Приключения : Морские приключения : 3 : Питер Бенчли

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




3

Сначала появился только один, вертясь и вставая на дыбы с ловкостью и изяществом карусельной лошадки и выпуская с шипением струйки воды из отверстия на голове. Его спинной плавник и блестящая спина сверкали в свете утреннего солнца.

Дельфин проплыл под носом лодки, выпрыгнул из воды, нырнул снова, проплыл под лодкой и вновь завертелся впереди.

Потом появился еще один и еще, пока их не оказалась целая дюжина, затем два десятка — и вот их было уже не счесть.

Дельфины рассекали воду перед лодкой по пять или шесть в каждом ряду, то переплетаясь, как пальцы, то разбегаясь в стороны, сменяемые новыми рядами.

Палома продолжала грести, а дельфины подплыли сзади и запрыгали по обеим сторонам, словно подгоняя ее, — наверное, им хотелось прокатиться на волне, поднятой движущейся лодкой. Но на воде получалось лишь небольшое волнение, поэтому дельфины разочарованно разошлись в стороны. Палома ясно слышала их пощелкивание, свист и щебетание: было похоже, что они обсуждали, во что бы им поиграть еще.

На этот раз они атаковали в группах по шесть, подныривая под лодку и появляясь на другой стороне, и в каждой группе один — только один — дельфин перепрыгивал через лодку. В тот момент, как его тень пролетала над головой Паломы, ее окатывало дождем брызг.

Палома засмеялась и попыталась повторить дельфинье щебетание, словно надеясь, что животные примут ее за свою и побудут с ней подольше. Но по какой-то тайной команде они вдруг прекратили свои шалости и уплыли прочь.

Палома перестала грести и проводила их изумленным взглядом. Она чувствовала себя приласканной дельфинами: ведь те включили ее в свои игры, сделав для этого перерыв в путешествии.

Это тоже было предзнаменованием, как зеленый луч или тот марлин, что выпрыгнул из воды. Может быть, сегодня будет особый день.

* * *

Как обычно, Палома проснулась перед самым рассветом, когда солнце посылало первые серые отсветы в темное небо на востоке. Она поплескала водой в лицо, вышла из дома и быстро зашагала по тропинке к вершине утеса в восточной части острова.

Для большинства обитателей острова эта вершина была не более чем кучей камней. Время от времени, когда кому-то был нужен валун определенного размера и формы, он приходил на эту вершину и отбирал подходящий камень. Поэтому изначально симметричная груда камней теперь выглядела кучей хлама.

Но Виехо поведал Паломе, что эта груда камней была когда-то могильным холмом — не их прямых предков, а тех, кто жил на острове гораздо раньше и о ком уже никто не помнит. Однажды, несколько лет назад, из Ла-Паса приехали ученые и попросили разрешения раскопать эту груду, но островитяне не дали согласия, и ученые уехали.

«Я был молод, и мне очень хотелось посмотреть, что же под теми камнями, — продолжал Виехо. — Но старики сказали: „Нет“. И они были правы. Мы верили, что те, кто похоронен под камнями, присматривают за нами, защищают нас от напастей, которые для каждого свои. Поэтому если бы мы позволили кому-то раскопать могилу, это только бы всем навредило. А если бы там не оказалось останков, это бы сильно пошатнуло нашу веру. Поэтому мы с ворчанием прогнали ученых».

Однако кое-что из того, о чем говорили ученые, очень нравилось Паломе. Ученые были уверены, что, судя по расположению, вершина холма была древним захоронением — она находилась на самой высокой точке в восточной части острова. Многие древние племена верили, что покойников нужно хоронить липом на восток, чтобы они могли видеть восходящее солнце и получать благо от его света. Захоронить человека лицом на запад считалось самой большой жестокостью, ибо несчастный был навечно обречен в поисках света ловить лучи заходящего солнца.

Поскольку Палома слышала эту легенду и даже порой верила в нее, ей нравилось думать, что, приходя на эту скалистую вершину, она встречает рассвет вместе с душами тех, кто был там похоронен. И особенно с душой ее отца, которого, по его завещанию, похоронили в море, однако, по настоянию Паломы, похоронили во время рассвета и лицом к восходящему солнцу.

Постепенно серое небо залилось оранжевым цветом, и вот первый всплеск огня выскользнул из-за края земли.

Палома сидела и наблюдала за морем, стараясь представить все, что происходит под гладкой, тихой поверхностью воды. Ей хотелось однажды встретить рассвет под водой. Хобим сказал ей когда-то, что именно во время рассвета морская жизнь оживляется больше всего — это время наиболее активного движения, перемен, а также время приема пищи.

Он сказал, что так бывает в любом море, но особенно это заметно в море Кортеса, потому что здесь жизнь сосредоточена в определенных местах. В результате землетрясения, которое разорвало на части рубашку континентальной Мексики и создало море Кортеса, глубоководным рыбам пришлось искать пропитание в мелких водах, а животные, которые никогда не видели солнечного света, вдруг оказались в ярко освещенных местах, и в целом вся морская суета сосредоточилась в нескольких местах, у так называемых подводных гор.

Хобим получил свои познания в геологии от родителей, а также собирая по кусочкам информацию от ученых, которые время от времени приезжали на остров Санта-Мария, чтобы изучать акул. Объяснения, которые он давал Паломе, всегда были простыми и незатейливыми.

Тысячи, а возможно, миллионы лет после того, как большое землетрясение создало море Кортеса, происходило еще множество других толчков и землетрясений, возникали и извергались вулканы, которые затем обрушивались назад в море. По прошествии веков иные из них сровнялись с морским дном, а иные образовали подводные горы, которые возвышались над морским дном на тысячи метров, в то время как их вершины находились всего лишь в пятнадцати — двадцати метрах от поверхности моря.

Подводные горы внесли большой вклад в то, что в море Кортеса буквально кипела жизнь, ведь они являлись чем-то вроде места для подводных пиршеств, привлекая морских животных всевозможных видов.

Глубоководные течения натыкались на подводные горы, и тогда возникали подводные «ключи» — вода устремлялась вверх, неся с собой множество микроскопической живности (планктон, крошечных креветок и тысячи других мелких тварей), которой питались крупные животные. Крупные животные загоняли свою добычу на мелководье, где сами становились добычей еще более крупных животных.

Поэтому вокруг подводных гор разворачивалось истинное пиршество для всех видов морских обитателей.

«Ты все увидишь своими глазами, Палома, — сказал Хобим, прежде чем они спустились к подводной горе. — И малюсеньких созданий, поедающих больших, и монстров, которые питаются мельчайшими тварями. Там будут животные, питающиеся растениями, и животные, питающиеся друг другом, зубастые твари и твари с особыми фильтрами вместо зубов. Самое интересное, что все они уживаются вместе, хотя зачастую для этого им приходится поедать друг друга».

Теперь Палома каждый день наблюдала эту природную демонстрацию, эту живописную ярмарку, и каждый раз был не похож на другой.

Однажды Хобим показал ей подводную гору, куда, не подозревая о ее существовании, ни разу не заплывали рыбаки. Эта гора находилась в часе гребли от Санта-Марии, и Палома могла проводить дни напролет, плавая среди морской живности и представляя себя частью подводной жизни.

Каждое утро после завтрака она спускалась к причалу. Обычно она притворялась, будто помогает рыбакам готовиться к выходу в море. На самом же деле Палома просто хотела убедиться, что они отчалят от берега до того, как она сама выйдет в море. Она не хотела, чтобы они поплыли за ней и узнали, где находится ее секретное место, ведь стоит им порыбачить там одно-единственное утро, как они могут необратимо нарушить гонкий баланс, созданный природой за многие годы.

Хо и его приятели сами ни за что бы не нашли подводную гору Паломы, потому что, подобно многим островитянам, они строго придерживались старых привычек и традиций. Они рыбачили на одних и тех же мелководьях, никогда не отходя от них более чем на пару сотен метров.

Одной из причин, почему они не меняли место ловли, было то, что в этом не было никакой необходимости: улов всегда бывал богатым и в привычных местах. Конечно, некоторые виды рыб начинали постепенно исчезать — особенно такие, как морские окуни, которые живут на какой-то определенной территории. Но, имея достаточно большую лодку, можно компенсировать качество улова его количеством.

Более веской причиной, почему Хо и компания продолжали рыбачить в одних и тех же местах, являлось то, что у них не было способов отыскать новые. У них не было ни измерителя глубины, с помощью которого можно найти подводную гору, ни электронного искателя рыбы, который позволил бы им засечь большую стаю каранксов. И им никогда не приходило в голову просто поплыть за лодкой в маске и попытаться разглядеть морскую гору с поверхности моря.

Они проводят все время на воде, а не под водой и никогда не опускают даже лица под воду, если в том нет острой необходимости. Все они утверждают, что умеют плавать, но большинство из них не любят плавать или плавают неважно и оказываются в воде только в силу непредвиденных обстоятельств.

Хо пробовал плавать, когда Хобим был еще жив, и терпеть не мог это занятие. Он ненавидел плавать с тех пор, как Хобим бросил его, полуторагодовалого, с причала в воду и приказал плыть. Ему это было чуждо и пугало его. Он пребывал в полной уверенности, что в воде водятся твари, готовые в любой момент сожрать его, а если он не будет постоянно начеку, само море поглотит его. Хобим старался увещевать Хо, льстить ему, прикрикивал на него, надеясь, что его сын будет чем-то отличаться от других, сможет преодолеть свое странное отвращение к тому месту, откуда, по мнению Хобима, произошел человек. Но в конце концов Хобим махнул рукой и направил свои усилия на Палому — ей все давалось без особых усилий, и плавать для нее оказалось столь же естественным, как дышать. И чем больше он учил ее, тем больше она хотела овладеть новыми умениями.

Конечно же, все на острове считали Палому немного странной. Многие полагали, что, независимо от того, откуда произошел человек, сейчас он был сухопутным животным и с практической точки зрения не имело смысла погружать в море что-то еще, кроме рыболовного крючка или сетей.

Палома же не могла понять, как можно жить в двух шагах от неизведанного царства и не сгорать от любопытства и не желать разузнать, что же кроется в нем. Совсем рядом таились чудеса, о которых и мечтать не приходилось. И втайне девушка была рада, что все это — в ее распоряжении.

В то утро Палома старалась помогать больше обычного, надеясь помириться с Хо. Ей вовсе не хотелось досаждать ему. К тому же его злоба заставляла нервничать мать, а когда Миранда была в напряжении, это ощущалось во всей домашней обстановке.

Но похоже, Хо не желал и думать ни о каком примирении и потому отверг предложенную Паломой помощь. Когда вся команда и снаряжение были на борту, он слишком резко дернул за шнур лодочного мотора, и шнур остался у него в руке. Палома не стала смеяться, а только постаралась изобразить сочувствие, наблюдая, как Хо наконец взял себя в руки, снова привязал шнур, потянул за него и завел мотор. Палома отдала носовой конец; Хо развернул лодку в сторону восходящего солнца и, щурясь, направился к месту рыбной ловли.

В былые времена рыбаки ловили исключительно акул, потому что одна или две акулы могли принести тот же доход, что и сотня других рыб. Акульи плавники шли на суп, мясо — на прочую стряпню, печень — на витамины, из шкуры шили одежду и делали абразивные материалы.

Но появление синтетических материалов снизило стоимость акул больше чем на три четверти. Теперь огромная акулья печень оказалась бесполезной, потому что синтетические витамины вытеснили печеночное масло. Шкура не приносила практически никаких денег, потому что искусственные абразивы были дешевле и делали свое дело ничуть не хуже, а шкуры других животных было легче резать и обрабатывать. Плавники можно было по-прежнему продавать в восточные страны; случайный турист мог приобрести акулью челюсть. И лишь изредка люди ели акульи котлеты или рубленое мясо акулы с овощами, и то лишь тогда, когда не могли позволить себе что-то еще. Но в целом ловля акул перестала быть выгодной.

Так что чаще всего акулы попадались случайно, когда они хватали крючок, предназначенный для другой рыбы, или когда запутывались в сетях. Рыбаки старались ловить рыбу, которую было легче продать.

Сначала Хо, Индио и Маноло ловили на удочку. При этом они внимательно глядели в воду через ведро со стеклянным дном, чтобы проверить, нет ли поблизости больших рыбьих стай. Если же стая подходила близко, они забрасывали сети, собирали рыбу и вываливали ее на дно лодки.

Если вечером или следующим утром ждали катер из Ла-Паса, рыбу хранили в холоде до тех пор, пока не подходило время перенести ее в холодильник на катере. Если до прихода катера оставалось несколько дней, рыбу потрошили и держали на льду, чтобы она не протухла до прихода катера.

Островитяне целиком зависели от милости капитана катера. Он говорил им, сколько дадут за рыбу в Ла-Пасе, сколько они выручат за фунт, и им ничего не оставалось, как согласиться на эту цену. Однако капитан не был чересчур жадным человеком, и в те редкие времена, когда рынок был переполнен, он даже переплачивал островитянам, чтобы те могли покупать топливо, фрукты, овощи, одежду, поэтому никто особо на него не жаловался.

Поскольку Палома не была рыбаком, не была мужчиной, а значит, не имела официального статуса среди обитателей острова, ей не дозволялось занимать место у причала для своей маленькой лодки. Она держала лодку под причалом, где та никому не мешала.

Когда Палома убедилась, что лодка Хо удалилась на безопасное расстояние, она легла на причал, дотянулась до своей пироги и вытащила ее наружу. Лодка была всего два с половиной метра в длину и шестьдесят сантиметров в ширину и фактически представляла собой полое бревно. Эта лодка была самым ценным из того, что имела Палома.

Отец подарил ей эту лодку на тринадцатилетие. На острове не росли деревья, и он заказал бревно из Ла-Паса. Бревно привезли на катере, который прибыл, чтобы забрать рыбу. Хобим развел огонь и выжег в бревне полость, которую затем выровнял при помощи долота и деревянного молотка. Наконец он отполировал дерево и убрал все занозы, используя кусок жесткой засушенной акульей шкуры.

Все время, пока он мастерил лодку, он не говорил Паломе, для кого она предназначалась. Палома полагала, что отец делал лодку для Хо, и ее охватывала зависть при мысли о том, сколько удовольствия получит брат, куда он сможет поплыть и сколько нового сможет узнать.

Но она недооценила своего отца. Когда он подарил ей пирогу, то сказал лишь: «В этой лодке ты проведешь массу приятного времени».

В это утро Палома кинула на дно пироги широкополую шляпу. Через несколько часов, около полудня, когда солнце будет, в зените и температура достигнет почти сорока градусов, несколько минут, проведенных на воде без шляпы, вызовут жуткую головную боль и тошноту. Палома проверила, все ли необходимое уложено в ее сетчатую сумку: маска, ласты, трубка для подводного плавания, нож с острым, как бритва, лезвием из нержавеющей стали и резиновой рукояткой, а также манго на обед.

Она брала с собой нож не для того, чтобы защищаться от морских животных, — до вчерашней встречи со «вспыльчивой» рыбой она ни разу не чувствовала никакой угрозы под водой. Если же ее укусит акула, рассуждала Палома, то все произойдет так быстро, что от ножа не будет никакой пользы.

Для нее нож был скорее инструментом, чем оружием. В основном девушка использовала его для того, чтобы отковыривать устриц от подводных гор и затем вскрывать их раковины наверху, в пироге. Но нож необходим был еще и как средство предосторожности. За много лет рыбаки растеряли в море кучу рыболовной лески. Леска была сделана из нейлона и не разлагалась в море. Она была бесцветна и практически не видна в воде. Целые мотки такой лески скапливались вокруг камней. Невидимая, очень прочная и зацепившаяся за ватун леска представляла собой ловушку, способную убить человека за несколько минут. Если бы в мотке лески запуталась рука или нога, Паломе не хватило бы дыхания, чтобы высвободиться, снимая петлю за петлей. Ей пришлось бы просто разрезать целый клубок.

Палома отвязана пирогу от причала, шагнула в нее и тут же опустилась на колени, чтобы удержать равновесие. Погрузив двухконечное весло в спокойную воду, девушка отгребла от причала и направилась на запад.

* * *

Все дельфины уже скрылись из виду на горизонте. Палома огляделась вокруг, чтобы сориентироваться в открытом море, и затем продолжила путь к своей подводной горе.

Вершина горы находилась довольно глубоко под водой, примерно в четырнадцати-пятнадцати метрах от поверхности, так что с лодки ее было не разглядеть. И поскольку ветер и морское течение менялись изо дня в день, не имело смысла засекать время с момента отплытия от причала. Естественно, плывя по течению, Палома двигалась значительно быстрее; если наступал прилив, это затормаживало лодку. Если течение подхватывало лодку, но дул встречный ветер, море становилось неспокойным, и грести было труднее. Ошибившись на пять — десять минут, она запросто могла вовсе проплыть мимо подводной горы, так как площадь вершины была не такой уж большой. Потому-то Хобим и учил ее замечать расположение горы по ориентирам на берегу.

В нескольких километрах к западу находился холмистый остров, на котором росли гигантские кактусы. Кактус на вершине холма казался на расстоянии особенно высоким и толстым. Но если подплыть ближе, то можно было рассмотреть, что это не один, а два кактуса. Как только полоска неба между ними становилась различимой для глаза, Палома знала, что она у цели.

И все же эти два кактуса лишь указывали ей, как далеко следует плыть в западном направлении. А ветер и течение вполне могли отнести лодку к северу или к югу. Вершина подводной горы по форме напоминала неровный овал, вытянутый с востока на запад. Поэтому, плывя над узкой его частью с севера на юг, легко было промахнуться, и Паломе потребовалось найти второй ориентир на берегу.

Как только небо показывалось между теми двумя кактусами, она тут же присматривалась к рыбачьей лачуге на краю соседнего острова. Если заплыть слишком далеко на север, казалось, что лачуга стоит в середине острова. Если находиться к югу от цели, чудилось, будто избушка не стоит на суше, а плывет по воде. Только когда лачуга наконец «оказывалась» там, где положено, — на краю острова, Палома знала, что вершина подводной горы прямо под ней.

Она перебросила якорь через борт, пропуская веревку между пальцев. «Якорь» был простым куском ржавого железа, называемым килликом, но для маленькой лодки делал свое дело ничуть не хуже настоящего якоря. К тому же от него не жалко было избавиться, случись ему застрять в расщелине на глубине. Если якорь застревал слишком глубоко, пловцу было его не достать и приходилось резать веревку. Палома не могла себе позволить часто менять стальные якоря, а очередной кусок ржавого железа всегда можно было найти.

Бросив киллик и привязав веревку к носу лодки, Палома намочила маску в морской воде и, хорошенько поплевав в нее, размазала слюну по внутренней стороне стекла и снова прополоскала ее в воде. Этот нехитрый прием не давал маске запотевать изнутри, хотя даже Хобим не мог толком объяснить почему. Палома заткнула нож за свой веревочный пояс сзади, сунула ноги в ласты, поправила дыхательную трубку под резиновой лямкой маски и, стараясь не производить шума, соскользнула с борта в воду.

Она подплыла к якорной веревке и остановилась, вглядываясь в голубую толщу воды, исчерченную светло-желтыми полосками солнечного света. Подводная гора обычно встречала ее прибытие новыми сюрпризами.

В такие моменты девушка иногда ощущала, что неожиданно очутилась на пышном празднестве, где сотни завсегдатаев молча и радушно принимают ее в свою компанию. Казалось, что здесь отношения между морскими обитателями были доверительными и простыми, и Палома, несомненно, чувствовала себя много ближе к ним, чем к некоторым жителям Санта-Марии.

Впрочем, обычно ей становилось неловко от своих мыслей, и она старалась выкинуть их из головы. Хобим не уставал повторять, что животные — совершенно иные создания. К ним не следует относиться как к людям и приписывать им человеческие черты. И все же время от времени Палома не могла устоять и предавалась своим детским фантазиям.

Иногда, взглянув в воду, она замечала акулу или парусника, иногда — морскую свинью или рыбу-лоцмана. В другие дни, как сегодня, был виден лишь голубой туман. Вода была мутной из-за целых облаков планктона и других микроскопических тварей, поднятых восходящими потоками из глубоководья. Палома могла разглядеть шероховатую поверхность горной вершины, покрытую кораллами, или различить движущиеся тени больших животных. Все было очень нечетким, словно в тумане.

Поскольку с поверхности ничего не было видно и никто из животных не спешил подняться повыше, Паломе не оставалось ничего другого, как самой опуститься на дно.

Большинство островитян были плохими пловцами и еще худшими ныряльщиками. А уж о том, как правильно подготовиться к длительному погружению с задержкой дыхания, они и подавно не знали. Палома научилась этому искусству от Хобима. Отец приучал ее нырять все глубже, постепенно увеличивая глубину на полтора метра. Он объяснил ей, как подготовиться к новой глубине и к новым ощущениям в легких, как не поддаваться панике. Помимо отцовской тренировки, Паломе помогал ее четырехлетний опыт и врожденный инстинкт. Она не считала себя ни хорошей, ни плохой ныряльщицей. Но она знала наверняка, что может довольно надолго задержать дыхание, опуститься на вершину подводной горы, провести там достаточно времени и вернуться на поверхность, с тем чтобы нырнуть опять.

Растянувшись на водной глади, Палома несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула через трубку, каждый раз все больше расширяя легкие. Наконец она сделала такой глубокий вдох, что казалось, вот-вот лопнет, и, плотно закрыв рот, устремилась ко дну. Опускаясь, она подтягивала себя вниз вдоль якорной веревки и подталкивала мощными, грациозными взмахами ласт. Чтобы не создавалось неприятных ощущений в легких при спуске на глубину, Палома то и дело выпускала изо рта небольшие клубы пузырьков.

Через несколько секунд она опустилась на дно и обхватила ногами подводную скалу, чтобы не всплыть наверх. Неприятных ощущений или напряжения девушка не испытывала, а легкие были наполнены воздухом. Под водой время текло медленно. Хотя она проводила на дне не больше полутора-двух минут, все чувства настолько обострялись, что происходящее четко отпечатывалось в ее мозгу. На суше две минуты протекали совершенно незаметно; здесь, на глубине, любая мелочь была целым событием и две минуты превращались в целый час.

В первые секунды после появления Паломы все животные попрятались, испугавшись ее вторжения. Но вскоре они начали вылезать из своих укрытий, словно принимая ее в свое общество.

Вдруг что-то ударило ее по спине. От удара Палома завертелась и подалась вперед, вцепившись в свой каменный насест и закрыв лицо одной рукой. Какую-то долю секунды она ничего не видела сквозь облако воздушных пузырьков. Это могла быть акула, налетевшая на нее в поисках добычи. Если так, она нападет снова, и тогда не миновать гибели. Что бы это ни было, столкновение было не случайным. Такое происходит под водой так же нечасто, как удается встретить идеально прямые линии в природе.

Подняв руку вверх, щурясь сквозь пузырьки воздуха и борясь с охватившей ее паникой, Палома оказалась лицом к лицу со своим обидчиком. И тут же беззвучно рассмеялась сквозь дыхательную трубку.

Это был большой морской окунь, чуть больше метра в длину, четырнадцать-пятнадцать килограммов весом. Он завис в полуметре от ее лица, пристально глядя на нее круглыми глазами и выпятив нижнюю челюсть вперед. Он явно ждал, когда же Палома наконец накормит его.

Она часто его подкармливала. Этого окуня было нелегко спутать с другими: он был самым большим из тех, что живут на этой горе. Рядом с одной из жабр у него тянулись глубокие шрамы — следы давнишнего побега от более крупного хищника. Иногда она приносила с собой хлеб, и окунь поедал его с презрением, будто делая ей одолжение. Когда она приносила мясо или рыбные очистки с причала, он поглощал их с жадностью. А иногда она забывала принести с собой еду.

Палома не решилась дать ему человеческое имя, но не могла не думать о нем как о разумном существе. Она воспринимала его как забияку и задиру, но задиру смышленого.

В те дни, когда девушка приносила с собой еду, она брала кусочки еды кончиками пальцев и, когда окунь открывал пасть, разжимала их, так что еда плавно опускалась в рот ее любимцу. Конечно, окунь не имел ни малейшего намерения укусить Палому за пальцы. Но, привыкнув поедать все на своем пути, он был неуклюжим едоком, и приходилось быть с ним начеку. Благодаря мощным челюстям он при малейшем промахе мог сильно повредить пальцы девушки даже своими мелкими зубами.

Сегодня она ничего не принесла для своего окуня и дала ему знать об этом, подняв сжатый кулак. Ее любимец, похоже, понял этот жест: он вяло попытался ухватить ее за кулак, а потом развернулся и отплыл на несколько метров, помахав хвостом. Потом на всякий случай завис на расстоянии: вдруг у нее все же окажется с собой что-нибудь съедобное?

Внезапно тень наверху закрыла один из лучей желтого света. Палома взглянула вверх. Там, над ее головой, чинно проплыла процессия молотоголовых акул. Их серебристо-серые туловища были гладкими, как пуля, и солнечный свет переливался на их поверхности, подчеркивая рельефность мышц.

Паломе нравились молотоголовые акулы. Ей казалось, что они каким-то образом помогают ей сосредоточиться на первых робких мыслях о природе и Боге. Это были очень странные, неправдоподобно выглядящие животные — с волнообразными кувалдами вместо головы, одним глазом на каждой стороне и пастью, полной зубов. Поскольку они не приносили ровным счетом никакой пользы ни животным, ни человеку, а на последнего даже нападали раз в столетие, их определенно можно было считать плохими, по крайней мере согласно шкале оценок старика Виехо.

И все же если были на земле животные, которым повезло больше обычного, так это молотоголовые акулы.

Многие поколения жителей острова выживали за счет ловли акул, и поэтому накопилось много фактов, а зачастую мифов об этих тварях. Так, всем было известно, что они практически не изменились за тридцать миллионов лет своего существования. И если они не были больны или ранены, у них практически не имелось врагов, за исключением человека. Все их насущные потребности с готовностью удовлетворялись природой, включая полную свободу и пропитание в избытке.

Именно Хобим открыл Паломе глаза на то, насколько хорошо приспособлены к жизни молотоголовые акулы. Это были простые, проворные и умелые животные, и, как не уставал повторять отец, в отличие от человека они не разжигали войн и не производили отбросов.

Поэтому в глазах Паломы эти акулы были самим совершенством, и она не видела в них ничего, кроме красоты. Она хотела, чтобы Виехо посмотрел на них отсюда, снизу, увидел бы их в естественной среде обитания. В том виде, в каком они обычно представали его взору — корчащиеся в агонии в лодке или забитые насмерть и гниющие на раскаленном берегу, — они выглядели ужасно.

Палома оттолкнулась от скалы и опустилась еще на несколько метров, в узкое ущелье между двумя валунами. Там она увидела самку спинорога. Та беспомощно металась взад и вперед, подрагивая хвостом и хлопая жабрами. Сначала Палома подумала, что рыба ранена, так как движения ее были беспорядочны, а вокруг кружилось три, затем пять, наконец девять или десять других рыб, которые, похоже, собирались напасть на первую.

Рыба-попугай с клетчатым рисунком на чешуе и клювообразным ртом вдруг попыталась напасть на спинорога, который был меньше размером, на что тот ответил целым шквалом щипков и укусов и заставил обидчика отступить.

В тот же миг скалярия бросилась вперед, сделав отвлекающий маневр в сторону спинорога, затем отскочила назад и попыталась подобраться к нему по песку. Но спинорог сумел прогнать и ее.

Теперь Палома поняла, что же происходит на самом деле. Просто другие рыбы отыскали место, где самка спинорога отложила икру, и теперь старались отвлечь ее внимание, чтобы отрыть икру и съесть.

Палома инстинктивно испытала родительское чувство по отношению к отложенной икре, поэтому она вплыла прямо в центр этого скопища рыб и разогнала нарушителей спокойствия взмахами рук. Спинорог, конечно, принял Палому за очередного вора, хотя и большого, за что и укусил ее в мочку уха.

Палома, улыбаясь, отплыла в сторону, хотя ей было не по себе, ведь она знала, что довольно скоро спинорог все-таки потеряет свое невылупившееся потомство. Стоит рыбам обнаружить, где отложена чья-то икра, рано или поздно они разворовывали кладку. Но так и должно быть, говорила себе Палома. Еще один пример того, как природа поддерживает свой баланс. Если бы из всех отложенных спинорогом икринок вылуплялось потомство и все оно достигало зрелости, море бы просто задохнулось от избытка особей этого вида.

Вдруг Палома почувствовала уже знакомую ей боль в легких — неприятное оглушение, будто легкие сами начинают искать, где бы им взять еще воздуха. У нее начало громко, но безболезненно стучать в висках. Девушка оттолкнулась от дна и начала без усилий подниматься на поверхность, оставляя позади целый шлейф пузырьков.

Она взяла себе за правило отдыхать пять — десять минут между погружениями, потому что тогда она сможет нырять бессчетное количество раз, не чувствуя боли или усталости. Если не отдыхать, она с каждым разом будет нырять на более короткое время, и боль в легких усилится.

Поэтому сейчас Палома повисла на якорной веревке, глубоко вдыхая теплый влажный воздух и иногда поглядывая в воду сквозь маску, чтобы не пропустить ничего интересного.

Быть может, сегодня ей доведется увидеть золотого кабрио — редкого, единственного в своем роде окуня насыщенного, безупречно желтого цвета. Когда он зависал неподвижно в воде, казалось, что он выкован из чистого золота. А быть может, ей попадется пульсирующее облако барракуд. Когда солнечный свет отражался от серебристых туловищ, их стая превращалась в целый ливень сверкающих иголок.

Однажды она наткнулась на китовую акулу. Такой встречи Палома не пожелала бы никому.

Ее первой реакцией на долю секунды был шок, затем — ужас, а когда она до конца осознала, кто перед ней появился, — дрожь, покалывание и тепло, разливающееся в животе.

Китовая акула поднялась со дна медленно, будто паря. Она оказалась таких гигантских размеров, что в мутной воде нельзя было видеть ее хвост и голову одновременно. Однако можно было разглядеть, что она была горчично-желтого цвета в крапинку. Палома поняла, что ей нечего опасаться: китовые акулы питаются планктоном, мелкими креветками и другой микроскопической живностью.

Хобим предупреждал ее, что здесь можно встретить китовую акулу, стараясь подготовить дочь к возможному потрясению при встрече с этим гигантом.

«Китовой акулы нужно остерегаться только в одном случае», — произнес тогда Хобим без тени иронии.

«В каком?» Палома подумала, что речь идет об острых плавниках или огромных зубах, способных раздробить ее кости.

«Если ты подплывешь к ней, когда эта рыбина откроет рот, разожмешь ей челюсти, протиснешься вовнутрь и заставишь ее сжать челюсти позади тебя».

«Отец!»

«Даже в этом случае я сильно сомневаюсь, что ты ей понравишься. Скорее всего, она просто покачает головой и выплюнет тебя».

Палома прыгнула на отца, обвив его руками и ногами, и попыталась укусить его за шею.

В тот раз, окончательно убедившись, что перед ней — китовая акула, девушка опустилась вниз и подплыла поближе к этой самой большой в мире рыбе. Как раз в тот момент акула замедлила свой ход настолько, что Палома смогла потрогать ее за голову и провести рукой по бесконечным выступам на ее спине. Акула, казалось, не замечала присутствия девушки и продолжала лениво продвигаться вперед, слегка помахивая хвостом. Когда Палома дотронулась наконец рукой до хвоста, она задохнулась от изумления, ведь только хвостовой плавник был ростом с нее саму! Один взмах хвостом — и Палома была отброшена мощной волной в сторону, как беспомощная щепка.

Затем китовая акула скрылась в серо-зеленом мраке, неуклонно двигаясь вперед, словно выполняя какое-то задание. Создавалось представление, что она двигается по заданному маршруту или целой серии маршрутов, запрограммированных природой миллионы лет назад.

Но сейчас, когда Палома отдыхала на поверхности, опустив лицо в воду и глубоко вдыхая через резиновую трубку, ей так хотелось стать частью морского царства и не быть в заключении там, на суше. Под водой она видела нечто большее, чем спокойную рутину повседневной жизни: все находилось в неустанном движении, постоянно начеку и — в идеальной гармонии.

Вдруг она почувствовала легкую перемену в давлении воды на ее тело. Обычно это означало, что что-то произошло или должно вот-вот произойти. Вода облегала ее тело теснее, как будто нечто огромных размеров двигалось в ее сторону на большой скорости.

Палома инстинктивно дала задний ход, стараясь скрыться от этого невидимого «нечто». Чувствовалось, что оно подходит все ближе и ближе, и вот давление воды уже начало выталкивать ее из воды.

Когда она увидела это «нечто», оно оказалось черного цвета.

Кроме того, у него были крылья. Морское животное двигалось вперед, совершая мощные взмахи крыльями, и все на его пути разлеталось в стороны. Его рот представлял собой темную пещеру, прикрытую двумя рогами. Рога были нацелены прямо на Палому, словно для того, чтобы схватить ее и запихать в эту зияющую дыру.

Перед ней был манта-рэй. И хотя разум подсказывал девушке, что бояться нечего, тем не менее ее охватила паника. Почему он движется прямо на нее? Почему не свернет?

Волна, поднятая манта-рэем, все дальше выталкивала Палому на поверхность. Дыхание застряло у нее в горле. В голове проносились мысли о том, что нужно что-то предпринять. Мысли противоречили одна другой, и Палома не совершала никаких действий. Она был парализована.

В нескольких метрах от нее манта-рэй вдруг наклонил одно крыло и изогнул спину, показав белое сияющее брюхо. На каждой стороне было по пять подрагивающих жабр, напоминающих полумесяц.

Тут манта-рэй рванул вверх и выпрыгнул на поверхность — плотный кусок плоти идеально треугольной формы. По всем законам природы он не должен был летать. Но вот он летел, выпрыгнув из воды на свободу и устремившись в небо.

Палома была настолько поглощена этим зрелищем, что уже не замечала оглушительного рева, издаваемого манта-рэем. Звук был похож на всепоглощающий, адский гул ветра во время урагана.

Палома подняла голову, провожая взглядом черного исполина, разбрасывающего вокруг похожие на бриллианты крупные капли воды. На мгновение он застыл в воздухе, обрамленный ореолом солнечного света.

Падая брюхом вниз, манта-рэй хлопнулся об оловянную поверхность моря, вызвав неистовый взрыв. Оглушительный звук был похож на громовой разряд, разрывающий тучи в грозу.

Теперь Палома смогла наконец выдохнуть, издав возглас восторга. В прошлом она наблюдала прыжки манта-рэев, большей частью молодых и чаше всего в сумерках. Ей всякий раз казалось, что те кувыркаются от счастья.

Но эти рыбы не могут быть «счастливыми». Жители острова говорили о них как о допотопных животных, имея в виду низших, примитивных и глупых тварей. Ближайшими родственниками манта-рэев были акулы и скаты. Издавна считалось, что древние животные не испытывают боли или удовольствия, счастья или страдания. Их маленький мозг работает эффективно, но возможности их ограниченны.

Палома соглашалась с такой точкой зрения, да и отец не переставал внушать ей, что не следует наделять животных человеческими качествами. Это отбирает у них самое ценное — их индивидуальность и их место в природном царстве. Хобим испытывал особое презрение к тем, кто пытался приручить диких животных, сделать их домашними и научить тому, что он называл «человечьими выходками».

Он полагал, что таким образом люди старались избавиться от страха перед животными, ведь животное, приученное ходить на задних лапах или выпрашивающее еду, казалось уже не таким диким, не столь опасным, больше походило на человека. Однако при этом оно теряло свою цельность.

Но что же было на уме у этого манта-рэя? Почему вдруг ему вздумалось попрыгать здесь, в двух шагах от нее, когда море было пустым на многие километры вокруг? На острове считалось, что манта-рэи выпрыгивают из воды лишь затем, чтобы избавиться от паразитов — мелких тварей, пристающих к большому животному с целью пропитания. Некоторые из этих паразитов — маленькие рачки, пиявки и черви — вырывали норки в теле манта-рэя и питались его плотью. Были также рыбки под названием прилипало или ремора с присосками на голове. Они не считались паразитами, а просто присасывались к манта-рэям, чтобы перемещаться на большие расстояния, не причиняли им никакого вреда и питались тем, что манта-рэи не успевали поедать на своем пути.

Хобим утверждал, что, подпрыгнув в воздух, манта-рэи лишали паразитов кислорода (те, как и сами рыбы, получают кислород из воды, а не из воздуха) и этот внезапный шок заставлял паразитов отцепиться от хозяина. Если же это не помогало, они в конце концов отлетали от удара, когда манта-рэи плюхался назад в воду.

Все, что говорил Хобим, казалось Паломе логичным. Но на этом манта-рэе не было видно паразитов, и в том, как он совершал свои прыжки, чувствовались сила, энергия и возбуждение.

Слухи, ходившие на острове, призывали опасаться манта-рэев. Поговаривали, что они пожирают неосмотрительных моряков и рыбаков. Непослушных детей пугали, обещая бросить в море вместе со стаей этих рыб.

Но Палома помнила, как несколько месяцев назад она так же ныряла у подводной горы и увидела манта-рэя с поверхности воды. Тот «летел» по воде с грациозностью ястреба, поднимаясь и опускаясь, словно на ветру. И что удивительно, никто из обитателей подводной горы не испугался его, не бросился прочь с его пути и не попытался укрыться в камнях. Они словно знали, что манта-рэй сам будет стараться их избегать: он то слегка поднимал крыло, чтобы пропустить под собой пару морских окуней, то опускался ниже, проплывая под косяком каранксов.

В тот день на краю подводной горы, за небольшим косяком рыб, вода казалась серой и мутной — знак того, что целое облако планктона затянуло на отмель. Манта-рэй двинулся в сторону этого облака и, приблизившись к нему, вновь заставил Палому поразиться. Он развернул свои столь устрашающие рога в стороны, и те оказались двумя гибкими плавниками. Манта-рэй заработал ими, загоняя воду с планктоном себе в пасть.

Сделав три ходки через планктонное облако, он, явно удовлетворенный, поднялся наверх и исчез вдали.

И вот сейчас, когда ее дыхание успокоилось, а пульс замедлился, Палома сидела и ждала, не выпрыгнет ли манта-рэй еще раз. Ей хотелось еще раз увидеть вблизи, как тот вырвется на поверхность, услышать его рев и вновь стать свидетелем водяного взрыва.

Когда через какое-то время тот так и не появился, Палома опустила лицо в воду и огляделась вокруг. Должно быть, манта-рэй ушел на глубину, поскольку жизнь на горе вернулась в обычное русло. Тогда Палома решила опять нырнуть на дно.

Она сделала несколько глубоких вдохов и стала быстро опускаться по якорной веревке. Найдя ту же скалу, она снова обхватила ее ногами. Интуиция подсказывала ей, что должны произойти какие-то изменения на дне, вызванные событиями на поверхности. На самом деле ничего не изменилось: те же рыбы плавали вокруг тех же подводных скал, те же мурены высовывались из тех же нор, те же каранксы проплывали мимо в поисках еды.

И все же произошла одна перемена, и, хотя Палома знала, что это должно было случиться, ей стало грустно. Рядом, в небольшом ущелье, тот же спинорог метался взад и вперед. Но теперь вокруг никого не было. Никто не провоцировал и не атаковал его, а движения спинорога стали теперь другими — менее агрессивными и более беспомощными. По крайней мере, так показалось Паломе, и она поняла, что икру спинорога все-таки похитили и он пытается найти ее, почти обезумев и потеряв надежду. Еще одна рыба проплыла мимо. Она была толстой, и плавники казались непропорционально маленькими для такого туловища. Палома подпустила ее как можно ближе и внезапно схватила обеими руками за круглое туловище. Она старалась держать рыбу не слишком крепко и ждала, что же будет дальше.

Сначала рыба попыталась вырваться, а потом вдруг стала надуваться, как воздушный шар. Чешуя на ее спине оттопырилась, превратившись в жесткие белые колючки, губы поджались, а глаза почти исчезли в распухшем теле. При этом рыба неистово размахивала плавниками, которые теперь выглядели неправдоподобно маленькими.

Палома несколько раз подбросила пальцами этот колючий мячик, затем поднесла выпуклую рыбью морду к лицу. Иглобрюх больше не боролся. Он сделал все, что мог, превратившись в неаппетитное угощение, и теперь просто пристально глядел на Палому. Она осторожно отпустила его, и тот быстро убрался прочь. Подплывая все ближе к своему убежищу в скалах, иглобрюх постепенно сдувался и принимал прежнюю форму. Колючки на его спине улеглись и опять превратились в чешую. Когда он оказался у знакомой расщелины, он с легкостью смог протиснуться внутрь и оказался в полной безопасности.

Палома снова почувствовала биение пульса в висках. Ощущение было совсем слабым, и у нее оставалось достаточно времени, чтобы вернуться на поверхность. Однако по природе своей и благодаря наставлениям отца Палома была предусмотрительной и полагала, что лучше пускай у нее будет достаточно воздуха, когда она поднимется на поверхность, чем оставаться до конца на глубине и подвергать себя опасности. Поэтому она оттолкнулась от дна и стала подниматься, повернувшись лицом к покрытой кораллами горе.

Поднявшись метров на пять, она увидела устрицу, прилипшую снизу к большому камню. Палома достала нож из-за пояса и точным движением запястья отковырнула устрицу.

Теперь кровь стучала в висках все громче, и надо было срочно убираться восвояси. Паломе часто хотелось, чтобы у нее были жабры и она могла дышать под водой, как рыба. Но в такие моменты она жаждала лишь одного — глотка воздуха. Она оттолкнулась посильнее и стала быстро всплывать, отчего волосы ее разметались, закрыв стекло маски.

Девушка выскочила на поверхность, сплюнула, хватая ртом воздух, и прижалась к борту пироги, тяжело дыша до тех пор, пока ее тело не насытилось кислородом. Затем она бросила устрицу в лодку, залезла в нее сама и растянулась на дне лицом к солнцу, греясь в его лучах.

Согревшись и обсохнув, Палома разрезала манго на две части и выковыряла ножом сладкую сочную мякоть. Выкинув кожуру за борт, она с любопытством наблюдала, как та была растерзана на части стаей мелких рыб в черную и желтую полоску.

Эти рыбы-старшины плавали повсюду — среди рифов и скал, на глубине и на мелководье. Они внезапно возникали из ниоткуда, стоило чему-то съедобному появиться в воде. Они питались фруктами, костями, орехами, хлебом, мясом, овощами, фекалиями, бумагой, а порой даже покусывали Палому за пальцы ног.

Они были отчаянны, бесстрашны, прожорливы, быстры, и самой лучшей их характеристикой, по мнению Паломы, было то, что они так малы. Если представить себе этакого старшину-мутанта весом килограммов в пятьдесят, он оказался бы настоящим страшилищем.

Палома дала волю своему воображению, представив рыбу-старшину размером с китовую акулу, и снова восхитилась тем, как великолепно природа поддерживает баланс всего живого в течение многих тысяч лет.

Она взяла плоскую устрицу в руку и вставила нож в шероховатый выступ между двумя половинками раковины. Устриц открывать гораздо труднее, чем обычных моллюсков. Чтобы полакомиться теми, нужно лишь сделать надрез, вскрыть раковину поворотом ножа — и готово. Устрицы же все покрыты острыми зазубринами и слизистыми наростами, и можно легко порезать ладонь, если не быть осторожной. Если пойдет кровь, значит, в тот день она больше не сможет нырять, не говоря уже о том, что рискует заработать нарыв, да такой, что придется слечь в постель, а то и того хуже — отправиться на лодке в Ла-Пас к доктору.

В общем, надо быть осторожной, открывая устриц.

Палома терпеливо потыкала ножом по краям раковины, пока не нашла место, где можно всадить нож. Она почувствовала, как нож уперся в мускул, который сжимает створки раковины, и не спеша перепилила его.

Большинство островитян не едят устриц, считая эту пищу опасной. Некоторые из жителей острова, попробовав устриц, заработали расстройство желудка, а несколько из них даже умерло — правда, это случалось довольно редко.

На самом деле не следует лишь оставлять устриц слишком долго на солнце. Они быстро умирают и моментально портятся, а испорченные устрицы — прямой билет до госпиталя в Ла-Пасе.

Но свежие устрицы, прямо из моря, — настоящий деликатес, нечто прохладное, чистое, с богатым вкусом. Палома перерезала мускул до конца, открыла створки раковины и увидела, что эта устрица была именно такой, как надо.

А внутри оказался приз, скрытый глубоко в толще блестящего мяса. Пусть бесформенная, морщинистая, вся в крапинку и размером с полногтя Паломы, но все же это была жемчужина.


Содержание:
 0  Девушка из Моря Кортеса : Питер Бенчли  1  1 : Питер Бенчли
 2  2 : Питер Бенчли  3  вы читаете: 3 : Питер Бенчли
 4  4 : Питер Бенчли  5  5 : Питер Бенчли
 6  6 : Питер Бенчли  7  7 : Питер Бенчли
 8  8 : Питер Бенчли  9  9 : Питер Бенчли
 10  10 : Питер Бенчли  11  11 : Питер Бенчли
 12  12 : Питер Бенчли  13  13 : Питер Бенчли



 




sitemap