Приключения : Приключения: прочее : Схватка с оборотнем : Яков Наумов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Андрей Яковлевич Свердлов (Андрей Яковлев) (1911–1969) — сын одного из наиболее из-вестных деятелей большевистской партии Я.М.Свердлова — поступил на службу в органы НКВД совсем молодым (ему было немногим больше 20 лет). В последние годы службы он за-нимал должность заместителя начальника отдела «К» (контрразведка) Главного управления МТБ СССР, работал в 4-м секретно-политическом отделе управления МВД СССР, потом в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, защитил диссертацию на звание кандидата исторических наук. Первые две остросюжетные книги — романы «Двуликий Янус» и «Тонкая нить» были написаны Андреем Яковлевичем в соавторстве и издавались под псевдонимом «Я.Наумов, А.Яковлев». Роман «Схватка с Оборотнем» увидел свет уже после смерти писа-теля и был подписан его настоящим именем. Наверное, правильно было бы именно так его и переиздавать, но… В этой книге действуют герои, знакомые читателю по двум первым романам — полков-ник Скворецкий, майоры Миронов и Луганов, в тексте встречаются воспоминания об их пре-дыдущих делах. По сути, «Схватка с Оборотнем» — завершающая часть трилогии, в кото-рую входят и «Двуликий Янус», и «Тонкая нить»…

ЯКОВ НАУМОВ, АНДРЕЙ ЯКОВЛЕВ

СХВАТКА С ОБОРОТНЕМ

Дверь номера крайской гостиницы «Центральная» открыл майор Миронов. В номер вошли полковник Скворецкий и майор Луганов.

— Сколько лет не виделись, — говорил Миронов, пожимая руку полковнику.

— Порядком не виделись, — ответил полковник, — но об этом позже. А сейчас, Андрей Иванович, изложи нам задание.

— Есть изложить задание. Прошу садиться, товарищи. Гости сели.

— Товарищи, обстоятельства, по которым Центр командировал меня сюда со специальным заданием, следующие. Нами выявлено, что в Крайске существует резидентура вражеской разведки. Установлено также, что для помощи резиденту сюда был заброшен вражеский агент под фамилией Климов. Какими сведениями располагает Крайское управление, товарищ полковник?

— О резиденте, товарищ майор? — раздумчиво спросил Скворецкий, поглаживая седые виски.

— Да, о резиденте.

— Сведений у нас мало. Два года назад нашими пеленгаторами был засечен неизвестный передатчик. Обнаружить его не удалось. С тех пор передачи не возобновлялись. Вы, Василий Николаевич, ничего не можете добавить?

— Ничего, товарищ полковник, — ответил Луганов.

— Введите нас, товарищ Миронов, в курс вашего задания. Скажите, какая помощь от нас требуется, — предложил полковник.

Мое задание без вашей помощи выполнить невозможно. Первое — нужна квартира, которую сдали бы приезжему. Прописки не надо. Второе — нужен почтовый ящик для связи с вами. И третье — за мной не должно быть наблюдения, чтоб я не путал наших людей с чужими.

— Нет, наблюдение необходимо, — возразил Луганов. — Иначе обстановка может усложниться.

— Возможно, вы и правы, — согласился Миронов. — Но помните, что вести наблюдение может и кое-кто другой.

— Что известно об агенте, который шел на связь с резидентом? — спросил полковник.

— Вот об этом я и хотел поговорить с вами, — сказал Миронов. — Границу он перешел в Прибалтике, а вот дальше…

Несколько минут они говорили о деле, потом полковник встал:

— Товарищ Миронов, о ходе операции будут знать в Крайске только я и майор Луганов. Мой телефон и связь, как мы уговорились, всегда в вашем распоряжении. От управления всем будет руководить Луганов. Поиски резидента и его агентов, обезвреживание их — задача его. Таким образом, вы от Центра, а Луганов от нас будете делать одно дело. К сожалению, я должен ехать, Андрей Иванович. Обстоятельства вынуждают. Вы, Василий Николаевич, договоритесь обо всем с майором Мироновым.

Миронов и Луганов были давно знакомы по совместной работе. И сейчас, оставшись вдвоем, они вспоминали прошлое, обсуждали предстоящую операцию и не заметили, как приблизился рассвет.

* * *

Климов уже несколько дней ждал ответа. Объявление о продаже радиолы ВЭФ-радио с подчеркнутым двумя чертами сообщением, что она не была в употреблении, он вывесил на перекрестке улиц Ленина и Луначарского в прошлый вторник. Встреча должна была состояться сегодня или в четверг. Он уже дважды прошел мимо телеграфного столба на троллейбусной остановке: объявление белело на желтом столбе, не привлекая к себе особенного внимания. Внизу стояла строка с вымышленным адресом. Важно было само объявление. Тот, кто его прочтет, знает, куда прийти.

До двух часов еще оставалось время. Климов зашел в кафе и выпил кофе, потом попросил еще чашку кофе и два пирожка, посидел немного, обдумывая обстановку. Пока все шло неплохо. Хозяйка его новой квартиры была глухая старуха. Она спросила его лишь об одном: на какой срок он снимает квартиру. Он сказал, что не знает, все зависит от того, как пойдут дела с устройством на работу. Удастся устроиться по специальности — поживет у нее долго; не удастся — уедет через месяц. Для хозяйки было важно одно: чтобы за квартиру он заплатил вперед. Получив месячную плату, она сразу успокоилась и почти забыла о нем. Квартира находилась в большом старом доме на окраине города. Старуха доживала свой век одна в трех комнатах, обставленных тяжелыми комодами и буфетами прошлого века. Климов был доволен. И район, и квартира, и отношение хозяйки ему нравились. Похоже, что начало было положено. Теперь оставалось самое главное: встреча.

Он посмотрел на часы — половина первого. До сквера, где назначено свидание, было полчаса ходу. Но сидеть в кафе не хотелось. Он расплатился и вышел на улицу. Ветер слегка шевелил подстриженные кроны тополей. Город Климову нравился. На улицах было мало прохожих. Поглядывая в витрины магазинов, останавливаясь у газетных стендов, он попытался определить, есть ли слежка. Но он знал, как трудно определить это.

Помахивая снятым пиджаком, оглядывая прохожих, он шел небрежным, неторопливым шагом. Со стороны он выглядел отпускником, приехавшим погостить в город, известный своими достопримечательностями.

Впереди показались очертания древнего собора. Около него толпились старухи, бегали мальчишки.

Климов купил газету, свернул ее в трубочку и двинулся дальше: внизу, на следующей улице за собором, был сквер — место встречи. Он быстро дошел до него, огляделся, сел. На противоположной стороне сквера за редкими кустами играли малыши, невдалеке от них, на скамейках, сидели бабушки, наблюдая за детьми. На скамейке, освещенной солнцем, читал газету пожилой человек в берете, а по соседству с ним шепталась молодая пара, по виду — студенты. Климов, откинувшись на спинку скамьи, оглядел их всех цепким взглядом. Конечно, не исключена возможность, что кто-то из этих людей следил за ним. Солнце выкатилось из-за облаков и обдало сквер сплошным горячим блеском. Климов зажмурился и, подставив солнцу лицо, стал ждать. Время тянулось медленно. По инструкции встреча должна была произойти в течение получаса — с двух до половины третьего.

Ждать было утомительно. Он старался как можно дольше не открывать глаз и тем не менее часто косился на часы.

Поднялась и ушла молодая пара. Минут через десять ушел и человек в берете. Старушки на другой стороне сквера громко спорили о чем-то, кричали малыши. Издалека доносился шум уличного транспорта. Климов осторожно взглянул на часы. Тридцать две минуты третьего. Встреча не состоялась. Он встал, закурил и тем же неторопливым шагом двинулся к центру. Надо было проанализировать ситуацию. И вновь ждать. Следующая встреча была намечена в четверг.

* * *

Учебный год закончился. Вокруг совхоза зеленым маревом клубился лес. Шестиклассники Валера Бутенко и Дима Голубев сидели на опушке и размышляли: чем заняться летом.

— Может, на рыбалку податься? — нараспев говорил Валерка. Он был толстый и медлительный.

— Это куда же на рыбалку? — спросил, насмешливо щурясь, Димка. — На Ропщу? Там давно никакой рыбы не водится. На пруды?

— А чего? Хоть на пруды! — нерешительно тянул Валерка.

— Там курортников полно.

— Ну а чего делать?

Димка поднялся и пошел за хворостом. Скоро он приволок целый ворох хвороста.

— Спички есть?

Валерка протянул коробку. Димка разжег костер. Прикрыл его дубовой корой. Теперь пламя совсем не давало дыма.

— Закурим, что ли? — Валерка с мрачным достоинством извлек из-за пазухи две сигареты.

Курить они начали в этом году, хотя обоим это занятие не нравилось. Димка взял сигарету, прикурил от огня и важно протянул горящую лучину Валерке. Тот тоже закурил. Через минуту оба закашлялись.

Послышались звуки голосов, и на опушку вышли двое. Одного — сухощавого и пожилого — ребята знали. Это был бухгалтер совхоза — Константин Семенович Рогачев; другой, небольшого роста, седоватый и моложавый, был нездешний.

Ребята мгновенно сунули сигареты за спины. Но Константин Семенович увидел их проделку и пригрозил пальцем. Тогда и второй заметил ребят и, приостановившись, потянул спутника за локоть. Они повернули обратно в лес. Ребята глядели им вслед. Константин Семенович вдруг оглянулся и с непонятным выражением посмотрел на ребят.

Димка отвернулся, Валерка стал смотреть в небо.

Взрослые исчезли за деревьями. Когда их негромкие, но возбужденные голоса стихли, Димка повернулся к Валерке:

— Устроит нам дядя Костя баню!

— Еще и обернулся: курим или нет, — вздохнул Валерка.

Оба помолчали. Дядя Костя был среди шестиклассников признанным авторитетом. Он давно дружил с ребятами, ходил с ними в походы. Это от него они узнали, как надо ходить по лесу без шума, от него научились подражать птичьим крикам, от него услышали, как развести бездымный костер. Дядя Костя во время войны был партизаном, иногда во время похода он рассказывал партизанские были. Но теперь, конечно, предстоял разговор о вреде курения.

— А сам небось курил, — сказал Валерка. — Нас-то будет чистить, а в партизанах без курева нельзя.

— Ты, видать, большой знаток партизанской жизни, — усмехнулся Димка. Он вдруг приостановился: — Дядя Костя когда отпуск берет?

— Прошлый год в июле брал — помнишь, мы в Рудню с ним ходили, — а в этом не знаю…

— Вечером пойдем к нему и попросимся с ним.

— Как прошлый год?

— Ага. Будем на охоту ходить, на рыбалку… Дядя Костя возьмет.

— Точно, — сказал Валерка. — Закурим по такому случаю?

— Да ну! — сказал Димка. — Мне не хочется…

— Мне тоже, — признался Валерка, — но все-таки надо… Колька Семушкин дым уже через нос кольцами пускает…

— Трепло! — перебил Димка.

— Что? — обиделся Валерка.

— Да Колька твой…

— А он не мой вовсе.

— Все равно трепло. Вставай, пойдем по домам. А в семь ты приходи, пойдем к дяде Косте.

Вечером они подошли к дому Рогачева. Свет в его окно был виден издалека. Дядя Костя жил в двухэтажном совхозном доме на первом этаже. Вокруг дома стояли липы, теснился кустарник.

— В окно поглядим, — решил Димка, — чем он занимается, а потом свистнем.

Валерка кивнул.

Стараясь не шуметь, ребята взобрались на ветви старой липы. Отсюда хорошо просматривалась комната Рогачева. Он сидел за столом и что-то торопливо писал, поминутно отрываясь и задумываясь. Сухощавое хмурое лицо его отражало тяжелые мысли.

Димка отломал сучок и повернул голову к товарищу:

— Кинем?

Но Валерка ткнул его в бок, и они затаились за ветвями, прильнув к стволу и не дыша. Дядя Костя подошел к окну и уставился во тьму.

— Видит? — еле слышно спросил Димка.

— Нет, — шепнул Валерка, — он на свету, а мы в темноте.

Дядя Костя наклонил голову, словно вслушиваясь. Потом подошел к столу, взял лист, на котором только что писал, и начал рвать его. А потом скомкал и бросил в кусты.

— Заметил куда? — дернул Димка товарища за рукав. Но тот смотрел в комнату. Димка взглянул туда же.

Дядя Костя сидел за столом, обхватив руками голову, и на лице его была такая мука, что жалость горячим комом застряла у Димки в горле.

— Валерка, айда! — И, соскочив с дерева, Димка помчался к двери дома. За ним торопился Валерка.

Когда они, постучав, приоткрыли дверь, Рогачев неподвижно сидел к ним спиной.

— Дядя Костя… — позвал Димка.

Тот медленно обернулся. Его длинноносое сумрачное лицо с минуту было строго, потом зажглось знакомой невеселой улыбкой.

— А, сорванцы! — сказал он. — Входите.

— Дядя Кость, — сказал Димка, усаживаясь на стуле напротив Рогачева, — вы чего это такой грустный? Голова болит?

— Если б голова, — сказал дядя Костя, гася улыбку. — Сердце болит, ребятки. А это похуже.

— Вы, дядя Кость, сходите к доктору, — посоветовал Валерка. — У мамки, когда схватило, она тут же пошла к доктору. Он ей враз бюллетень выписал.

— Бюллетень тут не поможет, — сказал Рогачев, потирая виски. — Ладно. Забудем. Вы чего прибрели, пострелята? Соскучились?

— Еще как! Мы с Валеркой сегодня весь день думали, как лето провести. Хотим с вами в поход.

— Ишь ты, — сказал Рогачев, — а разве я в отпуск собирался?

— А вы соберитесь, дядя Кость, — попросил Валерка, — а то без вас скучно.

Дядя Костя усмехнулся:

— Подумаем. Раз такая уважительная причина, то почему бы и не пойти в отпуск.

— Дядя Кость, а мы видели, — сказал Димка.

— Что видели?

— Видели, как вы писали, а потом все порвали…

Рогачев нахмурился:

— Вы что ж, подсматривали?

— Так мы ж разведчики.

— Подсматривать нельзя. — Он странным взглядом посмотрел на Димку и Валерку. — Но, вообще-то говоря, хорошо, что вы пришли. Тяжко на сердце у меня.

— Вот я и говорю: на себя не похожи, — солидно произнес Димка. — А вы, дядя Кость, с нами поделитесь. Мать всегда говорит: вдвоем легче.

— Ишь ты, мудрец, — сказал дядя Костя и встал.

Долго и внимательно разглядывал он сигарету, закурил, потом заходил по комнате, ногой отодвигая стулья.

— Поделиться, оно и вправду впору, — заговорил он и перебил сам себя: — А вот еще раз с куревом встречу — выдеру! Это ты, пострел, — погрозил он пальцем Димке, — ты все заводишь. Валерка — он смирный. Ему перед товарищами выставляться не к чему, а ты, Дмитрий, смотри! Эта черта нехорошая — показушничать. Рано еще во взрослые рядиться!

— Да мы так просто, — покраснел Димка, — попробовать хотели.

— Все так и начинается! — наклонился над ним Рогачев. — Сначала попробовать, потом повторить, а там и втягиваешься… Думаешь, мне курить охота? Втянулся вот — не могу бросить. Я ведь в лагере совсем было отвык. Там сигарета или щепоть махры больше золота ценились.

— А вы в лагере сидели? — спросил Димка. — Расскажите, дядя Кость. Это в войну?

— Было дело, — неохотно сказал Рогачев, — сидел в этой клетке. Никому не пожелаю такого. Проклятое это место. И хоть двадцать лет прошло, а кто был там, на весь свой век клейменный. Хотел я об этом забыть, да, видно, клейма ловко там ставили. До сих пор ношу…

— Так вы ж не нарочно туда попали, — сказал Димка.

— Попал-то не нарочно, — Рогачев вздохнул, — попал раненый, без памяти… Был бы здоров, вовек меня им не взять, мерзавцам! Но так не так, а попал…

— Мучили вас? — спросил Валерка.

— Щучили? Да поначалу не сказать, чтоб мучили. Там и без мученья все условия были, чтобы ноги протянуть. Но потом вот, когда приехал этот власовец, тогда уж и началось…

— Власовец — это изменник?

— Полковник РОА — Русской освободительной армии — так они именовались. Предатель на предателе, подлец на подлеце, а главным у них был Власов, бывший наш генерал-лейтенант.

— А как же вы его распознали, дядя Кость? — тянулся к Рогачеву Димка. — Неужели никто не догадывался?

— Тут, ребята, всего не объяснишь. Порой и честные люди ни за что страдали, а негодяи вылезали. Всякое бывало. Но сколько жить буду, не забуду того полковника Соколова… Что он делал с людьми! Хитрый, подлый, умелый. И ведь завербовал некоторых в свою РОА. Неплохие парни даже были. Но оболгал, обкрутил, запугал. До сих пор не пойму, зачем я ему понадобился? Подполье нашего города — гестаповское дело, не его. Он, видно, на две фирмы работал. Меня-то взяли при обороне рации. Радиста тоже захватили. Не успел парнишка себя убить… Тут и начались фокусы. Когда Соколов стал меня допрашивать, вижу: знает он о подполье много. Думаю: кто же донес? Неужели радист? А он усмехнулся и спросил: «Думаешь, кто донес? Могу сказать — ты». У меня от этих слов аж в голове помутилось. «Гад ты, — говорю. — Не запугаешь, не на того напал». А он говорит: «Тебе, Константин Семенович, нет смысла со мной в прятки играть. Севастьянов убит. Тело его твои товарищи сами нашли. По сапогам определили, что это он. А аресты в городе идут. Значит, кто-то донес? А кто остается? Ты». Так и стал я в глазах товарищей доносчиком.

— Неужели поверили? — вырвалось у Димки.

— Должно быть, поверили, раз считали, что радист мертв. А он живехонек был. Он-то наши карты и раскрыл немцам. И, главное, не смог я и потом оправдаться, хоть стоял на своем до конца. Не сломил меня власовец. А товарищи умирали с мыслью, что Рогачев их продал.

— А потом-то вы им рассказали? — Валерка даже рот раскрыл в ожидании ответа.

— Не перед кем потом было оправдываться. Все подполье взяли, сволочи! Видно, кто-то еще не выдержал. Расстреляли всех, а я выжил. Выжил, чтоб казниться… — заскрипел зубами Рогачев. — Бежал к партизанам. Еще год в их рядах сражался, армию встретил, все искал того гада, что хотел меня изменником сделать, да не нашел в ту пору… А теперь… — Рогачев резко поднялся. — Ладно, сорванцы, идите по домам. Разболтался я…

— Дядя Кость… — начал было Димка.

Рогачев повернул к нему длинное лицо с усталыми, покрасневшими глазами и сказал тихо:

— Идите, ребятки.

* * *

Было обычное трудовое утро. В управлении по коридорам спешили сотрудники, из кабинетов слышались резкие телефонные звонки. Луганов поднялся на второй этаж и вошел в кабинет начальника управления. Полковник Скворецкий поднял от бумаг седоволосую голову.

— Здравствуйте, майор! Какие новости?

— Пока никаких.

— Садитесь, — кивнул на стул Скворецкий. — Поговорим, Василий Николаевич, как вы себе представляете нашу задачу.

— Резидент, судя по тому, что нам рассказал майор Миронов, враг опытный и хитрый. Поэтому на быстрое обнаружение его я и не надеюсь. К тому же он прекратил или вообще не имел выходов в эфир. Сигнал, пойманный два года назад, мог быть и его рацией и принадлежать какому-нибудь радиохулигану. Выходы эти не повторились. Тут могут быть две причины: либо у него есть неизвестный нам источник связи со своим Центром, либо что-то случилось с рацией…

— Я склоняюсь ко второму предположению, — сказал полковник, — самый прямой и продуктивный метод связи — рация. И, скорее всего, именно в нее упираются затруднения резидента.

— Я с вами согласен, товарищ полковник. Однако я предполагаю, резидент затаился именно потому, что у него слабая связь с его Центром.

— Да. До сообщения из Москвы мы не чувствовали в наших местах активной деятельности чужой разведки. Ведет он себя крайне осторожно. И все-таки, судя по тому, что сообщает Центр, рация ему очень и очень нужна. Значит, хоть одну из его слабостей мы должны иметь в виду. На этом построим один вариант выхода на резидента. Когда резидент добудет рацию и начнет выходить в эфир, он будет знать, что за ним охотятся. Сейчас он спокойнее. И вряд ли думает, что мы ищем его следы и знаем о его существовании. Это, конечно, неплохо. Имеем ли мы возможность что-либо предпринять сейчас, майор? Или остается ждать?

— Сейчас мы лишены возможности действовать активно, — ответил Луганов, — основную задачу пока несет на себе Центр. Нам предстоит ждать.

— И анализировать события, — сказал полковник. — Но, сами понимаете, нужно думать и искать более конструктивные решения. Пока у нас огромное число иксов. Кто резидент? Как выявить его агентов? Как установить их местопребывание, связи, явки… Все это впереди. Но надо обдумать некоторые закономерности, которые не могут не сложиться при работе резидентуры, тогда мы уже сможем что-нибудь предпринять. Пока мы перед чистым листом бумаги. Надо его заполнить.

— А что сообщает Миронов, товарищ полковник?

— Миронов пробует проделать то же, что и мы. Как только будет результат, он нам сообщит. А ваше дело, майор, раз вы являетесь в данном случае представителем нашего управления, не ударить лицом в грязь перед Центром.

— Постараюсь, товарищ полковник.

— С Мироновым поддерживайте связь регулярно.

— Есть, — сказал Луганов. — У меня через час свидание с ним.

— Вот и отлично.

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Да, товарищ майор.

Луганов и Миронов встретились в том самом номере гостиницы, что и несколько дней назад.

— Садись, Василий Николаевич, — предложил Миронов. — Как ты жил все это время?

— Ничего, — ответил Луганов, — все тебя вспоминал.

— Значит, взаимно, — рассмеялся Миронов, — черняевское дело до конца жизни помнить буду.

— Тогда было легче, — вздохнул Луганов. — У нас имелись отправные точки.

— И теперь есть, — отозвался Миронов. — Дело не в этом. Важно уже сейчас обложить его так, чтобы, как только проявится, немедленно взять под наблюдение и его и тех, кто с ним работает.

— Как только отыщем, — сказал Луганов, — сразу начнем распутывать весь клубок. Найти бы главную нить. А данных для этого крайне мало. У вас есть они?

— Почти никаких. Знаем, что он у нас в стране не первый год, что хорошо конспирировался, что его очень ценят его хозяева и что на связь с ним именно сейчас идет агент.

— Скудновато. Пока ничего не брезжит ни у вас, ни у меня.

— Лиха беда начало. Нам бы только найти след. Тогда все пойдет. А след вот-вот проявится.

— Оптимист ты, Андрей Иванович, — усмехнулся Луганов, — это хорошо, конечно.

— А ты, Василий Николаевич, что? Не веришь в успех?

— Верю. Но тревожусь. Пока все очень зыбко.

— Ничего. И в черняевском деле данных тоже было немного. Отыскали всех и взяли всех.

— Как договоримся? Будешь мне звонить?

— Позвоню. Если у тебя что срочное, знаешь, как сообщить?

— Знаю.

— Ну, счастливо тебе, Василий Николаевич.

— И тебе счастливо, Андрей Иванович. Будем ждать.

— И действовать.

— Как и положено в нашей работе.

* * *

С утра Димка забежал за Валеркой, и они отправились в контору совхоза.

— Прямо скажем: дядя Костя, вы обещали, берите отпуск, — говорил Димка, быстро вышагивая по улице поселка.

— Он же не обещал, — сомневался Валерка.

— Молчи ты! Вечно ноешь! — кричал Димка. — Обещал — и все! Зато в такие походы походим, что…

— Он же не обещал, — упорствовал Валерка.

У конторы совхоза стояли грузовики, входили и выходили люди. Отчитывал кого-то бригадир тракторной бригады.

Ребята проскользнули мимо спорящих, прошли по узкому коридору, Димка просунул голову в дверь бухгалтерии:

— Настасья Алексеевна, дядя Костя где?

Младший бухгалтер, полная ворчливая женщина, оторвалась от счетов.

— Нет вашего дяди Кости… Что это с Рогачевым, не заболел ли? — спросила она у кассира.

— Вчера вроде здоров был, — сказала та, — выносил ведро. Свет в комнате горел. Ты мальчишек-то и пошли, Насть, пусть спросят: если болен, не надо ли чего?

Димка, не дожидаясь окончания разговора, закрыл дверь и побежал к выходу, Валерка за ним. Они пронеслись по главной улице поселка, свернули к дому Рогачева и вдруг увидели толпу людей у дверей, машину «скорой помощи», милицию.

Они подбежали к дому и скоро уже толкались в толпе и молча расширенными глазами смотрели друг на друга.

— Эт ведь надо ж — себя жисти решить! — говорила рослая повариха из совхозной столовой. — Недаром, бабы, таким бирюком он жил. Женщин сторонился, с людьми не знался…

— Шпиен, как есть шпиен, — вторила старушка пенсионерка Ниловна, — и в письме, что директор читал, там все прописано.

Димка, таща за собой Валерку, пробился к крыльцу. Вдруг толпа отпрянула и напряглась. Два санитара неловко вынесли на носилках укрытое простыней тело, из-под простыни торчали носки начищенных ботинок.

Мальчишки, не веря глазам, смотрели на носилки, на начищенные носки ботинок.

— Пустите! — вдруг кинулся вперед Димка. — Дядя Костя!

Милиционер взял его за плечо.

— Ты куда лезешь? Какой еще дядя Костя?

— Это ж дядя Костя на носилках! Что с ним? — спросил Димка.

— Иди-ка отсюда, малец. Наворочал делов твой дядя Костя…

— Как это наворочал? — закричал Димка. — Вы что такое говорите?

— Говорю: домой иди!

Валерка заплакал:

— Дим! За что он…

К ребятам подошел директор школы.

— Голубев, Бутенко, идите-ка, правда, домой. Зачем вам здесь толкаться… И ведь надо же, как мы с этим Рогачевым промахнулись!

— Что вы такое говорите, Никита Семенович, — закричал Димка, — он замечательный человек! Он в лагере сидел. Его пытали! А он не выдал никого!

Директор положил руки на плечи ребят и отвел их в палисадник. Отсюда не было слышно-людских пересудов. Ревела, разворачиваясь, «скорая помощь».

— Ребята, — сказал директор, — мы в школе Рогачева приняли с распростертыми объятиями. С вами он ходил в походы. Вы его полюбили. Ничего странного в этом нет. Взрослые и то ошиблись… Так вот, Рогачев оказался очень плохим человеком. — Директор пристально посмотрел на ребят сквозь очки и замигал глазами. — Вам, я понимаю, сейчас больно. Но такой человек недостоин жалости!

— Да какой «такой»? — всхлипывал Валерка. — Он хороший был, он нам о войне рассказывал…

— А еще о чем? — насторожился директор.

— Ни о чем плохом никогда! — Димка исподлобья взглянул на директора. — И всегда выручал. Вон когда Толька Шмыганов ногу подвернул, он его пять километров на спине нес… Вы нам не говорите, что он плохой, мы все равно не поверим!

— Как же ты можешь, Голубев, так разговаривать со старшими? Если я говорю, так знаю, что говорю. Он письмо оставил, в нем написал о своей жизни. Он действительно был подпольщиком, попал в лагерь, но там не выдержал, предал товарищей. И повесился оттого, что заговорила совесть.

Димка встал со скамьи и пошел прочь из палисадника. Его догнал Валерка. Они долго шли молча. Вышли за поселок, подошли к опушке. Здесь Димка повалился в траву.

— Никогда не поверю, — сказал он, подымая голову, на щеках блестели слезы, — что хочешь делай, не поверю, что дядя Костя был изменник!

— А тогда-то, — сказал Валерка, шмыгая носом, — помнишь, вечером-то… он говорил, что получается вроде он изменник…

— Он и говорил, что получается, а на самом деле он никого не выдал!

— Узнать бы, что он в письме написал!

— Так нам и покажут.

Они полежали молча. Потом Димка встал.

— Айда к нему! Возьмем на память какую-нибудь вещь.

Дождавшись вечера, они подошли к дому. Однако попасть в комнату нечего было и думать. Соседи и просто прохожие с самого утра толпились под окнами Рогачева, обсуждали происшествие.

— Прямо так и написал в письме, — ораторствовала в толпе повариха, — мол, я не человек и не заслуживаю снисхождения. Сам себе и выношу, мол, приговор.

— Вишь, душегуб-то какой был!

— Оно хоть и душегуб, а совесть не всю растерял, — вмешался старик на костылях, — сам, вишь, себя прикончил. На это тоже силу надо.

— Прямо так в письме и прописал, — продолжала повариха.

— Это ведь при нас он тогда письмо писал! — сказал вдруг Валерка.

— Точно. Помнишь, еще выбросил! — шепнул Димка. — Проверим, вдруг найдем.

Ребята направились в палисадник. Там, раздвигая ветки кустов, заглядывая под деревья, они старательно искали письмо.

— Я же помню, он в комок смял и бросил, — говорил Димка.

— Сначала разорвал, — уточнил Валерка.

Они долго искали в кустах. Димка елозил на корточках возле самых корней. Наконец он вскрикнул.

— Ты что? — подполз к нему Валерка.

— Нашел! — свистящим шепотом сказал Димка.

Бумага была сильно измята и разорвана на мелкие клочки. Сложить клочки и прочитать в темноте письмо было нелегко. И ребята решили: Димка возьмет письмо. А утром, когда родители уйдут на работу, к нему придет Валерка, и они вместе соберут и прочтут письмо.

…Димка открыл дверь в квартиру и услышал из кухни голос матери:

— И кто бы мог подумать? — сокрушалась она. — Такой человек приветливый…

— Не говори, Анастасья, — прервал отец, — человек был темный. Ни с кем не сходился, разве что огольцов любил, вот вроде нашего…

— Ты где был? — накинулась на Димку мать. — Ты что думаешь, раз каникулы, так можно бегать где попало? Садись ужинать!

Димка уселся за столом, угрюмо глянул на отца.

— Дядя Костя хороший был человек.

— Ну, кому ж знать, как не тебе, — отозвался отец. — Вам конфетку в рот сунь, вот и хороший человек.

— Никаких конфет он нам не давал, — исподлобья посматривая на отца, ворчал Димка, — он в походы с нами ходил, Ваську на спине пять километров нес…

— Послушай, Димок, — сказал отец и вытер усы рушником, — хоть и не дорос ты до таких вопросов, но знай: даром человек над собой сильничать не будет. От хороших дел не удавится…

— И в письме ведь прямо об этом написал, — перебила мать, — мол, служил немцам, обманул Родину…

— Так он же не служил, — почти со слезами перебил Димка, — он же нам рассказывал! Они его пытали, а он молчал…

— Молчал… — усмехнулся отец. — Знаешь, кто молчал? Одни герои молчали. А остальные-то говорили. Не говорили бы, не перебили бы немцы столько нашего брата. А твой дядя Костя не больно-то на героя походил.

— Да он… — раскрыл было рот Димка.

— Марш из-за стола, — закричала мать, — совсем распустился! Двенадцать часов, а он тут разливается. Завтра с утра никуда не убегать! Перины будем выбивать и другие вещи сушить.

Димка выбрался из-за стола и побрел к кровати. На душе было горько и сиротливо. Не мог он поверить, что дядя Костя враг, служил немцам. Не был бы он тогда таким добрым. Но может, струсил? А потом переживал? Вот сам Димка в прошлом году, когда Колька Мельников дал ему в зубы, сначала так ошалел, что даже не ответил. И ребята все так и считали, что он струсил. А потом после уроков он этому Мельникову таких фингалов насажал!.. Но что же дядя Костя все-таки писал в письме? Димка прислушался. Из спальни доносилось хриплое дыхание отца, матери не было слышно. Он встал, прокрался к столу, где висели брюки, вынул измятое и порванное письмо и, на цыпочках войдя в кухню, зажег свет.

Димка осторожно расправил клочки бумаги, огляделся, достал из хлебницы ломоть черного мякиша и попытался им склеить кусочки бумаги. Не получалось. Зато ему удалось собрать из клочков письмо. Синие буквы были нацарапаны торопливым и все-таки аккуратным бухгалтерским почерком.

«Не знаю, как писать, — стояло в письме, — не знаю, смогут ли поверить во второй раз, как поверили в первый. Тогда была война, и людей можно было проверить в деле. Сейчас можно только верить или не верить. Проверить нельзя. Впрочем, можно. Его можно проверить… Он на государственной службе, значит, есть личное дело, а его можно сличить… Сбиваюсь с мысли… Товарищи, во время войны, при защите радиопередатчика подпольщиков, я был ранен и попал в концлагерь под Львовом. Меня пытал и допрашивал страшный человек. Тогда он звался полковником Соколовым. Это был власовец, хитрый, умный и опасный мерзавец. И вот в нашем совхозе я встречаю приезжего, он командирован из города… Я понимаю, что возможна ошибка, но тут ее нет. Я полковника Соколова узнал бы, кажется, и на том свете…»

На этом письмо обрывалось. Димка бережно собрал кусочки, разгладил и сунул их за майку.

* * *

Был четверг. Климов с утра ходил по городу, зашел в кинотеатр, без особого интереса высидел полтора часа на фильме «Однажды вечером» и направился к скверу, где должно было состояться свидание. Там, как и в прошлый раз два дня назад, носились вприпрыжку малыши и сидели на скамейках их бабушки. Он опустился на лавочку, положил на колени пиджак, обмахнулся свернутой в трубку газетой. Положение было довольно неопределенное. А ничто так не выводит из себя, как неопределенность. К тому же хозяйка стала интересоваться, как обстоит дело с устройством на работу и с пропиской, а это было неприятно. Короче говоря, Климов чувствовал уже второй день некоторое волнение. Операция затягивалась. Человек, с которым он должен был встретиться, не пришел на первую встречу, хотя она была нужнее ему, чем Климову. И все-таки Климов верил в успех.

Вдыхая крепкий запах жасмина, Климов поглядывал на часы. Мимо него прошел и сел на соседнюю лавочку длинный угловатый человек в потрепанном коричневом костюме и кепке. Появился пенсионер с газетой. Раскрыл ее, сел неподалеку и стал читать, шевеля губами. Было семь минут третьего. Пробежал мимо малыш, катя перед собой колесо, за ним семенила бабушка, покрикивая:

— Колюшка, остановись! Колюшка, упадешь!..

Но Колюшка летел и гудел, как паровоз.

Рядом с Климовым на лавочку опустился высокий человек в соломенной шляпе.

— Уф, жара, — сказал он, приглядываясь к Климову, — дышать невозможно.

— Да, парит, — согласился Климов, расстегивая ворот сорочки и приспуская галстук.

— Теперь бы на речку с удочкой, — сказал человек в шляпе, — вот бы пошли дела!

— Рыболов! — усмехнулся Климов.

— Рыболов, охотник, турист — все, что хочешь, — ответил высокий в шляпе. — Люблю, понимаешь, природу нашу. Родился-то в деревне. Да и сейчас нет-нет, а в нашу Тополевку наведываюсь. Вы-то городской?

Климов внимательно оглядел соседа. Шляпа надвинута на лоб, на красноватом от загара лице спокойные серые глаза, длинный рот с крепкими зубами. Что это — любопытство?

— Городской. Родился в Москве.

— В столице, значит, — определил сосед. — Я там бывал. Ты из какого района?

— С Красной Пресни.

— Ну, — обрадовался высокий, — у меня там брат живет. Волков переулок. Не знаешь?

— Как не знать, — ответил Климов, прищуриваясь. — Ты-то из какой области по рождению?

— Полтавский.

— Как там у вас? Гоголевские места.

— Да у нас там и Короленко жил, — похвастался сосед. — У нас места — на весь Союз лучше не сыщешь! Вот в сентябре в отпуск как махну, так меня оттуда не вытянешь.

Климов скользнул взглядом по волосатому запястью соседа. Было тридцать пять минут третьего. Снова сорвалось свидание, да к тому же этот тип… Черт его знает, с чего он так к нему прицепился?

— Пожалуй, пойду, — сказал он, вставая, — засиделся.

— Не в пивную? — привстал сосед.

— Нет, по делам. — И, энергично кивнув, чтобы пресечь все попытки соседа присоединиться, Климов зашагал к выходу из сквера. Сейчас он проверит, кто и зачем подсел к нему на скамью.

Он вышел, пересек улицу, забежал во двор многоэтажного дома и, зайдя в подъезд, поднялся по лестнице. Как он и предвидел, окна подъезда выходили на сквер. Осторожно, чтобы его не было видно с улицы, выглянул в окно. Сосед по лавочке сидел, угрюмо ковыряя землю каким-то прутиком. Потом поднялся, посмотрел по сторонам и подошел к человеку в коричневом костюме. Тот поднял голову, выслушал, что ему говорит высокий в шляпе, и отрицательно покачал головой. Высокий снял шляпу, почесал затылок и неторопливо побрел из сквера.

«В пивную искал товарища», - решил Климов.

Он спустился во двор, пересек его и вышел на другую улицу.

«Итак, все переносится на следующую неделю, — подумал Климов. — Посмотрим. Если опять не придет, будет похоже па катастрофу… Ничего, надо ждать и не скулить. Там увидим, как и что. Будем действовать по обстоятельствам».

— Ну что у вас? — встретил полковник Скворецкий входящего Луганова.

— Новостей нет, — сообщил Луганов.

— Так. — Полковник привычно пригладил волосы на затылке. — Тут есть одна новость, слышали?

— Какая, товарищ полковник?

— В совхозе «Октябрьский» умер бухгалтер. Некий Рогачев.

— Не слышал, товарищ полковник.

— Смерть неожиданная. Похоже на самоубийство. Но все может быть… Милиция расследовала. Утверждает — самоубийство.

— У вас есть сомнения?

— У меня есть пожелание.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Надо постараться выяснить: нет ли причинной связи между этим убийством и работой резидента. Проверить надо. Тем более что покойник оставил письмо. Странное письмо.

— Что в нем?

— Сообщает, что погиб от угрызений совести, что когда-то в немецком тылу был в подполье, потом предал товарищей и с тех пор жил с сознанием своей страшной вины перед людьми… В общем, письмо сами почитайте… Поручите расследование толковому сотруднику и посмотрите, нет ли здесь каких-либо нитей, ведущих к работе чужой разведки.

— Хорошо, товарищ полковник.

— С Мироновым держите связь?

— Держу, товарищ полковник.

— Как у него?

— Выясняет, товарищ полковник. Пока ничего нового.

— Можете идти. Как наметится что-либо конкретное, немедленно ставьте меня в известность.

Луганов прошел в свой кабинет, затребовал письмо бухгалтера Рогачева и долго его изучал. Потом позвонил одному из своих сотрудников:

— Займитесь делом Рогачева из совхоза «Октябрьский». Осмотрите там все. Прикиньте, не похоже ли это на убийство. Постарайтесь взвесить все обстоятельства и завтра мне доложите выводы.

— Слушаюсь, товарищ майор, — сказал голос в трубке.

Луганов еще долго сидел в кабинете. Он обдумывал факты, которые к нему стекались за последнее время. То, что Крайск мог быть избран резиденцией вражеских шпионов, похоже на правду. Город большой, промышленный. В нем штаб военного округа, оборонные предприятия. Вокруг много научно-исследовательских институтов, деятельностью которых всегда очень интересуются на Западе. Одно только удивительно. Несколько лет назад именно здесь, в Крайске, они с Мироновым взяли крупного вражеского агента, действовавшего под фамилией Черняев. Казалось бы, со стороны вражеской разведки вторично организовывать работу на месте, где она только что потерпела неудачу, было большой дерзостью. Но манил их Крайск чем-то очень важным. И, скорее всего, предприятиями, связанными с атомным производством.

* * *

Валерка, разинув рот, смотрел на товарища. На побледневшем его лице явственно выделялись веснушки. Димка тоже смотрел на него. Лицо его выражало упорство, зеленые глаза отчаянно блестели.

— Согласен?

Валерка, проглотив слюну, молча кивнул.

— Взрослым — никому! — приказал Димка. — Они все поверили. Пусть! Мы одни знаем, какой был дядя Костя. И мы найдем этого гада.

— Дим, — жалобно сказал Валерка, — может, в милицию сходим? Письмо-то надо показать.

— Нет, — отрезал Димка, — никому. Когда отыщем предателя, тогда пусть все знают. А пока — никому.

— Но как искать-то? — пробормотал Валерка.

Они сидели недалеко от автобусной остановки. Утром Валерка забежал за Димкой, тот вывел его в сад и там прочитал черновик письма Рогачева. Теперь они собирались в город, но зачем, Валерка еще не знал.

— Я сегодня уже в бухгалтерии был, — сказал Димка. — Они там всех знают. Сначала все спрашивали: зачем они мне. Потом назвали. За эти два месяца у нас в совхозе были четверо. Понял? Один из них и есть тот Соколов. Только, конечно, под другой фамилией. Вот смотри. — Он сунул под нос Валерке бумагу с косо нацарапанными фамилиями: Кузькин, Варюхин из облисполкома, Аверкин из облпрофсовета и Дорохов из облплана. Понял?

— Ну? Что, так и сунешься к ним: вы Рогачева знали? Кто ж скажет? Еще по шее вломят.

— Не вломят. Я буду спрашивать, а твое дело следить, как у него настроение изменится. Если это он, знаешь как встревожится!

— Не знаю, — недоверчиво произнес Валерка, — может, лучше как похитрее…

Показался автобус.

— Ты думай, — сказал Димка обиженно. — Придумаешь, что похитрее, я посмотрю. А пока поехали.

Первым на очереди был облисполком. В огромном вестибюле, полном людей, ребята растерялись. Выручил милиционер.

— Вам чего, пацаны? — подошел он.

— Дядя, — кинулся к нему Димка, — нам надо найти Варюхина и Кузькина!

— Это все равно что иголку в сене, — сказал милиционер. — У нас тут поболе пятисот человек работает, где ж я вам их запомню.

— А что же делать?

— Очень нужно, стало быть?

— Очень.

— Поднимитесь на второй этаж, увидите вывеску: «Председатель областного Совета депутатов трудящихся». Зайдите. У секретарши спросите. Она должна знать.

Минуты через три ребята уже стояли перед столом женщины средних лет, которая неспеша причесывалась, поглядывая в зеркало.

— Слушаю, — сказала она нараспев.

— Нам надо найти Кузькина и Варюхина.

— По какому делу?

— По важному.

— По личному или по работе?

Ребята замялись.

— Кузькин в двести тридцать первой, Варюхин в двести четырнадцатой, — величественно объявила секретарша.

Когда ребята вошли, трое людей за столами подняли голову.

— Вы к кому, мальчики? — спросил один из них, лысоватый полный человек.

— Нам бы Кузькина, — сказал Димка.

Валерка, совершенно потерявшийся в такой обстановке, дышал ему в затылок.

— Я Кузькин. По какому делу?

— Вы в совхоз «Октябрьский» ездили? — тяжело дыша, спросил Димка. Начиналось главное, а он почти потерял дар речи. Хоть бы Валерка не сопел за спиной.

— Ездил. А что?

— Бух-гал-тера дядю Костю там видели? — спросил Димка, стараясь не отрывать глаз от лица Кузькина и весь заливаясь краской.

— Бухгалтера? — размышлял человек. — Возможно, и видел. А какое это имеет отношение к вашему визиту?

— Не знаете его, нет? — допытывался Димка. За остальными столами заулыбались.

— Видите ли, — тоже улыбнулся Кузькин, — если вы спрашиваете, был ли я ему официально представлен, то нет. Я в основном был там по делам общественным.

Ребята, промычав нечленораздельно «до свидания», выскочили в коридор.

— Ну? — спросил Димка.

— Не буду больше ходить! — зло крикнул Валерка. — Разве так узнаешь?

— Струсил? — презрительно улыбаясь, сказал Димка. — Как вошел, так и струсил.

— Я струсил?

— А то кто?

— И-ди ты! — приближаясь, сказал Валерка.

Но раздались голоса: из соседней комнаты, оживленно разговаривая, вышли двое людей.

— Пошли к Варюхину, — шепнул Димка, — это близко.

Он решительно зашагал по коридору, покрытому дорожкой, и скоро с облегчением услышал за собой мягкий топоток Валерки.

Двести четырнадцатая была огромная комната, полная столов и людей.

Димка дошел до первого и спросил:

— Скажите, где Варюхин?

— Лука Фомич будет только во второй половине дня, — не отрываясь от бумаг, проговорила пожилая женщина в очках.

Они вышли из комнаты, сбежали вниз.

— Теперь в облпрофсовет! — решил Димка. Но Валерка упрямо отводил глаза. — Поехали! — Димка махнул в сторону подходившего троллейбуса. — Это на Чкалове.

— Иди один, — сказал Валерка, носком ботинка ковыряя асфальт. — Тебе это интересно, а мне — нет.

— Что? — нахмурился Димка. — Тебе на дядю Костю наплевать? Ну так ступай! — В ярости он ринулся с тротуара, чуть не попал под отчаянно завизжавшую тормозами «Волгу» и вскочил в троллейбус.

Валерка, которому и хотелось-то всего только отдохнуть, расстроился почти до слез. Теперь Димка сочтет его за слабака. Он же только хотел… Ох, как некрасиво получилось! Валерка даже руками прикрыл лицо. Предал друга! Как только стало чуть потяжелее, сразу оставил товарища в нелегком деле одного.

— Тетя, — он остановил женщину с хозяйственной сумкой, — как доехать до облпрофсовета?

— Вот на пятерке, — махнула рукой женщина. — Как раз до площади. Там во Дворце профсоюзов.

Во Дворец профсоюзов Валерка не пошел. Он справедливо рассудил, что в этом громадном здании он скорее потеряет, чем найдет Димку. Поэтому сел в сквере напротив и стал ждать. Сначала он решил подойти и все объяснить Димке, но это было неприятно. Лучше всего сидеть и следить. И потом, когда Димка выйдет, продолжать следить за ним. А перед тем, как он сядет в автобус на совхоз, показаться ему и с тем же автобусом доехать до дома. Чтоб Димка видел, что друг его не бросил, а вроде бы страховал, как в настоящем расследовании. Валерка вздохнул и, успокоенный, стал поглядывать в сторону входа во Дворец профсоюзов.

А в это время Димка стоял перед Аверкиным — невысоким седоватым человеком, недоуменно рассматривавшим его через стол.

— Какой Рогачев, — недовольным тонким голосом спрашивал Аверкин, — что это еще за разговоры? Почему я должен быть знаком с бухгалтером? Какое самоубийство? Ничего не понимаю, и вообще, кто тебе дал право мешать мне работать?

Димка пробкой вылетел из кабинета. Сбегая по ступеням, думал: после такого разговора Валерку на петле не затащить на остальные встречи.

Теперь он двинулся обратно в облисполком. Там был Варюхин и, как он выяснил у милиционера, в том же здании, но на этаж выше располагалась и плановая комиссия. Когда он садился в троллейбус, ему показалось, что среди толпы он видит Валерку. Но сколько он ни смотрел потом, среди пассажиров не было никого, даже отдаленно похожего на его дружка. «И черт с ним! — решил Димка. — Я-то думал, он правда друг. А оказалось, как чуть потруднее, враз хвост поджал. Больше даже разговаривать с ним не буду!» Но, несмотря на принятое решение, на сердце было тоскливо.

Понурив голову, он вошел в вестибюль облисполкома, поднялся на третий этаж. На двери табличка: «Плановая комиссия при областном Совете депутатов трудящихся». Он пошел вдоль коридора, читая таблички с фамилиями. В одной из комнат стоял невысокий светловолосый человек со спортивной выправкой.

Услышав скрип двери, он обернулся. Красивое узкое лицо его с ямочкой на подбородке, с узким длинным ртом и зелеными пристальными глазами сразу расположило Димку к доверию.

— Здравствуйте, — сказал Димка, — я из совхоза «Октябрьский».

— Здравствуй, мальчик, — сказал человек, отходя от окна и садясь за стол, — ты ко мне?

— Вы Дорохов Михаил Александрович?

— Я. Садись в кресло.

Димка важно кивнул и сел.

— Так что же тебя привело ко мне из совхоза «Октябрьский»?

— Вы были у нас в командировке?

Зеленые спокойные глаза внимательно оглядели Димку.

— Кажется, был… Да, точно был. А что?

— Вы нашего бухгалтера знали?

— Рогачева? Знал… А в чем, собственно, дело?

— А вы его уже давно знали? — спросил Димка, входя во вкус игры. Человек этот ему нравился, и хотелось, чтобы он понял, что мальчишка, который сидит напротив него, не просто отнимает у него рабочее время, а занят важным делом.

— Как давно? — спросил Дорохов. — Вот ездил в командировку и познакомился. Но к чему это тебе надо знать? Тебя как зовут?

— Голубев Дима. Я вам расскажу, Михаил Александрович, почему. Дядя Костя повесился…

— Это Рогачев? — вскрикнул Дорохов.

— Ну да, — сказал Димка, — и письмо оставил, что он служил немцам…

— Мерзавец! — Дорохов ударил по столу так, что зазвенело стекло под пресс-папье. — А я — то думал, с чего это он такой неразговорчивый… Совесть была нечиста.

— Все вы так думаете, — хмуро сказал Димка. — А если это все подстроено? Нам дядя Костя перед смертью рассказал, что он видел одного предателя, теперь этот предатель сменил фамилию, вот мы его и ищем.

— Таинственно, — сказал Дорохов, — но чем помочь, не знаю. — Он взял трубку и набрал номер. — Ефим? Зайди ко мне, и быстро. — Он положил трубку. — Это, конечно, хорошо, что вы такие бдительные теперь растете, — сказал он, с одобрением глядя на Димку, — мы росли немного другими. Играли, бегали… А вы — молодцы, хоть сейчас забирай служить в органы… Ты в каком классе?

— В шестом. В седьмой перешел. — Димка охотно отвечал на вопросы. Он с удовольствием поболтал бы и еще, но надо было идти к Варюхину. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он нерешительно. — Мне тут еще надо к одному заглянуть.

Дорохов улыбнулся:

— Собственно, ты кого это ищешь? Уж не предателя ли?

Димка покраснел, но выдавать тайну не хотел.

— Да нет. Так просто хожу.

— А-га, — сказал Дорохов, о чем-то думая, — а ты, значит, в шестом… В общественных мероприятиях участвуешь?

Димка открыл было рот, чтобы рассказать, что они делают в кружке красных следопытов, но какой-то человек заглянул в дверь, и Дорохов заторопился:

— Извини, мальчик, дела. Заходи, еще что-нибудь расскажешь.

Димка вышел в коридор, а человек прошел в кабинет.

Теперь оставался Варюхин. Димка уже тревожился. Он обошел всех. И хотя Аверкии его почти выгнал, но даже и он не был похож на предателя.

Он спустился на второй этаж и подошел к большой комнате, где должен был находиться Варюхин. В открытую дверь видны были сотрудники, склоненные над бумагами.

Он подошел к уже знакомой женщине в очках:

— Товарищ Варюхин пришел?

Женщина, не отрываясь от бумаг, ткнула авторучкой куда-то назад, и Димка увидел за столом громогласно кричавшего в трубку рослого обрюзгшего человека.

— Чтоб рамы были! — кричал он. — Ты, Сергей, помни, что я тебе сказал. Не будет рам, на глаза мне не показывайся! — Он с грохотом бросил трубку на рычаг и оглядел комнату маленькими глазами.

И вдруг Димка, попав в поле зрения этих острых глаз, содрогнулся.

«Он, — подумал Димка, — точно, он. Предатель!»

— Это еще что! Ты зачем сюда?

Димка попятился.

— Подойди! — громыхнул Варюхин.

Димка почувствовал, как ослабли у него ноги. С трудом заставил он себя шагнуть вперед. «Вот как дяде Косте приходилось», - подумал он.

— Ты это по чью душу тут кружишь? — спросил Варюхин. — А ну, отвечай!

— Вы к нам в совхоз приезжали? — стараясь, чтоб не дрогнул голос, спросил Димка.

— В какой еще совхоз?

— В «Октябрьский».

— Приезжал. А ты здесь при чем?

— А бухгалтера нашего знали… Рогачева?

— И бухгалтера знал. Ты-то, спрашиваю, здесь при чем?

— А притом, что вы при немцах служили! — выпалил Димка, исподлобья всматриваясь в багровую физиономию Варюхина. — Власовец вы! Вот кто!

Сзади заговорили сотрудники.

— Мальчик, — крикнул кто-то, — не мешай работать!

— Что ты сказал! А ну, поди сюда! — приказал Варюхин. Огромный, он ринулся к Димке, животом отодвинул стол, но Димка уже выбежал в коридор.

«Все ясно, — думал он, — этот! Теперь в милицию».

Но когда он вылетел на улицу, пыла в нем поубавилось.

«А как доказать? — думал он. — Еще засмеют! А то, пожалуй, и в школу пожалуются…»

Он побрел вдоль витрин главной улицы, свернул на Ворошилова, потом на Советскую.

«Нет, надо все обдумать. Что же делать? Может, отцу рассказать? Тот посоветует».

«На речку, что ли, сходить? — подумал он. — Нет, лучше в лес. Или еще лучше лесом пойти к поселку». Он свернул на улицу, ведущую к шоссе. Скоро показались крайние строения. Вдалеке чернел лес. Димка снял с ног кеды и зашагал босиком.

Валерка, дожидаясь Димку возле облисполкома, с завистью следил, как городские ребята покупают мороженое. Денег у Валерки не было. Есть хотелось. Хотелось и пить. Было жарко. А Димка все еще шнырял по этому облисполкому. Один из городских мальчишек подошел и сел рядом с Валеркой на скамейку у памятника. Глотая слюни, Валерка отвернулся. Городской посмотрел, потом подвинулся к Валерке.

— Хочешь? — спросил он, протягивая мороженое. — На!

Валерка покосился на него. Вид у парня был свойский. Валерка замотал головой и отвернулся. Из дверей облисполкома выходили и входили люди. Вышел высокий человек в кепке и остановился, закуривая. Минуты через три выскочил наконец Димка.

Валерка съежился на лавочке, стал смотреть в другую сторону, потом взглянул в сторону облисполкома. Димка лениво брел по улице. Тогда Валерка перебежал на другую сторону и, немного отстав, пошел за Димкой. Так брели они, разделенные расстоянием метров в двадцать: впереди Димка, за ним позади — наискось — Валерка. Одно только немного тревожило Валерку: прямо впереди него шел высокий человек в кепке, тот самый, что вышел из облисполкома незадолго до Димки, и куда бы ни свернул Димка, туда же сворачивал высокий. Сначала Валерке это показалось случайностью, но вот они выбрались из города, вышли на шоссе. Димка остановился и скинул кеды. Тотчас же остановился и высокий.

Димка побрел по стежке у обочины шоссе. Высокий поступил в точности так, как мог бы сделать Валерка. Он перешел на другую сторону шоссе и шел теперь, по-прежнему чуть отставая, параллельно Димке. Валерка встревожился. Человек этот был в синей рабочей рубахе и в широких брюках. Он шел не спеша, покуривал и делал вид, что не следит за Димкой, однако стоило Димке остановиться, останавливался и он.

Валерка крался сзади. Высокий его не видел. Валерка шел вплотную к самой линии деревьев лесозащитной полосы, высаженных вдоль дороги. По шоссе мчались машины, мотоциклы. Прохожих почти не было. До совхоза оставалось километра два. Начинало смеркаться. Теперь надо было свернуть на проселочную дорогу, проходящую через перелесок. Валерке стало страшно. Он не знал, что делать. Высокий уже настигал Димку. Вот первые кусты. Димка исчез из виду, и тотчас же высокий бесшумно побежал за ним. Валерка вдруг испытал такой ужас, что ноги у него подогнулись. Но там впереди был Димка… И он помчался к нему. Страшно и тонко вскрикнул Димка. Валерка тоже закричал и, ничего не видя перед собой, выскочил на проселок. Под кустом светлела Димкина рубашка.

Валерка приближался, весь трясясь, на подгибающихся ногах… На стриженой Димкиной голове, странно заведенной за плечо, темнело черное пятно. Валерка закричал и упал рядом с товарищем.

* * *

Климов прошелся по улице, постоял на троллейбусной остановке. Объявление все еще висело. Радиола марки ВЭФ-радио по-прежнему продавалась. Сегодня он в третий раз шел на свидание. Настроение у него становилось все подавленней. Задание, которое ему было поручено, еще не было выполнено. До контрольного срока оставалась последняя встреча. Если резидент не выйдет и сегодня, надо уезжать.

Денек был хмурый, и он, надев пиджак, шел по скверу. Но по заданию он обязан был сидеть с пиджаком, перекинутым через руку и с газетой в другой руке. Поэтому, чуть поеживаясь, он сел на облюбованную лавочку, перебросил пиджак через руку, постучал свернутой в трубку газетой по колену и начал ждать.

Все вокруг было как всегда. Старушки переговаривались между собой, читали или вязали, бегали ребята. Сидели несколько пенсионеров, оживленно сообщая друг другу свежие политические новости. Мужчина в коричневом костюме и в кепке подошел и сел на лавочку рядом. Климов присматривался. Это был длинный угловатый человек с туповатой физиономией и мутным взглядом. Чем, интересно, занимается? Сейчас рабочее время, а он шляется по улицам. Может быть, работает в ночную смену? Лицо отечное — пьет. Длиннорук и, видимо, силен. Лет около сорока, может быть, чуть больше. Человек в коричневом костюме похлопал себя по карманам, взглянул в сторону Климова и поднялся.

— Закурить, случаем, не найдется? — спросил он, подходя.

— Прошу. — Климов протянул ему пачку сигарет.

— Вот спасибо, — прочувственно закивал мужчина и потянул из пачки сразу три сигареты: — Ничего?

— Можно, — разрешил Климов.

— Спасибо, — сказал подошедший. — Вы в Крайске как? Постоянно проживаете или временно?

— Временно, — поднял голову Климов, — но скоро буду жить постоянно.

— Имеете квартиру?

— Да, с телефоном и газом.

Они посмотрели друг на друга. Пароль был сказан.

— Пошли, — сказал мужчина в коричневом.

И Климов, вздохнув, встал. Вот она, встреча. Не так он ее себе представлял, но самое главное, что она произошла, значит, в коричневом наблюдал за ним. Он ведь и в прошлый раз был в сквере. Они зашагали по проходному двору, свернули в какой-то переулок и вышли на улицу.

— Как шеф? — спросил Климов.

— Увидишь, — сказал посланец. — Как там у вас?

— А у вас?

— У нас-то на мази.

Они шли, негромко перекидываясь словами, по проспекту, мимо с глухим ропотом шин проносились автомобили, автобусы; прохожих было немного.

— Скоро придем, — сообщил провожатый. — Шеф давно тебя ждет.

— Что же раньше не приходил в сквер?

— Проверяли. Мог быть хвост. Шеф у нас мужик с головой: пока не убедится, ни шагу навстречу не сделает.

На перекрестке провожатый Климова глянул на окна многоэтажного дома — в какие именно, Климов не смог заметить — и вдруг встал как вкопанный.

— Ты что? — спросил Климов.

— Погоди, — отмахнулся провожатый.

Он продолжал упорно смотреть куда-то вверх.

— Что-нибудь случилось? — спросил Климов.

— Вот чего, — повернулся к нему провожатый, — ты где устроился?

— Снял комнату.

— Ты пока поживи там. Адрес какой?

— Да в чем дело?

— А в том… Да погоди… Стой… я сейчас… — Он перебежал улицу, нырнул под арку и исчез.

Климов изумленно поглядел ему вслед, прислонился к железному барьеру, отгораживающему тротуар от улицы, и начал ждать.

Прошло минут пятнадцать. Провожатого не было. Климов с нарастающей тревогой обшарил глазами окна углового здания. На первом этаже все они были задвинуты занавесками. На втором жильцы меньше таились от улицы, порой видно было, как за раздвинутыми шторами мелькали лица. Выше предосторожностей было еще меньше. На четвертом этаже шторы в одном окне были сдвинуты в середину, собраны в жгут. Климов продолжал смотреть на них, сознавая, что провожатого уже не будет. Что-то случилось.

Прождав час, Климов повернулся и медленно побрел обратно. Произошло что-то такое, отчего его миссия лишалась значения.

* * *

В кабинет Скворецкого Луганов вошел быстрым и четким шагом и попросил разрешения доложить о ходе операции. Скворецкий кивнул, приглашая его высказаться.

— Товарищ полковник, мы вышли на след резидента. Оперативная группа ведет наблюдение. Кроме того, установлен дом, в котором находилась конспиративная квартира. Сама квартира еще не выяснена, но устанавливается.

— О всех новых сведениях тут же докладывайте, — кивнул полковник. — Как дела у Миронова?

— Непонятно, товарищ полковник. Постараюсь выяснить сразу после доклада.

— Товарищ полковник, — открыв дверь, спросила секретарша, — тут к вам по срочному делу…

— У меня с майором тоже срочные дела.

— Извините, товарищ полковник, но он по поводу убийства в совхозе «Октябрьский».

— Очень кстати, — отозвался Луганов, — это как раз по второй части моего доклада, товарищ полковник.

— Просите, — сказал Скворецкий.

Вошел веснушчатый рыжеватый мальчик лет тринадцати, с растерянным красным лицом.

— Ну, пионер, — ласково поощрил его Скворецкий, — докладывай, что там у тебя.

— Мне надо самого главного.

— Вот товарищ Скворецкий, полковник, самый главный у нас в управлении, — сказал Луганов. — Ты о чем нам хочешь сообщить?

— Прежде познакомимся, — перебил полковник. — Меня зовут Кирилл Петрович, майора — Василий Николаевич, а тебя?

— Меня — Валерка… Валерка Бутенко.

— Так о чем ты нам хотел сообщить, Валерий? — спросил Скворецкий. — Теперь мы знакомы, можно и поделиться секретами.

— Да какой секрет! — растерянно пробормотал Валерка. — Просто… — он всхлипнул, — просто они Димку убили!

— Кто «они»? — спросил Луганов.

— Они! Предатели! — крикнул Валерка и глухо зарыдал. Пока его утешали, пока отпаивали, Луганов вышел, чтобы узнать, как идет следствие в совхозе, и, когда вернулся, плачущий Валерка уже рассказывал:

— Я закричал, а тот сразу сгинул. Я даже не знаю куда. Я, видно, кричал так громко, что даже на шоссе услышали. Шоферы прибежали и какие-то прохожие…

— Так, — произнес полковник и пригладил волосы, — так… Что ж, Валерий, очень, очень жаль, что вы с Димкой такие неразумные. Вы разве не знали, куда идти?

— Да мы про-пробовали с милиционером по-о-го-ворпть, — опять заплакал Валерка, — а он нас прогнал!

— Где письмо Рогачева, о котором говорил?

— Оно у меня. Дома. Я у Димки вынул. Он его с собой возил…

— Василий Николаевич, — резко сказал Скворецкий, — немедленно поезжайте вместе с мальчиком к нему домой! Привезите письмо.

— Есть, товарищ полковник.

Луганов взял за руку Валерку и заспешил вниз. Машина уже ждала. Через полчаса были в совхозе.

Еще через полтора часа полковник, Миронов и Луганов сидели в номере гостиницы «Центральной».

— Итак, можно кое-что констатировать, — начал полковник, — ситуация несколько усложнилась.

— Что-то не сработало, Кирилл Петрович, — сказал Миронов. — Это я понимаю, но все еще не нашел ошибки…

— Подождите, Андрей Иванович, — перебил Скворецкий, — где-то была, возможно, допущена ошибка. Но мы не знаем, вы ли виновны или кто другой. Наконец, пока еще не установлено: ошибка это или случайность. Наконец, есть свои успехи и у нас. Давайте конкретнее разберемся, что же случилось. С одной стороны, мы ведем сейчас человека, причастного к деятельности резидента. По тому, что мы о нем уже знаем, едва ли он может быть резидентом. Но, во всяком случае, человек был от него. Таким образом, след взят. С другой стороны, неожиданно что-то произошло с самим резидентом, потому что была отменена встреча его с агентом, привезшим инструкцию и рацию, а это могло быть вследствие двух причин: или вы, Андрей Иванович, как Климов, чем-то себя дискредитировали и вам не поверили…

— Но чем?…

— Или, — продолжал полковник, глядя в упор своими черными глазами на Миронова, — произошло что-то настолько внезапное, что резидент вынужден был удрать, не дожидаясь связника, а это явление экстраординарное.

— Я склоняюсь к первой версии, — сказал Луганов, — вас, Андрей Иванович, мог подвести настоящий Климов… То есть и он, возможно, не Климов, но шел он к нам под этой фамилией… Он мог не сообщить каких-то дополнительных данных, в результате резидент, следивший за вами со стороны, заметил и понял, что вы не тот, за кого себя выдаете.

— Андрей Иванович, вам надо связаться с Центром, — сказал полковник, — похоже, пора кончать с конспирацией. Считайте, что Миронов в роли Климова свое дело сделал. Миронов может работать как Миронов. Думаю, вас, Андрей Иванович, полностью переключить на оперативную работу, а майор Луганов будет у нас заниматься не менее, если не более, важной задачей: убийствами в совхозе «Октябрьский». Полковник РОА Соколов — это важная птица. Согласны, товарищи?

— Согласны, — дружно ответили офицеры.

— На сегодня хватит. Завтра после связи с Центром оперативное совещание. Будем проводить его здесь.

— Центр переключает вас, Андрей Иванович на обычную работу, — сказал на следующий вечер Скворецкий, — так что вчерашний план остается в силе. Вы будете руководить в Крайске операцией по поимке резидента, майор Луганов полностью займется власовцем Соколовым. Сейчас давайте-ка представим картину в целом, изложим версии, которые у каждого возникли, и попробуем прийти к единому решению. Начинайте, Андрей Иванович.

Миронов встал.

— Две недели назад в Прибалтике был схвачен агент. Он сопротивлялся, пробовал отстреливаться, но пограничники взяли его невредимым. В числе предметов, бывших при Климове — так агент назвал себя, — оказалась вот эта рация. — Миронов отошел в угол комнаты и показал маленький чемоданчик с легко отскакивающей крышкой, внутри поблескивали лампы и переключатели передатчика. — Захваченный сообщил, что заброшен для связи с резидентом. Резидент у нас здесь давний, отлично законспирированный, и только недавно он начал свою деятельность всерьез. У него Климов не должен был задерживаться, его задача — передать рацию и инструкции. Инструкции были такие: собрать данные по пропускной способности железных дорог и авиалиний Крайского военного округа, завести знакомства в среде военных и военпредов и некоторых из них использовать в качестве агентов. Кроме того, Климов должен был доставить резиденту деньги. — Миронов поставил на стол чемодан: в нем были толстые пачки советских купюр, а под ними несколько пачек долларов. — Это на всякий случай, — пояснил Миронов. — У нас теперь тоже появились любители этих зелененьких бумажек, и резиденту они бы пригодились. Климов сообщил, что у резидента был дополнительный канал связи, но он не устраивал резидента, так как сведения через него передавались крайне медленно, а деньги вообще пересылать было опасно. О самом резиденте Климов не знал ничего. Никогда его прежде не встречал. Резидент был предупрежден, что после появления на троллейбусной остановке, угол улиц Ленина и Луначарского, объявления о продаже радиолы ВЭФ-радио, не бывшей в употреблении — эти слова подчеркнуты два раза, — его будут ждать в сквере за собором в течение трех дней: вторник следующей недели, четверга следующей недели и вторника второй недели. После неудачи трех свиданий встреча отменялась, и Климов должен был возвращаться обратно. Вот то немногое, что мы знали. По решению руководства я должен был стать Климовым, встретиться с резидентом и взять у него данные. Как видите, товарищи, этого сделать не удалось, — Миронов отер вспотевший лоб, — не удалось при крайне таинственных обстоятельствах.

— Ваши предположения о причинах неудачи? — спросил Скворецкий. — Вы согласны с версиями, которые я высказал вчера?

— Да, — ответил Миронов, — версий может быть только две. Элемент случайности я отметаю. Свидание с Климовым было слишком нужно резиденту, чтобы он мог отказаться от него по случайному подозрению. Следовательно, либо Климов нам не сказал всего, что было необходимо для свидания, изменил пароль, умолчал о чем-то, либо произошло событие из ряда вон выходящее, которое заставило убежать моего провожатого.

— Будем рассуждать дальше, — сказал полковник. — Если бы Климов не сказал вам каких-то деталей, важных для встречи, то провожатый удрал бы еще в сквере. Он же, как вы говорите, был совершенно спокоен, говорил с вами о шефе, чего бы не позволил себе агент, сомневающийся в связнике, значит — назовем его условно Длинный, — чувствовал себя уверенно.

— Пожалуй, что так, — согласился Миронов. — Да, он был настроен безмятежно, и если бы он сомневался во мне, меня следовало бы убрать. Мы шли закоулками, проходными дворами, и для этого у него была возможность.

— Перед угловым зданием на улице Калинина он поначалу был настроен также?

— Да. Потом что-то заметил. Мне показалось — в окнах дома, и это его ошеломило. Но сам я ничего не приметил. Он же перепугался, бросил меня, сбежал.

— Похоже, что произошло все-таки что-то экстраординарное, — сказал полковник.

Зазвонил телефон.

— Это, должно быть, меня. — Скворецкий снял трубку.

— Скворецкий слушает. Так-так… Выяснили, какой поезд? До какой станции?… Ясно. Продолжайте наблюдение.

Он повесил трубку.

— Мое мнение об экстраординарности происшедшего подтверждается. Человек, который был послан встретить вас, майор, взял билет на поезд Крайск — Москва. Со встречи с вами он был все время под наблюдением. Сбежав от вас, он кинулся через проходной двор на другую улицу, поспешно сел в вагон трамвая, часа три ездил, явно в опасении слежки, меняя транспорт, по всем районам города, ночь провел на берегу, куда-то звонил по автомату, куда, к сожалению, не выяснили. После этого опять бродил по городу и вот сейчас взял билет па поезд. Какие будут мнения по этому вопросу?

— Я думаю, товарищ полковник, — сказал Миронов, — надо держать его под наблюдением до Москвы, а там взять, если понадобится, или передать наблюдение за ним московским товарищам.

— Вы, Луганов?

— Я тоже считаю, что брать его сейчас неразумно. Надо продолжать наблюдение.

— Согласен. Кому поручим, товарищ майор, это дело?

— Я думаю, лейтенанту Мехошину, — как всегда неторопливо, заговорил Луганов. — Он довольно верно, на мой взгляд, действовал в совхозе «Октябрьский» и наткнулся на интересное дело, еще до убийства Димы Голубева.

— Договорились. Повторяю: человек, за которого возьмется Мехошин, будет у нас проходить под условным названием «Длинный».

Полковник позвонил.

— Мехошии? Говорит Скворецкий. Как у вас дела?… Неплохо? Отлично. Готовьтесь, лейтенант, вам ночью выезжать в срочную командировку. Да. Свяжитесь через десять минут с оперотделом. Там вам дадут конкретные указания.

Пока полковник звонил, два майора тихонько переговаривались.

— Как чувствовал себя в шкуре Климова? — спрашивал Луганов.

— Вжился, Василий Николаевич, — рассказывал Миронов вполголоса, — даже пытался рассуждать как скрытый антисоветчик: ага, очереди у них есть, нехватка товаров широкого потребления… Готовил донесения шефу.

Они засмеялись.

Полковник повесил трубку и сказал:

— Значит, теперь резидентом полностью займется Миронов. А сейчас, Василий Николаевич, расскажите о своих находках.

— Дело, товарищи, оказалось очень непростым, — заговорил Луганов. — Сначала о Рогачеве. Сведения о нем таковы. Перед войной работал бухгалтером в одном из обкомов на западе Белоруссии. В партии с двадцатых годов, человек проверенный, прекрасно знающий свое дело. Женился поздно, любил семью. Отдавал ей все свободное время. В начале войны эшелон с женой и детьми попал под бомбежку. Оба ребенка и жена погибли. Сам Рогачев был по его просьбе оставлен в подполье. С подпольем в городе история тяжелая и запутанная. До сих пор местные товарищи не сводят в ней концы с концами. Первое подполье было разгромлено через несколько недель после прихода немцев. Рогачев и несколько товарищей уцелели. Они организовали второе подполье. Месяца через два оно было тоже разгромлено немцами. Радист был убит, а Рогачева, тяжело раненного при попытке спасти радиста, взяли немцы. Надо сказать, что между первым и вторым подпольем Рогачев уходил к партизанам. Здесь у нас есть характеристика его от командования отрядом. Характеристика положительная. Указывается на выдержку в самых трудных обстоятельствах, на мужество и твердость Рогачева, а также на любовь, которую он вызвал у товарищей, несмотря на внешне угрюмый характер и замкнутость. В характеристике указывается также, что идейная подготовка товарища Рогачева отличная, он не только сам понимал цели борьбы, но и проводил политическую работу с колеблющимися или малограмотными.

В партизанском отряде он был довольно долго и только в начале сорок третьего года его направили в город, а скоро была разгромлена подпольная организация.

Раненого, его отправили в Львовский спецлагерь, созданный немцами для особо непокорных пленных, из которых немцы вербовали агентуру. В то время Канарис и другие руководители абвера особенно остро нуждались в хороших агентах. Львовский лагерь был экспериментальным. В него направляли людей стойких, выдержанных. И работа с ними велась не обычными гитлеровскими методами, а путем переубеждения. Вот почему там оказался Рогачев.

Есть в его биографии и настораживающие моменты. Первое: он остался жив при двух разгромах подполья. Кстати, причины разгрома сейчас выясняют местные товарищи. Работа трудная. Архивы гестапо немцы сожгли при вступлении наших частей в город.

Далее. В лагере Рогачев пробыл до сорок четвертого года, сбежал при следующих обстоятельствах. Группу заключенных вывезли на расстрел. На рассвете следующего дня обходчик нашел в кустах у железнодорожного полотна окровавленного человека в лагерной одежде. Раны были серьезные — в грудь и плечо. С большим трудом Рогачева выходили. Несколько раз он был при смерти. Железнодорожник и его семья, выходившие Рогачева, живы. В случае необходимости можно навести справки через Львов.

Все трое закурили, задумались.

— Картина сложная, — сказал полковник. — Рогачева будем проверять. Это важно. От того, какое из его писем подлинное, зависит многое. Кстати, что говорят эксперты? Убийство это или самоубийство?

— Мнения разделились. Милицейские эксперты утверждают, что самоубийство. Я вызвал экспертов из Крайска. Профессора говорят, без особой, правда, уверенности, что убийство вполне допустимо, судя по некоторым данным.

— А графологи что говорят о письмах Рогачева?

— Вот тут больше ясности. После очень серьезного исследования выяснено, что подлинным является письмо Рогачева, доставленное нам Валерой Бутенко. Второе письмо — искусно составленная фальшивка.

— Значит, убийство?

— Убийство, товарищ полковник.

— Это снимает с Рогачева подозрение в предательстве во время войны, — сказал Миронов.

— С таким заключением подождем, — решил полковник. — Львовские товарищи будут выяснять на месте. Наше дело разобраться в том, кому выгодно было уничтожить Рогачева. Что вы для этого предприняли?

— Прежде всего сопоставив данные, которые получил Дима Голубев перед своей смертью, я пришел к выводу, что убийцей был кто-то из тех, с кем он разговаривал в городе. Я перепроверил его данные и получил те же фамилии, что и он: Кузькин, Аверкин, Дорохов и Варюхин. За это время они только и оказались среди командированных, посетивших совхоз. Поэтому я собрал сведения обо всех четверых.

— Перекур, — предложил полковник, — посидим, поговорим, потом продолжим… Андрей Иванович, как там Таня, что пишет?

Миронов улыбнулся. Это был первый неофициальный разговор, который начал полковник. Они со Скворецким знали друг друга еще с войны, когда тринадцатилетний Андрей, потерявший родителей, нашел в партизанском отряде новую семью. С тех пор Скворецкий стал его руководителем и другом. Когда Миронов начал рассказывать о том, что пишет жена, лицо полковника помрачнело. Миронов понял настроение Скворецкого. Полгода назад умерла его жена — Таисья Васильевна, и Скворецкий еще не оправился от горя.

— Давайте продолжим, — сказал Скворецкий, когда смущенный Миронов замолчал.

Луганов, давно уже понявший состояние полковника, поспешно заговорил:

— Начнем с Варюхина. Уроженец Крайска. Вместе с родителями еще до войны переезжает в Западную Сибирь, там кончает техникум, потом работа, служба в армии, война. Всему есть документальные подтверждения, всему кроме одного периода. Осенью сорок второго года под Моздоком Варюхин попал в немецкий плен, был увезен в лагерь для военнопленных в Югославию. Через два-три месяца пребывания в лагере он сбежал и добрался до югославских партизан. У них он сражался до весны сорок пятого года, когда и вернулся в ряды нашей армии. Югославское партизанское командование дало Варюхину отличную характеристику.

— Значит, здесь все в порядке? — спросил полковник.

— Не совсем, — отозвался Луганов, — один период неясен. В тот момент, когда пришли наши части, Варюхин дрался не в том партизанском отряде, куда попал вначале, а в другом. Подразделение, в котором он начинал свою партизанскую деятельность, было отрезано и уничтожено немцами в Боснийских горах. Спаслись лишь двое: Варюхин и один серб. Но тот скоро погиб в случайной перестрелке.

— Хорошо. Учесть это надо. Какие характеристики имеются на Варюхина?

— Характеристики, в общем, неплохие. Но я провел некоторую перепроверку. Если в случае с Рогачевым у меня сложилось впечатление положительное: принципиален, мужествен, любит детей, — то с Варюхиным вопрос осложняется. Судя по всему, это человек себялюбивый, эгоистичный по отношению к семье и детям, очень скрытен и хитер, судя по характеристикам сослуживцев, конечно, неофициальным.

— Сложно, сложно, — сказал полковник. — Конечно, жаль, что во время войны мы многое не документировали, теперь это доставляет большие трудности. Но, с другой стороны, как это было делать? Бумаги могли попасть к врагу. Партизанская война — это тяжелая и оплаченная большой кровью работа. В ней было столько случайностей, иногда трагических… Конечно, сейчас не проверишь, как получилось, что Варюхин уцелел и выбрался живым, тогда как знавшие гораздо лучше условия страны и местности товарищи погибли. Но что ж, попробуем разобраться иным путем. Какой период в его деятельности нам хуже всего известен?

— С лета сорок второго по весну сорок пятого.

— Отметим. — Полковник задумался. — Партизаны, партизаны… Ты, Андрей, помнишь, у нас была Женя-радистка?

Миронов покачал головой:

— Может, уже не при мне, Кирилл Петрович?

— При тебе. Но, правда, она быстро исчезла. Я послал ее в райцентр. Дал ей задание служить в гобитскомендатуре. Она немецкий язык знала, могла принести огромную пользу. Плакала девчонка, говорила: не сможет, руки на себя наложит. Но пошла. Присылала нам самые точные, самые верные данные. Они нас выручали не раз. Когда наши прорвались и были уже в двадцати километрах, послал людей для спасения ее. Те задержались, а когда пришли, ее уже местные жители убили. Как «немецкую овчарку». Что было делать? Не мог же я всем рассказать, что она наша. И она не могла. Вот она, подпольная работа, партизанская война…

Наступило молчание.

— Однако продолжим. С Варюхиным кое-что выяснили. Дальше. — И полковник вопросительно глянул на Луганова.

— Кузькин. Тридцать лет, бывший комсомольский работник. Вся биография прослеживается. Здешний, крайский. Масса людей его знает.

— Пойдем дальше.

— Дорохов. Тут тоже не все ясно. Но чище, чем у Варюхина. Родом из-под Ростова, с первых дней войны на фронте. Почти непрерывно в боях. Характеристики блестящие. Неоднократно ранен и награжден. В июле сорок четвертого года, командуя батальоном, был ранен и взят в плен под Резекне. В лагере ничем себя не проявил. Освободили пленных американцы. Около года пробыл в лагере перемещенных лиц под Мюнхеном. Весной сорок шестого возвращен на родину. Прошел проверку. По окончании ее работал в Томске, Воронеже, Крайске. Семью потерял во время войны, сейчас женат, детей не имеет. По личному делу видно, что работник опытный и старательный. В общественной работе участвует.

— Ясно, — сказал Скворецкий. — Последний.

— Аверкин. Тут тоже все документировано и легко найти свидетелей. За границей не был, в войне не участвовал, работал в тылу. Сейчас работает в облсовпрофе, характеристики хорошие. Живет с матерью. Человек замкнутый. По-моему, к Рогачеву отношения не имеет.

— Почему вы так думаете? — спросил Скворецкий.

— В своем письме, признанном подлинным, Рогачев пишет о таинственной личности, в которую и упираются все обстоятельства дела. Он пишет о полковнике РОА Соколове. Именно с ним имел он дело в спецлагере подо Львовом, именно встреча с ним в наши дни так потрясла его. Убийство Рогачева мог совершить только полковник Соколов и его люди. Кто из четверых мог быть полковником Соколовым? Только двое: Варюхин или Дорохов, остальные не были у немцев в плену и не могли стать власовцами.

— Все правильно, но почему мы ищем среди этих четверых? — спросил Миронов. — Мало ли в совхозе бывало посторонних?

— Но Рогачев пишет о том, что этот человек был командирован в их совхоз.

— Да, круг поисков обозначен, — согласился полковник, — искать надо среди этой четверки, и более всего подозрительны двое участников войны. Но выводы делать рано Вы, майор, затребовали из Центра данные о Соколове?

— Да, товарищ полковник, завтра будут.

* * *

Лейтенант Мехошин нервничал. Объявили отправление, а Длинного не было. Лейтенант, правда, знал, что по пятам врага идут товарищи, но все же Длинному уже пора было быть в поезде. Мехошин в штатском костюме, похожий на спортсмена, сидел на своем месте, а неподалеку от него должен был расположиться Длинный. В другом конце вагона, у выхода, болтал с соседями парень в свитере — второй сотрудник. Таким образом, если бы Длинный был на месте, оба выхода из вагона были бы ему перекрыты.

Загудел электровоз. Мехошин встал. И в это время по вагону, помахивая сумкой с надписью «Аэрофлот», прошел высокий угловатый человек, что-то жуя и лениво оглядывая пассажиров. Мехошин вздохнул спокойнее: это был Длинный. В окне поплыли провожающие, станционные здания… Поезд все ускорял и ускорял ход. Мехошин увидел, что парень в свитере уже сражается в шахматы, а Длинный сидит, почесывая голову, словно в раздумье. В отражении стекол было видно все, что делается в соседнем купе.

Длинный уже копошился над своим чемоданом, затем сел оглядел публику и лениво подбросил колоду карт.

— Желающие и сочувствующие есть?

Коренастый человек на руках спустился с полки.

— В дурачка?

— В очко.

— Неинтересно без денег.

— А я про что? — Длинный оглянулся и зашептал в ухо коренастому.

Тот выслушал и полез на полку:

— Нет, поищи других.

Длинный оглядел собравшихся, подумал. Потом встал и пошел из вагона. Поезд уже набрал ход. Мехошин увидел, как парень в свитере, пропустив Длинного, пошел за ним. Немного погодя встал и он.

В спальных и купированных вагонах у раскрытых окон болтали пассажиры. Мехошин, задевая их плечом, шел по проходам. Вот и вагон-ресторан. За первым же столом сидел парень в свитере. Длинный сидел за столом один, официантка записывала его заказ.

— Селедка — первое, — говорил Длинный, — а то давай две. Потом борщ. Потом вот это — бифштекс. И…

— Кроме водки, что пить будете?

— Чай, — сказал Длинный, облизывая губы, — чай, и покрепче.

Официантка ушла. Мехошин сел через столик от Длинного.

Через несколько минут около Длинного сел грузный мужчина в распахнутой нейлоновой сорочке. Пот заливал ему глаза.

Мехошин заказал салат и бутылку минеральной воды. В вагоне-ресторане было жарко. Он все время прислушивался к разговору за соседним столиком.

— А теперь по своей специальности работаете? — спрашивал Длиппый.

— Завбазой, — скрипуче хвастал толстяк, — все начальство в Крайске знакомое.

— Выпьем, землячок. Вроде я тебя знаю.

— Выпьем. А я вас не припомню что-то. Ну, со знакомством! Меня Николай зовут, Николай Агафоныч.

— Меня — Алексей.

— Поехали.

— Рванули.

Мехошин потягивал минеральную воду.

— Ты по какой части? — расспрашивал Длинного толстяк. — Шофер?

— Я человек свободный, — солидно говорил Длинный, — пенсионер. Личную пенсию за фронт получаю.

— А какое ранение?

— Инвалид первой группы. В голове дырка есть и в желудке. Так что есть за что от государства получать.

— В пехоте служил?

— В разведке.

— На каком фронте?

— На Первом Белорусском.

— А какая армия?

— Шестьдесят пятая. Батов командующий, не слыхал?

— Нет. Я Второго Украинского. У нас Малиновский.

— Знаю. Выпьем?

Оба заметно хмелели. Однако Мехошин, следя за разговором, чувствовал, что Длинный ведет какую-то свою линию.

— И далече сейчас? — спрашивал он у толстяка.

— В Москву, — объяснял тот, — в Москву, Леха! — обнимал он Длинного. — Друг, а помнишь, как воевали? Помнишь? А теперь не ценят!..

— В Москву-то по делам едешь? — спрашивал Длинный.

— По делам-то по делам, но и по личному тоже, — откровенничал толстяк. — Хочу, Леха, купить «чайку»!

- «Ча-ай-ку»! — изумился Длинный.

— Ага, — гордясь, но не подавая виду, говорил толстяк. — Хочу, Леха, чтоб все знали, кто я такой есть.

— Так ты ее для личной надобности?

— Точно, тезка!

— Да я не Коля, а Алексей!

— Алексей так Алексей! Мне лестно, понимаешь, Леха, чтоб все видели, как Николай Агафонович Зайцев живет. Пусть видят!

— Эт верно!.. В картишки не балуетесь, Николай Агафонович?

— Нет, Алексей, не из дураков мы!

— Да я так, просто для интеллигентного человека пульку раскидать.

— Преф?

— Ну да.

— А какая твоя наличность?

— Об этом оставьте, Николай Агафонович, — хвастливо сказал Длинный, — наличность имеется. Не на «чайку», может, а на «москвича» будет.

— Пошли!

— Нет погоди, допьем.

Они допили и изрядно под хмельком встали из-за стола. Длинный, выходя, оглянулся, и Мехошин поразился трезвой зоркости его взгляда.

Подождав минуты три, встал и он. Расплатившись, не торопясь прошел по вагонам. В спальном у окна стоял парень в свитере. Он молча кивнул на купе.

За закрытой дверью слышалось:

— Беру.

— Ставлю.

— Банк.

Мехошин прошел в свое купе. Лучше всего караулить Длинного было у его места.

Все постепенно задремали. Примерно через час Мехошин, приоткрыв глаза, заметил, что Длинный встает. Он лениво побрел через вагон. Шел позевывая и оглядывая спящих. Около парня в свитере он замедлил шаг. Тот спал. Длинный зашел в туалет. Сквозь стекло двери Мехошин следил за тем, что будет дальше. Минут через пять Длинный, все так же лениво поглядывая на спящих, прошел на свое место. Через минуту он уже вовсю высвистывал носом.

Поезд мчался через просторы ночи. Вентиляторы гудели. Скоро Мехошин не столько услышал, сколько почувствовал легкий шорох и, приоткрыв глаза, увидел спину Длинного. Тот брел по вагону, одетый, но без сумки, сунув руки в карманы. Когда за ним закрылась дверь в тамбур, Мехошин кинулся к дверям. Подбежал и сотрудник в свитере.

— Что делать, товарищ лейтенант? — спросил он шепотом.

В это время сквозь грохот колес послышался удар. Мехошин рванул дверь и выскочил в тамбур. Дверь из вагона была распахнута, Длинного не было.

— Прыгнул! — крикнул, перекрывая шум колес и ветра, сотрудник в свитере.

Мехошин высунулся из вагона. Почти прижавшись к железнодорожной насыпи, сквозил лес.

— Вы — до станции! — приказал он, оборачиваясь к сотруднику. — Немедленно сообщите о случившемся. Я — за ним!

Мехошин взглянул на проносящиеся внизу кусты, на секунду завис в воздухе и… прыгнул.

Он ободрал локти и колени, и только. Выпрямившись, он потер ушибы и вынул пистолет из кармана. Вокруг глухо гудел лес, рельсы лежали далеко вверху.

Длинный спрыгнул километра полтора назад, и, по расчету Мехошина, он пошел по тропинке в сторону, противоположную движению поезда. Луна светила ясно. Тени от деревьев подрагивали на смутных полянах. Мехошин за каждым кустом видел человека. Но надо было спешить. Скоро за деревьями замелькала тропа.

Лейтенант вышел на нее; под ногами хрустели сухие ветки. И он подумал, что сейчас его услышит и глухой, хотя знал, что преувеличивает. Шороха, шелеста и хруста хватало в лесу. Он шел и раздумывал, правильно ли он поступил. Но как бы то ни было, а район этот скоро будет прочесан. Найдут его, а вот найдут ли Длинного? Тропинка впереди круто спускалась в овраг. Вокруг шумели огромные березы. Мехошин уже миновал кусты при спуске, как вдруг сзади раздался шорох. Он резко обернулся: на возвышении, ясно вырисованная лунным светом, стояла высокая угловатая фигура.

— Земляк, — сказал хрипловатый знакомый голос, — куда топаешь?

— А ты кто будешь? — в тон ему ответил лейтенант.

— Я-то здешний, из Марковки, — ответил Длинный. — Закурить есть?

Он стал спускаться к Мехошину. Тот ждал, подавляя дрожь. Длинный в темноте едва ли его узнает. В вагоне он старался не попадаться ему на глаза. Только бы не упустить случай.

— Спички-то есть? — спросил Длинный.

— Есть. — Он вынул из кармана коробок и чиркнул спичкой.

Длинный, внимательно взглянув на него при вспышке, закурил.

— Тебе-то дать? — Он протянул Мехошину сигарету.

Лейтенант взял ее, и тут же острая боль обожгла ему низ живота.

— Лежи, легавый! — сказал Длинный, уходя.

Лейтенант лежал на холодной траве. Он был в полной памяти, но живот пронизывала острая боль. Он встал, боль была страшная. Длинный шел по дороге внизу, и черная его фигура была отчетливо видна при лунном свете. Мехошин изо всей силы прижал пиджак к животу, останавливая кровь, и заставил себя побежать. Он бежал, и боль разрасталась. Он бежал, почти теряя сознание. Бежал неслышно, как здоровый Длинный обернулся слишком поздно…

Оперативный наряд нашел их утром.

Миронов и Луганов были вызваны в кабинет начальника управления.

Скворецкий хмуро поздоровался с вошедшими, пригласил их сесть и сообщил:

— Одна из очередных неожиданностей. Лейтенант Мехошин тяжело ранен в схватке с Длинным. Оба они доставлены в больницу. — Он назвал город, расположенный в двухстах километрах от Крайска. — Мехошин выживет, операция прошла успешно. С Длинным положение неопределенное. Раненый Мехошин успел разбить ему череп, и, по утверждениям врачей, Длинный потерял память. Врачи не знают, временная это потеря или дело посерьезнее. Лейтенант действовал правильно, но тем не менее это неудача. Мы шли по следу, теперь опять оказываемся в неизвестности… Андрей Иванович, вы говорили с генералом Васильевым?

— Да, — сказал Миронов, — он приказал по-прежнему заниматься резидентом, сообщил, что Климова допросили еще раз, и он дал прежние показания. Генерал утверждает, что встреча с резидентом не состоялась по каким-то иным причинам, и просит, чтобы мы эти причины выяснили. Кроме того, мне переданы некоторые сведения о полковнике РОА Соколове. Сведения не полные, но они наводят на многие размышления.

— Немного позже к этому вернемся… Что у вас, Василий Николаевич?

Луганов положил на стол папку с бумагами i сказал:

— Со вчерашнего дня двое из тех, кого я перечислял вчера в качестве лиц, возможно, причастных к убийству Рогачева, исчезли.

— Посланы в командировку? — спросил полковник.

— Нет, не в командировку. Один — Варюхин — показал начальству телеграмму из города на Алтае, где проживает его мать, и сообщил, что она при смерти.

— Телеграмма была заверена врачом?

— Начальник отдела не проверил этого.

— И тем не менее отпустил?

— Отпустил, товарищ полковник.

— Что со вторым?

— Со вторым еще сложнее. Если про Варюхина известно, что он и раньше мог позволять вольности по отношению к работе, то Дорохов — сама дисциплина. И несмотря на это, он второй день не является на работу. Сотрудник наш спросил у начальника облплана, случалось ли такое раньше. Тот ответил, что, когда Дорохов болел, звонила жена и предупреждала. На этот раз звонка не было.

— Постарайтесь выяснить про того и другого все возможное.

— Есть.

— Пошлите сотрудников домой к обоим, пусть поговорят с женами, выяснят обстановку. Кроме того, хорошо бы не формально, а всерьез выяснить моральный облик каждого. Пусть поработают люди поопытнее, Василий Николаевич.

— Хорошо, товарищ полковник.

— Андрей Иванович, что у вас по полковнику Соколову? Похоже, очень любопытная фигура.

— Мерзостная фигура, — сказал Миронов. — Я когда-то занимался власовцами. Там было много прохвостов, сукиных сынов, продавших Родину за кусок хлеба, были лакеи, были идейные враги нашего строя, затаившиеся в предвоенные годы. Но, судя по всему, полковник Соколов многих перещеголял. Самое удивительное вот что. Работал он на абвер. Во всяком случае, в спецлагере он вербовал пленных в армейскую разведку. Но, по некоторым данным, это была лишь одна из его личин. В сорок четвертом году гестапо уже взяло на себя многие функции абвера. И не исключено, что во власовском штабе Соколов действовал как агент гестапо. Перед нами предатель, который всегда работал на сильного против тех, кто слабей. Как видите, фигура действительно небезынтересная. Начнем сначала. Он служил в нашей армии с двадцать восьмого года. Его характеристики в архиве не обнаружены. Нет и личного дела с фотографией. Он служил в бригаде тяжелых танков, был в чине майора. Бригада была разбита в первых же боях на западной границе. Людей оттуда сейчас ищут в Центре. Итак, о его службе в Красной армии мы почти ничего не знаем. Зато кое-что известно о другом периоде его жизни. В штабе Власова он появился в конце сорок третьего года. Впечатление там произвел сразу, и не только потому, что, видно, был незаурядной личностью, но и потому, что был теснейшим образом связан с гестапо. Считалось, что он один из главных гестаповских агентов при власовской верхушке. С сорок четвертого года начинаются его поездки в концлагеря для вербовки пленных в РОА. В этом деле Соколов отлично зарекомендовал себя. Он хорошо разбирался в человеческой психологии: воздействовал на страх, на самолюбие, на любовь к близким и, как ни странно это покажется, на патриотизм. Человек он был холодный, сдержанный, решительный и лишенный чувства жалости. В спецлагере подо Львовом он работал больше, чем в других. Этот лагерь для него, видимо, был экспериментальным. Туда попадали те, кто был особо опасен, кого нельзя было держать в обычном лагере военнопленных. В Львовском спецлагере Соколов раскрыл деятельность подпольной организации. Между прочим, завербовать в этом лагере ему удалось немногих.

След полковника Соколова обрывается приблизительно с февраля сорок пятого года. Как известно, власовский штаб существовал до конца войны. Но ни во власовских, ни в немецких документах мы не нашли пока никакого упоминания о деятельности Соколова с зимы сорок пятого года.

— Материалов маловато. Однако не исключена возможность, что Соколов и есть резидент, — сказал Скворецкий. — Но это пока лишь предположение. Во всяком случае, вы, товарищи, координируйте свою работу. Любое совпадение может дать нам важные данные… Андрей Иванович, где мы в сорок пятом имели дело с власовцами?

— Во многих местах, Кирилл Петрович. Но большинство из них взяли вместе с самим Власовым в Чехословакии, где Шернер продолжал сопротивление после девятого мая. Отдельные их части были окружены в Курляндии вместе с Шестнадцатой и Восемнадцатой армиями.

— Если бы у нас имелись данные о том, при какой власовской группировке он в тот момент находился, мы бы с большей точностью могли делать предположения, — сказал Скворецкий. — Если он был среди пленных, то вполне возможно, что, добыв документы, оказался у нас в стране. Конечно, не исключено, что иностранная разведка, используя архивы немецкой разведки, обнаружила его и сделала резидентом. Но возможно, что Соколов не был резидентом, а убил Рогачева, скрывая свое прошлое. Все это пока предположения. Будем выяснять… Что вы хотите сказать, Василий Николаевич?

— Я хочу уточнить, товарищ полковник. Соколов взят в плен в сорок первом. У нас есть данные о его работе у власовцев и в спецлагере с сорок третьего по сорок четвертый год. Варюхин взят в плен осенью сорок второго. Сведения о нем мы имеем с весны сорок пятого. Остальное неясно. Дорохов взят в плен в сорок четвертом, летом. Поэтому он с его биографией не накладывается на биографию Соколова.

— Это пока еще дело темное, — ответил полковник. — Пошлите запросы в Центр. Попросите, чтобы были просмотрены и выяснены все подробности об этих лицах. Затребуйте их фотографии. Но, Василий Николаевич, не упускайте и остальных. Пожалуй, только Кузькин молод для Соколова. Остальные должны быть проверены самым тщательным образом. Завтра надо знать, что говорят об исчезновении Варюхина и Дорохова. Но, кроме того, Василий Николаевич, мы с вами завтра должны навестить Мехошина. Вечерком найдете время?

— Безусловно, товарищ полковник. Это же сотрудник моего отдела.

— Товарищ полковник, нельзя ли мне присоединиться к вам? — подал голос Миронов. — Лейтенант — мужественный человек, хочу пожать ему руку.

— Решено, — поднялся полковник, — завтра вечером едем.

Миронов сидел в отведенном ему кабинете и просматривал полученные документы. Самым важным звеном в выяснении деятельности резидента представлялось ему сейчас то время, когда человек в коричневом костюме вел его на встречу с врагом. Почему она сорвалась, эта встреча? Миронов не сомневался, что его проверял не только человек в коричневом. Нет, кто-то смотрел на него из окна. Недаром Длинный растерялся и сбежал после того, как поглядел на окна дома.

Итак, для начала надо было проверить жильцов дома. Причем не всех, а только тех, кто жил в квартирах, выходящих окнами на перекресток. Он вызвал сотрудника и поручил ему выяснить имена, фамилии, профессии и занятия всех жильцов этого крыла дома. Кроме того, надо было побеседовать с дворником и, если это человек, заслуживающий доверия, выяснить у него некоторые сведения о жильцах.

* * *

У сотрудников облисполкома начался обеденный перерыв. Женщины направились в огромную облисполкомовскую столовую. Часть мужчин последовали за ними, а те, кто не в силах был обойтись без пива и мужского разговора, пошли через площадь в открытое кафе.

— Николай Тарасович! — окликнул сотрудник КГБ усатого крепыша.

— Именно, именно, а вы… А-а, вспомнил. Вы из милиции. Расспрашивали нас о Варюхине.

— Совершенно верно. Вы в кафе?

— Именно, именно. Люблю, знаете, побаловаться пивком, а вы?

— Любитель.

— А в милиции это не осуждается?

— Пиво? Нет. Вот что-либо поградуснее, этого у нас не любят.

— Поградуснее. Именно, именно, так составьте компанию.

— С удовольствием.

Они вошли в кафе, сели за столик, заказали четыре пива и салаты и разговорились.

— В милиции у вас служба неприятная, — говорил усатый Николай Тарасович, — я, знаете, этого не люблю. За всем надзор и за собой надзор, это, знаете, нелегко.

— Да ведь кому-нибудь надо?

— Надо. Железное слово. Именно, именно… Вот и наше пивцо.

Они выпили по кружке пива, и Николай Тарасович разговорился:

— Я, понимаете, пиво уважаю за дух, за запах, знаете… Бодрый, здоровый, русский. Именно, именно… Говорят, пиво к нам пришло от немцев. Чепуха! Глупость. Это водка — аквавита — не русская, а средиземноморская. А пиво наше, как и меды. Русский человек любит выпить, но и закусить. И пил полезное для здоровья пиво. Это водка все губит. Сколько я Варюхину об этом втолковывал…

— А он любит выпить?

— Любит, любит. Хотя, надо сказать, Варюхин наш — не простак. — Николай Тарасович заговорщически прищурил глаз и поднял палец. — Выпивши всегда, пьяным сроду не попадался. И вообще, я вам скажу, человек он поразительный. Скажем, так… Любит рыбалку. Каждую неделю ездит. А кто его видел с удочками? Никто. Любит пошуметь, пооткровенничать. А кто о нем что знает? Никто. Именно, именно…

Довольный своим анализом, Николай Тарасович пригладил усы.

— И в этот раз. Сунул начальству телеграмму. Ему поверили: надо ехать. А сам наверняка на рыбалку. С другой стороны, это такая, знаете, может быть рыбалка… — Николай Тарасович, как кот, повел усами. — Он ведь у нас виртуоз. Именно, именно… А кто бы поверил, глядя на эту красномордую физиономию. Женщины, они ведь в наше время, знаете, любят тонкость обхождения, а тут рык… и тем не менее.

— А жена? Не укрощает?

— Жена? — Николай Тарасович осушил кружку. — У жены, знаете, дел хватает. Дети, хозяйство. А Варюхи-на нашего с поличным не возьмешь. Хитрец!..

Скоро этот разговор уже знал Луганов. Он сидел в кабинете и обдумывал новые ходы в этом нелегком деле. В конце дня позвонил дежурный:

— Товарищ майор, к вам гражданка.

— По какому делу?

— По делу Рогачева. Она из совхоза «Октябрьский».

— Пропустите! — приказал Луганов.

Через несколько минут перед ним сидела невысокая, скромно одетая женщина лет сорока.

— Вы знаете, — начала она, застенчиво улыбаясь и нервно перебирая пальцами по столу, — я преподаю в школе, где учился Дима Голубев. Мы все так были потрясены этими двумя смертями: Рогачева и Димы. Дима был такой беспокойный мальчик. Ему всегда во все надо было вмешаться. И вот связался с каким-то хулиганом… Ну, ладно, это я от волнения. Никогда не бывала в таких учреждениях, как ваше. Я, собственно, вот о чем. Рогачева у нас в совхозе плохо знали. И когда он оставил такое письмо, все поверили. Только мы немного сомневались, в школе. Почему? Потому что Рогачев был у нас очень частым гостем. И вот поверьте, товарищ майор…

— Давайте по именам. Меня — Василий Николаевич. Вас?

— Лидия Ефимовна… И вот, Василий Николаевич, в одном учителей обмануть трудно так же, как ребят. Рогачев очень любил детей. Не знаю, как вам это доказать без примера… Хотя нет, есть пример. Года два назад два подростка постарше ударили пятиклассника и как раз попались на глаза дяде Косте — так мы звали Рогачева. Я подоспела позже, и что меня поразило — какое-то оскорбленное выражение его лица, понимаете, глубина самого его переживания… Нет, он был хорошим человеком. И вот то главное, из-за чего я пришла. За два дня до его смерти я встретила Рогачева в лесу. Мы с моей маленькой дочкой гуляли на опушке бора рядом с поселком. Вдруг послышались голоса, и я вижу: прямо на нас идут Рогачев и какой-то городской человек. Я, правда, его уже перед этим видела в поселке. Кажется, это был командированный. Вид у обоих взволнованный, спорят, жестикулируют. Но увидели меня и стали говорить тише, потом свернули куда-то за деревья. Но лица обоих я запомнила. Это, знаете, мужские лица накануне драки…

— Лица запомнили, значит, узнаете того человека по фотографии?

— Безусловно.

— Одну минуту.

Луганов вышел. Вскоре он вернулся и высыпал перед учительницей целый ворох фотографий.

— Посмотрите, есть среди этих тот человек?

Учительница стала перебирать фотографии; вскинула вопросительно глаза на Луганова, откладывая в сторону фотографии Рогачева.

Фотография Варюхина, а за ней и фотография Дорохова отброшены с полным равнодушием, и вдруг…

Луганов изумленно смотрел на полное, брезгливое лицо Аверкина, запечатленное на фотографии, которую протягивала ему Лидия Ефимовна.

— Этот? — спросил он.

— Этот, — решительно подтвердила учительница. — Я хорошо запоминаю лица.

Луганов поблагодарил.

Вечером этого же дня сотрудник КГБ стоял на освещенной лестничной площадке перед квартирой сорок семь. На его звонок дверь открыла невысокая молодая женщина со строгим лицом.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Дорохов Михаил Александрович здесь проживает?

— Здесь. А в чем дело?

— Простите, — гость улыбнулся, — вы всегда через порог беседуете?

Женщина оглядела его с ног до головы и пропустила в прихожую.

— Что вам угодно?

— Особенно приветливой вас не назовешь… — сказал сотрудник. Он знал, что его невозмутимое спокойствие и степенная манера обращения в конце концов подействуют на собеседницу.

— Прошу вас излагать ваше дело и не отвлекаться, — с легким раздражением перебила его хозяйка. — Чего вы хотите?

— Ваш муж, Дорохов, не вышел на работу, — переставая улыбаться, сказал гость. — Он дома?

— Михаила Александровича нет.

— Но где же он?

— Этого я не знаю. А зачем он вам?

— То есть как? Человек не выходит на работу и отсутствует дома, где же он? Я его сотрудник. У нас в комиссии все встревожены. Он ведь обычно был аккуратен.

— Может быть, уехал куда…

— Куда же?…

— В командировку.

— Но мы бы тогда вас и не тревожили.

— Как-то все это… — женщина приостановилась, пристально разглядывая собеседника, — как-то это очень подозрительно.

— Что подозрительно? — опешил он.

— Вламываться в дверь, задавать всякие вопросы…

— Помилуйте, это вы себя ведете странно. Ваш муж не был на работе, а вы не хотите не только сообщить причину, но вообще превращаете это в какую-то таинственную историю.

— Почему я должна вам рассказывать о муже? Может быть, вы шпион?

— Что за секреты у вашего мужа, чтобы за ним охотились шпионы?… Простите, вас как зовут?

— Софья Васильевна.

— Софья Васильевна, я выполняю служебное поручение. Ваш муж человек крайне аккуратный, поэтому его отсутствие на работе нас удивило. Ведь он мог же позвонить, предупредить… А если с ним случилась беда?

В глазах женщины что-то дрогнуло. Она прищурилась и ответила не сразу:

— Да. Может быть. Но, я думаю, ничего страшного. — Она шагнула вперед. — До свидания.

Когда слегка взволнованный непонятным событием в своей жизни — вызовом в областное управление КГБ, — слегка запыхавшись, Владимир Семенович Аверкин приоткрыл дверь двадцать второй комнаты, от стола поднял на него строгие глаза рослый человек и, наклонив русую голову, сказал:

— Ко мне? Прошу.

— Аверкии Владимир Семенович, — подрагивающим голосом сказал вошедший. — Я туда попал?

— Туда, — заверил офицер. — Садитесь, Владимир Семенович. У меня к вам один вопрос…

— Нет, позвольте… — сказал Аверкин, преисполняясь негодованием. — Позвольте мне выразить возмущение. Я работаю… У меня рабочий день, и вдруг…

— Владимир Семенович, бывают такие моменты, вынужден был вас оторвать. Извините. Перейдем к делу. Знали ли вы бухгалтера совхоза «Октябрьский» Константина Семеновича Рогачева?

Аверкин побагровел и стал похож на странную большеголовую, нахохлившуюся птицу. Он закрутил головой и вдруг сказал тонким голосом:

— Товарищ, не знаю, как назвать… товарищ майор, извольте быть откровенным: в чем меня обвиняют?

— Ни в чем не обвиняют, — сказал Луганов, — просто хотим знать, были ли вы знакомы с ним.

— А если был, то я уже преступник? Если Рогачев запутал там финансовую отчетность, то я уже виноват? — закричал со слезами в голосе Аверкин.

— Откуда вы знаете, что он запутал отчетность?

— А если нет, за что вы меня терзаете?

— Одну минуту…

Майор задумался, потом извинился и вышел из комнаты. Через пять минут он вернулся.

— Так вы считаете, что Рогачев был плохой бухгалтер? — спросил он, садясь.

Аверкин немного отдышался. Теперь его одутловатые щеки немолодого и не совсем здорового человека побледнели еще больше.

— Откуда вы знаете, что Рогачев запутал отчетность?

— Я предполагаю…

— Отчетность у него была в полном порядке, — сказал майор. — Теперь ответьте на вопрос: вы лично его знали?

— Знал, — с глубоким вздохом произнес Аверкин. — И если бы не знал, было бы лучше.

— Объясните.

Аверкин помолчал. Пот выступил у него на лбу, он провел языком по пересохшим губам.

— Я все скажу, — сказал он своим девичьим голосом, который, казалось, вот-вот прервется, — это единственное темное дело в моей биографии, честное слово! Можете проверить. Я честный человек! — Он задохнулся. С минуту молчал. — Я попросил директора — мы с ним друг друга не первый год знаем — выписать мне десять килограммов творога, — почти шепотом сообщил Аверкин, — у меня сердечная недостаточность. В магазине творог плохой, а у них настоящий, свежий. Я хотел привезти — и в холодильник… Директор сказал, что можно и без денег. Я одинок, зарплаты мне хватает, но под Свердловском у меня мать. Еще с эвакуации. Она там в семье сестры. У нее нет никаких средств к жизни, а муж сестры грубый человек, попрекает ее куском хлеба. Я звал ее к себе. Но она привязана к внучатам… — Аверкин уставился в пол. — Вот как вышло, что я пошел на это. У меня не было денег. А директор… Я был инспектирующим лицом. Хоть и не таким важным, но вы же знаете… Воспользовался, не отрицаю, воспользовался служебным положением… Судите!

— Нехорошо, — в раздумье сказал майор, — нехорошо, Владимир Семенович. Но какое отношение все это имеет к Рогачеву?

— Вот Рогачев-то и не дал мне того творога. Зашел за мной на директорскую квартиру, вывел в лес и отчитал, как первоклассника. Я до того растерялся, что чуть инфаркт не хватил! Кричал на него, чтоб он не лез не в свои дела. Но он меня очень задел, очень. Отказался я от того творога… Теперь судите.

Майор долго глядел на Аверкина. Тот был весь в поту, лицо его пожелтело, и чувствовалось, что сердце у этого человека и впрямь неважное.

— Что же, — сказал майор, — идите, Владимир Семенович, говорить я вам ничего не буду, вы и так, кажется, понимаете, что выручил вас Рогачев из некрасивой истории. (Аверкин быстро закивал головой.) Если что-нибудь вспомните о ваших отношениях с Рогачевым, сообщите нам. До свидания.

Совершенно расстроенный, Аверкин долго собирался, подтягивая галстук, моргал, что-то бормотал, потом вышел.

В квартире на втором этаже большого дома зазвенел звонок. Растрепанная женщина с седыми волосами крикнула:

— Ольга, открой! — и стала метаться по комнатам, наводя порядок.

Вошел незнакомый человек.

— Простите, вы Александра Степановна? Женщина размашисто кивнула и подошла:

— А вы?

— Сослуживец вашего мужа. Ваш муж с неделю назад выехал к себе в Бийск по телеграмме…

— В какой Бийск?

— Или в Барнаул…

— Да что такое, не понимаю… Этот проходимец, конечно, может куда угодно катить!.. Ольга, и ты, Лена, марш в свою комнату! И дверь прикройте… Опять трюк! Я попрошу вас, вынесите ему взыскание! Опять за какой-то юбкой метнулся, а телеграмма для вида! У нас нет никого ни в Бийске, ни в Барнауле!

— Может, я напутал? Телеграмма о том, что мать умирает, откуда-то с Алтая…

— Если из Горно-Алтайска, тогда может быть… Но какая мать? Она пять лет как скончалась! И тут проделки сыночка не последней каплей были в ее смерти! Ведь старый уже! Дьявол! — Она мгновенно и без перехода заплакала, сморщив лицо. — Ну что ты будешь делать… Седина в бороду, бес в ребро!.. Может, дед умер? — спросила она, также внезапно успокаиваясь, как и начала плакать. — Его отец. Ему девятый десяток пошел… А впрочем, какое мне до всего этого дело! Мне бы ребят одеть и накормить… А в доме хоть шаром покати! Отец! Черт его возьми!..

— Извините, — сказал посетитель, — чувствую, вас расстроил, извините, но хотели выяснить, когда он появится.

Невысокий человек предъявил начальнику ЖЭКа свое удостоверение и попросил вызвать домоуправа дома 9/17 по улице Калинина. С домоуправом разговор был долгий. Сначала сели за план дома, рассмотрели его крыло, что обращено на улицу Калинина, потом посмотрели по домовой книге фамилии и профессии квартировладельцев. Внимание сотрудника привлекли несколько квартир. Хозяева их работали на Севере, а квартиры сдавали. Домоуправ ничего не знал об этих квартирантах и посоветовал обратиться к дворничихе.

Во дворе дома 9/17 на детской площадке возились в песке малыши, в центре двора играли в футбол школьники, а на лавочках сидели пенсионеры — по случаю солнечного дня они вышли подышать свежим воздухом. Сотрудник разыскал квартиру дворничихи, позвонил. Дверь ему открыла плотная сорокапятилетняя женщина.

Сотрудник представился и попросил разрешения поговорить. Вскоре они уже беседовали.

— Меня вот что интересует, — говорил сотрудник, проверяя по списку квартировладельцев номера квартир. — Дом ваш кооперативный, так?

— Кооперативный, — говорила дворничиха, — народ у нас тут хороший, не безобразничают, не пьют…

— Все жильцы, проживающие у вас, работают в вузах и техникумах? Это ведь их профсоюз строил дом?

— Почитай, что все, — говорила дворничиха, — некоторые, правда, на пенсии уже, есть и молодежь — им родители квартиры покупали, — те на других работах трудятся.

— А в квартиры, которые принадлежат северянам, пускают жильцов?

— В каких пущены, в каких — нет.

— А каким образом их пускают?

— Ежели владелец квартиры с кем сговорился, он и пустил. А то оставит ключ какому-нибудь родичу и попросит его в случае чего пустить, и так бывает. Оно и то сказать: сами где-нибудь в Якутии либо Колыме, а тут людям жить надо, а квартира пропадает. Ясное дело, лучше сдать. А квартира-то поглядите какая!

Дворничиха с гордостью стала показывать квартиру, как раздвигаются двери между комнатами, как работают краны в кухне и в ванной. Сотрудник терпеливо слушал и смотрел.

— Клавдия Ивановна, а временные жильцы, что проживают в квартирах северян, они у вас состоят на временной прописке?

Дворничиха сразу стала малоразговорчивой.

— Конечно, состоят, — пробормотала она, отворачиваясь.

— Все? — настойчиво допытывался сотрудник.

— Ну, которые состоят, которые — нет, — сказала дворничиха, не глядя на сотрудника. — Нешто мы сдаем! Родственники сдают. Им попробуй докажи! Они сдадут кому угодно — и довольны. Плата за квартиру идет, чего ж лучше!

— Скажите, а вы не знаете, домоуправление принимало какие-либо меры, чтобы непрописанных жильцов в квартиры не пускали? Родственники квартировладельцев должны их временно прописать, так?

— Так-то так… Вы извините, у меня там на кухне вода пущена. Сейчас я приду.

Сотрудник видел, что дворничиха уклоняется от ответа, и поэтому, когда она вернулась, спросил:

— В этом крыле здания сколько квартир пустует?

— Пять.

— Сколько из них сдано временным жильцам?

— Все сданы.

— Все прописаны? Дворничиха опустила глаза.

— Вы не ответили на вопрос.

— Двое не прописаны, — сказала она, — неугомонные! Где ж их поймаешь… Ас родичами хозяев начнешь говорить, они божатся: скажу, скажу… А вот не говорят.

— Дайте мне фамилии временно проживающих в этих квартирах.

Скоро в блокноте было записано две фамилии квартирантов и две фамилии с адресами родственников северян, сдавших квартиры неизвестным лицам. Теперь предстояло начать проверку.

Следующий день принес свои новости. Миронов, очень заинтересованный сообщением сотрудника о временных жильцах в квартирах северян в том доме, куда вел его Длинный на встречу с резидентом, узнал, что в двух квартирах без прописки проживают некий приезжий инженер и человек неизвестной профессии, которому сестра квартировладельца сдала квартиру десять месяцев назад. После тщательной проверки Миронов пришел к выводу, что постоянные жильцы дома едва ли могли иметь отношение к резиденту. А непрописанные жильцы его очень заинтересовали. Поэтому он дал инструкции сотруднику, проверявшему дом, и тот опять направился по этому адресу.

У Луганова новости поступали одна за другой. Первой новостью, которую ему сообщил сотрудник, проверявший Варюхина, было известие о прибытии их подопечного. В девять часов Варюхин уже сидел за своим столом и громогласно рассказывал о своей поездке.

— Батя у нас хитрец, — повествовал, похохатывая, Варюхин. — Восемьдесят три старику, а дипломат, что твой Черчилль! И ведь сколько раз я покупался на такие штуки и вот все же опять попался! Лежит, стонет, просит священника позвать — он у нас религиозный, — все вокруг бегают: дедушка Фома концы отдает… Начинаются сборы, родственники съезжаются сострадают умирающему… А он доволен: внимание! Я-то его здоровецкую породу по себе знаю, на такие вещи не покупался. Но на этот раз чувствую: век его кончается. Поехал. Действительно, был на грани. Еле дышал. Ну, мы врачей собрали — не помогают. Тогда я ему водочки потихоньку поднес — встал! Глазам своим не верю — стоит батя! На ладан дышит, а стоит. Короче говоря, опять выжил Варюхин-старший…

У начальства разговор был жестче.

— Целую неделю не были, товарищ Варюхин. В чем дело? Отчитайтесь.

— Я же вам показывал телеграмму, товарищ начальник, отец при смерти был.

— Телеграмма была заверена врачом?

— Да вы же сами смотрели, Александр Прокофьевич!

— Была или нет?

— Да я уж сейчас и не знаю. Вы ж смотрели. Сами отпустили.

— Вы, кажется, говорили, что мать в Бийске умирает?

— Какая мать? Отец в Горно-Алтайске!

Начальнику пришлось сбавить тон: как-никак, а тут был и его недосмотр — отпустил-то Варюхина он, правда, ограничив его отсутствие четырьмя днями. После выговора как ни в чем не бывало Варюхин вернулся в отдел и опять начал рассказывать о своем бате.

Луганов, усмехаясь, слушал доклад сотрудника. По его запросу товарищи на Алтае проверили семью Варюхиных. Отец был еще крепок, в последнее время ничем не болел, поэтому все, что рассказывал Варюхин на работе, было с первого до последнего слова чистейшей выдумкой. Теперь оставалось проверить, с какой целью распространяется эта ложь, и узнать, куда и зачем уезжал Варюхин. Это было труднее. Часа в два дня пришло еще более насторожившее Майора сообщение. Оно поступило из милиции.

В семнадцати километрах от города на берегу реки была найдена одежда. Владельца ее не было поблизости. Обнаружил пиджак, сорочку и брюки пенсионер, приехавший порыбачить на это обычно безлюдное место. После того как владелец одежды так и не появился в течение многочасового ожидания, пенсионер съездил в райцентр за милиционерами и вместе с ними явился к месту происшествия. При осмотре одежды были обнаружены паспорт и служебное удостоверение на имя Михаила Александровича Дорохова, сотрудника плановой комиссии при облисполкоме. Кроме документов в карманах найдены часы «Полет», недокуренная пачка сигарет и семь с мелочью рублей денег.

Луганов немедленно пошел с этим сообщением к Скворецкому.

Полковник, услышав новость, приказал узнать у жены Дорохова, куда ее муж направлялся перед исчезновением. Посоветовал связаться с милицией, чтобы они также постарались это выяснить. Кроме того, попросил Луганова проверить личность жены Дорохова. Раньше это дело было поручено Мехошину. Теперь Луганов решил сам этим заняться. Луганов вспомнил, что его заинтересовал рассказ сотрудника, который пришел к Софье Васильевне несколько дней назад узнать о ее муже. Эта женщина вела себя так, словно что-то знала, но никому и ничего не собиралась говорить. Сотрудник сказал тогда, что исчезновение Дорохова не вызвало у нее никакой тревоги.

Прежде чем отправиться на встречу с Дороховой, Луганов зашел к Миронову. Тот сидел за столом перед пачками документов.

— Чем занят? — спросил Луганов.

— Занят вот чем, — сказал Миронов, пожимая ему руку. — Самая главная нить, ведущая к резиденту, у нас вырвана. Длинный в память не приходит и показаний дать не может. У нас не было возможности установить его имя и профессию. Я разослал по отделам милиции его фотографии. Роздал его карточки сотрудникам, еще раз напомнил им, чтобы показывали ее только в числе прочих. Но сведений о Длинном пока не поступает. А от этого очень многое зависит. Что у тебя, Василий Николаевич?

— Еду в школу, где работает жена одного из тех, кто подозревается в убийстве Рогачева. Хочу сам это дело проверить.

— Правильно. У меня тоже такая привычка: если чувствую, началось что-то интересное, никому не поручаю, сам еду… Ты на футбол завтра идешь?

— А кто играет?

— Эх ты, а еще крайчанин! Ваше «Динамо» против московского «Торпедо».

— А когда?

— Завтра в восемнадцать тридцать.

— Билеты достанешь?

— Конечно.

— Иду.

— Вот и отлично.

— А про сегодняшний вечер помнить?

— Еще бы!.. Я все думаю над его поступком. Пожалуй, в той ситуации он поступил не только мужественно, но и верно.

— Мехошин?

— Да, — сказал Миронов. — Мы, конечно, многое предусмотрели. Но, как всегда, случайность оказалась неожиданной, и Мехошин правильно сделал, что выпрыгнул за Длинным. Там леса. Если упустить — значит, надолго. А Длинный — единственная ниточка к резиденту… — И неожиданно спросил: — Василий Николаевич, что ты думаешь насчет внезапного исчезновения резидента? Ведь Длинный вышел на меня. А теперь мы знаем, что Длинный — агент. И прыжок его с поезда, и то, как он пытался отправить на тот свет лейтенанта, теперь уже не дают нам права сомневаться. Впрочем, уже после того как он сказал пароль, это было понятно. Но тогда еще можно было думать, что резидент воспользовался случайным, лишь слегка связанным с ним человеком, чтобы не подставлять себя наблюдению, если оно есть. Теперь же ясно, что Длинный — птица не простая… Так с чего же он сбежал, резидент?

— Я-то думаю, какая-то случайность тебя провалила…

— И в самый последний момент!

— Видимо, так, Андрей Иванович.

Они помолчали. Луганову понятно было, что Миронов непрерывно думает о своей неудаче с резидентом, казнит себя за промах, но какой?… Однако он ничем не мог утешить товарища.

— Значит, сегодня к Мехошину, — напомнил он и вышел из кабинета.

Теперь ему предстояло ехать в школу на окраине города, где работала Дорохова. Через сорок минут он уже разговаривал с директором и парторгом школы.

— Софья Васильевна — женщина своеобразная, — говорил директор, — она у нас в школе лет десять. У нее ни подруг, ни близких знакомых. По работе могу сказать одно: работает очень старательно. С ребятами редко устанавливает близкий контакт, но пользуется у них уважением. Математику в ее классах знают хорошо. Общественные нагрузки берет на себя неохотно, но тоже всегда выполняет.

— Она в партии? — спросил Луганов.

— Нет, — сказала женщина-парторг, — но все наши поручения всегда выполняет. И вообще, — она помедлила, потом подняла на майора глаза, — она суховатая такая, ни с кем не сходится, а в коллективе к ней хорошо относятся. И ребята ее все же любят. Она справедливая, понимаете? Ребята сразу видят, кто каков.

— А ее мужа вы знаете?

— Нет. Как-то она заболела, он звонил. Речь интеллигентная.

— Я раз их встретила около дома… Он такой поджарый, быстрый… Вообще-то она все-таки вещь в себе, наша Софья Васильевна, — засмеялась парторг, — ничего о ней не знаем…

— И даже того, что муж ее уже неделю назад пропал?

— Как? — изумился директор.

— Не может быть! — ахнула парторг. — Она нам ни слова…

— Ну и ну… — покачал головою директор. — Я не знаю, Роза Владиславовна, может, мы ей чем-нибудь по профсоюзной линии поможем?

— Нет, товарищи, — сказал Луганов, — раз Софья Васильевна никого из вас не посвятила, значит, были на то причины. Прошу вас держать наш разговор в тайне.

Что же это за человек, который может настолько замыкаться в себе? Теперь Софья Васильевна Дорохова интересовала Луганова как личность. Он знал, что в Крайске у нее живет сестра. Муж сестры работает на оборонном заводе конструктором, дочь учится в седьмом классе. Во Дворце пионеров в шахматном кружке девочка подружилась с Валеркой Бутенко. И Валерка, встреченный раз майором после кружка, восторженно рассказывал, какая замечательная Таня, и до чего много знает всяких дебютов, даже ребята в кружке пасуют перед ней, когда Таня садится за шахматный столик.

Луганов решил поговорить с сестрой Софьи Васильевны. Сначала он собрал о ней сведения. Это была пожилая женщина, спокойная по характеру, честная, занятая всецело семьей. Он решил не волновать ее вызов


Содержание:
 0  вы читаете: Схватка с оборотнем : Яков Наумов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap