Приключения : Исторические приключения : VII. Назон устраивает счастье : Александр Зорич

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




VII. Назон устраивает счастье

1. Дорожный экипаж, запряженный восьмеркой лошадей, громко мчался на юг. Дорожная пыль, соединяясь с влажным весенним ветром, рождала тяжелые, округлые облака.

В экипаже находился зерноторговец Дионисий, то есть я, Назон. И еще четверо почтенных граждан – двое речистых купцов с отвислыми животами, миловидный, с тонкими чертами лица отрок, путешествующий зачем-то в одиночестве, и человек, назвавшийся Марком. Угрюмая учтивость последнего в комплекте с дорогим мечом, каковой он отказался сдать в отделение для поклажи, а оттого держал на коленях, заставляли заподозрить в нем наемного убийцу.

Рты у купчин не закрывались. Я давно заметил, торговля – лучшая школа суесловия. Помолчать две минуты для аристократии прилавка все равно что умереть. Темы купеческой беседы были «улетными», как непременно выразился бы мой Титан.

«Почему у овцы, покусанной волком, мясо вкуснее, а шерсть – хуже?»

«В какое время года следует подавать к столу вымя неопоросившейся свиньи?»

«Правда ли, что сводить бородавки следует на убывающей луне?»

Напротив меня расположились болтуны. Отрок и угрюмец Марк – на скамье рядом.

Первую четверть дороги Марк просидел что твой сфинкс – загадочный, немой, неподвижный. Спину и голову он держал прямо, словно кол проглотил, разве что изредка поглядывал украдкой на красивого отрока. Но после того как кучер сообщил, что половина пути позади, его как будто подменили. Он принялся ерзать, чесаться, скрести пальцем ножны и даже завел с отроком разговор. В отличие от купцов, говорил он шепотом и я ничего не слышал (да, впрочем, и не стремился). Однако, все же заметил, что тихие речи Марка неизменно вгоняют юношу в мак – даже уши у мальчика пунцовели!

«Склоняет пацана на стыдное дело», – отметил во мне триумвир по уголовным делам.

Когда мне надоедало глумиться над спутниками, я принимался читать, благо рессоры у нашей повозки были такими хорошими, что буквы в строках моей книги если и танцевали иногда, то плавный египетский танец, а не плясовую лесных варваров. А когда читать надоедало, я отодвигал занавеску и смотрел в окно.

Я ехал в Капую. К Терцилле.


2. Фабия неохотно отпустила меня – плакала, вздыхала и даже пробовала скандалить. Возможно, если бы я объяснил ей, за чем именно еду, она не кляла бы эту малую, кукольную почти, разлуку. Но что я мог ей объяснить в моем зыбком, как предрассветный сон, предприятии?

Пересказать историю Барбия и Терциллы?

Я не сделал этого.

Оттого наверное, что боялся – нежная, призрачная ее магия от этого растает.

Еще я боялся, что если расскажу Фабии все то, о чем поведал мне Барбий, к истории этой навеки прирастет время прошедшее. А мне нужно было время настоящее. Причем – настоящее длительное.

Я не хотел, чтобы история становилась Историей. Ведь я еще надеялся стать вершителем судеб ее участников! Иначе нельзя. Только никчемные сочинители любят пересказывать сюжеты недописанных поэм.

Мой план был прост. Найти в Капуе Терциллу (Клодии – знаменитый патрицианский род, горожане должны знать). А дальше… Дальше – по меньшей мере рассказать ей о том чудесном саде, что во славу ей возделал в своем каменистом сердце гладиатор Барбий. А по большей… По большей – забрать ее с собой!

Дерзко? Ага.

Но мне хотелось увидеть Барбия счастливым.

Блаженное мычание обнявшихся после долгой разлуки, живое тепло жадно переплетающихся пальцев, сходящихся губ – они шелушатся, идут кровавыми трещинами, когда их долго не целуют – это достояние богов, которое становится доступным только тем из смертных, кто умеет терпеть. Это я понял, когда стиснул – до хруста молочных костяшек – своей грубой рукой длинную руку Фабии.

Так вот: если добудешь ты эту радость для друга, будешь вторым Прометеем.

Рассвело. Наш экипаж, мчавшийся во весь опор, остановился вдруг на окраине города. Последний час я мирно клевал носом, а оттого едва не свалился со скамьи, влекомый силой инерции.

«Приехали!»

Пыльный возница спрыгнул устало с передка и обошел тяжело дышащих, взмыленных лошадей – особым шиком с недавних пор считалось остановить повозку на полном скаку. И хотя лошадям, имеющим, как уверял меня один знахарь, слабое, слабее человеческого, сердце, такие лихачества идут во вред, римские возницы ни за что не щадят скотину. Пафос важнее.

Я выбрался на улицу, в зябкие объятия утра. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, осмотрел конную упряжку, ощупал взглядом смутные жерла прилегающих улиц. Нужно было что-то решать.

Между тем, вопрос, отчего наш экипаж остановился так далеко от центра города, отпал сам собой – даже запряженные цугом лошади никак не проходили дальше по кривым переулкам.

Вот и встали мы на окраине возле седого здания с маленькими окнами. Единственным украшением этого серого колосса была его же собственная эпическая мрачность.

Тем временем, кучер выволок на свет нашу поклажу – я дал ему сто сестерциев, для поощрения.

– Где это мы остановились, скажи-ка? – спросил его я. – Чей это дом?

– В первый раз здесь? – поинтересовался кучер, цепким взглядом пересчитывая монеты перед тем, как спрятать.

Я кивнул.

– Это новые казармы Юлиановой школы.

– Не те ли, что семь лет тому горели?

– Точно, эти. А ты неплохо осведомлен – для первого-то раза!

«Благоприятный знак. Вышел прямо возле тех самых казарм!» – подумал я, бросая на здание подобревший взгляд.

Однако, где дом Клодиев, кучер не знал.

Восходящее солнце уже золотило крыши. Прошмыгнул спешащий по воду ретивый раб. Западный ветер опрокинул на город ушат с ароматами распускающихся гиацинтов.

Взвалив на спины поклажу, мои попутчики побрели восвояси. Купчины, споря о том, какое масло – оливковое или льняное – лучше хранится, двинулись, по направлению к центру. Таинственный Марк с прелестным отроком, которому к лицу была утренняя одутловатая бледность, вот-вот готовы были юркнуть в сумрачную, спящую еще подворотню.

Марк возложил свой меч на плечо и стал похож на бравого наемника. Юноша больше не краснел и не дичился – как видно, все непристойные нежности, которые только мог сказать Марк, уже были Марком сказаны, а юношей расслышаны.

Я застыл в нерешительности. Безлюдно. Спросить совета не у кого. Куда идти?

Увязался за Марком и юношей. Рассудив, что какая ни есть между ними Венера, а все же в моем деле она лучше Меркурия, попечителя трепливых купчин. Меркурий наверняка заведет меня в свою излюбленную вотчину – на рынок. А уж на рынке точно Клодии не торгуют.

Вскоре моя пара привела меня… в бани!

Ах, бани мои, бани! Неужто вся моя жизнь, с тех пор, как, назвавшись Дионисием я нанялся на трубную работу, будет вертеться вокруг ваших тепидариев?

Впрочем, помылся я с удовольствием. И, как выяснилось вскоре, мылся не зря. Там же, у сторожа, я выспросил все, что касалось Терциллы.

У выхода из терм меня ждали мои старые знакомцы – Марк и красивый отрок, любовное падение которого, если судить по хмурому взгляду распутного волчонка, только что состоялось. Они пробыли в комнатах как раз столько времени, сколько я мылся, а теперь, измятые, шли каждый своей дорогой.

Выпустив из себя избыток любви, Марк снова стал таинственным и деревянным. Мальчик же подурнел и как будто повзрослел на пару лет.

Оба глядели отчужденно, говорили с холодной учтивостью и, видно, тяготились обществом друг друга.


3 . Весна была к лицу предместьям Капуи.

Склоны холмов, затканные ранними цветами – млечными солнцами нарциссов, глянцевыми свечками синих гиацинтов, кудрявыми букетиками розовых примул – казались мне коврами, развернутыми в мою честь. Лазурь небес ослепительно сияла. И надменное солнце жарило так, словно бы решило устроить завтра же лето.

Я шел босиком, по холодной траве – шел по наикратчайшей, срезая дорожный крюк, к загородной вилле некоего Юла Македоника, мужа Терциллы.

Как сообщил мне подкупленный банный сторож, Терциллу выдали замуж четыре года назад. «Она не хотела. Он – тоже. Но закон есть закон!» – растолковал мне сторож и тут же подобострастно прибавил: «Слава Цезарю!»

Детей у них – к счастью для моего предприятия – как будто не было, правда, за свежесть этих сведений мой сторож ручаться не взялся. «Это ж дело такое, сегодня нету, завтра, глядишь – брюхо!»

Я нашел госпожу Терциллу на берегу умилительного, образцово-весеннего озерца.

Подперев рукой скульптурную голову, она сидела в кресле, сплетенном из ивовых ветвей. «Гладиаторские щиты тоже плетут из ивы», – вспомнилось мне.

Сердце мое застучало быстро-быстро.

Терцилла сидела вполоборота ко мне, словно бы напоказ выставляя свою тщательную, высокую, с амфитеатром кос и косичек, прическу. Собранная горстью ручка Терциллы чинно порхала над пяльцами. На столе рядом, возле шкатулки для рукоделья, чванилась греческая книга, как вскоре выяснилось – поваренная.

Она заметила меня издалека и тотчас сделала знак рабу-телохранителю, который праздновал лентяя поодаль – мол, не трудись.

Меня это удивило. Терцилла глядела на меня как на старого знакомого – с холодной ленцой, хотя я был готов побожиться: прежде мы не встречались.

Когда до Терциллы оставалось шагов пятнадцать, я остановился. Не знаю, зачем. Словно какая-то сила меня сковала, оплела, пригвоздила.

У нее были дивные глаза чистого орехового колера и умный, цепкий взгляд. Лицо ее, безусловно, красивое, хотя и не баснословно прекрасное, как утверждал Барбий, было уже тронуто, хотя и самую малость, ветрами увядания. Причем ветры эти дули словно бы из самого ее нутра, сообщая глазам переливчатую скорбную глубину. Как будто некий спрут поселился в ней, не смеющий до смерти ее расправить щупальца, лишь пошевеливающий ими ей на муку.

Кожа Терциллы, мраморная и гладкая, была по-прежнему свежа, ушел лишь блеск, которым красна молодость. А кладбищенская печаль в уголках губ намекала знающему на то, сколь много нежного эти уста не сказали.

«Детей у нее все-таки нет», – сразу заключил я, ведь знал: женщины, уже родившие, печальны по-иному. И выцветают они как бы извне, а не изнутри, как Терцилла. С матерей красоту слизывают бессонные ночи у колыбельки и пыточная боль родов. А с неродивших – осознание того, что не на кого переложить свои надежды на любовь и свободу. И придется самому умереть вместе с ними.

На Терцилле была надета белая, простая стола. Никаких украшений, косметики тоже не различить. Коротко остриженные ногти на красивых белых руках, разве что ногтевые пластины отполированы замшей. Пальцы лежат на широко расставленных коленях и как жаль, что платье скрывает сильные, с чистой линией икр босые ноги!

С царственной плавностью в движениях Терцилла отложила рукоделье.

«А ведь она и впрямь фантастически похожа на Диану», – вдруг осенило меня. Проста, сильна и благочестива. А этот прямой нос! А эти дерзкие брови!

Встречь меня рассматривала и сама Терцилла.

Вначале лучик ее взгляда как будто испытал, начиная с морщин на лбу, мое лицо, затем съехал по шейной жилке, по складкам тоги вниз, ощупал сандалии, затем снова вернулся, пощекотал надгубье, хорошо ли выбрито… Какое счастье, что давеча я не пожалел денег банщику и цирюльнику!

Я не торопил Терциллу, я не сердился. Ведь и впрямь, лишь очень наивный человек не судит о людях по внешности.

А когда Терцилла наконец кивнула, разрешая мне приблизиться на расстояние доверительной беседы, я понял: беседа наша будет какой угодно, но только не непринужденной.

– Здравствуй, – сказал я. – Я пришел, чтобы потолковать с тобой.

– О чем?

– Сначала отошли прочь раба.

– Сделано. Скажи, о чем ты хочешь толковать?

– Вначале о твоем муже. Что значит для тебя брак?

– Брак – это наказание за безбрачие.

– Ты хорошо сказала.

– Это сказала не я.

– Тогда, наверное, Цезарь?

– Это сказал Солон, – бросила Терцилла с неподражаемой интонацией записной интеллектуалки. И я подумал о том, что неотесанному Барбию будет с ней нелегко.

– Ты образованная женщина.

– Лучше бы тебе назваться.

– Зови меня Дионисий.

– Это имя тебе не подходит. Скорее всего, оно не твое.

– Ты права. Мое настоящее имя я назову тебе позже. Если назову.

– От чего это зависит?

– От того, чем кончится наша беседа.

– Тогда поторопись начать ее. Меня ждут к обеду! – Терцилла спесиво подернула плечом и спрятала вышивание в шкатулку.

– Я хотел спросить тебя о любви.

Лицо Терциллы построжело, она подняла глаза и окинула меня ледяным взглядом. И, выдержав изрядную паузу, промолвила:

– Весна помутила тебе разум, гость. Ты выглядишь глупо. Вначале ты рассматривал меня, словно кобылу на рынке. Теперь ты задаешь мне, замужней женщине, непристойные вопросы. Послушай-ка самого себя! Спрашиваешь меня о браке, затем спрашиваешь о любви! – между бровей Терциллы появилась сердитая складка.

– Это оттого, что я поэт. Говорить о любви – моя профессия.

– Поэт? – Терцилла глянула на меня еще более угрюмо, почти неприязненно. – Я ненавижу поэтов.

– Отчего?

– Они заставляют мечтать о том, что никогда не сбудется.

– Но ведь сбывается! – воскликнул я.

– Я о таких ничего доподлинно не знаю.

– О смерти мы тоже ничего доподлинно не знаем до срока.

Терцилла смолкла, обдумывая мои слова. Лишь трепетание ресниц выдавало ее волнение. Наконец она изрекла.

– Ты говоришь слишком путано. Продолжай, но только не надо о любви.

– Тогда позволь спросить тебя о твоей жизни. Какова она?

– Ты знаешь, как пишут на папирусе, Дионисий?

– Конечно.

– А что с ошибками делают, знаешь?

– Смывают губкой, – сказал я.

– Или слизывают языком. Если губки нет, – уточнила Терцилла.

– Верно.

– Во рту у Терциллы горчит уже семь с половиной лет. Из-за того, что я каждый день слизываю.

– Ага, – кивнул я.

Неожиданная откровенность Терциллы меня озадачила. Ее суровость загнала меня в тупик. Хоть бы улыбнулась разок, что ли?

Признаться, я много раз тренировался разговаривать с Терциллой – с тех пор, как решил найти ее. И в своем уме я соткал множество воображаемых Терцилл и еще больше – воображаемых бесед. И учтивых, и игривых, и тягуче-сентиментальных. Но эта беседа не была похожа ни на одну из тех, что выдумал я.

Тем временем, сама Терцилла, похоже, пожалела о своей откровенности.

– Если ты сейчас же не скажешь мне зачем явился, я уйду, – предупредила меня она и встала со своего плетеного кресла («Она выше Барбия на голову!» – ужаснулся я мимоходом). Лицо Терциллы стало вдруг совсем безразличным. – Меня в самом деле ждут!

И тогда я вздохнул полной грудью и наконец решился. Будь что будет!

– Я… пришел… поговорить о гладиаторе Барбии! Помнишь его?

Тут произошло неожиданное. Терцилла на миг замерла, издала сдавленный утробный стон, медленно осела, отвернулась этак рывком и закрыла лицо руками. Застыла, как будто не дыша даже.

– Что с ним? – наконец спросила Терцилла, не поворачивая головы.

– Он здоров, он свободен. И он по-прежнему любит тебя.

После этих слов Терцилла разрыдалась – по-девчачьи страстно и по-бабски громко. Ее лица я уже не видел, но ее длинная шея порозовела сзади до самых кончиков волос!

– Помнишь ли его? Хочешь ли быть с ним? – спросил я, делая три шага ей навстречу.

– Разве Барбий не рассказал тебе про нашу клятву? – беззащитно всхлипнула она.

– Рассказал.

– Я не нарушу ее. Хотя и хочу нарушить, всегда хотела нарушить – больше жизни.

– Но почему?

– Это сильнее меня. На нас лежит проклятие… Уходи. И скажи Барбию… Нет, лучше ничего не говори.

Последние слова Терцилла проговорила с той неоспоримой интонацией, с какой судья произносит приговор, не подлежащий обжалованию.

Я опустил глаза. Мне стало холодно – притворщица весна, ее ласковость подла и обманчива! Ветер, только что теплый и медовый, вдруг становится кусачим. Терцилла, только что признавшаяся мне, что несчастлива в браке и семь лет ошибкой считает, вдруг решительно гонит меня прочь… Нет, она не играет со мной! Она действительно хочет, чтобы я ушел! Разрази меня гром, если я не разбираюсь в женских «нет»! Что ж, наверное, и этот обман – под стать весне. Мне казалось, все сладится – а не ладится даже разговор. Мне казалось, горе разлуки размягчит Терциллу, а оно лишь заморозило ее сердце! И что же? Выходит, любовники не соединяются, как им положено, стараниями Назона, но и дальше мучатся порознь, скованные железными цепями, уходящими далеко за край горизонта, далеко за край неба, туда, где не рассмотреть ничего. Так, да?

Вдруг с живостью невероятной вспомнил я Барбия. Как он доит Андромаху – хватко и размеренно. Как он перекапывает по осени огород – крестьянская косточка… Вот он ходит вразвалку, шаркает, плюется – мужик мужиком! И одевается он неопрятно, стрижется – редко, баню иначе как «пидорником» не называет… Да как я вообще мог себе представить их вместе – эту холеную, образованную аристократку и не то чтобы опустившегося, но, по правде говоря, опростившегося, немолодого уже гладиатора. Что я себе вообще придумал? Ну мало ли кто и какие мечты пронес через невзгоды?! Мало ли что там Барбий себе понапридумывал?! Вот она здесь, Терцилла. И тоже от выдумок своих не отказывается. Но только сделать так, чтобы из каждой сотой выдумки вырос хотя бы один настоящий поцелуй – она не желает! Да и вообще, кабы Барбий хотел с Терциллою своею быть, пусть бы сам в Капую ехал и пороги замужних матрон обивал. Кто его в Томах-то держит, вольного и смелого? В таком случае, что здесь делаю я, Овидий Назон?

Терцилла наконец-то успокоилась, выпрямила спину и оборотила ко мне свое спокойное правильное лицо богини-девы. Только нос и надбровья цвета малины вопили – не мраморная она. А еще глаза – они как будто вылиты были из чистой, небесной боли. Готовый уже бежать прочь, я, однако, слов своих почти не осознавая, вдруг выпалил:

– Барбий говорил, в клятве вашей было одно условие. Если какой-либо бог укажет тебе, что союз ваш с Барбием он всецело одобряет, ты свою клятву забудешь.

– Верно, – согласилась Терцилла.

– А что ты сделаешь, если и впрямь некий бог союз ваш гласно одобрит и я тому стану свидетелем?

– Если так, то отправлюсь к Барбию. Тотчас.

– Где бы он ни находился?

– Где бы он ни находился.

– А во Фракию – поедешь?

– Да хоть в Гиперборею.


4 . «Здесь Парис торгует книгами, всеми видами папируса и писчими принадлежностями», – прочла над входом в лавку Терцилла. Я рывком распахнул дверь и пропустил ее вперед.

Было около полудня. Я помнил, это время старики ценят и стараются не пропускать – литой пламень полуденных небес самым заманчивым образом освещает Сад Жизни, калитка в который вот-вот затворится за ними, а ведь хочется пошуршать гравием напоследок.

Опрятный мужчина в полосатой красно-желтой тунике – это Парис – угодливо осклабился из-за прилавка.

– Чего желаете, милые друзья?

– Мой спутник замыслил выбрать мне в подарок толковое историческое сочинение, – промолвила Терцилла капризным тоном профессиональной покупательницы.

Я отправил Парису равнодушный взгляд и принялся озираться в поисках Гая Юлия.

Внутри все трепетало. Что это будет за встреча? Грубо говоря, хватит ли места в волшебном паланкине нам троим?

Но на прежнем месте божественного Юлия не оказалось. Сиротой стояла машина для чтения. Кресло так и вовсе исчезло.

Я почувствовал себя скверно. Неужели?!

– …Только не «Киропедию», я вас умоляю! Когда нам с братом-близнецом исполнилось десять, дядька как раз закончил ее нам перечитывать, – донесся из-за спины звенящий голос Терциллы.

Я с надеждой заглянул в зеркало напротив – когда-то оно уже стало прологом к чуду. Однако, пусто.

Посмотрел в зеркало справа.

Ничего такого . Лишь прохладная поверхность мутно серебрится в полумраке, скрывая затаившееся колдовство.

От напряжения начали слезиться глаза. Неловко выступив вперед, я пошатнулся.

– Дионисий, тебе нездоровится? – в предплечье впилась пятерня Терциллы.

Я открыл глаза, но ответить не успел – в зеркале слева от меня неспешно проступали очертания дряхлолетнего старца.

Вскоре ртутное марево зеркала померкло и как бы отступило.

Гай Юлий улыбался мне – по-своему, вполрта. Я с трудом превозмог желание пасть ниц.

Фигура в зеркале жестом поманила к себе.

Я сжал Терциллину руку и мы шагнули вперед.


5. Разлился по телу ледяной холод. Так же зябко мне было только однажды, когда в свою первую зиму во Фракии я лежал на льду Истра без меховой шубы (поспорил с Маркиссом, идиот).

Я скосил глаза – Терцилла стояла рядом, опустив голову. Она молчала и вовсе не смотрела на Него. Подмывало дернуть ее за край одежды. Мол, взгляни же, дурында!

– Поэт? Здравствуй, поэт… – прошелестел божественный Юлий.

«Назовите свое имя, фамилию и дело, по которому обращаетесь», – эти слова частенько произносили рабы-привратники прежде чем распахнуть передо мной двери в покои своего высоко залетевшего господина. Я и в этот раз их услышал. Непонятно кем сказанные.

– Ты позволил мне обратиться к тебе с просьбой, божественный Юлий. Это было недавно.

– Припоминаю. Что ж… Проси!

– Эта женщина… Ее зовут Терцилла, – начал я, указывая на свою спутницу.

– Артемизия ей подошло бы больше, – Гай Юлий усмехнулся, как мне показалось, с озорством.

– И она… – силился продолжить я, но тотчас умолк, ведь Цезарь сделал два нетвердых шажка по направлению к Терцилле.

– Не понимаю, как она умудрилась от него не родить… Божественная Диана ведь у нас по этой части… А тут, в своей же вотчине…

– Ты сказал «от него»?

– Да… От этого… Как его… – он сделал крутящий жест рукой, побуждая меня к подсказке.

– От Барбия?

– Да… От гладиатора…

– Этого не знаю, – вздохнул я. Вообще, я ожидал любого странного вопроса. Но не этого. – Может она сама тебе скажет?

– Без толку. Ей не хватит… чтобы ответить… энергии. Она даже меня почти… не видит. Только облако… такое… как ртуть, – с этими словами божественный Юлий провел вдоль верхней губы Терциллы своим указательным пальцем, похожим на вяленый банан. Действительно: никакой реакции.

Что ж, кажется пора просить – пока у меня самого осталась еще энергия. И я зачастил:

– Жрица святилища Дианы, что на Авентине, сообщила Терцилле, что на ней лежит тяжелое проклятие. Из-за которого она со своим возлюбленным, гладиатором Барбием, вместе быть не может.

– Не солгала… Что-то такое там есть… Нехорошее…

– Незадача в том, что ни с кем, кроме Барбия, Терцилла быть категорически не хочет. И Барбий также. Долгая история. Настоящая любовь. В общем, я прошу… – расхрабрившись почти выкрикнул я, – твоей помощи в этом деле!

Божественный Юлий долго не отвечал. Мартышечья голова его легонько подрагивала, а вместе с ней мелко тряслись лоскуты дряблой кожи, обрамляющие твердый, восково-желтый божественный подбородок.

– Почему… ты о нем хлопочешь, поэт? – наконец поинтересовался он.

– Гладиатор Барбий мой друг.

– Гладиатор – плохая профессия… Мне не нравится…

– Мне тоже.

– Тогда почему ты… о нем хлопочешь?

И тут я понял, что если желаю добиться того, ради чего затеян весь сыр-бор, то должен немедленно измыслить некий убийственный аргумент. Нет, не так. Не «измыслить». В измышлении есть что-то искусственное, не соответствующее головокружительной высоте момента. Не измыслить я должен, но понять. И я понял.

– Меня волнуют не Барбий и Терцилла. Но их необычайная любовь. Мне показалось, она живая! И она… не знаю как объяснить… существует отдельно, хотя и питается отчасти упорством их душ! Это существо – оно… – от усилий меня бросило в жар, – оно хрустальное, голубое, гибкое, беззащитное, как барашек. Дай ему выжить. Я прошу тебя. Хлопотать о таких материях – долг поэта. Поскольку мы, поэты, как бы… пастухи над этими барашками. Мы отвечаем за них.

– Гм… Блажишь, – Цезарь посмотрел на меня с неодобрением. – Люди суть рабы своих проклятий и своих благословений… Ты – ссыльный. Гладиатор и красавица – безбрачны. Не в юридическом смысле, разумеется…

– Да нет же! То есть не так… Пусть, пусть мы будем рабы! Но пусть их проклятие будет другим, хотя бы и более тяжелым! Пусть их любовь состарится вместе с ними и умрет своей смертью. Ведь все хрустальные барашки в мире имеют право… нет, не на счастье… Но – на старость! Ты же знаешь, знаешь, как она прекрасна – старость. Когда сходятся на вершине все дороги и скучные школьные истины оказываются вдруг единственно возможной Правдой, оперяются белые крылья души.

Божественный Юлий взвешивал мои сбивчивые слова, едва слышно причмокивая.

– Положим… так, – кивнул он.

И я пошел на последний приступ.

– Соедини сердца Барбия и Терциллы, божественный Юлий. Сними проклятие. Разреши им быть вместе. Дай состариться их любви.

– Снять проклятие… я не могу, – ответил он, но, видя отчаяние на моем лице, поспешил добавить:

– Могу… переставить его. В следующее воплощение. Сейчас они поженятся. Но потом случится… очень похожее… Через двести восемьдесят один год.

– Ну, хотя бы так… – сказал я, косясь на высоченную башню из волос на голове Терциллы.

Какие, интересно, прически будут в моде через двести восемьдесят один год? Опять, что ли, косы?

– Скажи ей… она свободна.


6 . Обещал рассказать египетский анекдот – и не рассказал.

Итак, Александрия. Богатые похороны. Хоронят большую шишку. Любопытный приезжий спрашивает у местного египтянина: «Кто это умер, милейший?»

«Вон тот, который в гробу лежит», – отвечает египтянин.

Довольно смешно, мне кажется. Когда я услышал анекдот впервые, речь в нем шла о городе Ким, то есть сказ был о греках. Четырежды после того мне пересказывали его как египетский (где покойники – там и Египет, логика железная). Честно говоря, не хочу я знать правду, мне приятней думать, что анекдот с берегов Нила, парной, прямо из-под сфинкса. Ведь о греках и так миллион смешных историй, а о египтянах все несмешные, но, как сказал бы мой Титан, «страшно мудрые», с тяжелым, ладанным духом, и чтобы обязательно упоминался фараон. «У одного фараона было три сына-крокодила…» или «Жили-были два фараона-близнеца…» В соседней каюте путешествует старикашка-картограф, человек образованный и речистый. Мы подолгу спорим с ним о всяком таком, под шелест волн.

Картограф следует до конечной станции – Фанагории. Я и мое семейство сходим, считай, на полпути – в Томах.

«Мое семейство» – это Фабия, две ее домашние рабыни (не помню как звать), а также Титан и госпожа Терцилла.

Ни слуг, ни рабов Терцилла с собой не повезла. Почему-то. То есть почему не взяла из дому мужа, ясно. А вот почему не купила пару домовитых бабенок на невольничьем рынке в Городе, для подмоги в грядущем хозяйстве?

Вероятно я застращал ее отрезвляющими рассказами о бедности и неблагоустроенном житье Барбия и бедняжка решила бороться с грядущими трудностями быта посредством погружения в них с головой. А может с экономических позиций рассудила, что оплатить дальнее морское путешествие двум домовитым бабенкам то же самое, что приобрести таких же в Томах.

О-о, Терцилла оказалась весьма рачительной дамой, даром что из богатых аристократок. Как сноровисто она торговалась с капитаном корабля, выспрашивая для нашей камарильи оптовую скидку! Грозилась жаловаться на завышенные тарифы! Интеллигентно козыряла связями своего деловара-папаши! И откуда только взялась железная деловая хватка у женщины, отродясь не служившей?

Узнать Терциллу хорошо, как я рассчитывал, мне нисколько не удалось. Несмотря на месяцы вместе. Терцилла оказалась болезненно несходчива. А еще – неразговорчива, неулыбчива и даже, если можно так сказать… непрозрачна! Наша сошедшая с небес богиня-дева сторонилась общества. Даже моей ласковой и легкой, как тополиный пух, Фабии.

Терцилла мало ела, двигалась медленно, говорила как бы ленивым голосом. За общим столом молчала, лишь иногда похрустывала костяшками пальцев. Казалось, нас она вообще не слушала. Лишь единожды, когда старикашка-картограф рассказывал историю о своем неудачном сватовстве, по бледной щеке Терциллы скатилась слеза участия. Все-таки слушала, значит.

Морские воздухи действовали на Терциллу целительно. Плечи ее распрямились, глаза утратили скорбную проницательность, стали ясными, молодыми и от этого молодого света истаяли лучики морщин, их допрежь обрамлявшие. Однажды я даже решил, пряча от случайного матроса распутную улыбку, что если Барбий не примет Терциллу, так сказать, не признает, я не ропща возьму ее второй женой – по обычаю зажиточных сарматов.

Шучу, конечно. Но немножечко и не шучу.

Свободного времени у меня вновь стало много. На сытном корабельном харче я быстро отъелся – тому способствовали теснота кают и моя неумеренность в чтении.

В теплой тиши каморки душа моя как бы заснула, убаюканная модными элегиями и качкой. Мои чувства притупились. Ум обленивел. Так и текли часы морского путешествия, соленые и одинаковые.

Был лишь один день, непохожий на другие – остроуглый и терновый.

Перед рассветом мне привиделся во сне Рабирий. Мы говорили долго и кажется что о важном. Гулко звучали наши речи в сумраке роскошно меблированной комнаты, приходящейся богатой кузиной той простушке, где маялись мы когда-то в ожидании Цезаря, на вилле «Секунда».

Кожистой листвой шелестели садовые лавры и маслянисто-черная ночь норовила по-особенному, с хмурым осенним надрывом, расплакаться. Мы же с Рабирием сидели в триклинии и говорили, как будто и не было ничего – ни его доноса, ни моей ссылки, ни его смерти.

Человеческая душа все-таки поразительно незлобива.

Стоит ей оказаться в своих призрачных владениях – и она сразу все устраивает как сама понимает, будто не существует зла и кривды нет.

Впрочем, и наяву я Рабирия уже простил. Ведь самым мучительным была именно эта разрывающая двойственность. Получалось, что Рабирий – и мой прекрасный друг, и мой подлый враг в одном, так сказать, сосуде. Но недавно подлого врага Рабирия убил случай. А вот прекрасный друг теперь со мной навсегда. Кажется, во сне я говорил ему это, сжимая его вялую ледяную руку в своей руке. Я не слишком путано объясняю?

Весь день потом я слонялся по судну сам не свой. Штормило. Меня, как и соседа-картографа, рвало за борт.

Я возвратился в каюту и лег на койку. Закрыл глаза.

Что же это получается, я добровольно возвращаюсь в ссылку?

Да, так.

А как же мои героические планы? Доказать себе, сквитаться, восстановить справедливость?

Выходит, что выполнены.

Себе – доказано. С врагом – сквитался. Что же до справедливости, то… в общем… хотя это и звучит настолько пафосно, что уже почти лживо… но еще после первой встречи с нериторически божественным Гаем Юлием я кое-что страшное понял. Ну, страшное в том смысле, что страшно именно то, что меня уже не страшит такое представление о справедливости. Сейчас растолкую. Божественный Юлий, Рим, Цезарь, Империя – они составляют одно многосложное, белым золотом сияющее целое. Оно какое-то такое, и какое-то эдакое. Я, Назон, – физически неотчуждаемая от него корпускула. И этой махонькой корпускуле целое, состоящее из мириад таких же крох, назначило быть в Томах. Точно так же как стражнику назначено стоять в дозоре. Глазам – смотреть. Времени – времениться. Если меня не будет в Томах, это будет уже какое-то другое целое. Вовсе уж и не Рим. Не тот Рим, ради которого восходил на испанский холм Гай Юлий. И не тот, где даже менялы и сутенеры читают «Науку любви» и перед застенчивым Вергилием встают стадионы, словно перед императором. Чужой, непредставимый, невозможный. В общем, это не я, Публий Овидий Назон, хочу в Томы, это оно вместо меня хочет, точно так же как оно хотело, чтобы Гай Юлий передал венец всевластия Гаю Октавию, хотело, чтобы в иды марта свершилось цезареубийство. Причем это самое оно неким особым образом и есть я, а одновременно – и мое возлюбленное чадо, и мои отец с матерью, и воздух, которым дышат могильщики, копая для всех нас могилы. «Люди суть рабы своих проклятий», – говорил божественный Юлий. Да простится мне моя дерзость, но я бы выразился иначе. Люди со своими проклятиями со-творчествуют, они – соавторы, супруги, одна, так сказать, сатана. Из меня тот еще философ, но эту мысль я, надеюсь, донес.


7. В промежутках между сверхчувственным познанием римской державности я думал о Томах, куда прибудет наш корабль к самому началу лета – сарматы считают лето наступившим, когда зацветают кусты дикой розы.

Запылят луговые злаки, в полях пойдут в колос хлеба, на пригорках севернее Томов, вверх по Истру, поспеет земляника, любимая ягода гетов и гладиатора Барбия. Помнится, он учил меня, что собирать ее на утренней зорьке, как это делают местные – глупейшая глупость, ведь пропитанная теплыми росами ягода тут же расквасится в корзине…

Вижу нас с Фабией на опушке липовой рощи. В ближнем пруду горланит лягушачье воинство – «куакссс-куакс!» Мы же степенно шествуем мимо по изумрудной тропинке. Чу! Слышится рокот. Издалека, с моря несется холодный ветер, и вот все небо в бледно-сизых грозовых облаках, громыхает совсем уже кажется над нами… Побросав привядшие букеты – все сплошь колокольчики да васильки – мы с Фабией несемся в город, и уже у самых крепостных стен нас настигает разбойник-ливень. Задыхаясь от хохота, стучим к Маркиссу. Тот, конечно же, дома. Настоящий римлянин, Марк Сальвий Исаврик не ищет удовольствия в далеких загородных прогулках. Всякий день он трудится – полирует слог своей книги «Сад», она уже почти готова.

Раскрасневшиеся щеки Фабии, а точнее ее формы, скульптурно облепленные вымокшим платьем, действуют на Маркисса как минеральная вода на идеального курортника. Он оживляется, на глазах хорошеет. Сверкнув улыбкой, Маркисс галантно провожает нас в триклиний, где как будто бы случайно сервирован моим воображением роскошный стол, и трое пригожих молодых рабов в цветочных венках приветливо улыбаются нам и поют старинную греческую песню.

Интересно вообще-то, что скажет Маркисс, когда меня на пороге увидит. Посмотрит эдак, в рассеянном недоумении, и промолвит с обычным своим гундосым жеманством: «Кстати, Назон, ты был прав… В той сцене, под старой яблоней, где двое распутных юниц обольщают хмельного центуриона, действительно многовато описаний. Я их смешными диалогами заменил. Оцени-ка…»

О том, что скажет Барбий, я гадать не решался. Боялся сглазить.

Что же тогда Филолай? А Филолай вот что:

«Ну вот ты и вернулся, поэт. Филолай радуется. Хотя и знает, что на самом деле не существует никакого «ты». И что невозможно ни вернуться, ни даже уехать».

Не стану с Филолаем спорить, проспорю все равно. Просто обниму его.

За тонкой деревянной перегородкой кряхтит продолбаная кровать – это перевалился с боку на бок старикашка-картограф. Я натягиваю подушку на уши, прижимаю свой длинный, как морковь, нос к полосатому матрасу. Вдыхаю полной грудью. Ноздри втягивают прогорклый, болотистый запах клоповьих гнезд и старого, лежалого камыша. Ну вот, пожалуйста – всюду легендарное римское рвачество! Самые дорогие места на корабле, а матрасы все равно бедняцкие, камышовые.

октябрь 2004 – май 2006


Содержание:
 0  Римская звезда : Александр Зорич  1  I. Поэт Назон гибнет от рук кочевников : Александр Зорич
 2  II. Назона выгоняют из поэзии, и он учит сарматский : Александр Зорич  3  III. Назон идет в парфюмеры и получает по голове дубиной : Александр Зорич
 4  IV. Назон плывет домой : Александр Зорич  5  V. Назон чистит трубы : Александр Зорич
 6  VI. Назон встречает бога : Александр Зорич  7  вы читаете: VII. Назон устраивает счастье : Александр Зорич
 8  Глоссарий : Александр Зорич  9  Использовалась литература : Римская звезда



 




sitemap