Приключения : Морские приключения : Позывные дальних глубин : Юрий Баранов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55

вы читаете книгу




Роман Юрия Баранова «Позывные дальних глубин» является продолжением его ранее вышедшего произведения «Обитель подводных мореходов». Автор прослеживает судьбы современных моряков-подводников, показывая их на берегу и в море в самых неожиданных, порой драматичных ситуациях. В основе обоих романов лежит идея самоотверженного служения Отечеству, преданности Российскому Флоту и его вековым традициям.

На круги своя

1

Вновь Севера принимали Егора Непрядова как блудного сына, возвращавшегося домой после долгих странствий. Те же припорошенные снегом лысые сопки, толпившиеся по базальтовым берегам фьорда. И та же неласковая стылая вода, слегка парившая белёсым туманом. Все тот же знакомый трудяга-буксир, которому износу нет, с брызгами и тряской вез его по ухабистому фарватеру в Майва-губу, как и восемь лет назад, когда он прибывал сюда на старпомовскую должность. Теперь же дано предписание принять подлодку в качестве её нового командира. В сущности, дело не новое — ведь это был второй корабль, которым после окончания командирских классов ему доверяли командовать. И всё же волнений было куда больше, чем первый раз.

Он ждал и боялся свидания со своим прошлым, которое слишком о многом здесь ему напоминало, — о всём том, чему к добру или к худу суждено было свершиться в его судьбе. И вот опять Север — батюшка супился бровями густых туч, дышал промозглой сыростью осенней непогодицы и ждал от вернувшегося морехода исповеди за те прожитые им годы, что в трудах подводных прошли на Тихом океане. Предстояло сызнова понравиться Северам, сойтись характером и привычками со здешней глубиной, дабы не стала она чужой и враждебной, отторгающей от себя живую моряцкую душу.

На палубе неприкаянно и зябко. Валил снег с дождем. Промозглый ветер с собачьей злобой трепал полы новенькой Егоровой шинели, прихватывая за коленки. Но Егор упрямо не шёл в кубрик, будто студёной мукой исполняя взятый на себя обет долготерпения. Спрятавшись за рубкой, где не так сильно задувало, он до рези в глазах всматривался в знакомые очертания гранитных скал, как в лица старых друзей. Сколько им прежде здесь хожено-перехожено, а все же за сердце брало, — ведь было и у него золотое времечко, которое теперь вряд ли вернёшь…

Перебирая в памяти прожитое и пережитое, он сознавался, что только на Северах был всё-таки по-настоящему счастлив. С тех пор в его отношениях с Катей мало что изменилось. Каждый из них жил теперь вполне самостоятельно и независимо друг от друга, и тем не менее, хотя бы по документам, оба всё ещё числились мужем и женой. Егор смирился с таким положением. Ибо не только не мог, но и не хотел забывать Катю. Да и Степка оставался между ними, как говаривал до сих пор здравствовавший Егоров дед, «сам третей». Как его поделишь?.. К тому же развод, полагал Егор, едва ли прибавил бы лавров к «дубам» на козырьке его собственной фуражки. Ведь командирскую репутацию просеивали в политотделах и кадрах через такое мелкое сито, что иной раз тошно становилось от такой стерильной чистоты. Так и жил Егор, с головой уходя в службу и не помышляя о радостях иных, кроме корабельных, ограниченных пределами прочного корпуса. Возможно, что кто-то мог бы это посчитать слабостью Егорова характера, оттого что тот не в силах распорядиться собственной судьбой и окончательно порвать с женщиной, которая ушла от него. Да уж, верно, сказывался извечный Непрядовский удел — эта непредвзятая наследственная блажь — только раз любить и всю жизнь об этом назначении помнить.

Правда, Егор утешался тем, что служба шла у него своим путём и не хуже, чем у других, особенно если учесть, что накануне возвращения на Севера он приколол к погонам звёзды капитана второго ранга.

Сбавив ход, буксир начал резко уваливать на левый борт. Ближние скалы как бы нехотя расступились, и обозначили проход в Майва-губу. По мере того, как сокращалось расстояние до пирса, сквозь туманную дымку всё яснее прорисовывались очертания береговой базы. Егор вглядывался и не узнавал её. У подножья сопки вырос многоэтажный корпус казармы, напоминавший собой выбросившийся на берег лайнер, ярко светивший квадратами окон. Появились и другие постройки, заметно раздвинувшие пределы обжитой прибрежной зоны. Сам же посёлок, карабкавшийся вверх по склону сопки, также раздался и походил теперь на маленький городок с изломанными линиями улиц.

Вот и сестрицы-лодки, по-семейному тесно прижавшиеся бортами друг к другу у причала. На легкой волне они шало поводили статными боками, будто невесты на выданьи. А громада плавбазы, как сударыня-матушка, сердито выговаривала им простуженным голосом тифона и по-домашнему жарко дышала отработанным паром корабельных грелок, исходившим из большой трубы. У её неколебимого борта приживалками суетились прожорливые чайки, угодливо вереща про Егора «едет, едет…»

О прибытии нового командира лодки, надо полагать, было заранее известно. Во всяком случае, на берегу столпилось несколько офицеров, выжидательно поглядывавших в сторону приближавшегося судёнышка. Не без удовольствия Егор заметил среди них и знакомые лица — тех самых своих друзей-товарищей, с кем прежде доводилось ходить в моря. Широко и радостно улыбался штурман Савелий Тынов, всё так же уныло сутулился долговязый доктор Целиков. Но больше всего, конечно же, Егор обрадовался Вадиму Колбеневу, выделявшемуся среди прочих своей монументально оформившейся фигурой. Неизменная шотландская борода и покрупневший нос по-прежнему делали его похожим на бывалого шкипера времен парусных чайных клиперов.

Впрочем, от столь пристального внимания Непрядову становилось немного не по себе. Хотелось бы, как прежде, прибыть в базу незамеченным. И все начать, как в былые лейтенантские годы, с чистого листа, — с горделиво радостным волнением и без тени сомнения в свою счастливую звезду. И пускай бы она оставалась всё такой же недосягаемой и высокой — лишь бы не переставала светить. А идти к ней можно всю жизнь, никогда в том не раскаиваясь и не желая для себя другого пути, иной участи.

Но что мешало ему под бременем прожитых лет утвердиться в прежней честолюбивой ипостаси? Уж не очерствение ли собственной души, чего он так всегда боялся? Егор даже матернулся, негодуя на собственную запоздалую инфантильность. Ведь ничего нельзя было переделать, либо сызнова начать. Можно лишь продолжать уже начатое, стараясь не слишком оступаться на избранном пути.

Шумно взбаламутив напоследок винтами тяжелую маслянистую воду, буксир мягко ткнулся навешенными на его борту автомобильными шинами в бетонную стенку причала. Вахтенные подали трап. Егор хотел было взять пару своих увесистых чемоданов, но их тут же услужливо подхватили подоспевшие матросы. Вероятно, и это было заранее предусмотрено. Ведь как-никак он возвращался на свою прежнюю лодку, где его помнили и уважали.

Сойдя на берег, Непрядов с вежливой улыбкой направился к сослуживцам. Теперешнее положение обязывало его быть в меру сдержанным и блюсти полагавшуюся по рангу дистанцию. Офицеры поочередно представлялись ему, вскидывая руку к козырьку фуражки. И вскоре Егор знал уже весь основной командный состав своего подводного корабля. Тынов, как оказалось, выбился в старпомы, минёр Имедашвили стал помощником. И оба они по званию догнали доктора Целикова, который застрял на капитанской должности начальника корабельной медслужбы.

Последним невозмутимо, по казенному скупо отрекомендовался Колбенев, назвавшись заместителем начальника политотдела. И только просветлевшие серые глаза его говорили, как он несказанно рад этой встрече.

— Значит, теперь опять вместе? — сказал Вадим, доверительно и крепко прижимая к себе Егоров локоть. Немного поотстав от всех, дружки неторопливо шагали вдвоем по утрамбованной щебенке к трехэтажному зданию штаба, располагавшегося по соседству с казармой.

— Куда ж я от вас обоих денусь? — так же доверительно, немного расслабившись, отвечал Егор. — Кузьмич-то где, в морях что ли?

Вадим на это недовольно поморщился, будто вопрос был ему настолько неприятен, что вызывал зубную боль.

— Моря, надо полагать, надолго теперь ему заказаны, — изрёк с раздражением.

— Что так? — насторожился Егор.

— Шерше ля фам, как говорят в Париже, а с недавних пор и в Майва-губе.

— Неужели опять с Региной нелады?

— А Регины, кстати, давно и след простыл. Забрала детей, да и махнула опять к своей родне в Ригу. Кончилось её терпение. Ну, а этот прохвост, в перекись его водорода мать… — Вадим запнулся, не подбирая выражений более острых, чем позволял себе. Но чувствовалось, что всё в нём кипело от негодования на старого дружка.

— Так в чём дело? — настаивал Егор.

Вздохнув, Вадим помолчал. Он будто нарочно испытывал Егорово терпение, не торопясь добраться до истины.

— Вот отчего так получается? — начал издалека. — Ну, скажем, лезет человек на крутую гору, карабкается из последних сил, чтобы тем самым как бы утвердиться в поставленной цели. А когда ему до вершины остаётся самая малость, он вдруг останавливается и начинает сползать вниз, будто разуверившись во всём том, чего сам же так упорно добивался. Ты спросишь, в чём причина такого странного алогизма?..

— Нет, не спрошу, — оборвал Егор не совсем вежливо дружка. — Об алогизмах, профессор, давай как-нибудь другой раз. Ты мне дымзавесу не ставь. Что тут стряслось? Докладывай.

Колбенев как-то сразу смяк, даже егоров локоть выпустил.

— Да понимаешь, — как бы повинился за Обрезкова, — лодку, балбес, на камни посадил.

— О, Го-осподи! — по-дедовски протяжно выдохнул Егор. — Этого ещё не хватало.

— Бог здесь не при чём, скорее бес попутал, — уточнил Вадим, усмехаясь при этом себе на уме. — А ведь уже решался вопрос, чтобы назначить его командиром лодки.

— И как же теперь?

— Списали, естественно, на берег. Заведует, как неполноценный, торпедными мастерскими.

— Давно случилось? — продолжал допытываться Егор.

— Пожалуй, месяца полтора будет, как штаны в своей конторе протирает, — и с горечью добавил. — Если б только это…

Но что там ещё с бедолагой Кузьмой приключилось, Непрядову выяснить не удалось. Они входили уже в просторный вестибюль штаба, и пора было сосредоточиться, чтобы в лучшем виде предстать перед комбригом. Впрочем, он Егору давно был знаком. После ушедшего в запас Казаревича бригадой теперь командовал Анатолий Петрович Струмкин. Тот самый оригинал-бородач и большой аккуратист, который на Балтике был в своё время флагманским штурманом бригады «малюток». Кроме того, Струмкин доводился Непрядову, в своём роде, крёстным отцом, поскольку и его поручительство в своё время что-то значило при назначении Егора на должность помощника командира лодки. И сознание этого уже само по себе ободряло и успокаивало. Пожалуй, после Дубко Струмкин был вторым человеком, которому Егор многим обязан.

Колбенев пригласил Непрядова в свой кабинет, чтобы там раздеться. Они поднялись на второй этаж, и Егор с облегчением стянул с плеч потяжелевшую от впитавшейся влаги шинель. Наскоро причесался, одернул китель. И Вадим благословляющим толчком в спину отправил его представляться Струмкину.

Предупредительно постучав, Егор перешагнул порог комбриговского кабинета. Струмкин сидел в кресле за широким письменным столом, весь левый край которого был заставлен телефонами. Он негромко, но внятно разговаривал по одному из них, жестикулируя при этом карандашом, который будто папиросу держал двумя пальцами свободной руки.

Анатолий Петрович только что вернулся с моря и потому выглядел заметно подуставшим, даже свитер не успел ещё снять. Аристократически бледные щёки его, обрамленные элегантной чернявой бородкой, были не выбриты. В покрасневших от вынужденной подводной бессонницы глазах всё та же знакомая с прежних лет доброжелательная строгость и глубокий ум истинного флотского интеллигента. Именно таким знавал всегда Егор своего нынешнего комбрига.

Непрядов для порядка слегка вытянулся, отдавая дань уважения. Но Анатолий Петрович приветливо кивнул ему, не переставая с кем-то разговаривать и взглядом попросил без церемоний присаживаться у стола.

Неслышно вошёл вестовой и поставил на стол жостовский поднос, на котором красовался старинный фарфоровый чайный прибор. Матрос так же тихо удалился.

«А Петрович-то по-прежнему любит всё самое оригинальное и шикарное, — успел подумать Непрядов, глядя на комбриговский антиквариат. — Как ни трудна жизнь подводная, а вот умеет как-то скрашивать её своими причудами…»

— Искренне рад снова видеть вас, Егор Степанович, — сказал с неизменной улыбкой Струмкин, кладя телефонную трубку на рычаги. — Наслышан о ваших успехах на ТОФе. И вдвойне доволен, что никогда не ошибался в вас, как в потенциальном командире лодки. Всё так и получилось.

— С вашей лёгкой руки, товарищ капитан первого ранга, — подыграл начальству Непрядов.

Комбриг на это лишь небрежно махнул рукой, как бы говоря, «отчего же не помочь, если того заслуживал…» и предложил за компанию «погреться чайком». Непрядов не отказался, так как и сам порядком продрог на холодном и сыром ветру, пока морем добирался до бригады. Но помнил Егор, как по его адресу в разговоре с Дубко Струмкин однажды заметил, что «на флоте как и в большом искусстве должно поступать: таланты всячески поддерживать наплаву, поскольку бездари и так не потонут…»

Разговор сразу же пошёл о делах служебных. Комбриг вкратце обрисовал обстановку, в которой их лодкам приходилось действовать. Сказал то главное, о чём надлежало постоянно помнить. Потом уже принялся рассказывать о самой бригаде: какие задачи перед ней на сегодняшний день стоят, чего удалось достичь, а над чем ещё предстоит серьёзно поработать.

Непрядов уже знал, что бригада у командования находилась на хорошем счету. Об этом при встрече в штабе флота по-свойски сообщил Эдуард Чижевский. После окончания академии тот служил заместителем начальника отдела боевой подготовки.

— С экипажем у вас никаких затруднений, весьма надеюсь, не предвидится, — говорил Струмкин, помешивая чай такой же, как и сервиз, антикварной серебряной ложечкой. — Лодка ваша ходовая, под вымпелом, недавно отдоковалась. Да и командиры боевых частей не новички, народ в морях просоленный. Многих вы и сами не хуже моего знаете.

Непрядов утвердительно кивнул, осторожно пригубив обжигающую чашечку крепко заваренного чаю.

— Не сомневаюсь, что боеготовность лодки с вашим приходом лишь повысится, — комбриг многозначительно глянул на Непрядова, давая понять, какие большие надежды возлагает на него. — Все силы бросьте на то, чтобы в ближайшее время подтвердить звание отличного корабля. Это важно для всей бригады. Другим экипажам это сделать будет гораздо труднее, нежели вашему.

Уловив грустную интонацию комбрига, Егор заметил:

— А я, признаться, подумал, что здесь нет таких проблем, от которых шибко должна болеть голова. Поскольку в штабе флота всё же бригаду хвалят. Или толковые моряки в ней перевелись?

— Честно говоря, — признался Струмкин, — мне только с вами, Егор

Степанович, повезло. В том смысле, что прислали опытного командира, которого не надо натаскивать, будто слепого котёнка.

И Струмкин с горечью поведал, что его бригаду сразу же после удачных призовых стрельб буквально растащили, забрав самых лучших специалистов на новостроящиеся корабли. Во главе нескольких экипажей оказались офицеры, которые впервые взошли на командирский мостик, не обладая достаточным опытом. И самому Струмкину, и офицерам его штаба приходилось прямо-таки пропадать в морях днями и ночами, подстраховывая молодых командиров. Комбриг не без причин опасался, что, как бы не натворили чего его лихие «подводные капитаны» по неопытности.

Тут же для примера припомнил печальный случай с капитан-лейтенантом Обрезковым, посадившим лодку на камни при входе в Губу.

При этом напоминании Егорово сердце невольно ёкнуло. И он мысленно вообразил, что мог испытывать Кузьма, когда жутко заскрежетало днище лодки, сходу вползавшей на прибрежные граниты.

— Хотя, дело здесь довольно туманное, — заметил комбриг, очертя в воздухе двумя пальцами замысловатую петлю. — И не мешало бы как следует в этом разобраться.

— Так вы, надо полагать, не совсем уверены в выводах комиссии? — встрепенулся Егор в тайной надежде хоть как-то помочь другу.

— Что вам сказать? — неопределённо отвечал Анатолий Петрович, вздыхая. — Дававшие заключение спецы — они тоже ведь люди, которые могли что-то недоглядеть, а что-то не принять к сведению. Как мне кажется, не на все вопросы получены достаточно исчерпывающие ответы. Да и сам Обрезков, полагаю, что-то недоговаривает. А жаль. Я до недавнего времени считал его наиболее подготовленным, среди прочих, на командирскую должность, — и раздосадованно отставил недопитую чашку. — Но сейчас не об этом. Где устроились?

Непрядов пожал плечами.

— Понятно, — догадался Струмкин и принялся звонить начальнику береговой базы, предварительно пообещав выделить из резерва отдельную квартиру.

Однако свободного жилья не оказалось и пришлось лишь довольствоваться тем, что в ближайшее время, по заверению Струмкина, этот вопрос будет решён. Впрочем, самого Егора жилищная проблема не очень волновала. На первое время можно было расположиться в командирской комнате, по соседству с матросскими кубриками. К тому же и Колбенев хотел бы приютить бездомного дружка в своей холостяцкой квартире, — лишь бы тот сам пожелал. Но Егор уже наперёд знал, что с личным комфортом у него пока ничего не получится. Для начала волей-неволей сутками придётся торчать на лодке, чтобы освоиться там. Такая уж командирская доля, от которой никуда не деться. И даже посчитал за благо, хотя и горькое, что не обременён заботами о семье. А самому, прикидывал он, можно и в казарме до лучших времён как-нибудь перебиться.

Выйдя от комбрига, Непрядов тотчас поспешил на пирс. Не терпелось поскорее встретиться со своей лодкой. И снова почувствовал, что слегка волнуется. Он ощущал себя раскаявшимся любовником, который возвращался к некогда брошенной им женщине. А некоторое смятение было в душе оттого, что не знал, простит ли ему возлюбленная его невольную отлучку. Ведь лодки, как и верные подруги, бывают ревнивыми…

Рабочий день в бригаде закончился. Причальная стенка опустела.

Лишь часовой, в канадке с капюшоном и с автоматом на ремне, медленными галсами вышагивал по бетонным плитам. Завидев офицера, он остановился, слегка распрямляясь и прижимая локтем автомат.

Непрядов откозырял и представился.

— Оперативный только что звонил о вас, товарищ капитан второго ранга, — отвечал часовой, с любопытством взирая на нового командира лодки. — Разрешите вызвать дежурного по лодке?

— Не стоит, он ждёт меня в центральном, — сказал Непрядов, ступая на трап. — Ему уже сообщили обо мне.

Даже не взглянув на бортовой номер, Непрядов каким-то ясновидящим чутьем угадал свой корабль среди нескольких других, точно таких же, стоявших у стенки. Его лодка была ошвартована третьим бортом. Непрядов с непонятной робостью миновал перекинутые между корпусами сходни, точно какая-то доска вдруг могла проломиться под ним, и почувствовал под ногами твердь корабельной палубы. Сразу явилось облегчение, как если б корпусная сталь взяла, да и оттянула на себя будоражившие душу Егора неведомые «токи наводки».

Взобравшись на ходовой мостик, Непрядов окончательно успокоился. Из шахты рубочного люка вновь дохнул знакомый дурман отсечного воздуха. В ноздри шибануло запахом испарявшегося электролита и свежей краски. Держась за поручни, Непрядов перебрал подошвами ботинок звонкие клавиши перекладин трапа. В центральном привычный полумрак и тишина, соответствующие береговой стоянке. Всё возвращалось «на круги своя», как сказал бы по такому случаю Егоров дед. С первого же мгновенья командир почувствовал, что он опять дома. Как любящая женщина, не помнящая обид, лодка приняла его и вновь обласкала благодатью своего тепла. Всё здесь было знакомым, родным, близким. Проходя по отсекам, Непрядов касался рукой приборов, трогал штурвал, гладил колпак гирокомпаса. Каким-то очарованием памяти исходило от всего, на чём задерживался его взгляд.

Он по-прежнему одухотворял свою лодку, видя в ней живое существо, способное понимать его и добром отвечать на добро.

Неожиданно раздался хлёсткий щелчок пакетника, и весь центральный отсек озарился светом. Перед Непрядовым, будто вырвавшийся из трюма джин, вырос крепко слаженный, плечистый офицер в комбинезоне.

— Командир бе-че пять, капитан-лейтенант Теренин, — представился он, лихо вскидывая руку к заломленной на ухо пилотке.

— Давайте знакомиться, — отвечал Непрядов, протягивая механику руку и стараясь выглядеть не слишком уж начальственно неприступным.

— Как теперь говорится, с бала на корабль? — уловив настроение нового командира, позволил себе заметить капитан-лейтенант.

— Да вроде того, — согласился Непрядов и пояснил. — А вернее, с одной палубы — на другую.

— Слух прошёл, что вы здесь уже служили?

— Точно так, — бесстрастно подтвердил Егор, направляясь к лазу.

Менее чем за час Непрядов облазал все отсеки и выгородки. Механик неотступно следовал за ним, давая необходимые пояснения и стараясь, по мере возможности, понравиться новому начальству. Поначалу это удавалось. Во всяком случае, Егор нашёл состояние лодки не хуже того, каким оно запомнилось по восьмилетней давности.

Подвижный, с раскованными манерами, Теренин казался человеком уверенным, знающим себе цену. К тому же был неплохим хозяином. В шкиперской у него оказался такой набор всевозможных запчастей, которого с лихвой хватило бы на две лодки. И Непрядов, разумеется, не мог не похвалить Теренина за такую расторопность.

— На том стоим, товарищ командир, — бойко отвечал механик, трогая мизинцем на смуглом лице воронёные крылья тонких усиков. — У хорошего «мотыля», как на флоте говорят, лишняя гайка карман не тянет.

Для начала Непрядов не склонен был придираться к мелочам, которых «свежим взглядом», конечно же, не мог не заметить. Он лишь удивленно постучал пальцем по плафону, в котором лампочка перегорела, но почему-то вовремя не была заменена. И что за беда, если во втором отсеке на паёлах валялась кем-то забытая, не то оброненная отвёртка. Егор её подняли, как бы на память, вручил механику. Тот понимающе кивнул, пряча злополучную отвёртку в карман.

Однако заглядывая в офицерские «шкафы», Егор к своему удивлению обнаружил, что некоторые электрогрелки оказались без защитных кожухов. Того и жди какой-нибудь неприятности от короткого замыкания. И механик, надо полагать, должен был это заметить. Смолчать уже Непрядов не мог.

На полученное замечание Теренин отреагировал тем, что с какой-то игривой сердитостью погрозил кулаком подвернувшемуся под руку дежурному электрику старшине второй статьи Фокину.

— Запомните, трюмный гений, — склонясь к уху старшины, интимно прошептал механик. — Если через полчаса вы не отыщете искомые кожуха, я вас голой задницей лично посажу на эти самые докрасна раскалённые грелки. Обещаю: удовольствие получите полное, но плакать не дам.

— Да това-арищ капитан-лейтенант, — без тени смущения или неловкости басом пропел по-моряцки сутуловатый, плечистый верзила Фокин. Снисходительная улыбка на его пухлых губах говорила: «Ну, вы же меня знаете, хоть из под земли достану, что надо…»

Непрядов вздохнул и лишь укоризненно покачал головой. Первое приятное впечатление о симпатичном механике было слегка подпорчено. Хотя, как поразмыслил, в меру доверительные, искренние отношения с подчинёнными всё же есть благо. Поскольку на глубине, в подводной жизни, с юморком, да с подначкой подчас успешнее и легче делаются самые серьёзные дела.

Несколько дней ушло на приёмку необъятного корабельного хозяйства. Егор с головой ушёл в привычную для себя работу и уж ничто постороннее его не интересовало. Днём он торчал на лодке, вникая в особенности организации её службы, знакомился с людьми. Часто наведывался в штаб, где приходилось бегать по кабинетам. Он разбирался то со штатным расписанием, которое следовало уточнить, то с графиком береговых тренировок, которые требовалось уплотнить, то с ходовыми журналами, которые надлежало проверить. А вечером допоздна засиживался в своей командирской каюте, обложившись всевозможной документацией, отчётами и приказами своего предшественника, убывшего к новому месту службы.

Со дня на день на лодке ждали инспекторской проверки. От её результатов во многом зависело, останется ли корабль отличным. Впрочем, особых причин для беспокойства у Егора не было. Экипаж-то достался ему крепко сбитый, сплаванный. И все же что-то тяготило душу, смущало привычный душевный настрой. Ощущалась странная усталость во всем том, что они в спешном порядке делали, наводя на корабле показной марафет. Егор мог еще как-то понять, почему электрики вовремя не успели заменить перегоревшую лампочку. Но закрашивать второпях краской неотшкрябанную ржавчину — это было уже слишком. Непрядов вызвал к себе в каюту старпома и высказал всё, что думал по этому поводу.

— Но ведь не успеваем же, товарищ командир, — почти взмолился Тынов, поправляя пилотку на крупной, с поседевшими висками голове. — Вы же знаете, недавно с морей пришли. А тут — нате вам, проверка!

— Кого же мы собираемся обманывать, Савелий Иванович? — спокойно вразумлял Непрядов. — Проверяющих?.. Скорее, самих себя.

— Будьте спокойны, Егор Степанович, — пробовал заверить старпом. — Как только проверку спихнём, заставлю боцмана собственным языком корпус до блеска вылизать. Подобная ситуация уже была. И ничего, вполне нормально выкрутились тот раз.

— Нет, нельзя бесконечно жить в долг, — жестко сказал Непрядов. — Распорядитесь, чтобы корпус немедленно стали приводить в Божеский вид, как это полагается.

— Даже если не управимся?

— Раньше об этом надо было побеспокоиться, а не пороть горячку. Ясно?

— Так точно, — нехотя согласился Тынов, однако добавил. — Что там корпус! Суриком размалюем как-нибудь и авось прорвёмся, если не взорвемся… Не засекли бы, что у нас циркуляционная помпа — того…

— Что значит — того? — не понял Непрядов.

— Да электромотор чего-то искрит, чтоб его… — по привычке едва не выругался Саввушка. — Самим отремонтировать не удалось. А «гаврики» с морзавода обещают быть только через неделю.

— Вот это да-а, — Непрядов оторопело уставился на старпома. — Получается, до тех пор лодка не сможет выйти в море. Так прикажете понимать?

На это старпом лишь развел руками, страдальчески глядя на командира.

— Так, какого ж хрена вы до сих пор молчали! — вырвалось у Непрядова.

— Я думал, механик вам обо всём доложил. Это ведь его хозяйство.

— Ну, п-подводнички, — только и смог с трудом от злости выговорить Егор. — Вам бы не в моря ходить, а на подводах в задницу кобылам глядеть…

Отпустив вконец подавленного старпома, Непрядов долго ещё не мог прийти в себя. Теперь понимал, что дела на лодке не так блестящи, как многим казалось. Как мир стара была отлаженная на флоте система: ведь главное, это не перечить начальству, вовремя ответить «есть», а потом всё сделать наоборот, сообразуясь с целесообразностью. Успокоившись и хорошенько поразмыслив, Непрядов все же принял решение, которое посчитал единственно возможным.

На другой день, сразу после подъёма флага, Егор явился в штаб и без колебаний сказал, что в создавшейся обстановке не считает возможным подтверждать звание отличного корабля. Это было как гром средь бела дня. Разумеется, его пытались переубедить, но Егор твёрдо стоял на своём, решив идти к успеху трудным и единственно верным путём. Он понимал, что прежнего, столь доброжелательного отношения к нему со стороны начальства больше не будет. Так оно и случилось. Даже комбриг, вроде бы понимавший Егоровы доводы, не мог не высказать своего неудовольствия таким странным поступком. Ведь полагалось, так или иначе, плыть вместе со всеми по течению в заранее намеченном русле. Но командира, получалось, занесло куда-то в сторону. Словом, Непрядова не понимали, опасаясь его какой-нибудь новой неординарной выходки. Впрочем, она не заставила себя ждать.

2

Выход лодки в море всегда вызывал в душе у Егора прилив благодатной энергии и тихой радости. С годами этого чувства не убавилось, просто оно сделалось более осмысленным и глубоким, поскольку его командирская доля весомо соизмерялась с судьбой всего экипажа. Он должен был заново поверить в каждого из своих моряков, равно как и они так же могли бы не сомневаться в его командирской мудрости. И только море имело право судить, насколько он прав, или всё же ошибался, оценивая собственные возможности.

Призовые торпедные стрельбы, впрочем, не казались чем-то необычным. Егору приходилось брать призы и раньше, когда он командирствовал на ТОФе, да и теперь его корабельный боевой расчёт достаточно хорошо был отработан и в море, и в кабинете торпедной стрельбы. Правда, некоторые сомнения вызвал всё-таки штурман старший лейтенант Скиба, так как из-за простуды недомогал. Но командир не мог недооценивать самоотверженности своего навигатора, отказавшегося от замены, чтобы всё же пойти в море, а не отлёживаться дома. Понимал, что работы будет ему невпроворот, и никто другой, кроме его самого, лучше эту работу на лодке не сделает.

Настали навигационные сумерки, когда береговые маяки и светящиеся знаки на фарватерах перестали выключать. Размытое солнце как бы с превеликим трудом силилось подняться над горизонтом и тотчас снова проваливалось под натиском надвигавшейся полярной ночи. Чтобы ориентироваться в такой обстановке, штурману поневоле приходилось уподобляться всевидящей полярной сове — на это уходили долгие месяцы, а то и годы упорной тренировки. Скиба это хорошо знал, а потому не хотел подводить экипаж.

От пирса лодка отвалила в один из таких серых просветов короткого дня, взяв на борт прибывшего из штаба флота проверяющего. Им оказался Эдуард Чижевский. Не сказать, чтобы Егор этому обрадовался, хотя и не слишком-то огорчился. Своё командирское дело он знал не хуже других, а что касается былых личных отношений, так ведь и сам Чижевский ещё при первой их встрече худа не поминал. Как полагал Егор, годы всё-таки брали своё: Эдуард не только приобрёл залысины на своей горделиво посаженной голове, но и здравую житейскую рассудительность. На правах старого однокашника он старался держаться с Егором дружелюбно и даже слегка покровительственно. Ведь в сущности, давно исчезли пружины, подталкивавшие обоих ко взаимному противостоянию. Эдуард был женат вторым браком и производил впечатление человека, вполне довольного своей судьбой. К тому же, они сравнялись в званиях, а по служебной лестнице Чижевский оказался даже на ступеньку выше. Егор воспринимал это как само собой разумеющееся, поскольку никогда и никому не завидовал. Чаще завидовали ему, как более удачливому в командирских делах.

Есть нечто магически прекрасное в том, как подводная лодка, оживая всей мощью энергетических установок, начинает своё движение. Маневрируя под электромоторами, она медленно, будто наощупь выбирается из гавани. Всё ещё осторожно движется узким фарватером фиорда, но за боновыми заграждениями, как бы осмелев, даёт волю дизелям. Винты разом взрывают тугую остекленевшую воду, и возникает пенный след, бесконечной дорогой отторгая корабль от берега. Так было всегда и так будет, пока лодки не перестанут ходить в моря. В призрачном мерцании отличительных огней лодка убыстряет ход. Сильнее грохочут дизеля, корпус начинает содрогаться от встречных волн, и ветер нещадно хлещет солёными брызгами поверх ограждения рубки. И так вот бывает сутками кряду: кропит океан верхнюю вахту холодным благословением, оставляя на губах людей соленый привкус неведомых глубин.

Егор по привычке отдавал не слишком громкие, но достаточно внятные команды. Самой интонацией голоса он старался создать на мостике спокойный, уравновешенный настрой, которому, как полагал, должна сопутствовать удача. И пускай экипаж, вздремнувший на прежних лаврах, не станет пока называться отличным. Что из того? Не слишком-то много радости от тех почестей, которые не по заслугам. Егор не хотел жить взаймы, да и другим этого не советовал. Куда важнее было бы в честном поединке с надводными кораблями взять верх и тем самым подтвердить высокий потенциал ещё не растраченных возможностей его экипажа. Нужна была победа — одна на всех, чтобы ни в ком не сомневаться.

А без сомнений всё же не обошлось. Всего за несколько часов до выхода в море из отпуска прибыл замполит Лев Ипполитович Собенин. И тотчас поспешил на лодку, поскольку за полтора месяца своего отсутствия, как уверял, истосковался по своим людям и по привычной комиссарской работе. Познакомившись, Егор переговорил с ним накоротке, ввёл в курс корабельных дел. И нужно было видеть, как искренне огорчился замполит, когда узнал, что экипаж, по инициативе командира, перестал быть отличным.

— Как же вы так можете, Егор Степанович? — обескураженно вопрошал он, разводя руками и вздергивая худые плечи под мешковатым, свободно болтавшемся кителем. — И это в год столетия Ильича! Когда каждый из нас, как коммунист, максимум должен показать, на что способен.

— В том-то и беда, Лев Ипполитович, — отвечал на это Егор. — Мы всё время чего-то показываем, вместо того, чтобы делом доказывать. И потом, я что-то не припомню, где в работах Ильича говорилось бы в пользу необходимости «втирать очки». Если по правде, то дела у нас обстоят не так блестяще, как это принято было считать.

— Позволю себе напомнить, товарищ командир, что наша лодка в бригаде далеко не самая худшая. Нам верили, на нас надеялись, а мы, получается, всех подвели.

— И тем не менее, со мной всё же вынуждены были согласиться.

— Жаль, что не было меня. Я бы на такое никогда не согласился…

— А я бы вас переубедил, — с примиряющей улыбкой сказал Непрядов, не желая с самого начала обострять с замполитом отношения. Хотя не мог не почувствовать, что его-то переубедить было бы как раз труднее всего. Собенин не казался человеком покладистым.

Было известно, что Лев Ипполитович не относился к числу кадровых офицеров. Три года назад его призвали на флот с должности инструктора обкома партии, присвоив звание капитана третьего ранга. Узколицый, с заострённым орлиным носом и тонкими губами, он производил впечатление человека расчётливого и цепкого. Невозможно было понять, чего больше отражалось в его бледно-серых выпуклых глазах: природного холодка или же благоприобретённой твёрдости? Видимо, хватало и того, и другого.

На мостике Егор оставался почти целую вахту. Не в том дело, что никому не доверял. Просто здесь легче дышалось и свободнее думалось о том, как осуществить поиск «вражьего» конвоя. Никому в экипаже не было известно, сколько в ордере кораблей, с каких курсовых углов они могут появиться и каков порядок их маневрирования. Назывался лишь примерный район размером в

Добрую сотню квадратных миль, где следовало искать этот самый конвой.

Разумеется, кое о чём хотел было намекнуть Чижевский, закрывая глаза на штабную этику. Только Непрядов от этого вежливо уклонился, поскольку жить в долг не хотел. Эдуард лишь скривил губы, выражая должную степень своего снисходительного недоумения. Казалось, он потерял всякий интерес к тому, что Непрядов собирался предпринять. Его же «звёздный час» как проверяющего был впереди. Ничего другого не придумав, Чижевский сослался на головную боль и завалился спать в командирской каюте, предоставленной в его распоряжение. Егор и в мыслях не держал, чтобы действовать с чьей-то подачи. По-прежнему не сомневался в том, что в море следует работать «без дураков», полагаясь лишь на собственную интуицию, везение и опыт. Он не забывал, старый как мир, библейский дедов совет: «Никогда людям не лги, да не будешь сам ими обманут…» То была выстраданная им самим непременная истина. Ведь в замкнутом пространстве прочного корпуса ни от кого не скроешься, никому не солжёшь, чтобы этого не было бы видно. Его командирская совесть насквозь просвечивалась рентгеном матросских глаз и в них же он видел своё собственное отражение.

Из рубочного люка глухо прогудел хрипловатый, простуженный голос штурмана Скибы:

— Товарищ командир, через тридцать минут будем в точке погружения.

— Добро, — ответил Непрядов и сразу же распорядился готовить ходовой мостик к встрече с глубиной.

Прогромыхав отсыревшими яловыми сапогами по перекладинам трапа, Егор спустился в центральный отсек. После пронизывающего плоть и душу леденящего ветра здесь казалось не менее тепло и сухо, чем летом в Крыму. Во всяком случае, от таких сравнений подводная душа всегда согревалась и плоть млела, — кто ж этого на Северах не знал или не испытывал на себе.

Хлопнула над головой о комингс крышка верхнего рубочного люка, со свистом проколотой автомобильной камеры испустили дух клапана вентиляции, и отяжелевшая забортным балластом лодка провалилась на заданную глубину. Пошёл отсчёт замкнутого в пространстве отсечного времени.

Собираясь оценить обстановку, Непрядов подошел к штурманскому столику. Скиба тотчас вдавился в шпацию, уступая место у карты. Выглядел он в конец простуженным и вялым. На его впалых, усыпанных рябинками щеках, отороченных до самого подбородка курчавыми рыжими бакенбардами, играл воспалённый румянец. Судя по всему, штурман температурил.

— Да вы не беспокойтесь, товарищ командир, — поспешил он заверить, перехватив на себе настороженный взгляд начальства. — Лёгкое недомогание на почве нестойкого берегового насморка. В море всё пройдет.

— К доктору обращались? — поинтересовался Непрядов.

— Ним в коем случае! — почти с испугом воскликнул Скиба. — В начале похода это же — дурная примета. И потом, у меня есть одно верное средство, бабкин заговор от простуды.

Храбрясь, штурман приложил согнутую совком ладонь ко рту и начал зловеще бормотать:


«Холоба-болоба, уходи моя хвороба,
В зачарованы леса, в заколдованы места
Лешему там попадися,
Да сквозь землю провалися…»

— Серьезный аргумент, — Непрядов усмехнулся. — И что, действует?

— А-а как же! — хитрил Скиба. — При том в самый раз будет, если на ночь принять ещё пару таблеток аспирина, а в тёплые шерстяные носки, перед тем как надеть их, сыпануть по полпачки сухой горчицы. Поверьте уж, что всю лихоманку как рукой к утру снимет.

— Тоже мне, великий знахарь нашёлся, — проворчал подошедший доктор Целиков. — Пеницелин его, знаете ли, не устраивает.

— Таков мой организм, извольте мне простить… — с вежливым поклоном продекламировал штурман.

— Дождёшься у меня, пушкинист несчастный, — пригрозил доктор. — Вот как всажу вот тебе в задний филей лошадиную дозу антибиотика, так сразу узнаешь, как надо от твоего «нестойкого берегового насморка» лечиться.

Для порядка немного повздорив, доктор всё же разрешил штурману попробовать на ночь аспирин с горчицей. Оба сошлись на том, что хуже не будет.

Егор и сам знал, что это был испытанный метод выгонять в море всякую простуду. «Пускай будет так, — рассудил он про себя. — Раз у штурмана с юмором всё в порядке, значит, не пропадёт» — и взмахом руки повелел Скибе отправляться в каюту. Пока что можно было обойтись и без него. А со штурманскими обязанностями вполне справлялся помощник Имедашвили. Лодка шла на глубине постоянным курсом и заданной скоростью. До утра не предвиделось ничего такого, что могло бы нарушить это устоявшееся движение субмарины в пространстве и во времени.

Вестовой доложил, что в кают-компании стол накрыт к вечернему чаю. Что бы там ни случилось — расколись пополам небо или высохни океан — истинный подводник никогда не изменит привычке приложиться после вахты к горячей кружечке крепкого напитка. Чай и взбодрит, и согреет, и развяжет языки, чтобы, как водится, посудачить о житии отсечном — какие ж еще новости могут быть под водой?

Тому, кто не служил в подплаве, трудно себе представить, что такое настоящий подводный чай «по-флотски». Впрочем, рецепт его не Бог-весть какой: всего лишь круто заваренный и до приторности сладкий. И, тем не менее, он настолько неповторим, насколько подлинно самоварный, с угольками и дымком, отличается от вскипячённого на газовой плите. Истинно подводный чай имеет цвет прокопчённого кирпича, а также привкус ржавчины от цистерны питьевой воды. Он до последней молекулы пропитан самим отсечным воздухом, настоянном на неистребимых запахах корабельного железа, сурика и тавота. И всё это сдобрено дыханием морской просоленной влаги. В подплаве пьют этот напиток «богов и мореходов» и с клюквенным экстрактом, и со сгущёным молоком, а то и с лимончиком — кому что нравится. Но это всегда подводный и фирменный — всем чаям чай.

Отоспавшись, Чижевский появился в кают-компании по обыкновению элегантный и подтянутый. С начальственно-вежливой улыбкой на выбритом лице, благоухая одеколоном, он сел рядом с Егором.

— Ты знаешь, милорд? — по старинке запросто признался он, намазывая на галету сливочное масло. — Мне под водой снятся исключительно вещие сны. И заметь: на берегу иной раз донимает бессонница, ну а здесь — никогда. Просто проваливаешься в цветные и безмятежные тартарары.

— Что ж, в море каждый раз возвращаешься в молодость, — рассудил Егор, — а на берегу, наверно, продолжаешь стареть.

— Но-но! — запротестовал Эдуард. — Ты жене только об этом не говори, а то в момент «дублёра» тебе найдёт. Или же вообще… сбежит, как от меня моя первая благоверная, — и он таинственно подмигнул, мол, знаешь, о ком идёт речь.

— Благодарю за совет, но раньше надо было предупреждать, — с кривой ухмылкой напомнил Егор.

Чижевский хлопнул себя ладонью по лбу, будто и впрямь запамятовал, что с Непрядовым произошло.

— Ах, да! Нас ведь обоих на вороных прокатили…

— Зато теперь у тебя нет причин жаловаться на судьбу.

— Ты знаешь, старик? — Эдуард понизил голос до интимного полушёпота. — А ты ведь прав. Теперь у меня вполне нормальная жена, ну а дочка… — он зажмурился от избытка отцовских чувств, — это просто чудо. Только теперь узнал, что ничего нет слаще, чем поцелуй родного маленького человечка. А как малышенька моя радуется, когда домой со службы прихожу!

— Я понимаю тебя… Дети это ведь наша совесть, пропущенная через фильтры собственных неудач и ошибок. Пожалуй, именно в этом суть их чистоты.

— И заметь, — Чижевский вскинул руку с двумя отогнутыми пальцами, словно клятвенно заверяя, — бездетные семьи всегда ущербны и потому непрочны, ломки и холодны как первый осенний лёд.

На это Егор лишь вздохнул, пряча горькую усмешку. Снова немым укором встал перед ним «сам третей», его собственный сынишка, перед которым нечем было оправдаться за несостоявшуюся семью. Ни в чём не хотелось упрекать Катю. Но он-то не мог не знать, на что шёл, связывая с ней свою судьбу-неудачницу.

— А что Лерочка? — спросил Егор как бы невзначай. — Виделись вы потом?

Эдик помолчал, прежде чем ответить. Очевидно, вопрос не слишком-то был ему приятен.

— Потом, как говорится, суп с котом… Да и какой смысл в том, чтобы встречаться и ворошить прошлое. И того достаточно, что расстались мы вполне мирно, по взаимному согласию, — помешав ложечкой в стакане, заметил. — Слышал, сошлась там у себя в Риге с каким-то глубоким старичком-профессором, божьим одуванчиком от медицины, — и подмигнул, презрительно улыбаясь. — Как в том анекдоте, увлекается платонической любовью после прогулок на свежем воздухе…

По всему чувствовалось, что старая рана всё же не зарубцевалась в его настрадавшейся душе, и потому он с таким пренебрежением, явно привирая, говорил о своей прежней жене. Егор невольно пожалел, что спросил об этом. Чижевский как-то сразу помрачнел и замкнулся, утратив интерес к дальнейшей откровенности. Они помолчали, допивая уже остывший чай.

Глянув на часы, Непрядов с трудом подавил зевоту.

Чижевский отставил стакан и предложил:

— Разреши-ка мне, командир, по старой памяти дублёром постоять ночную вахту, тем более что я хорошо выспался. А то от штабной работы, боюсь, геморрой наживёшь… — и лукаво подмигнул, припоминая присказку:


«Как от буя и до буя, штурман мечется, лютуя,
И от буя до буя, он не видит ни…»

— Добро, — согласился Егор, снисходительной улыбкой оценивая штабной юмор своего приятеля. — Лютуй себе на здоровье — дублёром Колбенева. Он сейчас правит бал в центральном. Я же, с твоего позволения, пару-тройку часиков приспну, — и предупредил. — Будите, в случае чего.

— Естественно, — Чижевский горделиво тряхнул головой, поднимаясь из-за стола.

Мельком глянув на себя в зеркало, привинченное к переборке, он поправил пилотку, одёрнул китель и лишь после этого шагнул к лазу, ведущему в центральный отсек. Вновь Эдуард был по-старпомовски решителен, властен и неколебим, хотя бы на короткое время отдаваясь своей несостоявшейся мечте, когда-то манившей его на командирский мостик.

Что ж, и это Егор мог понять, про себя ничуть не насмехаясь и не осуждая своего старого соперника. Ведь несбывшаяся мечта тем и хороша, что её вожделенным теплом в мыслях можно согреваться сколь угодно долго. Тогда как исполнившееся желание порой настолько приедается, что не трогает ни ума, ни сердца.

Непрядов крепко устал и хотел спать. Но сразу же завалиться в койку, тем не менее, не спешил. На сон грядущий он по устоявшейся привычке непременно обходил все отсеки. Без этого всё равно спокойно не смог бы уснуть, прежде не убедившись, что на корабле полный порядок.

Стараясь не слишком греметь задрайками дверей и кремальерами лазов, Егор пошёл по отсекам. Все свободные от вахты моряки уже засыпали. Подводная тишина казалась особенно таинственной и гулкой. Даже малейший звук, будто в глубокой сталактитовой пещере, мгновенно разносился по всем закуткам и корабельным «шхерам».

Движение ощущалось забортными шорохами и еле уловимыми всхлипами водяных потоков, струившихся по наружному лёгкому корпусу. Электромоторы неслышно работали на винт. И лодка огромной рыбой перемещалась в немой бездне подводного пространства, пошевеливая плавниками рулей.

Это нескончаемое движение в океанской бездне Егор воспринимал всей своей человечьей сутью. В сознании происходило какое-то невероятно сложное взаимопроникновение собственного биологического естества и одухотворённой корабельной плоти. Даже лодочные системы и кабели становились как бы логическим продолжением командирских кровяных сосудов и жил. Это было нечто схожее с тем фантастическим перевоплощением, какое обыкновенный человек, вероятно, должен был бы испытывать, превращаясь в сказочного богатыря, или в жуткого монстра. Он не стыдился эксцентричных мыслей, потому что не разучился мечтать. Лодка стократ множила его разум и силы. Очень хотелось, чтобы в экипаже разделяли бы хоть сотую долю его убеждённости и чувств. Тогда, думалось, они все вместе действительно были бы под водой удачливы и неуязвимы, будто находясь под покровительством самого «дядьки Черномора»…

Вахта, как и положено, шла своим путём. Люди бодрствовали на боевых постах. Через равные промежутки времени в центральный поступали доклады о состоянии корабельных систем и механизмов. Да и Чижевский, судя по всему, не забыл своё прежнее старпомовское ремесло. Хватка у него по-прежнему оставалась железной.

Во втором отсеке Непрядов заглянул в каюту, где отлёживался больной штурман. Вспомнилось, что это был тот самый закуток, именуемый на флотском сленге «шкафом», который некогда занимал и он сам, еще в пору старпомовской службы. Скупое убранство этого подводного жилья почти не изменилось с тех пор, как Егор оставил его, уезжая на командирские классы. Разве что на переборке теперь вместо графика дежурств висел в той же самой деревянной рамке портрет Пушкина.

В закутке было душновато. Включённая электрогрелка исходила жаром и запахом окалины. Скиба полулежал на кожаном диване, укрывшись до пояса одеялом. В руках у него была книга в потрепанной обложке, которую он читал с явным удовольствием.

— Значит, так мы болеем? — участливо сказал Егор, переступая через комингс.

— А мы здесь, знаете ли, вдвоем с Александр Сергеичем…

— Что это у вас? — Непрядов кивнул на книгу.

Скиба повернул её обложкой, давая прочитать название. Это был «Временник пушкинской комиссии».

— Почти весь комплект довоенного выпуска удалось по случаю достать, — похвастал штурман. — Редкая удача.

— Всерьез увлекаетесь? — полюбопытствовал Егор, уже догадываясь, почему доктор называл Скибу «пушкинистом».

Рябоватое лицо штурмана вновь озарилось умиротворённым, восторженным светом.

— Водится за мной такой грех… — и сразу же почему-то насторожился, согнав с лица блаженную улыбку. — А что, не одобряете?

— Отчего ж, — успокоил его командир. — Да и какой же русский не любит Александра Сергеевича?

— Вот и я говорю, — опять воспрянул духом Скиба, как бы продолжая упрямо гнуть свою линию. — Какое это превеликое счастье, что у нас есть Пушкин. В море он воспринимается совсем не так, как на берегу. Становится понятнее, роднее, ближе… Только под водой можно испытать то состояние, когда дремлющий разум пробуждается стихами. Но так бывает, когда остаёшься наедине с самим собой и… вдвоем с Александр Сергеичем. Ведь некоторые его стихи имеют чудесное свойство регенерировать в отсеке скудный запас кислорода собственной мысли. Живительная тайна этого солнечного гения как бы приоткрывается исключительно для тебя. Ты входишь в неё, будто в заветную дверцу, и коридором познания идёшь, как к себе домой.

Штурман в сильном возбуждении сел на койке, поджав под себя ноги.

— А знаете? — воздел он к подволоку указательный палец. — Гоголь все-таки был прав, когда утверждал, что это тот русский человек, который явится потом, через двести лет… Мне, например, он явился гораздо раньше. Да он и вообще от нас никуда не уходил. Он же адмирал наших душ, а мы с детства все — его матросы.

— Можно подумать, что у вас не штурманский, а гуманитарный диплом, — не без умысла зацепил Непрядов штурмана. Его витиеватая речь не могла не вызвать снисходительной командирской улыбки.

— Ну вот, и вы о том же, — с обидой проговорил Скиба. — Я же толкую, что есть Пушкин для меня как для подводника до мозга костей, — и тут же уточнил. — По крайней мере, таковым хотел бы себя зреть и осязать.

— Да что вы, Андрей Борисович! Это ведь и не в обиду и не в укор, — попытался успокоить его Егор. — Каждый из нас волен избрать в жизни своего советчика и кумира. Чей же ваш-то хуже других?

— Вот именно! Я ж не мешаю, скажем, Льву Ипполитовичу каждый день советоваться с Ильичом… — намекнул он, поводя глазами в сторону соседней каюты, которую занимал замполит.

— Это вещи разнополярные, — напомнил Егор. — Полагаю, с каждым из наших кумиров можно и нужно советоваться, но по своим, отдельно взятым вопросам.

— Вот если б все так понимали…

— Ну, что ж, — обнадёжил Непрядов. — Разберёмся как-нибудь. Не хлебом же единым жив подводник… — и пожелал, вскинув руку со сжатым кулаком. — А вы поправляйтесь. Вы нужны экипажу, Анатолий Борисович.

Непрядов задвинул дверь, с жалобным визгом прокатившуюся на роликах, и отправился в первый отсек, самый большой и плотно населённый, где моряки по обыкновению спят «в обнимку» с промасленными торпедами. Про себя успел заметить, что отношения у замполита с некоторыми офицерами далеко не сахарные. Тот, видимо, силился подмять под себя даже самых упрямых и несговорчивых, вроде Скибы. Пока трудно было, ни в чём как следует не разобравшись, принимать чью-либо сторону. Но уже становилось ясно, что Собенин всё же не подарочек, с ним не так-то просто найти общий язык.

Когда Егор, надавив на задрайку, открыл крышку лаза, в полутёмной пещере носового отсека раздался дружный взрыв хохота. И сразу же последовал требовательный окрик:

— Да тише вы, жеребцы! А то зараз всех по койкам раскидаю.

Нетрудно было догадаться, что этот властный голос принадлежал старшему лейтенанту Дымарёву. Исходил он из самой гущи моряков, столпившихся в носовой части лодки у торпедных аппаратов, где тускло светили два гермоплафона.

Появление командира никто не заметил, и Непрядов, осторожно ступая по гулким паёлам, пошёл вдоль навесных коек, протянувшихся в два яруса вдоль бортов. В отсеке было довольно прохладно. Моряки, кутаясь в одеяла, меховые куртки и ватники, самозабвенно слушали старлея, восседавшего на деревянном ящике из-под консервов. По всему чувствовалось, авторитет его был в «честной компании» непререкаем, — и не столько по-командирски, — сколько в силу какой-то дворовой круговой поруки, когда отчаянные ребята благоговеют перед своим первым заводилой и вожаком.

Оставаясь в тени, Егор хорошо видел его простецки притворное, насмешливое лицо с маленькими живыми глазками. В засаленном ватнике и в ушанке с задиристо оттопыренным ухом он больше походил на шебутного дворника, чем на командира минно-торпедной боевой части.

— От, хрен моржовый, опять перебил! — и минёр кому-то погрозил налитым, крупным кулаком. — Так, на чём это я?..

— Приходите опять к своей тётке, — с готовностью подсказали ему.

— Ну да, так ведь оно и было, — припоминал Дымарёв, растягивая слова с характерным одесским шармом. — Прихожу, значит, к тетушке Василисе, а она белугой ревет. Я ей — в чём дело, теть Васёна? А она ревака задаёт ещё хлеще и повестку мне из милиции суёт. Нич-чё не понимаю… Ну, кое-как успокоил её. Стал допытываться, что же это такое с ней стряслось на этот раз, отчего она безутешным рёвом своим не то что соседям, а всему кварталу душу на части рвёт. Твердит тетка одно: «Невиноватая я — они же, козлы духмяные, сами ко мне причепились…» — минёр со свистом продул пустой мундштук, который утехи ради всё время держал в зубах. Для чего-то как папиросу помял его в крепких узловатых пальцах и снова прикусил крупными желтоватыми зубами, среди которых поблескивала золотая фикса. — Ну, смекаю, опять по пьянке чего-нибудь отчебучила. Тетушка, как я уже говорил, не дура была выпить. За это ей вся наша родня постоянно мозги прочищала. Да куда там! Баба заводная, хохмачка. Мужики на ней, можно сказать, зубы ломают… Потому как покупаются на ее обманчивой внешности. Бабе уже за пятьдесят перевалило, а фигурка у неё прям как у десятиклассницы — ёлочка, да и только. Но вот стоит ей, скажем, всей своей фотокарточкой к тебе повернуться, так со страху тут же помочишься себе в штаны. Лицо сморщенное, во рту два зуба. Ведьма, да и только! Хотя могу поклясться, что у нас на всей Молдаванке и даже Пересыпи человека добрее не сыскать. — Дымарёв опять выдал затяжную паузу, занимаясь мундштуком и доводя напряженное любопытство всех окружавших его до полного нетерпения.

— Ну?.. Ну и?.. — тотчас заторопили его.

Минёр придал своему грубоватому лицу выражение удовлетворенности, после чего продолжил:

— Расколол всё ж тетку свою, и она мне во всём содеянном как на духу или как перед опером в милиции призналась. А было так… Возвращалась она как-то раз домой, как водится, в лёгком подпитии. Кстати, происходило это около полуночи, летом, когда духота у нас в Одессе такая — ну, хоть топор вешай, — и тут же пояснил. — К примеру, как в отсеке под утро, когда вас перед этим гороховым супом покормят…

С небрежностью истинного одессита, насладившись очередной порцией хохота и при этом не дрогнув на лице ни единым мускулом, Дымарёв снова заговорил:

— А жила тёть Васёна неподалеку от кладбища. Через него и в светлое-то время небезопасно ходить, а уж тем более ночью. Разная там блатная босота промышляла: того и гляди на «гоп стоп» нарвёшься. Но тетке — море по колено. Тот раз возвращалась она позднёхонько из гостей. Трамваем. Как обычно, сошла на последней остановке рядом с кладбищем. А дом её — по другую сторону от него. Ей бы, авоське старой, как всем нормальным людям вкруговую до дома «лаптями шлёпать». Она же покандюхала напрямки, потому как перед этим приняла на душу пару стаканов портвейна и ничего на свете уже не боялась. Опять же в запасе у тётки Васёны всегда оставалась эта самая страшная сила — её «фотография». Идёт себе, значит, по пустой аллее ни шатко — ни валко. А со стороны поглядеть, так прямо русалочка в белом платьице плывёт. Фигурка-то у неё — будь здоров какая! Откуда ни возьмись, подваливают два здоровенных бича. Оба совсем не старые и не слишком подвыпивши — в самый раз, когда на баб тянет. Начинают причаливать. «Девушка, а девушка, — говорит один. — В гости не пригласишь?» Тётка кивает, а сама, естественно, молчит, как рыба об лёд… Тогда второй спрашивает: «Может и подружка у тебя найдётся?» Тётка опять кивает, а сама всё время «фотокарточку» свою в сторону воротит, как бы приберегая этот свой «главный калибр» для решающего залпа. «Стеснительная, — говорит первый. — Я таких люблю» А второй: «Да наверно целка ещё. Разве не видишь? Такую «приласкать», так мороки больше, чем удовольствия…» Первый вразумляет корешка: «Да ладно, и эта на безрыбье сойдёт». И бочком эдак начинает тётку к кустам припирать. «Странная она какая-то, — продолжает сомневаться второй. — Совсем ведь шмакодявка ещё, а в такую поздноту не боится одна по кладбищу шлындать…» А дальше, это ж надо было в Одессе родиться, чтобы такое отчудить… «Когда жива была, тогда и боялась, — не моргнув глазом, как бы между прочим, замечает тётка. — Теперь-то чего уж? — и берёт очень даже нежненько обоих под локоточки. — Так идёмте ж ко мне, сладенькие. Моя могилка совсем рядом: от часовни — сразу же поворотя направо…» Мужикам от таких слов чё-та сразу не по себе стало. А тут ещё луна взошла. Глянули, наконец, на тётушкину физиономию и остолбенели: не то ведьма, не то и впрямь покойница перед ними… Но тётушку совсем уже в раж понесло. «Что же вы, дяденьки? — вроде как обижается и бичей этих к часовне тянет. — Вон и подружка моя из гробика встаёт. Свеженькая ещё, только утречком похоронили… — минёр опять выдержал паузу, сладко почмокав мундштуком. — Надо было видеть, как драпанули бичи. И надо же, один в потёмках споткнулся и череп себе о какую-то плиту раскроил. Другой налетел на него и… ногу сломал».

Отсек содрогнулся.

— Тётка видит, что мужичкам от её заморочки совсем худо, — всё так же невозмутимо излагал свою байку Дымарёв. — Добежала до ближайшей телефонной будки и вызвала скорую помощь. Потом, сердобольная душа, этим ханурикам передачки в больницу носила. Они же, твари неблагодарные, в суд на неё подали, как только выписались, якобы, за причинённое увечье.

— Ну и как, судили её? — не утерпев, спросил кто-то из матросов.

— Как полагается, — подтвердил минер. — Закон есть закон. Только такого весёлого суда в Одессе отродясь не видели. Судья, говорят, под конец не мог уже вопросы задавать — все за живот держался. А оба заседателя — те едва со стульев не падали… Однако, приговорили её, бедолагу, к десяти стукам отсидки, как за мелкое хулиганство. С тех пор тётушка моя, вплоть до скончания дней своих, в популярности могла потягаться, разве что, с самим Дюком Ришелье. Не хочу врать, но на её доме, где жила, собирались даже мемориальную доску повесить.

Согнав с лица невольную улыбку, Непрядов вышел из своего укрытия. Моряки поутихли, расступаясь.

— Я думаю, вывод всем ясен, — сказал Егор, как бы подытоживая. — Не приставайте по ночам на кладбище к незнакомым девушкам, это неприлично.

Продолжая весело сопереживать, моряки начали расходиться по своим койкам. А минёр ждал, что ему скажет командир.

Егор лишь погрозил пальцем, как бы намекая, что в принципе он не против таких «посиделок», да только проводить их надо не в столь поздний час. Всё поняв, старлей клятвенно приложил руку к сердцу, обещая тем самым больше не нарушать корабельный распорядок.

Минёр всё же пришёлся Егору по душе: с таким в море не соскучишься. Да и специалист он, судя по всему, был вполне толковый. Лишний раз командир убедился, что с экипажем ему всё-таки повезло. Поэтому в свою каюту он вернулся в отличном расположении духа. Не раздеваясь, лёг поверх одеяла, укрывшись меховым кожаным регланом. В каюте было довольно прохладно. Электрогрелка кое-как согревала ноги, а голову студило. Но не привыкать: сон постепенно брал своё. Мысли сплетались, наплывая одна на другую, возникали какие-то путаные видения.

…Наконец, отчетливо проступил конвой. Но не силуэтами отдельных кораблей, следующих в ордере заданным курсом, а в образе каких-то водяных чёрных змей. Непрядов пробовал их ловить руками, они же, извиваясь и злобно шипя, ускользали от него… Потом возникла тётушка минёра, чем-то похожая на мегеру, и стала жаловаться, что начинает лысеть, а потому Егор должен ей наловит на парик этих самых змей. Егор наклонялся, шаря руками в воде, только змеи скользили всё мимо, да мимо. Тётка грозила пальцем и ехидно хихикала: «Смотри, командир, не наловишь — женишься на мне…»

Вздрогнув, Непрядов проснулся. Ощущение неизъяснимого страха не проходило. Начала донимать дрожь. Сообразил, что реглан сполз на пол. «Приснится же такая вот чепуха, — подумал Егор, вновь накрываясь. — А дед бы сейчас враз растолковал, к чему змеи, а к чему — покойница…» Припомнилось, дед как-то уверял, что крещеному все сны «в руку», а просто так, без умысла Провидения, во сне и пустячок не привидится. С невыносимой тоской вновь подумалось о родном доме, о жаркой печке, долго державшей тепло даже в самые лютые крещенские морозы. Хорошо бы опять прилечь на старый кожаный диван и до бесконечности слушать в тепле и неге, как потрескивают в печке сухие поленья, как верещит себе миляга-сверчок и как монотонно бормочет перед иконостасом дед, выпрашивая у небес для своего внука лёгкого пути, да спокойной воды, будто и впрямь в океане такое возможно.

Но что бы там ни было, Непрядов всем этим жил и дышал, этим и согревался в холода полярной ночи.

3

Лодка наткнулась на конвой в самый неподходящий момент, когда по трансляции объявили всегда и всем желанное «команде обедать» и когда бачковые уже разливали по мискам пряно дымящийся консервированный борщ. Зычный ревун, покрякав со злой издёвкой, надолго оставил всех натощак.

— Вот так и наживаем себе язву желудка, — для порядка бубнил Целиков, помогая вестовым убрать со стола посуду, чтобы затем здесь же развернуть под ярким софитом свою операционную. Но его никто не слушал. Моряки, прожёвывая на ходу сухой хлеб, ошалело проскакивали по узкому коридору из первого отсека в центральный, торопясь быть по местам на боевых постах. И только штурман Скиба, торопливо одевавшийся рядом, позволил себе напомнить известный эпиграф Пушкина: «Где стол был яств, там гроб стоит…» На что суеверный доктор тут же отреагировал: «Тьфу на вас, Андрей Борисович, так вот и накаркаете беду. Если уж вам так хочется, чтобы здесь гроб стоял, то и ложитесь вот сюда сами, — для большей убедительности он пошлёпал рукой по столу. — Я вам отрежу чего-нибудь «на бис», как в том анекдоте… Может, и выживете ещё, точно не обещаю.

Оба приумолкли, заметив появившегося в дверях своей каюты Непрядова.

— Здоров, прямо как бык, — поспешил штурман упредить вопрос командира. — И температура в норме. Правда, док?

Не успел Целиков и рта раскрыть, как Скиба уже исчез в соседнем отсеке.

«Лихой у меня народец, с такими не пропадёшь», — заметил про себя Егор, ныряя в отверстие лаза вслед за штурманом.

Лодка легла на курс сближения и начала осторожно подкрадываться к конвою, стараясь ничем себя не выдать. Она зловещим призраком скользила в глубине, будто смертоносная барракуда, готовая напасть из засады на свою жертву.

А роль этой жертвы исполняла плавбаза, шедшая в сопровождении двух противолодочных кораблей и тральщика переменными курсами, предвидя угрозу из глубины. План атаки уже созрел в егоровой голове. Глядя на планшет, он чётко представлял себе, как надо действовать, чтобы занять самую подходящую точку для залпа. Очень кстати поблизости оказалось ледяное поле, вдоль кромки которого можно незаметно сблизиться с «противником». И глупо было бы этим не воспользоваться, полагал Непрядов. Противолодочники непрерывно «обстреливали» водную толщу ультразвуковыми посылками гидролокаторов, но субмарина оставалась для них пока что невидимой — ледяное поле экранировало, не давая на их рекордерах чёткой картины глубин.

Стрелять предстояло двумя практическими торпедами. Готовясь к выбросу сжатым воздухом за борт, они жадно вбирали в курсовые приборы необходимые поправки. Там, на острие практических боеголовок, нацеленных пронзать океан, были теперь сконцентрированы командирская мысль и воля. И всё это стократ множилось усилиями экипажа, напряженно работавшего на боевых постах. Акустики щедро давали пеленга, штурман тотчас помечал их на планшете, а торпедный электрик — вводил в автомат торпедной стрельбы, который с бухгалтерским беспристрастием отщёлкивал исходные данные для поражения главной цели. И не было сомнений, что рулевой с точностью до градуса удержится на боевом курсе, а боцман — до сантиметра на заданной глубине. Не подведут и электрики, выдавая заданную скорость. Но будь на то командирская воля, передаваемая по телеграфу из центрального в шестой отсек, и можно будет прибавить ходу, чтобы их «барракуда» без промаха вцепилась бы зубами своих торпед в тело обречённой жертвы.

Непрядов, как и всегда в азарте атак, был предельно сосредоточен и твёрд. Его властный голос звучал в отсеке непререкаемым приговором команд, возникавших мгновенной реакцией на поступавшие с боевых постов доклады. Егор напрягался до полного предела как целеустремленный фанатик, для которого весь смысл его существования сводился теперь к последнему выкрику «пли».

Чижевский вместе с замполитом держались тем временем около рубки акустика. Оба как бы с опаской сторонились одержимого атакой командира. Решительный и сильный, он в эти минуты всех подчинял своей воле, внушая повиновение и невольный страх. Собенин, подгадав момент, попытался было ради любопытства заглянуть в планшет, который вёл старпом, и при этом как-то неловко наткнулся на Непрядова. Тот лишь метнул гневный взгляд, словно пригвоздив на месте, мол, не путайся под ногами. И замполит сконфуженно попятился на прежнее место. Льву Ипполитовичу именно сейчас досмерти хотелось какого-то активного действа, как при старом командире, который советовался с ним вплоть до мелочей, порой даже излишне навязчиво и нудно. Да только взошедший на мостик новый командир всецело владел ситуацией и в советах, по всему чувствовалось, не нуждался. Оттого-то Лев Ипполитович страдал и маялся, не находя себе места и хоть какого-то дела в столь ответственные минуты боя. А конкретным делом для него могло бы стать его комиссарское слово, какой-никакой совет по ходу атаки. Но только что путного мог он дать в этом запредельном для него подводном действе, если на флоте пребывал, как говорят, без году неделя.

Не секрет, что на плавбазе вместе с комбригом находился и начальник политотдела. Им-то с высоты своего мостика видней, полагал Собенин, как развивается атака, все недочёты и промахи видны как на собственной ладони. Если же что-то произойдёт не так, замполиту за всё придётся отвечать наравне с командиром, а по партийной линии и того больше. Тогда уж никто не поинтересуется, сколько ты служишь, но наверняка спросят: «Куда глядел?..»

Вот лодка довернула рулями на боевой курс. Напряжение в центральном, казалось, достигло взрывоопасного потенциала. И в тот самый момент, когда с языка у Непрядова должна была сорваться команда «пли», послышался голос акустика Монахова:

— Товарищ командир, в секторе стрельбы наблюдаю посторонние шумы винтов.

— Что за ерунда! — насторожился Непрядов. — Откуда взялись?..

— Время, товарищ командир, время! — почти простонал старпом. — Курсовой уходит на корму.

— Да стреляйте! Стреляйте, Егор Степанович! — не стерпел замполит, решительно тряхнув перед собой сухим кулачком. — Второго такого случая может и не быть.

Только Непрядов принял другое решение. Обречённо махнув рукой, дал отбой атаке. «Не повезло…» — подумал он, вытирая носовым платком со лба пот.

В отсеке настала гнетущая тишина, которая бывает разве что в минуту молчания, когда чтят память о погибших. На командира поглядывали кто с недоумением, кто с досадой.

Всплыли под перископ. Потанцевав в обнимку с трубой, Непрядов поймал линзами силуэт рыболовного сейнера, пересекавшего возможные трассы торпед между лодкой и конвоем.

«Что б ты протух вместе со своей дохлой селёдкой!» — только и мог всердцах пожелать Егор капитану того самого судёнышка, нивесть как затесавшегося в полигон. Однако тут же смекнул, что не всё ещё потеряно. И вновь дал команду: «Боевая тревога! Торпедная атака!»

На этот раз цель удалось подловить на острых курсовых углах, почти на пределе возможного. К тому же в самый последний момент стало ясно, что лодку обнаружили. Противолодочные корабли, покинув места в ордере, устремились к подводной цели. Тральщик тем временем начал маневрировать, стараясь заслонить собой плавбазу. Но было уже поздно. Торпеды стремительно прочеркнули трассы в направлении корабля-мишени. И, как обнадежил Монахов, по крайней мере одна из них всё же прошла под днищем: пеленга совпадали.

Надводные корабли около двух часов гоняли лодку. Сигнальные гранаты, имитировавшие взрывы глубинных бомб, хлопали то далеко, то совсем близко. Маневрируя глубиной, скоростями и курсами, лодка старалась уйти в отрыв. И, наконец, это ей удалось. Сначала над рубкой стали появляться отдельные небольшие льдины, потом они пошли едва не сплошняком, стесняя манёвр и погашая скорость у преследователей. Лодка же получила полное преимущество, прикрывшись ледяным полем. И поскольку командир её дело свое знал, дальше уже не составляло особого труда благополучно запутать следы и выбраться из зоны активного поиска.

Разбор учений решено было проводить на внешнем рейде. Вернувшиеся с моря корабли становились у берега на якоря и бочки. Близился конец дневных сумерек. Серый лоскут неба ещё полоскался в отверстии рубочного люка, когда Непрядов начал выбираться на ходовой мостик. В полумиле просматривался силуэт плавбазы. Вскоре оттуда замигал желтоватый огонёк семафора: «Командиру прибыть на доклад к комбригу».

Шлёпая вёслами, к борту субмарины подошла шлюпка.

— Не могли катер послать, — недовольно проворчал замполит, усаживаясь на банке рядом с Егором. Собенин заметно нервничал, загодя не ожидая от начальства ничего хорошего.

— Шлюпкой оморячивают, Лев Ипполитович, — успокоил его Непрядов, уже сидевший на корме около старшины команды гребцов. — А вообще же радуйтесь, что нас не заставляют на доклад к флагману добираться вплавь… — и пояснил. — Как иногда приказывал своим офицерам одноглазый Гораций Нельсон.

— Ну, положим, это он приказывал молодым лейтенантам и мичманам, — заметил Собенин, зябко поеживаясь. — А мне уж, извините, слегка за сорок.

Непрядов молчал, обдумывая самые убедительные и веские слова в защиту своей атаки. Трудно было предвидеть, как её расценит начальство. И всё же он не сомневался в том, что принял единственно верное решение, отказавшись от первоначального варианта действий с его, в общем-то, непредсказуемыми последствиями.

4

Просторный салон плавбазы, где обычно проходили совещания, был хорошо знаком Егору ещё по тем временам, когда бригадой командовал Христофор Петрович Дубко. По стенам всё та же великолепная ореховая отделка, искрящийся хрусталь плафонов и золоченые рамы зеркал. Шаги скрадывал огромный ковёр. А кожаные кресла, расставленные вдоль длинного совещательного стола, всё так же тепло и мягко охватывали бока и спину, ввергая в предательскую дрёму.

Непрядов сидел по правую руку от Струмкина, в одном ряду с командирами других лодок, которые по пути следования конвоя так же в разное время выходили в атаку. А напротив них разместились противолодочники. Лица у всех сосредоточены, серьёзны. И только в глазах командира тральщика, упитанного и весёлого капитан-лейтенанта Стокова угадывалась двусмысленная усмешка, которую можно было истолковать как вопрос Непрядову: «А не вмазались ли твои торпеды в мой борт, прежде чем они попали, как ты думаешь, в плавбазу?..» На что Непрядов с такой же немой усмешкой отвечал: «Не радуйся, Стоков. Даже в этом случае тебя сейчас теоретически должна была бы кушать какая-нибудь голодная рыбка…»

Пока на доске укрепляли ватманский лист с изображением на нём только что закончившихся морских баталий, вестовые подали крепко заваренный чай с лимоном.

— Ну, что ж, приступим, — сказал Струмкин, поднимаясь со своего места. — Разумеется, оценка действий каждого экипажа будет предварительной. Однако общая картина действий достаточно ясна, чтобы квалифицировать оперативность и грамотность решений, принимавшихся командирами кораблей, — и обратился к Непрядову. — Начнём с вас, Егор Степанович, как с наиболее опытного.

Комбриг сделал несколько маленьких глотков чая. Вернув обжигающий стакан на блюдечко, легонько тронул тыльной стороной ладони бородку, как бы охорашивая её.

— Если в целом, — сказал, кося взглядом в сторону Непрядова, — то атаку с некоторой натяжкой можно считать удовлетворительной. Цель поражена одной торпедой. Другая прошла метрах в десяти по корме и едва не «зацепила» тральщик.

Упитанное, розовое лицо Стокова разочарованно вытянулось, поскольку он жаждал получить в свой борт обе торпеды, спасая тем самым плавбазу. Да, видать, не судьба.

— Однако решительно не понимаю, — говорил комбриг. — Чего вы так испугались, выходя в атаку в первом случае? Ведь осадка сейнера была ничтожно малой. А позиция для залпа — лучше и желать нельзя. К тому же и оторваться смогли бы без проблем: надводные акустики вас тогда и в упор не слышали. Понимаю, что произошла нелепейшая случайность, ограничившая свободу действий. Но всё же надо было рисковать.

Комбриг выглядел раздосадованным. Да и как его не понять, когда до заветного приза оставалось «рукой подать». А получалось, экипаж на этом выходе едва оправдал сожжённое топливо и съеденный доппаёк.

Однако Егор уверенно отвёл от себя все обвинения. И формально, и по существу считал себя правым, не боясь даже показаться излишне осторожным, если даже не перестраховщиком. Худо ли — бедно ли, только цель удалось поразить, а победителей, как известно, не судят. Другой вопрос, что оценка по тактическому исполнению оказалась невелика.

Но вот заговорил Чижевский, немного вальяжно и с улыбочкой, давая тем самым понять, что его слово имеет особый вес как представителя вышестоящего командования.

— Я бы квалифицировал действия командира следующим образом, — он поочередно обвел долгим взглядом всех присутствующих. — Да, первая атака, дававшая полное право на высокую оценку, действительно сорвалась. Результат второй можно расценить как простое везение, поскольку торпеда попала по самому срезу кормы, как бы зацепив плавбазу. Но кто виноват? — спросил, гневно повышая голос и тут же ответил. — Да пьяный рыбак, нарушивший элементарные правила судоходства. — Чижевский вытянул руку, словно пронзая Непрядова указательным пальцем. — А командир всё же оказался мудрее… Догадываюсь, чего ему стоило подавить в себе готовую было сорваться с языка команду «Пли!» Ну что ж, есть атаки более удачные. И право же обидно, что приз теперь будет принадлежать другой бригаде. Но я решительно верю в Непрядова, в его потенциал командирского мастерства и везения, — и подтвердил, как бы наперёд отвергая возможные возражения. — Да-да, именно везения. Я не оговорился. Потому что Божьей милостью командир подводный без этого немыслим. И пусть, как говорится, неудачник плачет… А у Непрядова самые лучшие его атаки ещё впереди.

Комбриг при этих словах отходчиво улыбнулся.

— Не хочу, Эдуард Владимирович, чтобы у вас обо всём этом сложилось превратное впечатление. Мы и не помышляем осуждать или порочить Непрядова, — и он попросил взглядом поддержки у сидевшего рядом начальника политотдела капитана первого ранга Широбокова. Тот, мгновенье поразмыслив, как бы с усилием кивнул.

— Вот, видите? — ободрённо продолжал Струмкин. — Никто и не ставит под сомнение командирский талант Непрядова. Он есть и никуда от него не денется. Но право же, мы от Егора Степановича вправе ожидать большего.

Слушая комбрига, Егор машинально чертил в своей записной книжке силуэты парусных кораблей. В минуты наивысшего напряжения это давало ему успокоение и разрядку. Странные чувства бродили в нём от весьма неожиданной и непростой поддержки однокашника. Думалось, уж лучше молчал бы, чем так вот, напрямую выказывать своё покровительство. И так бы никто не схарчил. От такого поворота событий Егор испытывал не столько удовлетворение, сколько досаду и неловкость, потому что не привык жить в долг. И всё же где-то подсознательно шевелились мысль: «А что если «Милорд» от чистого сердца подставил своё плечо, как однокашнику и старому товарищу, который слегка покачнулся? Ведь вместе как-никак пуд соли съели… А что было плохого меж нами, того давно уж нет. И всё прошлое теперь обоим одинаково должно быть дорого. Не швырять же камнем в того, кто протягивает тебе кусок хлеба…»

На обратный путь Непрядову и его замполиту, вместо шлюпки, дали небольшой катерок. Собенин так обрадовался, словно исполнилось его самое заветное желание. Но Егору было всё равно, на чём возвращаться на свою лодку. Таким мелочам он не придавал особого значения.

Душевно простившись с Чижевским, остававшимся на плавбазе, Егор проворно сбежал по шторм-трапу на поджидавший его катерок. Следом, неловко ступая по поперечным деревянным балясинам, спустился замполит. Борт плавбазы был довольно высоким, и Лев Ипполитович с непривычки весьма осторожничал, опасаясь свалиться в воду. Егор со снисходительной усмешкой поддерживал его, помогая утвердиться на кормовой банке.

Собенин принял Егорову опеку с раздражением, смущаясь своей штатской неловкости и чувствуя неколебимо крепкую руку командира. Он пробовал закурить, но ветер гасил спички, и потому Лев Ипполитович ещё больше нервничал и раздражался. Наконец, Непрядову надоели его муки. Он отобрал коробок и, сложив ладони «пещеркой», защитил слабо трепыхавшийся, живой язычок пламени. Глубоко и жадно затянувшись дымом сигареты, Собенин немного успокоился и подобрел. Кивнув из вежливости, замполит на некоторое время прикрыл веки, показывая тем самым, насколько он устал.

Как на зло, мотор долго не заводился: обиженно чихал и фыркал на моториста, пытавшегося его наладить. И Егор терпеливо ждал, поглядывая на маячившие неподалёку отличительные огни стоявшей на якоре лодки. Ветер понемногу стихал. Океан упруго ходил под днищем, всплескивая по бортам. Было свежо и зябко. Накидывая капюшон альпака на шапку, Непрядов глянул в небо. Оно было чистым и потому отчётливо высвечивало холодным, искрящимся хрусталём звёздной россыпи.

И припомнилась другая ночь, более тёплая и ласковая. И другой океан, намного спокойный и по-кошачьи изнеженный. А вместо угрюмой и громоздкой плавбазы виднелись тогда стройные очертания белоснежного парусника. Его мачты раскачивались и вычерчивали на небосклоне какие-то каббалистические знаки, вызывая чудо. И оно являлось, рождённое августовским звездопадом… Тогда всё ещё только начиналось, всё было впервые, всё было впереди. С какой-то немыслимо приятной ностальгической теплотой подумалось, что эти ощущения прошлого никуда не сгинули за давностью лет. Они лишь до поры притаились в тайных закутках Егоровой души, чтобы однажды, вот как сейчас, напомнить о себе и чуточку согреть.

Непрядов не устоял перед искушением. Сдернув перчатку, он перегнулся через борт и окунул руку в студёную воду. Ладонь сначала ожгло, а потом запястье будто сковало браслетом ледяных наручников.

Ответного рукопожатия океана, как в далёкую пору юности, не получилось…

— Гляжу на вас и не могу не удивляться, — подал голос Собенин.

— Чему же именно? — отозвался Егор, вытирая закоченевшую мокрую пятерню о полу альпака.

— Хотя бы тому, как вы умеете замыкаться в собственных мыслях, а потом, как-то вдруг, поступать вопреки здравому смыслу и логике…

— Да и у вас, Лев Ипполитович, душа не на распашку, и в прагматизме вам не откажешь. Однако не могу не напомнить, что на парадоксах весь флот Российский как хлеб на дрожжах замешан. Думаю, оттого он и непобедим: большие дела и громкие победы порой вопреки, а не благодаря здравому смыслу творятся. Я мог бы вам привести немало примеров из истории флота, на которые, по существу, вам бы нечем было возразить.

— А почему вы думаете, что я должен вам непременно на каждом шагу возражать? В данном случае мне трудно было бы с вами спорить Я ведь не кадровый. Однако в истории чётко делаю различие «до» и «после» революционного периода. Это даёт мне основание делать правильные, классовые выводы в ходе развития исторических процессов.

— Что значит «до» и «после»? — не поверил Егор. — Одно от другого не отделимо. Мы ведь не иваны, не помнящие родства… Тоже ведь кое-что за душой имеем. Лично мне матрос Пётр Кошка так же дорог, как и матрос Анатолий Железняков. Это всё наша история, хотим мы того или нет.

— Будем считать, что вы немного приоткрылись, хотя и с некоторой передержкой во взглядах, — смилостивился Собенин. — Теперь я лучше буду вас понимать, — и предложил, трогая Егора за плечо. — А хотите знать, что я думаю о вас, Егор Степанович?

— Валяйте, Лев Ипполитович, — согласился Непрядов, заранее готовый к такому повороту их разговора.

— И без обиды?

— Не знаю такого слова. Это удел слабых.

— Извольте. Так вот, если возвращаться к анализу нашей атаки… Я бы не стал вас отечески утешать, как капераз Струмкин, или дружески выгораживать, как кавторанга Чижевский. Я бы вас осудил, — и покосился на Непрядова, ожидая его немедленной реакции.

Непрядов даже не шевельнулся, продолжая сидеть, облокотившись о привальный брус.

— Осудил бы именно в силу того, — продолжал Собенин, — что вы не просто по командирски обыкновенно грамотны, вы по командирски талантливы. Вам под силу добыть успех на пределе возможного, а это не каждому дано. Однако вы не понимаете существа момента. Настораживает алогизм, непредсказуемость вашего поведения. Да любой командир на вашем-то месте не задумываясь дал бы торпедный залп! Ведь мы же учим экипаж действовать на учениях как в бою: самоотверженно и с полной самоотдачей. А получается, что атакуем с оглядкой.

— А без оглядки никак нельзя, на то и существует на лодке перископ, — бросил Егор, не поворачивая головы и не изменив вальяжной позы. — Благодарю за комплимент в мой адрес, но безрассудство и талант вещи на флоте несовместимые. Предпочитаю всё же здравый расчёт. В данном случае мой риск не был бы оправдан.

— Да не в том дело! А вы подумали, что все мы теперь оказались в самом незавидном, дурацком положении? Экипаж не выполнил тех обязательств, которые брал в юбилейный-то год. Вот о чём никак нельзя забывать.

— Я думал о рыбаках… Кто же знал, что ещё могло взбрести в голову их не то полоумному, не то пьяному капитану? В данном случае даже малейший риск следовало исключить. Я это и сделал. А потому сегодня могу спать спокойно.

— Рад за вас. Зато у меня опять будет бессонница.

Поведя в сторону рукой, Собенин демонстративно отвернулся, как бы давая понять, что оставляет за собой последнее слово. Именно эта его привычка раздражала Егора, заставляя быть настороженным и скупым на откровенность. Не нравились нарочито прямолинейная манера суждений замполита, вероятно, ещё с гражданки привыкшего являть собой истину в последней инстанции, и это стремление держаться подчеркнуто независимо, с легкой брезгливостью на лице. Даже походка его представлялась какой-то особенной. Лев Ипполитович будто и не шёл, а с преувеличенным достоинством нёс по отсекам свое тело. Злые матросские языки тотчас подметили эту особенность и за глаза окрестили Собенина «монументом». Высокий, прямой, тощий, в мешковато сидевшем на нём кителе, Лев Ипполитович и впрямь чем-то походил на небрежно изваянный памятник самому себе.

Взревел мотор. Описав циркуляцию, катерок нацелился форштевнем на тускло светившиеся огни субмарины. И по мере того, как они приближались, привычные дела и заботы опять начинали тесниться в егоровой голове. Он думал о том, что, вернувшись в базу, надо непременно успеть до следующего выхода отремонтировать забарахливший репитер гирокомпаса, обязательно покрасить в береговых кубриках обшарпанные деревянные полы и, наконец, отправить в краткосрочный отпуск гидроакустика Медведева: «Заслужил ведь, глухарь ушастый…». А впрочем, не грех и о себе подумать. Пора было из каюты перебираться в отдельную квартиру, которую начальник береговой базы всё-таки выделил Егору.

5

Зиму на Северах всегда ждут с неотвратимостью злого рока. К ней готовятся, в меру необходимости, загодя. Она же, будто капризная и злая фея, любит являться без предупреждения и совсем некстати, вызывая к себе повышенное внимание и озабоченный интерес. Так было и на этот раз, когда лодка вернулась в базу. Глубокий скандинавский циклон, взбаламутивший небеса и море штормовыми ветрами, обрушился на стылую землю несметной ратью мятущегося снега. На берегу сплошная мгла, и вода парила по всей акватории бухты, словно в кипящем котле.

Для большей надёжности швартовку Непрядов взял на себя. Возвышаясь над обвесом рубки, он с усилием выдавливал через раструб команды. Взбесившийся ветер заглушал их. Большого труда стоило прижаться к пирсу, не помяв обшивки лёгкого корпуса. А сделать это под напором расходившейся волны оказалось не так-то просто. Всё перемешалось, спуталось, схлестнулось в неистовой толчее стеснённого пространства бухты. Электромоторы выли, изнемогая болью перегрузки. В свете прожектора по палубе ошалело метались люди в оранжевых спасательных жилетах, растаскивая стальные троса. Ветер валил с ног, слепил глаза, леденил холодом душу. И без передышки крыл матом боцман, распоряжавшийся на баке.

Наконец, лодка притерлась бортом к тугим плетеным кранцам, унялась и успокоилась, как могла. Лишь швартовы продолжали стонать, напрягаясь в извечном подвиге великомучеников.

Приведя механизмы в исходное положение, команда сошла на берег. Егор видел, как намаялись и устали его ребята за этот недолгий поход. Но всё же на лицах заметно было, столь знакомое и ему самому, удовлетворение всем тем, что они в море сообща исполнили. Теперь нет больше изнурительной качки, под ногами вновь ощущалась надежная твердь земли. Сама душа в успокоении расслаблялась и пела. Все уже предвкушали жаркую парилку в бане, ужин с обещанными жареными пончиками и свежие простыни, на которых приятно растянуться, отходя посоле отбоя ко сну. Да много ли нужно матросу, вернувшемуся с морей? В том и состоит прелесть моряцкой службы, что позволяет она даже в ничтожной малости, хоть на мгновенье, находить полнейшее удовлетворение своей судьбой. Было бы дело сделано, да не поскупился бы на похвалу сам командир, если уж, на худой конец, не придира-боцман.

На другой день ветер стал понемногу стихать, снегопад прекратился. Дела и заботы дали Непрядову передышку, и он решил наведаться в своё береговое жилище.

Квартира на третьем этаже блочной пятиэтажки оказалась довольно запущенной и грязной, поскольку её держали прозапас и в ней давно никто не жил. Почти весь остаток дня Егор потратил на то, чтобы привести комнаты в порядок. Как в курсантскую бытность, облачился в синюю робу, закатал до колен штанины и принялся мыть, скрести, чистить, пока всё вокруг не заблистало чистотой. От прежних хозяев оставалась кое-какая убогая казённая мебель, но и её по егоровой неприхотливости вполне хватило для скромного и поневоле холостяцкого бытия. Излишний комфорт, с культом дорогих и ненужных вещей, он по-прежнему не любил. С убеждённостью отшельника «подводной обители» он и на берегу полагался лишь на самое необходимое, что всегда должно быть к месту и под рукой.

Если бы он, как прежде, ждал к себе Катю, то мог бы расстараться, обставив квартиру более подходящей мебелью — по распределению в военторге ему предлагали вполне приличный чешский гарнитур. Но ради чего стоило создавать уют, если всё равно нет огня в его семейном очаге? И Егор без сожаления отказался от того гарнитура, поскольку он старпому Тынову был нужнее.

Переделав неотложные дела, Непрядов долго сидел за пустым столом. Он отрешённо глядел на голое окно, в котором стояла густая чернота полярной ночи. Настало какое-то изнеможённое отупение, когда не хотелось даже пальцем шевельнуть. Он и сам не заметил, как в душу змеёй подколодной вкралась тоска. Она растеклась по всему телу, расслабляя мускулы и волю, парализуя разум. И уже ни о чём не хотелось думать и ничего не хотелось делать. Вот когда бы хоть раз в жизни напиться так, чтобы самого себя не помнить. Будь Кузьма на его месте, он бы по простоте душевной так бы и поступил, махнув на всё рукой. Но Егор и такой бесшабашной малости позволить себе не смел. Даже на берегу, в домашней обстановке, субмарина продолжала входить в его кровь и мозг сильной дозой отрезвляющей инъекции. Она всё время исподволь держала его в напряжении, не давая и шагу ступить без помыслов о ней. И всё-таки, тоска сильнее была его командирского подсознания, ограниченного рамками служебной необходимости. Лукавым искусителем она нашёптывала, что он обыкновенный смертный человек, не без собственных грехов и слабостей. Который раз, прорываясь через паутину отупения и мрака неведомых расстояний, обращался он мысленно то к жене, вновь затерявшейся со своей цирковой труппой неведомо в каких краях и весях, то к сынишке, росшему целиком под бабкиной опекой, без родительской заботы и ласки. Егор не считал себя слабым человеком. Но здесь он был бессилен что-либо изменить. Судьба распоряжалась им по собственному усмотрению, не оставляя даже просвета на своём неясном, сумрачном горизонте.

Как Егор ни старался, опять ничего так и не придумал. Голова лишь разболелась. Чтобы хоть как-то прийти в себя и упорядочить мысли, решил немного проветриться.

Надев шинель, он спустился по лестнице и вышел на улицу. Свежий, с морозцем, воздух тотчас взбодрил, развеивая гнетущее состояние и облегчая душу. Под ногами чуть пожмыхивала пушистая снежная крупчатка. Сквозь поредевшие тучи лезвием прорезалась ущербная луна, заискрились голубые звёзды и даль окрест раздвинулась, обнажая смутные очертания дальних сопок.

В наступившем безветрии посёлок ожил, повеселел. У соседних домов с криком и со смехом резвилась ребятня. Поблизости из репродуктора доносилась музыка. А в отдалении, со стороны пирсов, слышалось громыхание и вой лебедки. Там, надо полагать, шла неурочная погрузка торпед в чрево одной из лодок, собиравшейся экстренно выйти в море.

Непрядов бесцельно побрел вдоль улицы, распахивая яловыми сапогами ещё не тронутую целину снега. Дышалось легко и свободно, полной грудью. А музыка, спокойная и умиротворённая, текла за ним следом. Как догадался, передавали что-то из «Времён года» Чайковского. Потом он все же определил, что это — меланхолический «Ноябрь», тот самый, который, по его разумению, никуда не звал, не торопил и ни к чему не обязывал. «Как это кстати», — с облегчением подумалось. И оттого, видимо, глухая тоска исподволь сменилась просветлённой и тихой грустью. Так случалось почувствовать себя разве что в детстве, когда начинала проходить мимолётная и пустячная обида, о которой уже вскоре можно будет позабыть. В эти мгновенья совсем не хотелось думать о службе: пускай идёт своим путём, как ей положено. Да и куда ж она от него денется? Егор невольно размышлял о самом себе, вновь пытался разобраться в том, как оказался он в незавидном положении едва ли не отставного супруга и совсем никудышного отца. Его считали волевым, толковым командиром. Даже если он в чём-то по малости оступался, ему заведомо была обещана индульгенция — в силу накопленного им опыта и знаний, с которыми все считались. Но знал бы кто, насколько беззащитным и слабым порой считал себя Егор, как только дело касалось его личной жизни. Здесь все его вольные или невольные просчёты и промахи будто стократ множились, не оставляя малейшей надежды на снисхождение. А зацепиться можно было разве что за собственную выдержку и долготерпение, доставшиеся по наследству от дедовых страданий.

О старике своём Егор тоже много думал. Письма от него в последнее время особенно не радовали. Дед писал, что дела у них в Укромовке шли все хуже и хуже. Молодежь всё чаще норовит в город податься, а старикам одним на земле-кормилице не сдюжить. Жаловался, что скотина на подворьях стала переводиться, да и на ферме скоро её некому будет доить. А новый председатель, пришедший вместо прежнего, «в Бозе почившего на Иванов день», помышляет лишь о собственной корысти, да греховных утехах. Всё идет якобы к тому, что и храм вот-вот прикроют. Но кое-как удаётся пока спасать приход за счёт научного авторитета, с которым пока считались в районе и даже в области. Больно сжималось Егорово сердце, когда он обо всём этом думал, бессильный что-либо изменить, предпринять, или хотя бы на время приостановить, — в надежде, что пойдут же и у них дела в Укромовке когда-нибудь по-людски, а не через пень-колоду. И не мог он не согласиться с дедом, когда тот утверждал в своих пространных посланиях, что нельзя же только на Бога надеяться, что земля рожать перестанет, коль скоро к ней рук не прилагать. Печаловался дед, что люди о деле своем извечно крестьянском забывать стали. «Эвон, в старые-то времена, — вспоминал дед. — Россия-матушка Европу хлебушком-то кормила. А теперь срам один — сами с протянутой рукой, будто калики немощные…»

Впрочем, Егор и сам чувствовал: скверно идут дела не только в их родной Укромовке — она лишь капля в чаше российской благодати, которой отчего-то всё меньше и меньше становилось. Но им-то, на кораблях и в казармах, всегда было хлеба и масла вдоволь. Однако ни у кого ещё кусок поперек горла не стал от мысли, какой ценой этот хлеб достаётся, хотя бы в той же Укромовке. Подумалось, что и его личная неустроенность исходит от тех же самых, ныне усыхающих корней, которыми сотни лет живо родное село. Вот занедужили они, а плохо стало ему самому, как и многим другим людям, зелеными листочками покрывавшими некогда густую Укромовскую крону. Прав был дед: на Руси подлинное благополучие обрести возможно лишь всем миром, как и большую беду преодолеть, которая обрушивается одна на всех…

Больше часа кружил Егор по посёлку. И сам не заметил, как ноги привели его к почерневшему от дождей и стужи деревянному домику, где он вместе с Катей какое-то недолгое время был всё же счастлив. Крепко сколоченный типовой финский особнячок мало изменился с тех пор, как Егор съехал отсюда. На покатой крыше всё так же дремали округлые каменюги, — будто калачиком свернувшиеся кошки, гревшиеся у печной трубы. «Это чтоб кровлю ветром не сорвало», — припомнилось.

Егор немного постоял у знакомого оконца, изливавшего неяркий тёплый свет. Там, за пёстрыми занавесками, шла своя жизнь. Слышался воркующий, ласковый женский голос, а в ответ — веселёнький детский смех.

«Живут же люди, и дай Бог им счастья», — мелькнуло в голове, и затаённая тоска вновь шевельнулась, напоминая о себе. Но негоже было слишком долго торчать под чужими окнами каким-то завистливым и роковым пришельцем. Да и скрип снега под ногами оказался довольно громким. Через приоткрытую форточку, надо полагать, он был хорошо слышен. Вот занавеска отдёрнулась и чьё-то молодое женское лицо прижалось к стеклу. Егор отпрянул к стене, хоронясь в тени. Даже дышать перестал в невольном смущении от того, что его обнаружат. Наконец, занавеска снова задёрнулась. И Непрядов, устыдившись своего нелепого положения, поспешил уйти прочь. Уж, верно, от чужого счастья так же мало тепла и света, как от севшей батарейки.

Сокрушённо качнув головой, он даже подивился своему невольному безрассудству, с каким подглядывал за чужой, неведомой ему жизнью. «Кто она? — Подумалось о той женщине в окне. — Лейтенантская или мичманская жена, поджидающая с морей своего мужа-скитальца?.. А не все ли равно! — и от души пожелал, в тайне надеясь на силу своего прорицания. — Пускай малыш твой будет здоров и весел, а муж — бесконечно влюблён и предан тебе. И сама никогда, ни при каких обстоятельствах, да не покинешь его…» То было подсознательное излияние дедова наказа: «Пожелай от сердца другому то, что самому себе хочешь. Тогда и душу свою от греховных помыслов сбережёшь».

Обогнув дом, Непрядов начал спускаться с откоса. Мороз принялся всерьёз донимать, всё сильнее пощипывая за уши и прихватывая ноги. Снова захотелось поскорее к теплу. И Егор повернул в сторону своей пятиэтажки, ярко светившей окнами в противоположном конце улицы. И здесь увидал Кузьму. Тот бодро шагал немного впереди, под руку с какой-то высокой и полноватой дамой в пушистой меховой шапке и с таким же роскошным большим воротником. Им было весело, они чему-то смеялись, похоже, увлечённые друг другом.

Первым желанием Егора было свернуть куда-нибудь в сторону, или хотя бы немного поотстать. Совсем не хотелось попадаться дружку на глаза и ставить его тем самым в неловкое положение. Не составило труда догадаться, что это была та самая женщина, которая вскружила Кузьме голову. Это о ней так нелестно говорил Вадим, как о первопричине всех бед их непутёвого друга. Звали ее Ириной Марковной. Она работала в посёлке завмагом. Егор и сам немного знал эту особу, хотя и не был с ней близко знаком. Какой представлялась? Да так себе… Не сказать, чтобы слишком красива. Но было в ней нечто такое, что всегда нравится мужчинам: свободна и весела, отнюдь не глупа и довольно разворотлива. Такая военторговская фея и разведённая мичманская жена отыщется едва ли не в каждом заполярном гарнизоне. Как полагал Егор, всяких поклонников у неё и без Кузьмы хватает. И на что тот рассчитывал — трудно понять. Да и со своей Региной, насколько было известно, Кузьма окончательно расставаться совсем не спешил.

Но уклоняться оказалось уже поздно. Заслышав за спиной скрип снега под чьими-то ногами, Кузьма обернулся, и враз широкая улыбка расплылась по его лицу.

— Ба, Егор Степа-аныч! — вальяжно протянул он, разводя руками. — А я гляжу, кто это нам пятки, того и гляди, оттопчет?

— В придачу могу еще и уши оттоптать, — хмурясь, не слишком любезно посулил Егор. Приближаясь, он подчеркнуто старался не глядеть на разрумянившееся, надменное лицо завмага.

— Не выйдет, я абсолютно трезвый, — отвечал Кузьма, со смехом обнимая Егора и совсем будто не замечая его подчёркнутой нелюбезности. Затем так же весело и запросто представил Егора своей спутнице:

— Вот, рекомендую, Ирина Марковна… Мой лучший друг, настоящий моряк и вообще — замечательный парень, каких в нашей сволочной жизни редко сыскать.

Не успел Непрядов и рта раскрыть, чтобы одёрнуть расходившегося дружка, как Ирина Марковна, как бы себе на уме, добавила лести:

— Ну, кто же такого видного мужчину не знает в нашей гарнизонной деревне? — заговорила она низким, грудным голосом и с томной поволокой в карих, подведённых тушью глазах. — Всех наших боевых капитанов по пальцам можно перечесть.

— Капитанов, как вы изволили сказать, у нас всегда хватает, и даже с избытком, — подхватил Непрядов наигранным тоном. — А вот вы у нас, очаровательная Ирина Марковна, в качестве командира военторга уникальны.

— Ах, благодарю, — произнесла она с деланой страстью. — Наконец-то вы с высоты железного капитанского мостика снизошли вниманием до скромной работницы деревянного прилавка.

Кузьма захохотал, запросто ткнув дружка кулаком в плечо и тем самым как бы намекая: «Какова все же стервочка?..»

— Да что же мы тут мёрзнем, отцы-командиры, — нашлась Ирина Марковна, — а не заглянуть ли вам к одной одинокой девушке, тем более что мы находимся совсем рядом? — Она показала рукой на ближайший финский домик и добавила. — Кстати, подходящий повод есть…

Непрядов было заколебался, поскольку подобным образом давно уже ни к кому в гости не хаживал, но получив от Кузьмы ободряющий тычок в спину, решил снова рискнуть. Подумалось, не всё же ему бояться «тележного скрипа», спасаясь от любопытных глаз и оберегая репутацию от чьих- то сплетен. Куда важнее было «прощупать» Кузьму и его весёлую спутницу.

Вскоре они оказались в довольно просторной комнате, с избытком обихоженной военторговским дефицитом. На полу и на стенах дорогие ковры. Сервант ломился от хрусталя и фарфора. А импортная мебель была так роскошна, что могла бы вполне украсить интерьер любой адмиральской квартиры.

Кузьма, уловив егорово удивление, со значением подмигнул: «Во, умеют жить люди! Не то что мы с тобой, голытьба подводная…»

Непрядов ответил ухмылочкой: «Вот именно! Ничего себе, эта «бедная» девушка…»

На столе появилась бутылка грузинского коньяку, нарезанная ломтиками баночная ветчина, ароматный паштет из гусиной печени и даже консервированные маслины. Егор забыл уже, когда их пробовал в последний раз.

— У меня это всё на скорую руку, — поскромничала хозяйка, приглашая к столу. — Извините, ваши благородия, если что не так…

Непрядов деликатно смолчал, а Кузьма в знак одобрения поднял большой палец.

— Так, по какому же, собственно, поводу честь имеем? — Напомнил Егор.

— А вот по такому, — Кузьма подмигнул. — Надеюсь, призовую стрельбу не плохо свалил?

— Ну, более-менее.

— А вот мы с Ириной Марковной только что мурманскую ревизию спихнули, на все пять балов, — и он интимно поцеловал её крепкую, схваченную золотым браслетом и кольцами руку.

— Кто это мы? — возмутилась она, с легким жеманством отстраняясь от Обрезкова. — Ты-то здесь причём?

— Вот те раз! — обиженно возмутился Кузьма. — А кто же всё это время переживал за тебя и за пуговицу, так сказать, на удачу держался? И вообще… мёрз как цуцик под окнами магазина.

— Как вы мне преданы! О, дорогой Кузьма Петрович! — отвечала она, закатывая к потолку глаза, но потом всё же посочувствовала. — Совсем, наверно, замерз, бедняжка в тельняшке.

Кивнув, Кузьма поёжился, показывая тем самым, как ему было холодно.

— Но ты зря старался, мог бы и не мёрзнуть, — она самоуверенно повела густыми бровями. — Разве ты не знаешь, что у меня всегда и во всём полный ажур: комар носа не подточит?

— Знал, верил, гордился! — скороговоркой выпалил Кузьма.

— Тогда выпьем, господа офицеры, — призвала Ирина Марковна, чокаясь с мужчинами до краев наполненной рюмкой коньяка, и первой опростала её.

Кузьма при этом лукаво подморгнул: «Вот это женщина, с такой не пропадёшь…»

«И все же что между ними общего? — пытался понять Егор, тайком поглядывая то на дружка, с аппетитом закусывавшего ветчиной, то на Ирину Марковну, которая с пресыщенным видом, будто леденец, гоняла во рту кончиком языка маслину. — На любовь это не похоже. И какая же, в сущности, это интрижка, если оба они обращаются друг к другу с подковыркой, да по имени-отчеству?»

— Так что, Егор Степанович? — предложила хозяйка, стрельнув глазами. — Выпьем-ка теперь за ваш приз.

— За это скучно пить, — уклонился Непрядов, поскольку главкомовская награда на этот раз не светила ему. — Давайте лучше за вас, дорогая Ирина Марковна.

— А за меня ещё скучнее, — она скривила рубиново напомаженные сочные губы. — Как говорил один мой знакомый грузин: «Пью за счастье женщины, а счастье женщины — это мужчина».

— Тогда, значит, это за всех нас, — решил Кузьма, вновь наполняя рюмки. — За исполнение наших самых заветных желаний!

— Ну, что Кузьма Петрович после второй всегда желает, это я примерно знаю… Чтобы хлобыстнуть по третьей, — и она вперилась лукавым взглядом в Егора. — А вы?.. Что вам не хватает для полного счастья?

— Да как и вам, Ирина Марковна…

— Догадываюсь. Вы же всё время один, да один, — её вкрадчивый голос разливался хмельной благодатью, как бы смешиваясь с дыханием коньяка и дорогих духов. — Вот поэтому вам не слишком-то весело. Или я не права?

— Женщина всегда права, как покупатель. Но у меня просто нет времени скучать. Впрочем, как и веселиться.

— Ну конечно же, вы весь в работе, вы на людях. И вам не до женщин. Наверно, фанатично мечтаете и готовитесь уже в академию.

— А причём здесь академия? — удивился Егор.

— А при том, что и женщина… — загадочно отвечала она.

Егор недоуменно покривил уголками губ, не находя в обоих понятиях какой-либо связи.

— Да что там! — Кузьма разудало тряхнул чубатой головой, как бы не желая отвлекаться по пустякам, и принялся снова наполнять рюмки.

Ирина Марковна украдкой зевнула, похлопав кончиками розовых пальцев по губам. Этот странный разговор, видимо, наскучил ей.

Непрядов глянул на часы и начал подниматься из-за стола. Вздохнув, за ним последовал и Кузьма, бросив напоследок печальный взгляд на недопитую бутылку коньяка. Они прошли в тёмную прихожую, где на вешалке висели их шинели. Ирина Марковна, набросив на плечи пуховый платок, собралась проводить их с крыльца.

— Простите меня, Бога ради, — сказала она и ласково тронула рукой Егорово плечо. — Я сегодня и вправду зверски устала. Но обещайте, что придёте, хотя бы в субботу. Я буду вам рада. И всё будет как-нибудь иначе, не впопыхах, что ли…

— Даже не знаю, как получится, — замялся Егор. — Со дня на день снова ждём выход.

— Не огорчайтесь, Ирина Марковна, — успокоил Кузьма нарочито громко, будто напоказ, чмокая ей руку. — Я-то уж точно у вас буду. А могу и вне очереди, так сказать, хотя бы завтра, Мне-то в море не выходить. Вы только дайте «добро».

Она сокрушенно вздохнула и, высвободив руку, легонько шлепнула его ладонью по шапке, мол, что с такого балбеса взять…

Егор успокоился. Он сообразил, что Кузьма отнюдь не был безоглядно влюблен в эту военторговскую «фею», как это отчего-то казалось Вадиму. В их отношениях угадывалось нечто дружеское, ни к чему не обязывающее влечение. Во всяком случае, влюбленные так бы запросто себя не вели.

Как только вышли на улицу, Непрядов раздосадованно сказал дружку:

— И на кой хрен, позволь всё же спросить, сдалась тебе эта бывшая «бедная девушка»? Решительно не понимаю. Ну, что тебе до неё, а ей — до тебя?

— Да понимаешь, Егорыч, — признался Кузьма. — Мне у нее просто хорошо бывать, без всякой там задней мысли. Баба она простая, радушная. Вот и всё! Понимай это как знаешь.

— Я понял бы тебя, будь ты холостым. Но как же Регина, дети?!..

Кузьма нахмурился и с раздражением сказал:

— Да что она, понимаешь, взъелась-то? Ведь ничего ж такого меж нами не было и нет. Ну, заглянул к Ирке разок-другой. Так ведь командир приглашал компанию им составить. Не мог же я отказаться, невежливо как-то.

— Какой это ещё командир?

— Да мой прежний, Валерка Муранов.

— А, тот что в академию подался, — уразумел Егор и при этом подумал: «Ай, да Ирина Марковна! Теперь понимаю, зачем далась ей эта академия… Кузьма тут, кажется, и вправду не при чём».

Лично Непрядов не знал командира лодки, с которым служил Кузьма. Однако со слов других был достаточно наслышан о Муранове. Личность эта, судя по всему, в бригаде была заметная. За ним сохранялась репутация довольно деятельного и перспективного офицера, хотя и бесшабашного, что, впрочем, не слишком ему вредило, поскольку он всё же холостяковал и по натуре считался человеком общительным, весёлым. Такие, как он, женщинам нравились. И не такой уж большой секрет, что Ирина Марковна имела на Муранова вполне определённые виды. А иначе какой резон в том, чтобы разводиться со своим прежним мужем — мичманом, который души в ней не чаял.

Вообще-то, Егор небольшой был охотник до разного рода пересудов, которые гуляли по поселку. Во всей этой истории его заботила лишь судьба Кузьмы, вплетавшаяся каким-то странным образом в отношения между Мурановым и Ириной Марковной. Чувствовалось, что дружок темнил и что-то недоговаривал.

Они подошли к дому Кузьмы. Тот предложил зайти к нему, чтобы «для лакировки» выпить по глотку «Кровавой Мэри» — смешанного с томатным соком спирта. Но Егор на это лишь показал кулак. Ходить по утрам на службу с больной головой было не в его правилах.

— В общем, так, — решительно сказал, — С твоими левыми «заходонами» как-нибудь потом разберёмся. А вот как со службой быть?

— Не понял, — насторожился Кузьма. — Служу ведь пока.

— Да разве это служба? Мы её, помнится, только на лодках для себя искали.

— Рад бы в моря как в рай, да комбриг за грехи не пускает, — со вздохом признался Кузьма.

— Что-то с этим надо делать, — настаивал Егор.

— Да что я могу, если меня поуши задвинули в дерьмо?

— Ну, раз ты не можешь, так я кое-что могу, — и Непрядов распорядился сухим, властным тоном. — Завтра после ужина быть в кабинете торпедной стрельбы. Придётся тебе мозги там освежить, пока они совсем от безделья не прокисли. Прошу не опаздывать и… будь здоров!

Кузьма собрался выслушать хоть какие-то соображения на свой счёт, но Егор повернулся и зашагал под уклон улицы к своей пятиэтажке, не оборачиваясь и не сомневаясь в том, что собирался предпринять.

6

По-разному возвращается к людям их далёкое прошлое. Одни с ностальгией вспоминают о счастливых годах, когда избыток сил и полноту чувств некуда было девать. Другие с грустью перебирают памятные камешки несбывшихся надежд, упущенных возможностей и разочарований, пеняя при этом на кого-то, если не на самих себя. А иные вообще предпочли бы не ворошить былое, поскольку в нём много такого, что кровоточит в памяти незаживающей раной — независимо от того, сколько бы ни прошло лет.

Егор полагал, что в его судьбе от прошлого всего скопилось поровну, как благоприобретений, так и потерь, и потому он не считал себя закомплексованным. И всё-таки однажды произошло нечто такое, что нарушило это устоявшееся равновесие.

Случилось так, что кому-то из старших офицеров бригады необходимо было в срочном порядке отправиться в Севастополь, чтобы по разнарядке главкомата принять в тамошнем учебном отряде новое пополнение для экипажей лодок. Кандидатуру Непрядова для этих целей посчитали в штабе самой подходящей, поскольку его субмарина вставала на двухнедельный планово-предупредительный ремонт. Да Егор и сам против такой командировки, разумеется, ничего не имел против. Подумалось, в кои-то годы снова придётся побывать в городе своего раннего детства, о котором он всегда вспоминал с тёплой грустью.

Непрядову поручалось просмотреть личные дела и подобрать нужных специалистов, которым предстояло заменить уходивших в запас моряков. В помощь, как полагается, выделили мичмана и двух старшин. Они должны были сопровождать молодых подводников на Севера, к месту их новой службы.

Два дня прошли в неизбежной канцелярской суматохе, когда нужно было на всех четверых выписывать аттестаты и проездные документы, доставать билеты на прямой авиарейс, чтобы следовать без пересадки. Но самому Егору не так уж и много выпало хлопот, поскольку его помощник, мичман Капуста, оказался довольно разворотливым и хватким парнем. Он всё сделал и всё устроил как нельзя лучше. Даже авиабилеты, столь дефицитные на Северах в начале июля, умудрился-таки раздобыть через знакомую аэрофлотовскую кассиршу без излишней мороки и нервотрёпки.

И всё же Непрядов с облегчением вздохнул, когда винтокрылый рейсовый лайнер с натугой разбежался по взлетной полосе мурманского аэродрома, подпрыгнул и рванулся в небо. С этой самой минуты для Непрядова начался отсчёт времени в прошлое, куда память возвращала его вихрем встрепенувшихся чувств и переживаний. Да разве можно забыть, чей он сын и кому всем и вся обязан хотя бы за то, что сейчас вот летит, дышит, мыслит себя, что жизнь его, вопреки всем превратностям и бедам, все же продолжается?

Нетрудно быть циником, воспринимая своё существование без связи с прошлым, как нечто мгновенное, имеющее лишь реальную лотерейную цену сегодняшнего дня. И не ведать бы того, что ущербность памяти является непременным следствием потравы не только разума, но и совести. Человек может не знать своего первородства, не помнить ближайших предков во втором или в третьем колене, но не в его силах нарушить связь времён, в которой он существует помимо собственной воли. У каждого есть родные могилы, порой разбросанные неведомо в каких краях и весях. Ждущие сыновнего покаяния, благодарной памяти — они-то и есть нетленные ориентиры бессмертия души человеческой, обозначившие весь род людской. А сам-то, Непрядов, разве не от мира сего? Неверно было всё же, как понимал Егор, чудесное «веление» судьбы, позволившее ему сверить собственный жизненный курс по расположению дорогих могил, сокрытых в черноморских глубинах.

В салоне, тем временем, шла обычная полётная жизнь. Нудно гудели моторы, навевая скуку и убаюкивая пассажиров. Оба старшины «кимарили», свободно развалившись в откинутых креслах. Черноусый красавчик мичман Капуста заигрывал с миловидной бортпроводницей, которая частенько порхала мимо его кресла.

Егор лишь делал вид, что дремал. Сам же с усилием старался припомнить то немногое, что отложилось у него в памяти со времён детства. Ощущение было таким, будто он возвращался на побывку в город своего детства, где на пороге родного дома его давно уже заждались родители. Будто и не погибли они тогда, в июне сорок второго, а все эти годы были живы и здоровы. Лишь по чистой случайности не довелось им встретиться. Но вот уж теперь ничто этой встрече не помешает.

Вспомнил Егор, как он сильно переживал и огорчался, когда волей начальства не суждено ему было после Нахимовского училища попасть в Севастополь, чтобы курсантом продолжить там свою учёбу. Да мало ли в его жизни потом было всяких несостыковок, неувязок и несовпадений желаемого с возможным. Многие печали промелькнули и развеялись, как туманная дымка над морем. Но именно тот день, когда его оставили учиться в Риге, долго вызывал сожаление и досаду, поскольку тогда всё же крепко не повезло. Теперь же, спустя годы, хотелось как-то наверстать упущенное своим нежданным — негаданным возвращением.

По мере того, как лайнер скользил крыльями по километрам выверенного от Мурманска до Севастополя пути, волнение и радость от воображаемой встречи переполняли всё Егорово естество. Отчего-то наивно думалось, а ведь могло в жизни получиться как-то иначе, не будь распроклятой войны. Мог бы отец остаться в живых, да и матушка могла бы не погибнуть, не случись совпадения роковых обстоятельств, сделавших Егора сиротой.

Совсем размечтавшись, Егор стал воображать, как сложилась бы судьба его родителей после войны, останься они живы. Отец, по всей вероятности, уже вышел бы с военной службы в отставку, но мог ещё работать в порту капитаном какого-нибудь буксира или рейдового катера. Матушка, разумеется, хлопотала бы по хозяйству, смиряясь со своей извечной долей ждать с моря мужа, а теперь вот и сына, возвращавшегося к ней нежданно-негаданно, хотя бы вот как сейчас…

Непрядов опомнился, вновь возвращаясь к действительности, когда лайнер чиркнул по бетонной полосе тугой резиной колёс. Стюардесса торжественно возвестила окончание рейса, передав пассажирам наилучшие пожелания от экипажа и напоследок одарила многообещающей улыбкой неотразимого Капусту. «Надо полагать, уже договорились где-нибудь встретиться», — с усмешкой бывалого и занятого человека мельком подумал Непрядов.

Вот хлопком пробки шампанского откупорилась бортовая дверь, и тёплый, настоянный на ароматах крымского лета воздух тугой волной ударил в душноватую ёмкость салона. После устоявшегося и порядком надоевшего заполярного ненастья Юга представлялись какой-то неправдоподобной благодатью, мимолётной шуткой природы над суровыми североморцами. В эту пору не было ещё изнурительного зноя и выжженной солнцем земли. Трава за бетонной полосой пока не пожухла, а пирамидальные тополя представлялись такими изумрудно-яркими и значительными, будто их специально покрасили из пульверизатора к приезду Непрядова. Его начал опьянять приятный, тихий восторг от всего, на чём останавливался взгляд. Мысли путались, и улыбка то и дело просилась на губы. Это было ощущение состоявшегося свидания с собственным детством, которое, оказывается, никуда напрочь не уходило, а всё это время жило в нем самом, поджидая подходящего случая воочию проявиться. Оно лишь до поры пряталось где-то в закутках Егоровой души, чтобы в подходящий момент, вот как сейчас, заявить о себе в полную силу своих извечных привилегий. Вероятно, на всей планете нужен был именно этот кусочек земли, чтобы хоть на мгновенье ощутить себя по-детски счастливым и беспечным. Тотчас пришла непонятная легкомысленная веселость: хотелось острить и подмигивать загорелым крымчанкам, как это позволял себе мимоходом не унывающий Капуста.

До Севастополя, как оказалось, можно было добраться троллейбусом, который каждые полчаса отходил от здания Симферопольского аэропорта. Ждать на остановке пришлось совсем недолго, и вскоре все четверо заняли места в салоне.

Егор сидел у окна, вглядываясь в однообразно каменистую голую степь, тянувшуюся до самого Бахчисарая. Временами глазом даже не за что было зацепиться — настолько безжизненной и дикой представлялась ему здешняя природа. Зато уже потом, ближе к морю, почти сплошняком потянулись сады, виноградники. Стоявшие особняком дома и небольшие поселки стали ближе лепиться к шоссе, выставляя себя напоказ.

Неугомонный Остап Капуста, сидевший рядом с Егором, всю дорогу без умолку говорил и говорил, выказывая свою осведомлённость завзятого старожила, поскольку родом был из этих мест.

— Крым без Массандры — это не Крым, — убеждал он Егора. — Здесь бывают порой такие необъяснимые чудеса, какие и в сказке-то не происходят. Потому как всё это кажется полным абсурдом. Но это факт!

— Будто уж… — с ухмылкой не поверил Егор, отрываясь на мгновенье от окна.

— А как же тогда объяснить, что здешние винные погреба при своём отступлении не смогли взорвать ни наши, ни немцы? — напомнил мичман. — Рука ни у одного сапёра не поднялась, чтобы выполнить дурацкий приказ своего начальства. Представляете, многокилометровые тоннели, уставленные бочками с вином. Да ещё с каким! Уж если солдат дорвался на фронте до спиртного — это уже не солдат. Это, прежде всего, мужик — будь то русский или немец. Прежде чем взорвать подвал, и те и другие вусмерть хлестали вино прямо из касок. И до того напивались, что хоть наши, хоть их — все «тёпленькими» прямиком в плен попадали, потому как спали мертвецким сном.

— Враньё это всё, — вновь не поверил Егор мичманской байке.

— А хоть бы и так, — совсем не обиделся Капуста. — Зато фартово получилось. Ведь главное, все винные подвалы уцелели.

«Что ж, — подумалось Егору, — быть может и вправду мир спасёт не только красота, но и доброе вино как дар Божий. Вероятно, есть какой-то высший подсознательный смысл в том, что солдат на войне может однажды отложить в сторону оружие и до краев наполнить свою стальную каску благодатным вином. Но если это было именно так и легенда не врёт, то почему бы солдату не подумать: «Ведь однова, братцы, живём. Пей, пока пьётся! А там хоть трибунал, хоть пуля от своего же русского старшины или от немецкого фельдфебеля…»

Капуста сыпал названиями таких вин, о которых Егор и понятия не имел. И о каждом из них мичман говорил основательно и подробно, со знанием потомственного винодела и «не дурака» выпить.

— Ой, молодой человек, ну что ты в этом понимаешь! — вдруг обернувшись, оборвала Капусту сидевшая впереди широкоскулая пожилая женщина. — Какой там «Крымский камень», какой «Ле


Содержание:
 0  вы читаете: Позывные дальних глубин : Юрий Баранов  1  1 : Юрий Баранов
 2  2 : Юрий Баранов  3  3 : Юрий Баранов
 4  4 : Юрий Баранов  5  5 : Юрий Баранов
 6  6 : Юрий Баранов  7  7 : Юрий Баранов
 8  8 : Юрий Баранов  9  9 : Юрий Баранов
 10  10 : Юрий Баранов  11  11 : Юрий Баранов
 12  12 : Юрий Баранов  13  13 : Юрий Баранов
 14  14 : Юрий Баранов  15  15 : Юрий Баранов
 16  16 : Юрий Баранов  17  17 : Юрий Баранов
 18  18 : Юрий Баранов  19  19 : Юрий Баранов
 20  20 : Юрий Баранов  21  21 : Юрий Баранов
 22  22 : Юрий Баранов  23  23 : Юрий Баранов
 24  24 : Юрий Баранов  25  25 : Юрий Баранов
 26  26 : Юрий Баранов  27  27 : Юрий Баранов
 28  28 : Юрий Баранов  29  29 : Юрий Баранов
 30  30 : Юрий Баранов  31  31 : Юрий Баранов
 32  32 : Юрий Баранов  33  Подлодка уходит под лёд : Юрий Баранов
 34  2 : Юрий Баранов  35  3 : Юрий Баранов
 36  4 : Юрий Баранов  37  5 : Юрий Баранов
 38  6 : Юрий Баранов  39  7 : Юрий Баранов
 40  8 : Юрий Баранов  41  9 : Юрий Баранов
 42  10 : Юрий Баранов  43  12 : Юрий Баранов
 44  1 : Юрий Баранов  45  2 : Юрий Баранов
 46  3 : Юрий Баранов  47  4 : Юрий Баранов
 48  5 : Юрий Баранов  49  6 : Юрий Баранов
 50  7 : Юрий Баранов  51  8 : Юрий Баранов
 52  9 : Юрий Баранов  53  10 : Юрий Баранов
 54  12 : Юрий Баранов  55  Краткий словарь морских терминов и выражений : Юрий Баранов



 




sitemap