Приключения : Морские приключения : 2 : Питер Бенчли

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




2

На острове не было электричества, а если зажечь керосиновую лампу, она начинала источать густую тошнотворную копоть. Поэтому комната, в которой сидели девушка и старик, освещалась лишь светом, просачивающимся сквозь шторы на окнах. Старик намеренно завешивал окна, иначе резкие лучи предзакатного солнца окрашивали комнату в столь яркие цвета, что было больно глазам и мысли шли вразброд. Оба его глаза были поражены катарактой, и внезапные вспышки света вызывали приступы головной боли.

Старика звали Франциско, однако все называли его Виехо — «старик», даже ребятишки, которые вполне могли бы звать его дедушкой или еще каким-нибудь ласкательным именем. Но имя Виехо было знаком уважения, титулом столь же значительным, как «ваше сиятельство» или «генерал». Дожить до преклонного возраста считалось на острове настоящим достижением.

Девушку звали Палома, что означало «голубка» — утренняя птица, что воркует ранним утром свою прелюдию петушиному пению. Паломе было шестнадцать лет.

— Ты не понимаешь, Виехо, — сказала Палома, — ничего подобного со мной прежде не случалось.

— Ты просто не встречала злобных морских животных, а теперь встретила. Рано или поздно это должно было случиться.

— Но, Виехо, — нерешительно возразила Палома, — отец всегда говорил, что не бывает злых животных.

— Твой отец Хобим был... странным человеком. — Говоря о своем зяте, Виехо подыскивал слова повежливее, стараясь не использовать те, что первыми приходили на ум. — Злые животные есть, так же как есть злые люди. Остается только радоваться, что рыба, которую ты сегодня повстречала, не оказалась по-настоящему свирепой, а то бы она попросту насадила тебя на свой клюв. И такое случалось. Однажды, за много лет до того, как ты родилась...

Палома перебила дедовы воспоминания:

— Я не понимаю, зачем Бог создал злых животных. Это бессмысленно.

Виехо плотно сжал губы, из чего Палома поняла, что самолюбие его задето. Виехо прекрасно рассказывал всяческие истории, это было одним из немногих удовольствий, оставшихся у него в жизни.

— А с чего ты взяла, что все в этом мире должно иметь смысл? — сказал он. — По-моему, все попытки человека вникнуть в деяния Господа — пустая трата времени.

Палома решила отступить:

— Я не имела в виду...

— Одно верно: в мире есть плохое и хорошее. — Виехо немного помолчал. — Мне сказали, что на днях ты опять досаждала рыбакам.

— Нет-нет! Я только...

— Мне сказали, что ты что-то громко кричала и вообще вела себя недостойно.

— Пускай они думают все, что им заблагорассудится. Я всего лишь просила, чтобы Хо и Индио с их компанией проявляли больше осмотрительности. Они ловят все, что ловится, и приносят домой рыбу, с которой ничего нельзя сделать. Я же вижу, что они убивают рыбу не только для пропитания. Но если они будут продолжать так поступать, в море скоро ничего не останется.

— Ты не права. Море вечно. И человек может охотиться на все, на что пожелает, — имея на то причину или нет. Это ему решать, какую рыбу оставить в живых, а какую поймать и убить. Пеламида, тунец или морской окунь хороши в любом виде: живые, они кормят других животных; мертвые, они кормят людей да и других животных, полезных животных. Дурные же твари, вроде морских змей, бородавчаток или скорпионов, приносят только боль и смерть. Есть животные, которые и плохи, и хороши, например барракуда, которая может или накормить человека с лихвой, или отравить его. Или акула — она приносит достаток и пропитание, но зачастую нападает на людей.

— А скалярия? Разве в ней есть что-то плохое или хорошее? — спросила Палома. — Или иглобрюх? Индио поймал одного на днях, думая, что поймал марлина. А зачем? Эта рыба не идет ни на стол, ни на продажу.

— Море кормит рыбаков, — сказал Виехо. — Поэтому они должны стать одним целым с морем и его обитателями. И подчас, чтобы узнать морскую тварь, ее нужно поймать и убить.

Паломе не хотелось дальше расстраивать или обижать деда, поэтому она прекратила спор, тем более что ей вряд ли удалось бы поколебать его уверенность. Она просто выразила надежду, что никто из морских обитателей не пожелает познакомиться с ней самой таким же способом.

* * *

Выйдя наружу, Палома оглядела предзакатное небо. Солнце висело над горизонтом, и казалось, что оно вот-вот будет затянуто под блестящую серую поверхность воды.

Палома поспешила на свою излюбленную скалу — узкую полоску камня, выступающую над западным концом острова. Она приходила сюда каждый день в одно и то же время, и ей нравились и скала, и час заката. Именно здесь она чувствовала полный покой, близость к природе и жизни вообще.

Садившееся солнце окрасило в розовый цвет редкие облака над головой, но горизонт был безоблачен. Палома продолжала созерцать блестящее лезвие моря, что врезалось в огненный шар солнца, медленно сползающего вниз и теперь казавшегося сплющенным.

Палома подумала, что сегодня можно будет увидеть зеленый луч. Уткнув подбородок в ладони, она старалась не моргать, приковав свой взор к исчезающему солнцу. Зеленый луч трудно разглядеть: вечер должен быть ясным и почти прохладным, на воде не должно быть волн, и от нее не должно исходить тепла, горизонт должен быть безупречен и без единого облачка. И конечно, нужно сидеть и внимательно наблюдать, не моргая, ведь зеленый луч появляется лишь на долю секунды в тот самый момент, когда последний краешек солнца ныряет за горизонт. Много раз Палома пропускала зеленый луч, случайно моргнув, и видела его за всю свою жизнь лишь дважды, причем первый раз — давным-давно вместе с отцом, когда тот привел ее за руку и показал ей это особое место.

Когда нижний край солнца коснулся горизонта, Палома готова была услышать шипение, будто раскаленный диск опустился в воду, или увидеть, как клубы пара поднимутся от того места. Но солнце мягко и беззвучно — казалось, все быстрее и быстрее — ускользало с вечернего неба.

Палома затаила дыхание и широко раскрыла глаза. Солнце скрылось, и когда Палома уже подумала, что зеленого луча сегодня не будет, он вдруг возник — ослепительно яркий укол зеленого света — и исчез в тот же момент.

Палома еще некоторое время разглядывала небо, наслаждаясь той стремительностью, с которой происходят перемены в пейзаже в самом начале и конце дня. Желтизна постепенно гасла, следуя за солнцем к другим частям света. Небо над головой быстро темнело и покрывалось звездами, и только еле заметный розовый отсвет по-прежнему держался на облаках.

Внезапно Палома почувствовала необыкновенный покой и счастье. Считалось, что увидевший зеленый луч обречен на счастливую судьбу и удачу. И хотя Палома не верила в предзнаменования, она знала, что лучше было увидеть свечение, чем так и не дождаться его.

Она поднялась на колени и уже собралась уйти со скалы, когда какое-то едва заметное движение в воде привлекло ее внимание. То, что увидела девушка, заставило ее остановиться, внимательно приглядеться и вновь задержать дыхание.

Гигантский марлин вдруг выпрыгнул из воды, словно извиваясь в судороге наслаждения, и отчетливо обрисовался на фоне темно-синего неба. Его сабельный клинок рассекал воздух, а серповидный хвост был вздернут вверх. Наконец, медленно и грациозно, огромная рыбья туша обрушилась в воду.

Прошла целая секунда, прежде чем грохот, вызванный этим падением, достиг ушей Паломы. Когда все стихло, расходящиеся по воде круги были единственным свидетельством только что исполненного марлином акробатического номера.

Произошедшее было очень необычно, и казалось, это сама природа шепнула девушке, что все же следует верить в предзнаменования.

Гордясь тем, что она только что стала невольным свидетелем бурного пиршества природы, Палома зашагала домой. Идя по тропинке к дому, она взглянула вниз и заметила своего брата Хо и двух его приятелей, подплывающих к причалу на моторной лодке.

С высоты холма Палома видела, что для них день удался. Лодка была доверху наполнена рыбой, и рыбья чешуя переливалась всеми цветами радуги в вечернем полумраке. Было видно также, что они опять ловили все без разбору и глушили всю пойманную рыбу. В лодке лежали скалярии и морские ерши, пеламиды и каранксы, иглобрюхи и скаты-хвостоколы и даже пугливые и безобидные, но совершенно бесполезные гитарные акулы. Очевидно, та рыба, которая не попадалась на крючок, ловилась гарпуном, а если не помогал гарпун, в ход шли сети.

Палома наблюдала, как Хо выключил мотор и направил тяжело груженную лодку к причалу, в то время как его приятели перебирали руками мертвую рыбу и выбрасывали за борт ту, которая не пойдет на продажу.

Когда Палома впервые стала свидетелем этой процедуры, она разразилась гневом, кричала на Хо, требуя объяснить, почему они не отпустили ненужную рыбу сразу, еще живую, если они знали наперед, что все равно выбросят ее мертвую.

Хотя Хо и был обескуражен ее гневом, он ответил ей вполне хладнокровно:

«В начале дня, когда мы еще не знаем, каким будет улов, любая рыба хороша. Если в конце дня улов оказывается богатым, мы можем позволить себе оставить лишь отборную рыбу и выбросить плохую за борт».

Палома пыталась спорить, но Хо зашагал прочь, давая ей понять, что так было и будет всегда.

Сейчас Палома наблюдала, как тот, кого звали Индио, схватил небольшую рыбу за глазницы и замахал ею в сторону своего приятеля Маноло. Хотя они находились на некотором расстоянии от нее и было уже довольно темно, Палома могла различить их по цвету волос. Индио всегда надевал шапку, выходя в море, поэтому его волосы оставались черными. Маноло постоянно охлаждал голову, выливая морскую воду на волосы, так что те осветлились до светло-коричневого цвета, так же, как длинные темно-рыжие волосы самой Паломы стали почти бесцветными под действием солнца и соленой воды. Индио что-то выкрикнул и швырнул рыбу в Маноло. Тот ухватил другую рыбу за хвост и хлопнул ею Индио по голове.

Отчаянно ругаясь и вопя, рыбаки продолжали кидаться рыбой. Чаще всего рыба не попадала в цель и оказывалась в воде, плавая там брюхом кверху.

Зрелище этого бессмысленного расточительства было омерзительным. То, что с мертвыми животными обращаются так, будто они никогда и не были живыми существами, ранило Палому в самое сердце.

Она наклонилась, подобрала камень и крикнула:

— Эй!

Трое на лодке подняли головы.

— Если вам нужно бросаться чем-то друг в друга, попробуйте вот это!

С этими словами Палома занесла руку и швырнула камень как можно дальше, надеясь попасть в лодку и пробить в ней дыру. Но камень отлетел в сторону и плюхнулся в воду. Хо загоготал и принялся щелкать ногтем большого пальца по зубам и тыкать им в сторону Паломы — самый непристойный и оскорбительный жест, какой он мог себе вообразить.

Девушка просто отвернулась.

Много лет назад, когда Палома возмущенно говорила своему отцу о том, как бездумно ловят рыбу эти молодые рыбаки, тот так объяснил ей суть проблемы:

«Море слишком богато. В нем слишком много жизни».

Палома не поняла, что отец имел в виду.

«Если бы здесь было мало рыбы, рыбаки были бы более осторожны, из чувства самосохранения. Они побоялись бы истребить источник своего пропитания, — сказан отец. — Но природа в наших местах не прячет свои богатства, будто стараясь показать, на что она способна. Поэтому и людям нет никакого смысла осторожничать. Когда-нибудь им все-таки придется стать более осмотрительными, но тогда может оказаться слишком поздно. А сейчас они забирают у моря все; что им заблагорассудится».

Сколько Палома себя помнила, она всегда любила море. Ее отец Хобим сразу распознал эту любовь и старался развить в девочке это чувство. Когда Палома была совсем малышкой, отец купал ее в море и учил сначала держаться на воде, потом плавать. И главное, он научил ее не бояться морских обитателей, а уважать их.

Отец совершенно очаровал Палому своими рассказами о том, почему их море, море Кортеса, столь уникально.

Море Кортеса возникло в древности в результате катастрофы. Много веков назад полуостров Калифорния был частью континентальной Мексики. И вот в какой-то момент, в доисторические времена, тектонические плиты, которые до этого были соединены и составляли целую поверхность земли, разошлись, вызвав сильнейшее землетрясение.

«Представь, что ты берешь старую рубашку и разрываешь ее на тряпки, — сказал Хобим. — Примерно то же самое произошло с Мексикой. Она оказалась разорвана вдоль своего главного „шва“ — разлома Сан-Андреас. Когда шов разошелся, туда устремился Атлантический океан, и получилось новое море».

В то время у моря, конечно, не было названия. Хобим читал дочке какую-то книгу, где говорилось, что только в 1536 году море было названо в честь испанского мореплавателя Эрнана Кортеса, который открыл Южную Калифорнию и это море, отделяющее полуостров от мексиканского континента.

«Разве это не забавно? — спрашивал отец. — Подумай сама, разве не смешная получается история?»

«Что ж тут забавного?» Палома, конечно, была бы не прочь посмеяться, но она не понимала, о чем говорил отец.

«То, что, согласно этой книжке, какой-то испанец открыл эти места. Твои предки жили здесь, взращивали урожай и ловили рыбу, в то время как испанцы все еще прятались по пещерам и питались жуками. А потом пришел Кортес, убил множество местных жителей и уплыл назад. И за это в честь него назвали наше море!»

Одна из книг даже доказывала, что Кортес дал название всей Калифорнии. Согласно рассказу, когда испанцы плыли на север вдоль западного побережья американского континента, они страдали от беспощадной жары. И Кортес сказал на латыни одному из членов своей команды, что эти места «жарки (calidus), как печь (fornax)».

«В наши дни некоторые люди и вовсе называют это не морем, а Калифорнийским заливом, — сказал Хобим. — Но как его ни назови, все равно это наше море. Здесь жизнь состоит из трех важных частей — моря, суши и людей. И нам не нужно имен и названий, чтобы различать эти три части. — Хобим улыбнулся. — Всем пришлось бы не сладко, если бы между ними не было никакой разницы».

И для Паломы это было просто их море — кормилец и друг, но также враг и мучитель. Потому что хотя она и любила море больше всего на свете, оно забрало того, кого Палома боготворила, — ее отца.

Дело в том, что из-за своеобразного сочетания гор и воды, сильной засухи и сильной влажности, тихоокеанских и горных ветров погода здесь была очень переменчивой. В ясный спокойный день на море вдруг начинался шторм. Без всякого предупреждения на горизонте внезапно появлялась черная гряда облаков, а море под облаками начинало бурлить. Поначалу вдали будто раздавался тихий шепот, но вскоре он переходил в отвратительное стонущее рычание.

Такие внезапные штормы назывались кубаско, и в отличие от ураганов или тайфунов они не приходили откуда-либо, а возникали в том же месте, где и исчезали. Поэтому даже если у кого-то было радио, по нему вряд ли можно было услышать предупреждение о приближающемся кубаско.

Если тебе везло и в тот момент ты находился на суше, можно было юркнуть в канаву или спрятаться за холмом.

Если же тебе не везло и ты был в море, следовало постараться заметить ранние признаки приближающегося кубаско или хотя бы один-единственный признак, например мельчайшее изменение в направлении ветра или скопище черных облаков на горизонте. Тогда у тебя оставалось время доплыть до суши или, наоборот, до открытого моря, откуда набежавшие волны не смогли бы выбросить тебя на скалистый берег.

Если же тебе совсем не везло и ты находился под водой и не видел первых признаков начинающегося кубаско до того момента, когда шторм оказывался у тебя над самой головой, тогда все, что оставалось, это взобраться на лодку, поднять якорь, завести мотор и — молиться. Иногда это помогаю, иногда нет.

Два года назад летом, после ужасающего «кубаско полной луны» (было полнолуние и сильный прилив, а это означало, что штормовой прибой был высоким и еще более разрушительным), ее отца нашли без чувств на берегу близлежащего острова.

Это было одной из причин, почему Палома не могла согласиться с Виехо и его единомышленниками, что все таинственное каким-то образом является частью плана Господнего.

Если кто-то или что-то, какая-то высшая сила пожелала смерти или умышленно привела к гибели ее отца, Палома возненавидела бы эту силу до конца своих дней. Поэтому она верила, что смерть отца была скорее несчастным случаем, которого никто не мог предопределить и, уж конечно, никто не мог предотвратить. Она старалась не идти дальше в своих мыслях и не пыталась понять, что скрывается за случайностью или судьбой.

* * *

За ужином в тот вечер Хо настойчиво, в деталях рассказывал Паломе и матери обо всех своих рыбацких достижениях.

Он хвастался, как много рыбы было поймано, подробно описывал, как сильно сопротивлялся морской окунь, как акулы кружили вокруг их лодки, стараясь стянуть улов.

Палома сидела молча, зная, что любое ее высказывание приведет к ссоре. А их мать Миранда улыбалась и говорила, кивая:

— Это здорово.

Взглянув на Палому, Хо продолжал:

— Я даже швырнул свой гарпун в манта-рэя, гигантского морского дьявола. Он увернулся в последний момент, и я промахнулся. А потом, я клянусь, он развернулся и напал на лодку. Хорошо, что я быстро управился с лодкой, иначе он бы просто потопил нас.

Палома спокойно заметила:

— Манта-рэи не нападают на лодки.

— А этот напал. Он оказался настоящим морским дьяволом. Я клянусь.

— А зачем ты кидал в него гарпун? Манта-рэй совершенно безобиден.

— Это тебе так кажется! Этот морской дьявол — воплощенное зло. Вот почему у него рога. Он олицетворяет зло на земле.

Палома ничего не ответила, усиленно стараясь глядеть только в свою миску с ухой. Но она не смогла удержаться и машинально покачала головой, как делал ее отец, выражая презрение.

Хо знал этот жест, угадал его происхождение, и это привело его в бешенство. Он закричал:

— Да что ты знаешь? Ты думаешь, что столько всего знаешь. Да ты не знаешь ничего! Морской дьявол — это зло, всем это известно. Всем, кроме тебя. Ты не знаешь ничего.

Миранда тоже узнала этот жест, который напомнил ей о покойном муже и о том конфликте, который Хобим, сам не ведая, зародил между своими детьми. Она испуганно сказала:

— Может быть, так оно и есть, Палома.

Не отрываясь от супа, Палома ответила:

— Нет, мама.

— Не слушай ее, — сказал Хо, — она ничего не знает!

Он сплюнул в сторону камина — так мужчины на острове показывают, что они выиграли спор.

— Может, тебе только кажется, что ты права, Палома, — сказала Миранда, стараясь успокоить и примирить своих детей, восстановить мир в доме. — Вот я сама иногда думаю, что знаю что-то наверняка, хотя, возможно, я просто...

— Давай оставим это, мама, — сказала Палома, желая прервать бессвязное бормотание матери.

Какое-то время они сидели в тишине.

Потом Палома подняла глаза и взглянула в напряженное красное лицо своего брата. Артерии по обеим сторонам его шеи надулись, как тросы, и Палома почти видела, как они пульсируют. Его челюсти подергивались, а большие руки — в окружности как бедро Паломы — дрожали.

Палома не хотела приводить Хо в бешенство, споря с ним, но, похоже, она достигла того же самого молчанием — молчанием, которое было воспринято как снисхождение.

Палома старалась сохранять спокойствие и уверенность. Она надеялась, что глаза не выдадут ее. Она знала точно: если брат даст волю хотя бы одному из чувств, бурлящих сейчас в нем, и она вдруг окажется объектом его ярости, он с легкостью разорвет ее на части, как легко разобрал бы на части мотор, с которым так любил возиться.

Хо было пятнадцать лет, и он был на семнадцать месяцев моложе Паломы, но при этом имел телосложение взрослого мужчины. Перетягивание тросов и раскладывание сетей с юного возраста развило его руки и плечи. Он даже не мог носить обычную рубашку — та просто треснула бы по швам под нажимом мускулов на его спине и груди. Благодаря каждодневному балансированию на лодке выпуклые мускулы на его икрах и бедрах стали крепкими, как проволока. Он был невысок — сто шестьдесят пять сантиметров, что хорошо подходило для работы на лодке, где легче двигаться, имея низкий центр тяжести.

С трудом верилось, что Палома и Хо — брат и сестра или даже более дальние родственники. Она была настолько же гибкой, насколько он был плотным. Палома была на пять сантиметров выше Хо и весила около пятидесяти пяти килограммов — по крайней мере, так ей казалось, хотя она не взвешивалась много лет. Хо выглядел очень типично для местного населения — темные кожа, волосы, глаза, в то время как Палома смотрелась иначе. Тонкокостная, со светлой кожей и волосами, она была больше похожа на отца.

В этом таилось зерно разногласий между ними. Хо считал, что это он, а не сестра, должен был походить на отца. В конце концов, разве он не был мужчиной? Разве его имя не было дано ему в честь отца? Однако день за днем, что бы ни говорила или ни делала Палома, все ее манеры напоминали Хо о том, как близка была его сестра к отцу и как далек — со временем все дальше и дальше — был он сам.

Возможно, хуже всего было то, что Хо имел все шансы быть ближе к отцу, и об этом знали они оба. Когда Палома была благосклонна к Хо, она признавалась себе, что следовало быть воистину сверхчеловеком, чтобы удовлетворять всем требованиям, которые Хобим предъявлял к сыну. Значительно меньше ей хотелось бы признаться в том, что ее саму, девушку и одновременно кого-то вроде «заместителя сына», отец учил с большим терпением, чаще прощал и чаще хвалил.

Но стоило зерну вражды быть посеянным между ними, почти любая сторона их отношений приводила к новым разногласиям. Хо, например, считал, что после смерти отца он должен стать главой семьи — предположение, которое он сам подвергал серьезному сомнению, так как знал, что, будучи физически способным практически на все, эмоционально он мог едва совладать с самим собой.

Не произнося ни слова, Хо встал из-за стола, развернулся и вышел из комнаты.

Миранда посмотрела ему вслед. Когда он ушел, она обернулась к дочери:

— Палома...

— Я знаю, мама. Я знаю.


Содержание:
 0  Девушка из Моря Кортеса : Питер Бенчли  1  1 : Питер Бенчли
 2  вы читаете: 2 : Питер Бенчли  3  3 : Питер Бенчли
 4  4 : Питер Бенчли  5  5 : Питер Бенчли
 6  6 : Питер Бенчли  7  7 : Питер Бенчли
 8  8 : Питер Бенчли  9  9 : Питер Бенчли
 10  10 : Питер Бенчли  11  11 : Питер Бенчли
 12  12 : Питер Бенчли  13  13 : Питер Бенчли



 




sitemap