил про себя, что в доме рядом с фонтаном расположена харчевня «Салерн». И если бывать здесь мне раньше не доводилось, то о харчевне я слышал самые лестные отзывы. Кухня, говорили, у них очень хорошая. Надо будет зайти, ознакомиться…

А вот и искомый дом. С виду ему не меньше ста лет. Основания колонн по краям фасада украшены барельефами с добычей, захваченной в Африке кем-то из соратников Гая Мария. Каковой соратник, вероятно, и построил дом на вырученные от продажи трофеев средства, но приличествующей случаю памятной доски почему-то не оставил.

О том, что трофеи именно нумидийские, свидетельствовали только барельефы слонов. Предметы вооружения, грубые доспехи и крошечные лошади на мой невоенный взгляд могли быть привезены откуда угодно, хоть из Фракии.

На стук дверь открыл невысокий, основательно косматый мужчина, одетый в рубаху и штаны. В общем, варвар варваром.

Глаза у него были бледно-голубые, ясные и очень недобрые.

– Кто тебе?

– Мне нужен Гермоген.

– Какое дело? – латынь привратнику давалась с трудом.

– Я нуждаюсь в помощи того самого свойства, которую Гермоген, он же Элло, – уточнил я, чтобы продемонстрировать свою осведомленность, – оказывает добрым людям посредством своего великого искусства.

– Господин работает дорого.

– Деньги есть.

– Какое имя тебя?

– Дионисий.

– Иди.

В его устах это значило не «иди отсюда», а «заходи». Варвар пригласительно отступил от двери на два шага.

После непродолжительного ожидания перед бассейном, в котором цепенели три маленьких крокодила, я был препровожден в кабинет с глухими стенами. В центре стоял обширный стол. Столешница из лимонного дерева имела непривычную форму правильного пятиугольника.

При этом стол был развернут таким образом, что одна из вершин пятиугольника смотрела ровно в грудь входящему.

В углах стола стояли свечи.

Человек, сидевший напротив входа, – а это был Гермоген, кто же еще, – оказался с виду куда моложе, чем я ожидал.

Он выглядел лет на тридцать пять – тридцать восемь, не больше. Впрочем, внешность у Гермогена была не латинская, а следовательно и судить по ней о возрасте следовало осторожно.

Кожу маг имел смуглую, с желтоватым оттенком. Нумидиец-полукровка? На лишенной растительности голове покоился венок из ветвей маслины. К венку была привязана головка чеснока. На груди у Гермогена висел объемистый мешочек, о содержимом которого оставалось только догадываться.

Сплюснутый нос, большие оттопыренные уши и тяжелая челюсть производили отталкивающее впечатление. Меня, впрочем, подобная внешность обнадежила. Записные шарлатаны имеют вид либо слащаво-смазливый (ибо такими их хотят видеть состоятельные заказчицы), либо фальшиво-благообразный (это – в расчете на состоятельных заказчиков).

Перед Гермогеном лежали грифель и писчие дощечки. Рядом с ними стояла бронзовая миска с водой. Это значило, что он намерен прибегнуть к леканомантии – созерцанию божественных откровений в воде.

– Остановись. Не двигайся и молчи, пока я не разрешу, – голос у Гермогена оказался густым, сильным.

Затем он прочитал молитву на греческом – негромко, но очень отчетливо:

– Радуйтесь, змей и цветущий лев, физические начала огня, радуйтесь, белая вода и высоколиственное дерево, и медовый лотос, источающий золотой кинамон, и ты, который изрыгает из чистых уст дневную пену, канфар, ведущий круг сиятельного огня, самородный, ибо ты – двусложный, А Э, и ты – первоявленный, склонись ко мне, молю, ибо я изрекаю мистические символы…9

Затем следовала абракадабра из клекочущих слогов, которые я не разобрал. После чего вновь последовало нечто внятное:

– …Помилуй меня, праотец, и дай мне в спутники могущество. Будь со мной, господи, и прислушайся ко мне через ту аутопсию, которую я совершаю в сей день, и открой мне о вещах, о которых прошу тебя, через аутоптическую леканомантию. Через ту, которую совершаю в сей день я, Элло…

Заканчивалась молитва новым обвалом абракадабры.

Гермоген некоторое время смотрел на воду, потом поднял взгляд на меня и пригласил сесть.

Опустившись на табурет, я обнаружил, что ближайшая свеча слепит меня столь сильно, что я совершенно не вижу Гермогена. Но за пределами четко очерченной сферы света вокруг свечи вся комната будто бы наполнилась черным туманом, который полностью скрыл от меня стены и потолок. А свечи в других углах стола казались теперь крошечными огоньками бесконечно далеких маяков.

– В чем твоя забота?

Как и свет, звук голоса Гермогена начал распространяться по комнате новыми, неприродными путями. Первое слово каждой его фразы доносилось до меня откуда-то слева, затем источник звука будто пролетал над столом и последние слоги звучали уже справа.

Жутковато? Да.

Впрочем, именно этого я и ожидал от дома Нумидийских Трофеев.

– Я разыскиваю свою жену, – ответив, я удивился тому, что голос мой звучит непринужденно, почти весело.

– Ты, разумеется, римлянин. А называешься греком. Почему?

– Я в Риме инкогнито.

– Преступник?

– Согласно официальным установлениям – да.

– Сам-то ты считаешь, что ни в чем не повинен?

– Считаю.

– А ты, часом, не убийца?

– Это имеет значение?!

– Не кипятись. Если спрашиваю, значит имеет.

– Да никого я не убивал. Собирался, признаю. Но так вышло, что убивать не пришлось.

– Об этом подробнее.

– Я был отправлен в ссылку по доносу одного типа. Я его поначалу простил, подумал: ну ладно, ну подумаешь, проявил человек законопослушание… Служит Цезарю и Отчизне, можно понять. А потом выяснилось, что он на меня клевещет, пользуясь моим отсутствием. И хвалится всем, что соблазнит мою жену. Вот тут я и решил, что это уже слишком.

– Но, говоришь, убивать все-таки не стал.

– Он сам умер. Подавился.

– А где ты был в это время?

– Рядом. За стеной.

– Понятно… Но был еще один. Подумай хорошенько. Еще один человек.

– Который что?

– Которого ты хотел видеть мертвым. Сравнительно недавно. Чем-то он тебе не угодил – и вскоре погиб.

– Ерунда. Нет и не было таких людей.

– А чем хоть подавился тот, первый?

– Да не первый он, а единственный!

– Чем подавился, спрашиваю.

– Вроде орехом.

– Прискорбная случайность… Ну а второй что – тоже подавился?

– Какой второй?!

– Вот я и прошу тебя вспомнить. А если не вспомнишь – можешь и не просить насчет своей жены. Не найдем мы ее. Да я и искать не стану.

– Не вижу связи.

– Связь в том, что я должен понять: есть на тебе чужие смерти или нет. Если есть, потребуется особый обряд очищения. Если нет – не потребуется. Главное – не ошибиться.

– Ну хорошо. Тогда хоть объясни, что я должен попытаться вспомнить.

– Возможно, ты лично не убивал, но твои действия послужили причиной чьей-то гибели.

– Я убил крысу. И легион жуков. И крыса, и жуки хотели сожрать пшеницу, которую я вез в Италию на корабле. Вот и все. Больше ничего не помню. Крыса и жуки считаются?

– В данном случае – нет.

– Ну значит за мной никаких прегрешений не числится… Нет, погоди-ка!.. На том корабле-зерновозе был один матрос. Его застрелили пастухи, у которых наш капитан украл козленка.

– Ага!

– Да-да. Так вот я незадолго до того с матросом поругался. Очень крепко. И в сердцах призвал на его голову кару небесную.

– Как матроса-то звали?

– Сарпедон.

– А того, который орехом…

– Рабирий. Это тоже нужно для обряда очищения?

– Обязательно. И твое настоящее имя тоже требуется.

– Публий.

– Публий что? Публий Без-Роду Без-Племени?

– Публий Овидий Назон.

– А супругу как звать?

– Фабия Марцелла… Скажи, ты видишь ее, видишь?!

– Где?

– В своем сосуде.

– Если бы все было так просто! Сейчас я вижу только смутные образы, которые показывают мне насколько правдивы твои слова. Разглядеть там сегодня твою жену или еще кого-либо я не могу, даже если очень захочу… А теперь встань и отойди к двери.

Я повиновался.

Стоило мне подняться со стула, как тьма рассеялась и я увидел Гермогена, его писчие дощечки, потолок, стены и веретенце серебряного сияния, которое кружило в миске, как проворная рыбка.

Когда я отошел к двери, Гермоген снял с головы масличный венок и прочитал вслух еще одну молитву, снова по-гречески:

– Благословляю тебя, господи, Баинхооох, сущий Балсамес, удались, удались, господи, в собственные небеса, в собственные царства, в собственный бег, сохрани меня здоровым, невредимым, не понесшим ущерба от идола, неповрежденным, неустрашенным, прислушивайся ко мне во время моей жизни.

Затем Гермоген встал в полный рост (оказавшийся впечатляющим: локтей шесть) и обратился ко мне:

– Вот что я тебе скажу, Публий Овидий Назон. Найти человека тяжело, очень тяжело. Хоть он в Риме живет, хоть в Италии, хоть где. Но тебе повезло. Я сильный гностик и ты обратился ко мне в мой сильный месяц. Так что, я думаю, исход леканомантии с применением подлинной фотагогии будет благоприятным. Поскольку ты, как мы установили, являешься дважды убийцей, мне придется провести над твоим именем дополнительный обряд очищения. Этот обряд будет стоить тысячу сто один сестерций. Далее. Через три дня будет ночь новолуния. В ту ночь я проведу мистерию гносиса и после шестого часа следующего дня ты сможешь прийти ко мне за результатами. Я прошу тебя выплатить мне сейчас семь тысяч семьсот семь сестерциев в качестве задатка. Если мне удастся выяснить точное местоположение твоей супруги, тогда ты мне выплатишь еще столько же.

– Так и сколько, выходит, я должен заплатить тебе прямо сейчас?

– Восемь тысяч восемьсот восемь сестерциев.

– И эту сумму я тебе отдам просто так? Безо всяких гарантий успеха?

– Почему же просто так? Я напишу тебе расписку. А насчет гарантий я тебе уже сказал: я сильный гностик. Я бы мог смело просить сейчас обе половины своего вознаграждения. Но я не хочу смущать тебя.

Что же, я с самого начала знал, на что иду. Оставалось только беспрекословно отсчитать заявленную сумму в золотых. Храни я свои деньги в сестерциях, у меня пупок развязался бы таскать столько серебра.

Мы управились одновременно: когда я покончил со счетом, Гермоген как раз дописал и отдал мне расписку.

– Да, последнее. Напиши мне свое полное имя, – с этими словами он протянул мне чистую дощечку.

– А это еще зачем?

– Я же должен проводить над чем-то обряд очищения! Поскольку ты являешься, как мы говорим, косвенным убийцей, для очищения достанет твоего имени. В противном случае три дня подряд коровьей мочой и кедровой золой пришлось бы оттирать тебя лично.


3. Спустя четыре дня, как мы и договаривались с Гермогеном, я вновь направился к дому Нумидийских Трофеев.

Вышел я, однако, с таким расчетом, чтобы оказаться возле фонтана Персея многим раньше назначенного времени.

Я уговаривал себя, что Гермогена ни в чем не подозреваю, а всего лишь желаю воспользоваться предоставившейся возможностью пообедать в харчевне «Салерн». Поскольку после гибели Рабирия я почти совсем отказался от прогулок по городу, разнообразие моего стола оставляло желать лучшего. К тому же, деньги приходилось экономить и Титана я посылал на рынок за лакомствами считаные разы.

А что я – не заслужил нормальной кухни? Вот пообедаю как человек, поем знаменитых луканских колбасок, пирожков с маком, морских ежей – а там уже и время подойдет отправляться к Гермогену за результатами «леканомантии с подлинной фотагогией».

Однако, в глубине души я вынашивал один незатейливый замысел. Дело в том, что «Салерн» находился считай ровно напротив дома Нумидийских Трофеев. Между ними возвышался фонтан Персея во всем великолепии. Это позволяло надеяться, что из харчевни будут просматриваться подходы к дому.

Зайдя в «Салерн», я убедился, что был совершенно прав. Два стола в харчевне стояли так, что от них, через частые решетки в окнах, были видны и колонны со слонами, и черная дверь с бронзовыми накладками. А вот уже все прочие места, расположенные в глубине харчевни, позволяли созерцать лишь нескольких вспомогательных нимф фонтана, из числа окружающих скалу с прикованной Андромедой.

Оба стола близ окон были свободны.

Я сел, сделал заказ и принялся соглядатайствовать. Надкушенный пирожок застыл у моего рта, когда я увидел четырех солдат городской когорты.

Один из них непрестанно оглядывался по сторонам. Был момент, когда казалось, что он посмотрел прямо мне в глаза! Но, само собой, в полумраке за частой решеткой разглядеть меня было невозможно.

Затем солдат заслонила скала в центре фонтана – та самая, с прикованной Андромедой. Если бы стражи городского спокойствия свернули в проулок, я бы их больше и не увидел. Это значило бы, что мои подозрения относительно Гермогена-Элло яйца выеденного не стоят.

Но солдаты, один за другим, вновь возникли в моем поле зрения. Они подошли к дверям дома Нумидийских Трофеев и постучали. Им открыл все тот же голубоглазый привратник-варвар. Без расспросов и пререканий (значит, предупрежден!) он впустил их в дом. Затем шагнул за порог и начал, фут за футом, экзаменовать взглядом площадь вокруг фонтана.

Я, боясь пресловутой зоркости варварских народов, на всякий случай отвернулся. Несколько минут сосредоточенно рассматривал картины жизнерадостного сельского изобилия на противоположной стене харчевни и лихорадочно соображал как быть дальше.

Когда я вновь отважился посмотреть на дом Нумидийских Трофеев, его дверь была уже плотно затворена, а германец исчез.

«Проклятье, предчувствия меня не обманули! Гермоген донес на меня, мне приготовлена засада! Ай да молодец!»

– Напомни, что еще там в моем заказе?

– Ежик, ежик морской, с хренком! – хозяин «Салерна» был угодлив до тошнотворности.

– Скоро будет готов?

– Минуток через десять.

– Я вспомнил об одном срочном деле. За ежом пришлю своего слугу. Вот деньги вперед.

– Хорошо! Всенепременно! А как тебе понравились наши колбаски?

За окном громыхнул гром, начал накрапывать дождь.

– Колбаски, клянусь Палладой, украсили бы стол в лучших домах моего родного Коринфа!

– А латынь у тебя отличная!

– Мой отец италик. Ну, счастливо.

– Счастливо, господин.

Дождь был мне на руку. Прикрыв голову полой плаща, я тем самым фланкировал свое лицо от возможного наблюдения из окон дома Нумидийских Трофеев.

И все равно – первый шаг прочь из харчевни стоил мне таких усилий, будто я намеревался перемахнуть Рубикон. Именно об этом цезаревом Рубиконе я и думал отчего-то, выйдя под дождь, поворачивая налево и потом, почти сразу – еще раз налево.

Оказавшись в тесном проходе между двумя инсулами, я прибавил шагу.

Куда именно я иду, значения для меня не имело. Убраться как можно дальше от дома Нумидийских Трофеев – а там уже можно будет что-то решать.

Улица, на которую я вышел, показалась мне совсем незнакомой.

Я наугад свернул направо. Застроенная как попало, да еще и съезжающая вниз по склону Эсквилина, улица была такой кривой, что, казалось, вот-вот заложит еще один крутой вираж и вцепится самой себе в бок.

«Куда же теперь идти? Куда деваться? Хорошо если этот Гермоген просто жулик, состоящий осведомителем городской стражи. А если он не только осведомитель, но и в самом деле вполне действенный разыскательный гадатель? Если он смог установить посредством леканомантии мое место жительства?»

«Нет, – возражал я сам себе. – Посуди сам, тогда солдаты могли бы схватить тебя прямо в инсуле, зачем такие сложности с засадой?»

«Как знать! Может быть, у начальства Гермогена просто не было необходимости искать место жительства Публия Овидия Назона? Они были уверены, что рыбка сама заплывет в сети? Но теперь, не дождавшись меня, Гермоген все-таки проведет леканомантию и разыщет Назона! Значит, домой возвращаться опасно!»

«Ну спасибо, обнадежил».

Дождь лупил по-февральски основательно. Плащ намок и отяжелел. Надо было искать временное укрытие, но вдоль улицы как назло не было ни одной забегаловки, ни одной лавки. Спасаться от дождя под лестницей ближайшей инсулы не хотелось. Во-первых, там тоже капало. Во-вторых, я бы слишком выделялся на фоне пережидающих дождь темных личностей и на меня мог обратить внимание проходящий патруль. А ведь в этих кварталах стражников, скорее всего, предупредили на мой счет!

Улица круто ушла вниз и я обнаружил, что попал прямиком на Патрицианскую в ее средней части.

Этого только мне не хватало! Я бы еще на Форум приперся!

Я присел – якобы для того, чтобы поправить ремешки на сандалиях. Озираясь исподлобья, я искал самую темную и тесную норку, чтобы по-паучьи юркнуть в нее и затаиться до ночи. Такой норкой показался мне переулок невдалеке слева.

Я решительно направился туда, углубился в квартал и едва не налетел на стоящие на земле крытые носилки.

Восемь носильщиков спрятались от дождя под вынесенным на балках вторым этажом инсулы. Они пребывали в расслабленных, живописных позах – кто стоял, скрестив руки на груди, кто, присев на корточки, откинулся к стене. Но, что удивительно, они не судачили о своем хозяине, не ссорились, не грызли ногти, не играли в кости, не подкреплялись корками… Лицо каждого источало такое спокойствие, такую безмятежность и умиротворение, словно в их ушах звучала не дождевая какофония, а флейта Аполлона.

Сказочные носильщики, честное слово.

Дальше по улице в стене виднелся прямоугольный проем. Хотелось надеяться, что это вход в лавку или харчевню.

Я осторожно протиснулся между носилками и восьмеркой блаженных, отметив, что они даже не удостоили меня взглядами.

Относительно лавки я не обманулся: доска на стене объявляла, что «Здесь Парис торгует книгами, всеми видами папируса и писчими принадлежностями».

Обрадованный близким спасением, я зашел внутрь.

Торговое заведение оказалось на удивление просторным. Высокие окна на противоположной стене создавали поистине дворцовое настроение. Стеклянные зеркала – изобретение самых последних лет – дополняли картину процветающей лавки, идущей в ногу со временем.

В открытых шкафах в алфавитном порядке были разложены тысячи греческих и римских сочинений. На шкафах поблескивали таблички с буквами: «Кси» – Ксенофонт, Ксенофан, «Каппа» – Карнеад, Каллимах Киренский, L – Ливий, Лукреций, V – Вергилий и т.д. Тысячи, десятки тысяч свитков – побогаче и подешевле, папирусные и пергаментные, с полированными обрезами и без – громоздились по стенам до потолка.

Давно не попадал я в блистательное общество миллионов букв – любящих и молящихся, страдающих и негодующих, буйствующих и сражающихся!

Опрятный мужчина моих лет в вызывающе полосатой красно-желтой тунике обслуживал двух покупателей. Это, я думаю, был сам Парис.

Еще один посетитель лавки сидел у окна спиной ко входу и был явлен мне одною лишь плешью, покрытой старческими пятнами. Перед ним стояла машина для чтения, в которую был заправлен пурпурный пергаментный свиток с удивительно яркими картинками, детали которых я, конечно, разглядеть не мог.

Покупатели, с которыми общался Парис – на вид два прихлебателя при скоробогатом откупщике средней руки – хотели приобрести «что-то новенькое, читабельное, и для сердца, и для ума». Уверен, книгу они выбирали на подарок – такие гуси обычно грамоту забывают за ненадобностью. Годам к двадцати пяти.

Рядом с Парисом на прилавке лежали отвергнутые покупателями варианты. Согласно ярлыкам на свитках, это были: Аристид с «Милетскими рассказами» (та еще новинка) и три других грека (действительно «новенькие», раз мне их имена ни о чем не говорили) – все это в латинских переводах.

Так совпало, что, когда я только принялся соображать под каким предлогом проторчать здесь, в сухости и ученом уюте, подольше, Париса осенило:

– Друзья мои! Как же я мог забыть?! Совсем недавно, в канун нового года, Отец Отечества даровал нам книгу! В ней и полезное, и приятное, и серьез, и смешинка!

«Отец Отечества? Цезарь, в смысле? Гай Октавий? – мои глаза в панике бежали по полкам. – Какую еще книгу?!»

С этими словами Парис исчез в подсобной комнате и, возвратившись, выложил на прилавок нечто роскошное. В ларец из кипарисового дерева была врезана гемма с профилем молодого Августа. Ларец, повинуясь ловким пальцам Париса, распахнулся, явив тесную компанию разноцветных свитков. И мало того, что каждая книга сочинения была написана на материале своего особого цвета, так еще и чернила, как оказалось, были где золотыми, где серебряными, где красными, а где голубыми.

Ослепленные книжной красотой, покупатели тихо ахнули.

– Сочинение именуется «О моей жизни», – торжественно провозгласил Парис. – Написано Цезарем Августом на основании собственного опыта. Снабжено превосходными иллюстрациями, историческими примерами, подлинными случаями из жизни и пересыпано остроумными эпиграммами. Вот послушайте, например:


То, что с Глафирою спал Антоний, то ставит в вину мне
Фульвия, мне говоря, чтобы я с ней переспал.
С Фульвией мне переспать? Ну, а ежели Маний попросит,
Чтобы поспал я и с ним? Нет, не такой я дурак!
«Спи или бейся со мной!» – говорит она. Да неужели
Жизнь мне дороже всего? Ну-ка, трубите поход! 10

(Я против своей воли поморщился.)

– Мнэээ… – промычал в сомнении первый покупатель.

– Но если… – проблеял другой.

– Так вы не нуждаетесь в сочинении нашего Цезаря Августа? По-вашему, в нем нет ничего такого, что было бы интересно римскому гражданину? – Парис грозно свел брови.

Расчет был верный.

– Нет-нет, берем! Конечно! Чудесный выбор!

– Прекрасный подарок! Спасибо за добрый совет!

Облегчив кошельки, забавная пара поспешно ретировалась, получив от Париса на прощание дюжину любезных улыбок и дармовой кусок парусины для предохранения кипарисового ларца от дождя.

– А тебе чего угодно? – полюбопытствовал хозяин, возвратившись от двери.

– Скажи… У тебя Рабирий есть?

– Ну а как же?! Вот, изволь: «Акций» в пяти книгах. Будешь брать?

– Нет, погоди. А кроме «Акция»?

– А тебе так уж нравится Рабирий?

– А что же? По-моему, из ваших, из римлян, – заявил я, честно отыгрывая роль грека, – он лучший поэт.

– Поэт? – раздалось у меня за спиной. Вопрос я, разумеется, отнес на счет Рабирия.

– Да, конечно, а кто же еще?!

– Тот самый поэт?

Сухой, шелестящий голос показался мне знакомым. Я обернулся. Со мной разговаривал старик. Только теперь он не сидел, а стоял посреди лавки с видом одновременно изумленным, обескураженным и, я бы сказал, сердитым.

– Я где-то тебя видел?

– Ты где-то меня видел, – подтвердил он. – Но не это главное.

Тут я краем глаза зацепился за какое-то несообразное движение в ближайшем зеркале. Приглядевшись, я обмер.

Зеркало отражало и меня, и старика. Но только я, согласно зеркалу, стоял у прилавка и что-то объяснял Парису, а старик по-прежнему сидел в кресле и читал свой пергамент. Сейчас он как раз провернул ручку машины для чтения, отматывая очередные столбцы текста.

Перехватив мой взгляд, старик улыбнулся – малоприятно, одной стороной рта.

– Вот именно. Главное – это.

– Что… происходит?

– Не важно. Немедленно зажмурься, отвернись и попрощайся с Парисом. Я буду ждать тебя в своем паланкине.

И лишь в тот миг я наконец сообразил, кого вижу перед собой. Из моего горла вырвался жалкий сдавленный звук, я хотел что-то сказать, но мой собеседник меня опередил:

– У меня хорошая память. Мы говорили с тобой – там, на вилле «Секунда». Я хотел бы закончить разговор… Всегда заканчиваю разговоры.


4. Я помню оторопь от первого столкновения с греческим языком: козявки, а не буквы, голубиное воркование, а не речь. Десяти тысяч лет не хватит, чтобы научиться извлекать крупицы смысла из вакхического кривлянья чужих знаков!

Оказалось: и года достаточно, чтобы овладеть греческим уверенно, на зависть сверстникам.

Что-то похожее случилось и в тот день.

Встреча со стариком меня ошеломила. Что я бормотал Парису на прощание, как шагал к паланкину, как занял место – не помню.

Но внутри паланкина – широкого, основательного, рассчитанного на двух взрослых людей – я быстро пришел в себя. И, сам не ожидая от себя подобной наглости, отважился сразу же заговорить о главном. Том самом главном, узнать которое я даже и не надеялся, смирившись еще на пути в ссылку с тем, что судьба моя и обезображена, и украшена высокой тайной. «Если она мне и откроется, то разве что за смертной чертой», – так думал я.

– Цезарь выслал меня прочь из Италии почти сразу после того, как мы с тобой поговорили о Горации.

– Мерзавец… Но откуда он узнал о нашем разговоре?.. А тот, второй? Октавий тоже его выслал?

– Второй-то и был доносчиком. Он остался в Городе. Недавно умер… Скажи мне: я, по-твоему, имею право узнать, кто ты?

Старик смерил меня долгим взглядом. И если только вправду человека можно считать вихрем неделимых частиц, как полагают эпикурейцы, то каждая частица, составляющая мое тело, под этим черным немигающим взглядом остановилась, а затем вздрогнула и закружилась по новой спирали, издав тонюсенький панический вопль.

– Имеешь право. Я – Юлий Цезарь.

Убийство Цезаря в иды марта

5. Это очень короткая история. Как и все подлинные истории о богах, понять ее нелегко.

Диктатор Гай Юлий Цезарь направлялся в курию на очередное заседание сената.

Знамения предрекали несчастье. Жена диктатора видела дурной сон. Цезарь осознавал, что на него готовится покушение. Не может не готовиться.

В курии заговорщики нанесли Цезарю двадцать три колотых раны. Имена заговорщиков всем известны: Брут, Кассий, Каска, Требоний, Тиллий Цимбр, Буколиан и прочие.

Цезарь пришел в курию пешком. Поэтому его тело, не подававшее признаков жизни, подхватили и унесли на носилках чужие рабы. Которые, к слову сказать, после того дня бесследно исчезли.

Диктатор открыл глаза и увидел над собой человека. Человек закричал.

– Не кричи, – сказал мертвец. Пузыри крови лопались на его губах при каждом слове, сипели пробитые легкие. – Повторяю: перестань кричать и отвечай на мои вопросы.

– Хорошо… Хорошо, о царь!

– Я не царь. Где я?

– Это дом Публия Миндия.

– Почему я здесь?

– Рабы, которые несли тебя, вдруг почувствовали, что тело твое тяжелеет с каждым их шагом. Они быстро выбились из сил и были вынуждены занести тебя в ближайший же дом, где почли за честь принять твое тело.

– Что происходит в Городе?

– Большая смута. Одни хотят воздать заговорщикам почести как тираноубийцам, другие – казнить как преступников. Все заперлись по домам и ждут большой резни… Разреши, я немедленно сообщу всем, что ты жив?

– Я не жив. Это первое. Никому ничего не говори. Это второе.

– Может быть, врача?

– Замолчи и дослушай. Никакого врача. Меня нет, я умер. Именно это и должны знать в Городе. А нам с тобой надо придумать как представить народу мои похороны. Так, чтобы никто не усомнился, что сжигают тело Гая Юлия Цезаря, диктатора. Это третье и главное.

На следующий день Марк Антоний, один из ближайших соратников Цезаря, произнес речь над телом убитого диктатора. Впрочем, само тело, лежащее в гробу, толпе не демонстрировалось. Вместо него, чтобы возбудить в народе ненависть к убийцам, Марк Антоний указывал на восковое изображение Цезаря, на котором были скрупулезно воспроизведены все двадцать три раны и даже потеки крови.

Когда неистовство толпы достигло апогея, из-под земли появились двое с факелами и охапками хвороста. Посланцы Тартара швырнули хворост под помост, на котором стоял гроб с покойным диктатором.

Никто не стал задумываться над тем что это за самоуправцы и откуда они взялись. Толпа охотно поддержала их почин. Сразу же были разгромлены окрестные лавки, сломаны многочисленные скамьи и деревянные беседки. Все это свалили вокруг помоста и подожгли. В огне исчезли и гроб, и восковое изваяние диктатора.


6. Пока мой собеседник говорил – а в речах он был неспешен – я силился обнаружить в его чертах тот Цезарев абрис, который был знаком мне по многочисленным изваяниям. Дважды, когда Цезарь откидывал голову назад, задирая подбородок, и делал тяжелый кивок (обнаружилась у него такая особенность – он кивал в начале некоторых, особо значимых, фраз), мне удавалось на миг схватить нечто знакомое, нашарить взглядом выразительный некогда треугольник: две складки спускаются от крыльев носа к сомкнутым губам с капризно приспущенными уголками.

– Выбрось свой плащ. Он же мокрый насквозь, закоченеешь.

Я повиновался.

– Мне кажется, ты недоволен. Ты думаешь: «Если передо мной живой бог, он мог бы высушить мой плащ одним прикосновением десницы».

– Я, прости мою дерзость, думаю о другом. Почему ты, божественный Юлий, завещал власть именно Гаю Октавию? Ведь, наверное, после мартовских ид тебе по силам было… – я запнулся. – Ты мог… Изменить свое завещание… Продвинуть самого достойного…

– Самого достойного… Пентальфа!

Благодаря общению с просвещенным Филолаем я знал, что пентальфа – это магическая пятиконечная звезда пифагорейцев. Собственно, именно пентальфа висела над входом в запретный флигель на вилле «Секунда», где нам с Рабирием, самим того не ведая, довелось повстречать божественного Юлия.

Но какое отношение имеет золотая звезда к преемнику диктаторской власти? Мне оставалось лишь робко вопрошать:

– Прости… что?

Цезарь тихоя рассмеялся.

– Тебе ведомо, должно быть, что в мире божественного всякая вещь не зрима и не осязаема, но представлена внечувственным симболоном. Вещь несовершенна и обречена смерти, симболон же идеален и вечен. Пентальфа – симболон человека. Всякий раз, когда я впускаю в свой ум пентальфу, я смеюсь. Столь велико несходство между симболоном человека и любым из живущих людей. Теперь я отвечу на твой вопрос: не мы выбираем достойных. Но достойным зовется тот, кого назначит она, пентальфа.

Зимняя война

7. Я, Публий Овидий Назон, рос в счастливую пору, когда пламя великой смуты ушло на Восток, в пределы фараонов, а затем и вовсе погасло.

Божественному Юлию достались времена мятежные и страшные. Ловкий демагог одной речью на форуме мог сжечь дотла город. Сокровищницы магнатов приводили в движение армии. Пылала Италия, пылал мир.

Сам Юлий был мятежник, сам служил ликом ужаса. Диктаторская власть была нужна, чтобы покончить с гражданскими войнами, но получить власть можно было лишь в гражданской войне.

На четвертый год войны Секст и Гней, сыновья погибшего Помпея Великого, взбудоражили Испанию и грозили Цезарю тринадцатью легионами.

Сыновей Помпея требовалось изловить и умертвить.

В который уже раз Цезарь возглавил войско и повел его на север.

Ливни шли страшные. Казалось, от небес откалываются пласты льда и, догоняя друг друга в пути, сшибаются, разваливаются, разжижаются и рушатся на землю. Вода падала не каплями, а цельными кусками, вперемешку с ледяной крошкой, снегом, мертвыми птицами. Ветер подхватывал хлюпающую мерзость, нес над землей, разбивал о стволы деревьев, о лошадиные морды, о зачехленные щиты…

Помпеянцы отступали. Армия Цезаря преследовала их, каждый день натыкаясь на горячие руины: враг твердо постановил для себя сжигать все города и селения.

Наконец, Цезарь вышел к зажатой между холмами и пригорками Мундийской равнине.

Впереди, по левую руку, стоял город Мунда, дальше по дороге – Осуна. Оба города избегли огня – в них стали вражеские гарнизоны.

Выяснилось, что на противоположном конце равнины расположился главный лагерь сыновей Помпея. И более того: перед рассветом разведчики сообщили, что республиканцы выходят из лагеря и строятся в боевые порядки.

Враг устал убегать и отважился драться.

Лагеря противников разделяли пять миль и противнейший ручей в центре равнины. Перейти его вброд не составляло особого труда. Но противоположный берег был сильно заболочен и кое-где порос терновником.

Переправиться, сохранив строй, казалось задачей невыполнимой.

По сигналу труб когорты первой линии нехотя остановились перед ручьем. По рядам пополз ропот.

«Почему стоим?» – «Мост строить решили? Чтобы сапог не замочить?» – «Эй, трубачи, до врага еще далеко!» – «Хотим настоящего дела, Цезарь!»

Почти сразу вслед за тем войско помпеянцев пришло в движение. Так и не спустившись на равнину, неприятельские знамена двинулись по гребню возвышенности, которая тянулась к истоку ручья.

Цезарь побоялся сдерживать боевой порыв своих воинов перед лицом врага и нехотя дал трубачам отмашку.

Когорты побрели вперед по колено, а местами и по грудь в студеной воде. Пока войско Цезаря выносило вперед левый фланг, поворачивая фронт к возвышенности, противник подошел совсем близко.

Помпеянцы свистели, улюлюкали, делали непристойные жесты. Изо всех сил они хотели вынудить солдат Цезаря пойти в атаку вверх по склону.

И те не стерпели.

Несгибаемый десятый легион на правом фланге, третий и пятый – на левом, а вместе с ними и легионы центра бросились вперед.

Их встретил железный шквал: дротики, стрелы, пули из пращей. Но, закрывшись щитами, солдаты выполнили приказ центурионов и приблизились к вершине холма на сорок шагов. Именно с такого расстояния они могли надеяться нанести стоящим выше помпеянцам хоть какой-то урон.

Но легаты помпеянцев знали свое дело.

На левом фланге, где крутизна склона была меньше, их солдаты покатились вниз и сшиблись с пятым легионом, над которым покачивались его особые, известные на всю Италию знамена с деревянными элефантами. Этими знаменами Цезарь пожаловал пятый легион за исключительную отвагу, показанную в африканской кампании против нумидийских боевых слонов.

Затем перешел к рукопашной центр, затем – правый фланг.

К огромному разочарованию Цезаря, помпеянцам удалось отбросить его легионы от вершины холма. Откатившись вниз, оробели даже ветераны: «Что происходит, мы ведь только что были наверху? Какой-то морок!»

Не желая вновь ввязываться в рукопашную, помпеянские легионы остановились и принялись обстреливать солдат Цезаря с утроенным рвением. Цельножелезных туземных дротиков, солиферрумов, у них были в запасе десятки возов.

Цезарианцы падают – один за другим.

Падают… Кто-то подымается снова, шипя от боли в пробитой ноге. Воины нехотя швыряют дротики обратно, призывают Марса в помощь, но…

Но главное: они застыли на месте и больше не желают бежать вверх, по скользкому от крови склону.

Цезарь быстро вышагивает вдоль строя. Свита из молодых патрицианских недоучек едва поспевает за ним. Цезарь требует забыть об опасности. Надо идти вперед немедленно, бежать на врага, пока еще не поздно, пока дротики не изранили всех!

Ветераны стоят, как вкопанные. Ветеранам стыдно. Но – боязнь смерти сильнее.

«Клянусь Венерой-прародительницей, если вы не хотите помочь своему императору выиграть эту битву, я выиграю ее сам!»

С этими словами Цезарь отобрал у ближайшего воина щит. Выхватил из рук сигнифера знамя когорты. И, не оглядываясь, быстро пошел вперед и вверх по склону.

Дважды он поскальзывался и падал. Дважды поднимался, опираясь на знамя. Нижний конец древка был заострен и, уходя в землю, прочно застревал в ней. Цезарь рывком выдергивал знамя и делал следующий шаг.

Так он преодолел половину пути. В него летели дротики. Щит сделался неподъемным.

Цезарь был уверен, что солдаты не вынесут вида своего императора, который в одиночку атакует семьдесят тысяч врагов, и пойдут за ним. Но он не услышал у себя за спиной ни тяжелого дыхания легионеров, ни бряцанья оружия.

Диктатор не выдержал – и обернулся.

Ни малейшего воодушевления. Его легионы разбиты параличом. Один остолоп кричит, показывая пальцем: «Это кому там жить надоело?!» А вокруг даже не знают что ему ответить!

Большинство же воинов вообще отказывались замечать своего императора. Многие когорты поклонились врагу, припав на одно колено. Они закрылись щитами наглухо, упрятав лица. Они береглись от обстрела.

Когда Цезарь вновь повернулся к помпеянцам, очередной железный дротик попал ему в голову.

Шлем выдержал удар. Цезарь – нет.

Выпустив знамя, он потерял равновесие. Диктатор упал на спину, а сверху его прихлопнул щит.

Между жизнью и смертью, между Олимпом и бездной есть точка, в которой и оказался Цезарь. В этой точке сходятся все параллельные прямые мира. Людей там уже нет, но боги еще не пришли.

Сквозь смертную пелену цвета осеннего заката божественный Юлий видел, как из помпеянских рядов выступили трое. Лениво помахивая однолезвийными тесаками, они спускались к нему.

На старшем была шерстяная рубаха до колен, расшитая красными треугольниками и желтыми крестами. Рубахи двух его спутников довольствовались синими кругами и зелеными квадратами.

Это были испанцы: вождь и двое его телохранителей, скорее всего – сыновья. Бездушные, но памятливые и оттого непрощающие демоны, дети угрюмых племен, которые давно запутались в своих кровавых зачетах, они с охотою становились под любое римское знамя, чей владелец посулит им не богатство и даже не власть, но геноцид соседнего рода.

Они отрубят ему голову, сорвут доспехи, посвятят трофеи своим кумирам.

Над его телом сыновья Помпея будут говорить о смерти тирана. О народовластии и республике. О том, что в Город пришла свобода.

Но вместо свободы в Город придут красные треугольники и зеленые квадраты испанских наемников.

«Цезарь! Цезарь в опасности!» – закричал вдруг кто-то.

И тогда Цезарь почувствовал, что под ним зашевелилась земля, будто там копошились гады.

У него возникло ощущение, что его душит гигантский змей.

Он услышал голоса.

Как верховному понтифику, Цезарю подобные приметы были знакомы. Все они означали близость сверхъестественного.

Внезапно чьи-то сильные, невероятно сильные руки подхватили его и рывком поставили на ноги.

Стоило легионам вновь увидеть алый султан над шлемом Цезаря, они – будто им глаза подменили – мгновенно признали своего императора.

От их боевого клича полегла трава. Звенящая волна легионеров, обминув императора с обеих сторон, ударилась о вершину холма.

Стена помпеянских щитов затрещала. В спину передним рядам напирали следующие, их поддерживали задние и, таким образом, человеческая волна, вставшая на дыбы, удерживалась даже на самой крутизне, не откатываясь назад.

А потом помпеянцы подались на шаг назад, подались на второй… Строй лопнул и рассыпался.

Испанские наемники побежали сразу и без оглядки.

Затем смешались регулярные легионы.

Идейные республиканцы сопротивлялись дольше всех, пока их раздробленные отряды не истаяли по градом ударов, не были втоптаны в холодную землю.

Цезарь не был бы Цезарем, если бы после сражения не учинил разбирательство. Для начала были разжалованы несколько оробевших центурионов. Затем – награждены лучники, которые на глазах у Цезаря застрелили испанского вождя с двумя телохранителями.

Затем войсковые трибуны по его приказу долго доискивались, чей же крик рассеял морок над Мундийской равниной.

Нашлись несколько ветеранов, которые присягнулись, что видели Гая Октавия, выступившего вперед из рядов пятого легиона. Молодой человек взмахнул рукой и крикнул «Цезарь в опасности!» После чего швырнул далеко вперед, в сторону лежащего диктатора, одно из знамен с элефантом. За этим элефантом все и бросились.

Переспросив ветеранов трижды и трижды получив подтверждение, Цезарь подарил по семь золотых каждому и засел за письмо сенату.

Гая Октавия на Мундийской равнине в тот день быть не могло. Он находился очень далеко, на берегу моря, с флотом. Но ветераны, определенно, видели то, что видели.


8. – Помню, в «Секунде» говорил ты о пустоте. Одною которою и должны быть наполнены поэты.

– Примерно так, божественный Юлий. Но я в этом больше не уверен. И уж подавно не могу такого сказать о себе.

– Это я вижу.

Говоря так, Цезарь кивнул дважды. То есть, по его мнению, он сообщил нечто в высшей степени важное. Мне даже показалось, что этим сообщением тема, по его мнению, закрыта и развития мысли не последует. Но он продолжил:

– С того дня, когда я сражался при Мунде, я полон Римом. Я – это Город. Все его ворота и все его дороги. Все холмы и все рощи… Ты прибыл из Остии, верно?

– Да.

– Ты живешь… На улице Большого Лаврового Леса.

– Да.

– А недавно ты ходил куда-то… к фонтану Персея?

– Ходил…

Порою всю благовоспитанность, почтение к старшим и доводы разума побеждает непреклонная логика момента. Я, не в силах больше удерживать в себе свою главную печаль, выпалил:

– …Цезарь, я ищу свою жену, Фабию! Я очень боюсь, что не увижу ее больше! Никогда! Если ты бог…

– Я бог.

– …помоги мне! Ты должен знать где она!.. И еще: возле фонтана Персея живет один предсказатель, Гермоген. Я обращался к нему именно с этим, искал Фабию… Я думаю, он написал на меня донос. Городская стража может схватить меня. И тогда мне конец. Ведь я ссыльный…

– Ссылка пошла тебе на пользу.

– О, несомненно! Все, что делает Цезарь Август, идет нам на пользу!

Я не успел пожалеть о своем невольном сарказме, потому что божественный Юлий поддержал меня с неожиданной живостью.

– Я очень рад, что ты понимаешь это. Хотя он стал злобен и уже почти ничего не соображает. Что бы они тут без меня… А насчет городской стражи не беспокойся. Все вздор.

– Конечно! О чем беспокоиться?! Всего лишь отрежут голову.

– Не отрежут. Соврешь что-нибудь.

– Что?

– Что видел Юлия Цезаря.

Он посмотрел на меня озорно, испытывая то ли остроту моего ума, то ли промеряя, насколько обмелело мое чувство юмора.

Я улыбнулся. Пожалуй, беспомощно.

– Не жди, поэт, что я скажу тебе «Можешь рассчитывать на меня». Ты не на битву идешь, и не к воздвижению городских стен приступаешь. Дела твои – частные, и с ними вполне по силам управиться гениям твоего рода. И все же, я понимаю, что должен испытывать чувство вины перед тобой. А потому я разрешаю тебе в будущем еще раз отыскать меня в книжной лавке Париса. Возможно, у тебя получится… Попросишь о чем-нибудь важном… Похлопочешь…

– Благодарю тебя.

– Тебе пора выходить.

Это было так неожиданно, что я немедля отвел в сторону занавеску и выглянул на улицу. Хотя, наверное, не имел права так поступать без разрешения хозяина паланкина.

Стена какого-то дома, вся в темных потеках.

Носильщики еще продолжали движение. Потребовались три или четыре их шага, чтобы я увидел вытянутые щиты, пучки дротиков, барельеф слона с выщербленным ухом.

Это был дом Нумидийских Трофеев.

«А ведь он обошел мою мольбу о Фабии вниманием! Просто не заметил!»

Носильщики остановились напротив двери.

Ослушаться божественного Юлия я не посмел.

– Прощай, Цезарь.

– Прощай, поэт.


9. Я постучал.

Ожидая, пока ко мне выйдет привратник и заманит меня внутрь – туда, где бассейн с крокодилами и где я буду подвергнут аресту засевшими в засаде стражниками, – я самоотрешился. Меня – как самобытной персоны – не стало, только несколько мыслей перемигивались друг с другом, как огни греческих телеграфных башен.

«Цезарь отверг мольбу Назона».

«Значит, так и надо».

«Цезарь хочет от Назона жертвы».

«Или, сказать лучше, берет Назона в жертву».

«В любом случае, его воля должна быть исполнена».

Отчего я смиренно шел в руки стражникам?

Никоим образом не желая поставить себя вровень с великими даже на словах, я хотел бы надеяться, что мною двигали те же побуждения, которые заставили Цезаря бестрепетно пойти под ножи заговорщиков в те мартовские иды.

Тот не римлянин, кто не поймет меня.

Вместо косматого слуги Гермогена из распахнувшейся двери на меня шагнул стражник. За ним – другой.

И третий.

И четвертый.

Они протискивались мимо меня (я стоял столбом, отчасти преграждая им путь), словно бы фасолины вылущивались одна за другой из тугого стручка. Они пихали меня локтями, царапали ножнами, но при этом всецело игнорировали, поглощенные своим разговором.

– Пять тысяч пятьсот пять сестерциев! Дорого, Квирин свидетель!

– Если на всех пересчитать, на нос меньше сотни выйдет.

– А может, прав был Кроний, не надо с этим Гермогеном связываться?

– Ну ты и жмот! Мы же любим нашего Гнея? Или как?

Я едва не спросил у солдат: «Так а что же я?»

Возможно, и спросил бы. Но тут из сумерек дверного проема на меня воззрились ледяные глаза привратника.

– Чего стоишь? Заходи!

Гермоген принял меня прямо возле крокодилов. Был он чудо как приветлив, даже мил.

– Давно тебя жду. Дождь задержал?

Я молча кивнул.

– Ничего страшного. Я тут принимал четверых парней из городской когорты. Их сослуживца, Гнея, отправляют за какую-то провинность в Верхнюю Германию. А там, как ты верно слыхал, полно летающих ведьм-кровопийц. Солдаты всей центурией хотят сделать ему подарок. Что-нибудь этакое, чтобы мерзавок прямо на части разрывало… Ну, ты понимаешь. Тебе ничего такого не нужно?

– Нет.

– Деньги с собой?

– Что?

– Деньги.

– Да.

– Нашел я твою Фабию. Жива и, насколько я понимаю, здорова.

– Она в Городе?

– Нет. В какой-то Клатерне, я даже не знал раньше, что такая есть. Дыра, не сомневаюсь. Идем, у меня на дощечке все подробно записано.


Содержание:
 0  Римская звезда : Александр Зорич  1  I. Поэт Назон гибнет от рук кочевников : Александр Зорич
 2  II. Назона выгоняют из поэзии, и он учит сарматский : Александр Зорич  3  III. Назон идет в парфюмеры и получает по голове дубиной : Александр Зорич
 4  IV. Назон плывет домой : Александр Зорич  5  V. Назон чистит трубы : Александр Зорич
 6  вы читаете: VI. Назон встречает бога : Александр Зорич  7  VII. Назон устраивает счастье : Александр Зорич
 8  Глоссарий : Александр Зорич  9  Использовалась литература : Римская звезда



 




sitemap