Старинное : Старинная литература: прочее : Век Филарета : Яковлев Александр

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Роман Александра Яковлева посвящён святителю Филарету (Дроз­дову), Митрополиту Московскому, инициатору перевода Библии на русский язык, автору манифеста 1861 года об освобождении крестьян.


Александр Иванович Яковлев

 

ВЕК ФИЛАРЕТА

роман-хроника

 

 

                                                   Часть 1

                                                 У  Троицы


                                                     Глава 1

                                                   ХЛОПОТЫ В КОЛОМНЕ

                                                                 

                                                           

 

Жизнь человеческая — что ручей, вдруг пробивающийся из земных глубин на свет Божий и бегущий неудержимо вперед, чтобы слиться с иными и стать частью большой реки, а там и моря-океана. Иной ручей к концу своему оказывается мал — иной велик, иной чист — иной грязен, иной едва заметен — иной шумлив и бурлив неудержимо, иной короток, едва мелькнет в лесной чащобе и пропал, иной течет себе и течет, будто нет конца ему. А в истоках своих все они одинаковы, поди различи, кому что предстоит...

Коломна, небольшой, но славный город, была соседкою Москвы, находясь в ста верстах от первопрестольной столицы и с дальних времен прикрывая ее с юга от вражеских нашествий. В XIII веке войско Батыя после опустошения Рязанской земли дви­нулось на Коломну, в жестокой сече одержало победу над вели­кокняжескими дружинами Всеволода Юрьевича и Романа Ингваревича и взяло Москву. В конце XIV века Мамай, обуреваемый яростью за непослушание русских князей, решил повторить Батыево нашествие. Московский князь Дмитрий назначил всем полкам сбор в Коломне, а сам накануне выступления получил благословение в Свято-Троицком монастыре у прославленного пустынника Сергия Радонежского. Выступив из Коломны, русское войско вскоре дос­тигло Дона, где и состоялась великая Куликовская битва. Правда, свирепый хан Тохтамыш спустя несколько лет вновь пошел на Русь, и вновь прежде Москвы была сожжена Коломна.

Для обороны от казанцев и крымцев русские города старались укреплять. В 1526 году в Коломне был построен «кремль — город каменный», хотя это не уберегло ее в начале XVII века от захвата и разграбления мятежниками Болотникова, от разорения в ходе кровопролитных сражений полков царя Василия Шуйского и Са­мозванца. В одной из башен коломенского кремля укрывалась Марина Мнишек с малолетним сыном. Спустя несколько десятилетий по повелению царя Алексея Михайловича в коломенском уезде было положено начало строительству русского морского флота. Первому кораблю дано было название «Орел».

С тех пор город уже не боялся вражеских нашествий, но народ забурлил в правление царя Петра Алексеевича. Яростное сопротивление чрезмерно жестоким преобразованиям оказали стрельцы, и Коломна оказалась важным пунктом в этом восстании «за старину». Народное предание сохранило память о Пребывании Петра в Коломне накануне его южных походов.

Между тем город понемногу слабел. Сошло на нет его значение в качестве военной крепости. С обмелением Москвы-реки со­кратились торговые перевозки, и богатое купечество стало пере­бираться в Москву. Самыми примечательными событиями ста­новились пожары и разбойничьи грабежи.

Однако местоположение Коломны оставалось удобно и жи­вописно. Жители занимались извозом, торговали хлебом, салом, гуртами скота. Город украшали два десятка церквей и три мона­стыря — Староголутвинский в четырех верстах от Коломны, Боб­ренев, бывший всего в версте, и Новоголутвинский Троицкий монастырь внутри городской черты. Такова была Коломна в конце XVIII век.

  Рождественские праздники 1799 года в доме коломенского священника Михаила Федоровича Дроздова встречали в беспо­койстве. Хозяин дома отправлял положенные службы в своей церкви Троицы в Ямщицкой слободе, и самый приподнятый дух их облегчал сердце. По выходе из храма вдруг приметно уколола, будто заноза, мысль о дальнейшей судьбе старшего сына Василия. Предстоящая свадьба дочери Ольги заботила меньше. Все было непросто с первенцем.

И родился он раньше положенного срока, будто спешил на белый свет, и по характеру оказался странно тих и сосредоточен, но с натурою страстною и пылкою, а ко всему — замкнут, скрытен. Да и упрям. В нынешнем году вышло решение Святейшего Синода об упразднении их коломенской епархии, отходящей к Москве. Упразднялась и коломенская семинария, не чуждая отцу Михаилу, ибо в ней он обучался восемь лет наукам и после два года про­служил учителем. Ныне в семинарии обучался сын. Думалось, закончит, Бог даст, с отличием, а там женится, рукоположит его добродушный епископ Мефодий в сан иерея и даст в Коломне приход. Чего лучше? Чего большего можно было желать?.. Теперь же Синод предлагал коломенским семинаристам продолжать об­разование либо в Туле* либо в Троицкой лаврской семинарии, либо в Московской славяно-греко-латинской академии.

  Василий, как услышал, загорелся: Москва! Только Москва ему была нужна! Отец прямо сказал, что у Троицы образование посолиднее, не хуже киевской академии, а иные говорят — и лучше. Наконец, высокопреосвященный митрополит Платон лю­бовно опекает семинарию и благодетельствует отличным учени­кам, а уж Василий среди последних не окажется.

  Сын почтительно слушал, а потом тихо, но обдуманно воз­разил, что жить на свой кошт у Троицы ему денег недостанет, а в Москве есть дедушка Александр Афанасьевич, родной брат деда по матери, и занимает дедушка Александр не последнее место — сакеллария, а попросту говоря, ключаря главного храма России — Большого Успенского собора. Он и раньше звал в первопрес­тольную, и теперь не откажется принять и помочь. Конечно, решение отца закон, но должен же батюшка понять, насколько удобнее и спокойнее жить и учиться, зная о надежной подмоге рядом... Воистину, barbara philosophum non facit — не борода со­зидает философа. Отмахнуться от такого практического сообра­жения было невозможно.

Закончив дела в храме, отец Михаил отправился на базар за провизией и рождественскими подарками для семьи. Помочь вы­звался дьячок Ефрем, говорливый и услужливый. Он заложил санки, прихватил два мешка и три корзины, и отправились.

— Дома у вас, батюшка, дым коромыслом! — с удовольствием рассказывал Ефрем.— Я за мешками-то когда бегал, гляжу — уби­раются, скребут, чистят. Матушка сама половики на двор вынесла...

— Что ж там, никого больше не было? — с неудовольствием отозвался отец Михаил.— А старухи где?

— Старухи в доме полы моют! — с готовностью объяснил Ефрем.—Дочки на своей половине, видать, чегой-то делали, а сынок младшенький с собачкой играл. Кричит ей: «Жучка!» — она мигом к нему... Старшего не видал, а от тестя вашего батюшки Никиты Афанасьевича приходили, но по какому случаю, не ве­даю...

   Лошадка шла неспешно. Налево и направо тянулись родные улочки Коломны, сначала его прихода, потом соседнего. Сугробы закрывали заборы, а иные домики едва не по окна были занесены снегом. Дым из труб от сильного мороза ровно, будто по линейке, поднимался в ясное голубое небо.

В такой же вот декабрьский предпраздничный день семнадцать лет назад молоденький дьякон кафедрального собора Михаил, только что рукоположенный в священный сан по хлопотам тестя, и сам протоиерей Успенского собора отец Никита, на дочери которого он женился в январе, отправились по заведенному по­рядку на базар за провизиею на две праздничные недели. Купили что надо, а по возвращении огорошили их новостью: беда с Дуней. Семнадцатилетняя Дуня была уже сильно в тягости, и прибавления семейства ожидали в новом году. Отец Никита приказал жене и дочери прибраться в доме. Дуня не осмелилась ослушаться ба­тюшки, и вот когда пыль в чулане вытирала, вдруг ее схватило.

Молодой дьякон, глубоко и нежно любивший свою Дуняшу, был как громом поражен и совсем потерялся. Отец Никита хоть и не признал вслух свою оплошность, тоже переживал. Из многих детей у них с матушкою Домникою Прокопиевною в живых ос­тались только дочки Марина да Дуня. Отцовское сердце терзалось запоздалым чувством вины.

Мужчинам запретили выходить из горницы, и они до ухода на вечернюю службу только из притворенной двери слышали тихие стоны роженицы да обрывистые разговоры повитухи с ма­терью.

Вот тогда-то и решил дьякон Михаил Дроздов как можно скорее зажить своим домом. Не то чтобы недобрые чувства воз­никли у него к тестю, нет, любил и почитал, как положено, но понял он смысл заведенного порядка вещей, когда семья должна жить сама собою.

   В те опасные декабрьские дни теща стала ему дорога, будто вторая мать. Она да старуха Фроловна спасли Дуню и их первенца. Роды случились в ночь с 25 на 26 декабря 1782

года, на второй день Рождества, и были трудными. Радость от рождения сына омрачилась болезнью Дуни. Молодой отец терзал себя, а помочь ничем не мог. Лихорадка и жар жестоко терзали бедную и сильно ослабили ее. Но Бог милостив, пережили благополучно.

Как знать, не это ли первое осложнение стало примечательным знаком на жизненном пути святителя? Ничто на земле не воз­никает просто, и все люди приносят жертвы, подчас неявные для них самих, за свои обретения. И чем более великая судьба определена человеку, тем более сложностей должно ему преодо­леть на своем пути.

Впрочем, об этом никто в доме настоятеля не думал. Беспо­коились о простом: выжил бы младенец.

  -Ой, не жилец...— вздохнула повитуха, отдыхая за самоваром после трудной ночи.

Дьякон Михаил похолодел. Побежал в собор, едва достучался до сторожа и, пока не началось чтение Часов, пока не появились первые богомольцы, молился в пустом холодном храме перед образом Святой Троицы, слабо освещенным негасимой лампадою.

   Человек предполагает, а Бог располагает. 1 января 1783 года в ближней Богоявленской церкви младенец был окрещен с именем Василия в честь святого Василия Великого. При святом таинстве восприемниками были друг отца соборный ключарь Петр Васильев и бабушка новорожденного Домника Прокопиевна.

   Нет ничего случайного на свете. Имя, нарекаемое человеку, связано не только со днем его появления на белый свет, не только призывает покровительство того святого, чья память празднуется и день рождения. По Вышнему Промыслу в том виден предуга­данный путь человека, от свободной воли которого, правда, за­висит, следовать ли сим путем. Святой Василий Великий славен и истории Церкви не только своими богословскими трудами, но и обширной деятельностью по устроению Православной Церкви и IV веке.

   Фроловна вскоре перешла жить в новый дом отца Михаила, куда в конце февраля переехала молодая семья уже с полутора­месячным Василием, и стала верной нянькою малышу. Она ходила за ним, ласкала и баловала первые годы, когда Господь даровал им деток одного за другим (хотя выжили только еще сын и две дочки), и у Дуни на всех не хватало сил и рук.

   Вот тогда приступила к нему теща: пусть-де Васенька поживет у них, и они по внуку скучают, и Дуне станет полегче, и малышу будет покойно. Что на это возразить?

От нежного ли сердца, от пережитых ли волнений отец Михаил так сильно полюбил сына, что жена с тещей посмеивались, а он бы и не отходил от маленькой колыбели. Мальчик был слаб. Плохо спал по ночам, просыпался очень рано, до заутрени. Отец целовал его в твердый лобик, а когда возвращался, отслужив обед­ню, те же ясные карие глазки внимательно смотрели на него.

   — Голубь ты мой бессонный, что ты не спишь? — гладил .он маленькие ручки.

   Сердце болело от одной мысли о расставании, но он видел; как устает Дуняша, и уступил. Сам отвез сынка в дом тестя.

   Правду сказать, трудными оказались первые годы их семейной жизни. Только-только рукоположили его в сан священника, толь­ко-только дали приход, и не из бедных — Троицкий храм в Ям­щицкой слободе, где и стоял его купленный за сто тринадцать рублей домик, на крыше которого плотники по его указанию соорудили башенку с куполом, осененным крестом. Из башенки совсем близкими казались дома городской окраины, окруженные садами и огородами, рядом — дома диакона, причетников, за боль­шим и глубоким оврагом — поля. От красоты Божиего мира сердце замирало... Только бы и начинать жить по известному порядку, ан нет!

    Прихожане Троицкого храма хотели поставить своего свя­щенника и были обижены назначением отца Михаила. Прежний владыка Мефодий был на их стороне, но митрополит Платон решительно менял старые порядки и отдавал предпочтение при постановке настоятеля образованным. Отец Михаил не только закончил семинарию из первых, но и послужил в ней же учителем латинского языка — вот и был назначен.

Богатые ямщики и купцы не смирились. Решили не мытьем, так катаньем избавиться от неугодного попа. Они перестали пла­тить за требы. И после молебна, крещения или отпевания напрасно отец Михаил топтался в сенях, ожидая двугривенного или пол­тинника. Не давали. В церковной кружке монетки едва дно по­крывали. Ладно хоть свечи покупали упорные противники мо­лодого священника, продолжали женить и выдавать замуж своих детей да заказывать сорокоусты родне. Получилось, что ожидали достатка, а впали в полную бедность.

   Поначалу молодой иерей пустился в траты: заказал икону Святой Троицы, уплатив пятнадцать рублей за работу да за доску восемьдесят копеек, приобрел новые Типикон и Псалтирь, а за­одно и портреты особ царствующего дома от императрицы Ека­терины Алексеевны до малолетних великих князей Александра и Константина, уплатив целых шесть рублей.

   Похвастался жене, а она попросила денег на подушки и одеяла. Отец Михаил в кошель — там пусто. Беда! Правда, мир не без добрых людей: прихожане из кафедрального собора принесли кое-что бывшему дьякону, да ведь на одну милость людскую семьей прожить нельзя. А сборы в храме один другого меньше.

Прожили так неделю, другую, месяц, и как-то вечером отец Михаил сказал жене:

— Ну, Дуняша, видно, посылает нам Господь испытание. Давай терпеть.

Промолчала молодая жена, хотя самым простым виделось — уйти от недобрых людей, попроситься вторым священником в какой-нибудь храм, все лучше, чем считать копейки да кусочки. Был соборным диаконом, и то лучше жили. Но муж решил... Мягок и незлобив был отец Михаил, а в делах прям и тверд. Ни в чем не изменил он ни церковных служб, ни исполнения треб. С готовностью отправлялся в дома, служил неспешно, с благолепием, наставлял и утешал с ласкою. Дуня его, не опуская глаз, проходила в стареньком салопчике мимо богатых купчих. Каши с постным маслом да молоко в скоромные дни только и бывали у них на столе, если тесть с тещей не побалуют гостинцем.

    И отступили ямщицкие притеснители. Сами же заправилы сговора принесли отцу Михаилу повинную и без утайки открылись на исповеди. Разом повернулась жизнь к лучшему. Чаще на столе появлялось коровье масло да курятина, возможным стало поправить прогнившее крыльцо, справить Дуне обновы: два новых платья — шелковое и атласное, бархатный капор, две новые юбки да кофты, а мальчишкам новые штаны. Наконец расплатился с долгами, одарил Фроловну и других старух, помогавших по дому,—Алек­сеевну и Васильевну.

Терпением да смирением добился своего. Суровы жизненные уроки, тяжко их переносить, а запоминаются крепко…

   Почему же Василий не хочет принять его правоты?.. В те давние годы он часто забегал в дом тестя после службы, чтоб только глянуть на сынка.

— Голубь мой ясноглазый, голубь мой тихонькой, узнаешь меня?

Первое слово, которое Вася выучился говорить, было «голубь»

    Ходили по рядам неспешно, зная, что нужно купить и у кого. Корзины и оба мешка постепенно наполнялись. Ефрем находил товар, выбирал, торговался, а после обращался с вопросом:

— Батюшка, который окорок взять: этот, побольше, или этот, попостнее?..

От мясных рядов пошли в хлебный, где взяли баранок, рас­писных пряников, маковой жамки и орехов.

— Вот ведь дороговизна,— рассуждал Ефрем.— В год рожде­ния вашего старшенького четверть ржи стоила четыре рубля, а нынче аж шесть! Крупа гречневая по-старому в шесть — шесть с полтиной, а яйца куриные — была сотня за шестьдесят копеек, теперь семьдесят! Да... Фунт говядины вместо трех — пять копеек, а иной и шесть запрашивает!

Ну времена...

    Отец Михаил слушал его вполуха, отвечал рассеянно, а сам продолжал думать о Василии. Беда в том, что сын долгое время прожил под влиянием деда, который при всей строгости своей баловал внука почем зря. В доме дедушки и бабушки желания Васеньки были законом — того Васенька хочет, того не любит... Жили, конечно, побогаче. Дом тестя большой, две горницы с мезонинами, при каждой горнице топлюшка с простой печью, а в горницах печи голландские с изразцами расписными, стены заклеены бумажными обоями. Зеркало в раме красного дерева... Отец Михаил признавался Дуне, что ему все равно, на чем сидеть и из чего есть и пить. Однако со временем купил серебряных ложек, большой пузатый самовар и часы с боем. Не жалел денег он на книги, выписывая из Москвы труды по философии, бо­гословию, истории, благо их на русском языке стало появляться все больше.

    Пока сын жил вне отцовского дома, отец Михаил его часто навещал и приметил, что маленький Вася предпочитал общество мальчиков младше себя, позволяющих командовать и приказы­вать. С ровесниками дело иное, там Вася оказывался и ростом меньше всех (в мать пошел), и силенкою не богат.

   Там же, в доме тестя, полюбил Вася одиночество, возмож­ность забиться куда-нибудь в уголок и о чем-то думать. Правда, благодаря деду пристрастился к чтению. Надо бы радоваться, но беспокоила страстность тихого сына даже в чтении Свя­щенного Писания. Подчас такие вопросы задавал, что не скоро и сообразишь, что ответить. Как это Бог сотворил небеса в первый день творения, а н е б о — во второй?.. И все-то ему надо понять, и все-то у него какие-то сомнения... а что станет в академии?

   Пленило мальчишку слово — а к а д е м и я,  а не понимает того, что за словом может быть пустота. Знакомые рассказывали, что лекции читаются там кое-как, а большую часть дня студенты бродят по Никольской да по Красной площади, буянят, пьян­ствуют, распутствуют. Каково кровиночку свою бросить в этот омут праздности и развращения? В семинарии же совсем другое дело — вокруг монахи, лавра за высокими стенами...

— Батюшка, материи брать будете?

— Чего? — не сразу понял отец Михаил.

— Материи, говорю, матушке Евдокии Никитичне и дочкам брать будете? — пояснил Ефрем.

— Буду.

   С деньгами у отца Михаила было по-прежнему туго, но хо­телось порадовать домашних... да и знал, что тесть наверняка приготовит подарки дочке и внукам и не преминет невзначай полюбопытствовать, чем одарил их любезный зятюшка... Дуне надо покрыть новый лисий салоп, да еще и на летнюю штофную епанчу, Оленьке и Грушеньке — материи на платьица да бусы надо бы...

   Дроздовых считали со странностями. Вдовый отец Михаила Федоровича Федор Игнатьевич долго служил приходским свя­щенником, но вдруг без видимого повода и еще будучи в добром здравии передал приход старшему сыну, а сам удалился от семьи и стал вести жизнь почти монашескую, в посте и молитве. Жил скудно, в глубоком уединении, выходя лишь в церковь. Такое поведение выламьталось из привычного образа жизни коломен­ского духовенства. Отец Михаил и его старший брат Иван по­буждений отца понять не могли и положили их не обсуждать. Оба знали, что в иных домах Коломны с усмешкою говорят о нищем иерее-богомольце, живущем с одной свечою и без часов, обходящемся хлебом с квасом да капусткой... Как тут забыть про обеспеченную и прочно устроенную родню тестя в Москве. Только начни разговор в его доме, наверняка отец Никита возьмет сторону Васи. Так не лучше ли решить нынче же? Василия отвезти к Троице!

С этим решением отец Михаил вернулся домой, хотя объявил его вечером по возвращении из храма.

— Резоны твои, Василий, понятны, но я решил окончательно. С деньгами у нас скудновато, но помогать будем, ты твердо на­дейся. На еду и на квартиру должно хватить. А ты все ж таки просись на казенный кошт. Не сразу, а через полгодика.

   Тоненький светлоголовый подросток молча стоял перед отцом и теребил светлый пушок на подбородке. Возражать он не смел, по тонкие губы кривились с неудовольствием.

   Бедная Евдокия Никитична замерла. Разговоры о месте про­должения учебы Васи шли давно, но ей все казалось, это нескоро. Неведомое место, мнилось, будто их соседний Бобренев монас­тырь вроде и не Коломна, но близко и знакомо. В глубине души мила она наивную надежду, что учебное дело Васи как-нибудь гак само обернется, что он останется дома. Оказалось же, что действительно надо ехать, и ехать далеко и ехать надолго... Тихие слезы покатились из материнских глаз.

— Там, полагаю, экзамен может случиться,—- продолжал отец.— Так что сразу после праздника бери латинскую грамматику, Винклерову философию и зубри...

А Евдокия Никитична разом видела и нынешнего стройного и румяного Васю, и маленького, тщедушного, бледного, кричав­шего от голода, а у нее продало молоко, покупали коровье, и судачили втихомолку кумушки: «Ну, от скотского-то молока как есть поповский сын дурачком вырастет!.. Пастухом станет!» А нынче те же соседушки поневоле хвалят ее Васю да завидуют: он и послушный, и ученый, и вежливый, а их сынки дурни дурнями выросли! «Прости, Господи, за осуждение злобное! — осеклась Евдокия Никитична.— Скоро старость, а страсти не отпускают». А было попадье в ту пору тридцать пять годов.

В спальне наедине тоном помягче сказал отец Михаил жене перед долгими своими вечерними молитвами:

— Ты, мать, потихоньку одежонку его починяй. Сюртучок бы ему новый надо, да не получится справить нынче. Ты тот его, фризовый почисти. Хочется, чтобы не хуже других выглядел, а куда деться — приданое Олюше собирать надо... Особенно не спе­ши, милая, отправимся после Крещения.

   Темная, звездная и морозная ночь опускалась на тихую Ко­ломну, на окраине которой в маленьком домике в четыре окна с чудесной башенкой на крыше готовились к близкому расста­ванию.

.

                                                       Глава 2

                                             НОЧНЫЕ ДУМЫ

 

Сон никак не шел. Впал было в дрему под тихое бормотание отца, стоявшего на коленях в спальне перед божницею, но вдруг будто теплою водою смыло всю сонливость.

Он  уезжает!

Милая, любимая Коломна, которую обегал сотни раз, в ко­торой все и все знакомо, от высоких речных берегов до широких дорог, уходящих за городскими заставами на юг и на север, от дедовского собора и всех церквей до городских лавок... И здесь останутся матушка и батюшка, любимые сестрички и брат, де­душка и бабушка, и странный второй дедушка, и крестный, и добрая Фроловна, и нелюбимые семинарские учителя, и сосед, ласковый ямщик Николай, уже старенький, давно передавший

свое дело сыновьям,— отчего-то полюбился ему Вася Дроздов, и дед Николай при встрече совал ему то пряник, то жменю семечек. Большому уж и неловко было брать, отдавал младшим... Прощай, дед Николай!

  Василий осторожно повернулся на узком сундуке и лег на спину. Растопленная к ночи печь дышала жаром, и он распахнул старенький армяк, которым укрывался. В правом углу перед ико­ной Спасителя едва мерцала лампада. Кот спрыгнул с печи и темной тенью скользнул на топчан, в ноги к меньшим. За окном сторож ударил в колотушку. Да уже час

ночи...

   Чего не жаль, так это семинарии с ее вечно грязными кори­дорами, не топленными в лютые морозы классами, бесконечной латынью и схоластическими рассуждениями, неизбежно вгоня­ющими в сон и рьяного любителя премудрости. Одно хорошо: в толпе грубых и ленивых семинаристов Василий обрел нескольких товарищей, которые понимали его и были интересны ему.

   Поначалу его обходили и косились, зная, чей он внук и сын. Всегда чисто, даже щеголевато одетый, тихий, вечно с опущенным взором, он держался наособицу. Все знали, что Дроздов наизусть помнит уроки из риторики, истории, латыни. Прохладный круг одиночества ограждал его, был привычен, но и тягостен. Вот почему вдруг вспыхнувшее товарищество сильно скрашивало не­казистую жизнь в семинарии. Теперь же друг любезный Гриша Пономарев поступал в тверскую семинарию, и его очень будет не хватать, но Ваня Пылаев и Андрей Саксин тоже отправляются к Троице.

   Как жаль, что батюшка не позволил ехать в Москву, как жаль. Василий ни разу не был в Москве, но по рассказам деда и отца представлял огромный город с большим Кремлем посредине. Древняя столица манила своими легендами о прошлом величии и нынешней бурной жизнью при государе Павле Петровиче, при котором, слышно, все быстро меняется. Вышел указ об отмене телесных наказаний для духовных. Все больше бывших попови­чей-семинаристов становятся то докторами, то приказными чи­новниками, иные выслуживают дворянство, покупают мужиков...

   Василий нередко слышал такие мечтания в семинарии, раз­думывал над ними, и они манили его, но душа на них не отзы­валась. Он сознавал, что вполне мог бы пойти и в академию и в университет, светская карьера привлекала своим блеском, свет­ский мундир много красивее немудреной священнической рясы... А как смотрели дочки соседского настоятеля отца Симеона на офицеров, когда уланский полк проходил в петровский пост через город на новые квартиры. И Верочка, и Катенька, и Олечка глаз не могли оторвать от киверов, позументов, сабель, шпор. И бесполезно объяснять им, что не в блеске эполет подлинное сча­стье, подлинный смысл жизни. Ужасно обидно, потому что знаешь твердо: для тебя этот путь закрыт, а все ж таки — слаб человек в семнадцать лет — невольно представляешь и себя на коне с саблею...

   Как все просто было в давние годы у дедушки Никиты. Дол­гими зимними вечерами Домника Прокопиевна сидела за пря­дением или шитьем при уютном огоньке сальной свечи, а внучок рядом на маленькой скамеечке, и хорошо им было. Текли нес­кончаемые бабушкины рассказы о былом.

   —...а каких страхов я натерпелась в год рождения матери твоей. Объявились разбойники. Вожаком у них был атаман по прозвищу Кнут. Видно, успели его добрые люди отделать. На больших дорогах грабил с дружками купцов и всех прохожих, иных и убивали. Уж такого страху нагнали, что мы боялись за заставу выйти... Ловил разбойников присланный из Москвы сы­щик Ванька Каин, сам из таких же. Вот он, говорили, и открыл, что гнездо душегубов на купеческих судах, а самих их чуть не полсотни. Ну, прислали солдат на конях и с ружьями, и они, конечно, разбойников одолели. Когда вели их в Москву, весь город сбежался посмотреть. Я в тягости была, сидела дома, соседки потом все-все порассказали, что видали... А то драки меж своими коломенскими случались. Купцы у нас гордые, с норовом, чуть что не по них — никому не спустят. Вот, помню, я еще в девушках была, обиделись купцы на ямщиков городских за неуважение. Собрались да и разбили несколько дворов ямщицких, а иные и спалили. Все так с рук и сошло. После кирпичники из Митяевой слободы вздумали на купцов жалобу подать. Куда там, купцы в суде так дело повернули, что кирпичники оказались во всем ви­новатыми, будто бы не их били и мучили, а они. Известное дело — с богатым не судись...

   Строгий дедушка не одобрял бабушкиной бывальщины. Он звал Васю к себе, зажигал

особенную свечу в серебряном подс­вечнике и раскрывал большую тяжелую книгу в потертом кожаном переплете.

   Истории из Священного Писания были интересны для маль­чика по-другому. Тут главным были не сменяющие друг друга цари и пророки, битвы и страдания простых людей, а Господь Вседержитель, по милости своей устроивший землю и все на ней, открывший грешным людям законы жизни и пути спасения. Од­нако самой любимой была у Васи история ветхозаветного Иосифа, всякий раз трогавшая до слез. Не раз случалось, что дед наме­ревался прочитать иное, что Вася упрашивал его прочитать про Иосифа. Посопев и покряхтев, дед соглашался. Усаживался удобнее, оглаживал седую окладистую бороду и громко и внятно, как и следовало читать

Святую Книгу, начинал:

Иосиф, семнадцати лет, пас скот вместе с братьями своими, будучи отроком... Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему разноцветную одежду.

И увидели братья его, что отец их любит его более всех братьев его; и возненавидели его, и не могли говорить с ним дружелюбно...

И сказали друг другу: вот идет сновидец;

Пойдем теперь и убьем его, и бросим его в какой-нибудь ров, и скажем, что хищный зверь съел его...

Когда Иосиф пришел к братьям своим, они сняли с Иосифа одежду его...

И когда проходили купцы Мадиамские, вытащили Иосифа изо рва, и продали Иосифа Измаильтянам за двадцать сребреников; а они отвели Иосифа в Египет...

   Бабушка откладывала работу и тоже внимала древней истории, поглаживая голову самозабвенно слушающего внука. Как пере­живало детское сердце горе бедного отца и страдания самого Иосифа, но и как же было уверено в окончательном торжестве правды, ибо читал дед:

—...И был Господь с Иосифом; он был успешен в делах..

.

Глаза старика скоро уставали. Он откладывал книгу, но малыш продолжал смотреть на него вопрошающе. Сейчас-то Василий понимал, что скромен познаниями был протоиерей Никита, не такой великий книгочей, как батюшка, но прост и тверд был в пере своей, сохранив до преклонных лет простодушное удивление перед величием Господа.

  ...Сколь лет живу, грешный, а не перестаю удивляться мило­сердию Господнему. Нам если кто причинит зло, иной изничто­жить готов, а всемогущий Господь, жизнию и смертию нашею владеющий, нас, окаянных, терпит во всей скверне нашей...

Вася любил эти нечастые серьезные рассуждения. Он как должное воспринимал сдержанность и внешнюю суровость деда, который был иерей, стоящий между обычными людьми и са­мим Богом.

   Когда же на праздники приходили гости, дед доставал гусли, засучивал рукава рясы и играл то церковные распевы, то про­тяжные песни, то плясовые мелодии, да так, что маменька с бабушкой в пляс пускались, там и крестный дядя Петр... Только маленький Вася стеснялся, пока его не вытаскивали на середину круга, и приходилось вертеться и бить каблуками об пол.

   Летом нередко отправлялись в гости к коломенским батюш­кам, к знакомым купцам, но самыми памятными были посещения нескольких дворянских домов прихода. Там были не простые слуги, а лакеи в ливреях. Икон в комнатах было мало, на стенах все больше висели здоровенные тарелки и картины, которые Вася со вниманием разглядывал. Хозяева встречали их в непривычных нарядах: в коротких кафтанах, с напудренными косичками и в диковинных чулках и башмаках. В таких гостях Васю за обедом сажали за отдельный столик с детьми, что было унизительно.

  Вообще же мир в детстве виделся разумным и прочно устроенным. Сомнения возникали

то при виде нищих слепцов, то ковыляющей на трех лапах собаки, которую гоняли по базарной площади купеческие приказчики, а она послушно отбегала и про­сяще оглядывала людей.

    В один из дней бабьего лета накануне Васиного поступления в семинарию пошли с бабушкой на кладбище. Навестили могилки своих и отцовских родных, помолились об упокоении душ умер­ших, прощении им всяческих грехов и даровании жизни вечной, перекусили яблоками с хлебом, посидели на лавочке у ворот, и тут бабушка сказала:

— Ох, грехи наши... Почитай сколько здесь лежит святых...

— Святые в церкви! — возразил внук.

— Те, что в церкви, их все знают, а сколько тихих, малых, одному Богу известных своим терпением да любовью, трудом да верою. Тут близ церкви духовные лежат, дворяне, подальше купцы, а остальные все — мужики да бабы, а они — не мещане, а дво­ровые да деревенские — все народ подневольный, крепостной. Легко ли терпеть чужую волю!.. Помещики разные бывают. Иные подлинно родные отцы мужикам, а иные что звери хищные...

   И потекли рассказы о свирепстве и жестокости владельцев крепостных душ.

—...А прошедшей зимой проехали наши слободские в лес за дровами и нашли замерзшего мальчика чуть ли не твоих годов. Оказалось, был в дворовых графа здешнего и как-то случайно — мальчишки народ резвый — разбил любимый графский цветок. Граф приказал пороть мальчика, да не один раз, а всю неделю. Малый на второй день едва живой был, да и сбежал. Лес рядом. От побоев-то он ушел, а в лесу от мороза куда уйдешь?.. Собака какая-то его грела, да, видно, заснул он и не проснулся. После собаку эту на кладбище видели, где его отец твой хоронил.

— Бабушка, не эта ли собака по базару нынче бегала?

— Кто ж ее знает...

— А граф?

— Граф он граф и есть. Он волен наказывать своих людей, как считает нужным. Говорят, правда, в дворянском собрании с ним иные здороваться перестали, да что с того...

   Так обнаруживалось, что не все люди свободны, добры и счастливы, что в земном порядке имеются изъяны... Насколько же разумнее и добрее церковный образ жизни. Прав, прав ба­тюшка!

   Храм Божий для Васи Дроздова был привычен и знаком, как : родной дом. Прежде всего, то было место особого присутствия Божия, особой благодати Господней. В храме детей крестят, взрос­лых венчают, покойников отпевают. Вся жизнь человеческая в главных ее моментах оказывается связанной с храмом.

   То был также дом молитвы. Конечно, молиться можно и дома, и Господь не пропустит искреннее обращение к нему, но все же молитва в храме особенная. Скудость молитвы одного восполня­ется здесь сосредоточенностью другого, усиливается молитвами священнослужителей, подкрепляется присутствием Святых Тайн, пением и чтением священных текстов. Дед частенько повторял, что в храме одна молитва Господи, помилуй!' имеет гораздо большую силу, чем многие молитвы и поклоны на дому.

   В детстве Вася отправлялся в храм с бабушкой. Идти было недалеко. И зимой по хрустящему снежку, и летом по мягкой травке Вася домчался бы в одно мгновение, но это не позволялось. Бабушка укоризненно качала головой, а дед мог потрепать за ухо:

— Не на ярмарку летишь! Уважай храм Божий!

   Как обижала тогда Васю непонятливость деда — ведь просто хотел поскорее переступить порог храма, ощутить привычный запах ладана, поставить свечки перед иконами, которые считал «своими»: Николая Чудотворца, Божией Матери Владимирской, Всех Святых и перед образом Спасителя... А после приходили другие люди и зажигали свои свечи от его огонька. Необъяснимо тепло и радостно становилось тогда.

   Читались положенные молитвы, диакон обходил с курящимся кадилом весь храм, а

после выходил перед царскими вратами и басом возглашал:

— Господу помолимся!

И певчие отвечали:

— Господи, помилуй!

   И все в храме крестились и совершали поклоны, ибо нет людей вовсе безгрешных, и всякий молит о милосердии Господ­нем. Возглашал диакон прошения к Господу о здравии священ­нослужителей и всех молящихся, о прощении грехов наших, о благоденствии града и отечества нашего, дабы миновали его мор и голод, войны и внутренние распри; о спасении душ всех христиан возносятся моления, душ и живых и умерших... Можно ли остаться равнодушным к такой молитве?

   Порядок службы Вася незаметно выучил наизусть, но ему никогда не надоедало смотреть, как появляется на малом входе дед из алтаря, торжественно-строгий и чуть незнакомый, вски­дывает руку перед вознесенным Евангелием; как величаво, на­распев диакон читает святое Евангелие, как радостно и всякий раз со значением дед произносит молитву перед таинством При­чащения.

   Вася твердо и безусловно знал, что Господь незримо при­сутствует в храме, что искренняя молитва непременно дойдет до Него, и Он пошлет благодать, то неземное ощущение свет­лой теплоты и тихой радости, которые мальчик чутко выделял среди повседневных житейских чувств. В детстве он подходил к причастию каждое воскресенье. Замирало сердце от мысли, что Всемогущий Господь послал Своего Сына на крестные муки ради нас, таких обыкновенных, что Он дарует нам часть Крови Своей и Тела Своего для спасения душ наших... Движутся люди ко святой чаше, все ласковы, добры и предупредительны: сначала дворянские семейства, потом они с бабушкой, потом остальные, будто действительно — братья и сестры. Если б только можно было всегда так, всегда такими быть, то никто бы не погубил бедного мальчика. Эту бабушкину историю он почему-то запомнил навсегда.

Иногда крестный дядя Петр водил его в кафедральный Ус­пенский собор. Вася немного робел громадности храма, незна­комых людей и очень боялся совершить оплошность, ведь он был сыном и внуком уважаемых священников. Дядя Петр брал его на колокольню. Запыхавшись от крутизны лестниц, Вася вся­кий раз бывал поражен открывавшимся сверху видом родного города, который ему никогда не надоедало разглядывать. Он видел и дедовский дом, и церковь, где крестили его, а в другой стороне — отцовский храм Троицы, луковку с крестом на крыше родного дома; торговые ряды казались совсем близко, а базарная площадь виделась даже маленькой. Прекрасно были видны оба храма не­далекого Бобренева монастыря.

   Но еще большее наслаждение Вася получал от колокольного звона. С первым ударом большого, многопудового колокола оглушала глухота, а после радостное тепло появлялось в груди. Звонарь Алексей перебирал перепутанные, казалось бы, веревки, нажимал на дощечки, а то всем телом раскачивал язык большого

колокола, и дивный благовест плыл над Коломной, сливаясь с перезвонами других церквей. Очень тогда хотелось Васе стать звонарем.

   Отец однажды взял его с собой в Бобренев монастырь на празднование чудотворной Феодоровской иконы Божией Матери и там сводил его в иконописную мастерскую. В полном восторге от увиденного он решил, что самое замечательное — это иконо­пись, благолепное выписывание образов святых. Отец похвалил его намерение, и строгий дед тоже...

 — Ох, грехи наши тяжкие...— услышал Василий старушечий голос и шаркающие шаги из кухни по коридору, а там и увидел в неприкрытую дверь темную фигуру Алексеевны, простоволосой, в бесформенной юбке и рубашке.

   «Что это она вскочила?» — подумал Василий и тут только сообразил, что на соборной колокольне пробили уже четыре раза.

 — Алексеевна,— шепотом окликнул он,— что, уже утро?

 — Известно, утро,— подошла она к двери, крестя раскрытый в зевоте рот.— Чего не спишь-то? Мне пироги ставить надо, а тебе, соколик, самое время сны бархатные видеть.

 — Это какие ж такие бархатные? — улыбнулся юноша.

 — А ты, голубок, ляг на правый бочок, закрой глазки и уви­дишь. Охо-хо... Господи, помилуй! Господи, помилуй меня, греш­ную...

Василий только закрыл глаза и мгновенно заснул глубоким счастливым сном.

                                                              Глава 3

                                               В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ

   За семнадцать лет до описываемых событий, в год рождения Василия Дроздова, произошло много примечательных событий и Российской империи и в чужих краях.

   Матушка-государыня Екатерина отметила надворного совет-пика Гаврилу Державина, сочинившего славную оду «Фелица». Был утвержден договор с Австрией о разделе Турецкой империи (до чего дело, правда, так и не дошло). Среди многих доносов императрица выделила те, в которых намекалось на намерение наследника, великого князя Павла Петровича, превратить воз­никшие в дворянских кругах навет, правда, крайне неприятный и настораживающий. Радовал сердце внук Александр, в пять лет выучившийся читать, могший рассуждать с недетской серьезностью, оставаясь по виду сущим ангелом: голубоглазый, с кудрявыми белокурыми локонами и яр­ким румянцем на нежном личике.

   В ту пору государыня назначила ему законоучителем прото­иерея Андрея Афанасьевича Самборского. Исходила она при этом из того, что отец Андрей многознающ, полжизни провел за гра­ницей и потому сможет предоставить великому князю Александру и брату его Константину всю полноту познаний Закона Божия на новейшем европейском уровне. Петербургский митрополит Гавриил, правда, осмелился заметить, что уж больно не похож отец Андрей на православного священника: брит, ходит в светской одежде, женат на англичанке — ну совсем пастор, а не российский батюшка. Государыня этим мнением пренебрегла. Она вознаме­рилась приуготовить из внука подлинно европейского государя. Вот почему главными наставниками внуков были определены представители родовитой русской аристократии во главе с гене­ралом Николаем Ивановичем Салтыковым, а действительным вос­питателем стал тридцатитрехлетний швейцарский адвокат Фре­дерик Сезар де Лагарп, воодушевленный высокими идеями.

Пруссия в ту пору готовилась к новым войнам, Англия и Франция богатели, хотя и по-разному. В Лондоне Вестминстер и Букингемский дворец смогли договориться о разделе власти ради сохранения себя самих в состоянии благополучия и всевоз­растающего процветания. А в Париже Лувр по-прежнему видел себя вершиною власти, не сознавая, что таковой уже не является.

   Франция действительно богатела: осваивались торговые фак­тории на Востоке, появлялись новые мануфактуры и фабрики, развивались торговля и банковское дело. Если бы жизнь чело­веческая зависела лишь от материальных обстоятельств, норман­дцам, беарнцам, бургундцам и парижанам предстояло бы безоб­лачное житье на пути превращения во французскую нацию. Но человек несводим к одному желудку.

   И как в ветхозаветные времена позавидовал Каин Авелю, сильно огорчился, восстал на брата своего и убил, так и французские верхи отвернулись от братьев своих меньших, считая их не более чем за полезный и безгласный скот, а низы ожесточились на

аристократию и дворянство. И темная сила раздувала эту вражду.

   Впрочем, на поверхности видно было лишь стремление к благу, даже всеобщему благу, уверения в желании счастья для всех. Зло ведь никогда не выступает под своим именем, старательно прикрываясь благородными намерениями.

   Вдруг появилась масса памфлетов, воззваний, обличений, в которых истина переплеталась с клеветою, призывы к облегчению положения крестьян смешивались с требованием равенства вообще, вопреки самой человеческой природе. Звучал христиан­ский лозунг братства, но все было проникнуто духом враж­ды и приправлено едкой насмешкою. Громовый хохот стоял над французскими землями: осмеивалась религия, «тупое исполнение пустых обрядов»; осмеивались старые порядки, по которым дво­ряне процветали за счет нищих крестьян, живущих в землянках и питающихся просовой кашей; осмеивалась надменная королева Мария-Антуанетта, а там и сам король Людовик XVI. Но общество оказалось так разделено, что верхи — двор и аристократия — если и слышали шквал недовольства, то не сознавали его значения.

   Впрочем, иные отлично сознавали. Так на пожаре иной про­хожий радуется случаю погреться, а ловкий вор — возможности поживиться. Братья короля прикидывали, как бы спихнуть Лю­довика с трона, жиреющая буржуазия мечтала о баронских и графских коронах на своих каретах, высшее католическое духо­венство — все сплошь развращенные до мозга костей аристократы — готовилось к радикальному преобразованию Церкви... И так, ин­тригуя, богатея и веселясь, Франция шла к кровавой революции.

Между тем в России на Францию продолжали смотреть снизу вверх, желая поучиться у просвещенной Европы премудростям и французской моды, и новейшей французской философии. Па­рижские просветители с готовностью пользовались денежной по­мощью, щедро предлагаемой российской императрицей, обме­нивались с нею прекраснодушными посланиями, которых нрав­ственные рассуждения сильно бывали разбавлены неумеренной лестью повелительнице Северной Пальмиры. На ее приглашение прибыть в Петербург не спешили, но наконец Дени Дидро ре­шился. Екатерина Алексеевна предназначала его в наставники внуку.

   Дидро ехал в дикую Московию с настороженностью и любо­пытством, полагая своей

миссией просвещение глухой окраины мира, но вскоре понял, что Россия — сама иной мир, для него, естественно, чужой, но интересный. Он вращался в петер­бургском кругу галломанов, высшей аристократии, имел аудиен­ции у императрицы, посетил университет... Очень хотелось затеять ему дискуссию с русским духовенством, но те уклонялись.

   Однажды на одном из приемов во дворце Дидро решительно подошел к митрополиту московскому Платону, которого ему ре­комендовали как самого умного из русских архиереев. Проповеди митрополита, переведенные по приказу императрицы на фран­цузский язык, привели Дидро в восхищение еще в Париже.

 — А знаете ли, святой отец,— обратился на латинском языке философ к митрополиту,— что Бога нет, как сказал Декарт.

 — Да это еще прежде него сказано,— не замедлив, отвечал митрополит.

 — Когда и кем? — спросил озадаченный невер.

— Пророком Давидом,— спокойно отвечал Платон.— Рече бе­зумец в сердце своем: нет Бога. А ты устами произносишь то же.

Пораженный неожиданностью и силою отповеди, Дидро за­стыл, потом неловко обнял Платона.

  В тот самый 1782 год в самарских степях, далеких и от Парижа, и от Петербурга, в имении вдовой помещицы Марии Лукиничны Яковлевой случилась беда. Владелица имения тяжело переживала смерть мужа. Потрясение оказалось столь велико, что и спустя

полгода она продолжала сидеть, запершись в своей спальне, от­казываясь видеть даже детей. Горе было понятно, но, когда гор­ничная услышала, как госпожа увлеченно разговаривает с кем-то за закрытой дверью, в доме забеспокоились.

  Вызвали сестру помещицы, жившую неподалеку. Та на цы­почках подошла к спальне и услышала знакомый голос, который жалобно просил:

 — Евдоким, голубчик мой, ты меня никогда не оставишь? Я для тебя всем пренебрегла, даже детьми...

   Повредилась в уме — иного заключить было нельзя. Сестра пробовала войти в спальню, но бедная больная то на коленях молила оставить ее с мужем, то с яростью бросалась выталкивать.

 — Помогите, матушка,— просила старая нянька.— Деток больно жалко. Уж мы все молимся за нее, и детки молятся, а беда не уходит.

 — Мы к ней хотели зайти,— рассказала старшая, двенадца­тилетняя Аня,— а она закричала, что ненавидит нас, чтобы нас увели, мы ей больше всех мешаем.

 — Потерпите еще немного. Я вызову брата из Петербурга.

  Спустя месяц приехал брат, предупрежденный обо всем. Ре­шительно вошел к больной и велел отворить окна. Та в бешенстве бросилась на него, царапая и кусаясь.

— Лошадей готовьте! — крикнул он.                          -

— Умоляю вас, не разлучайте меня с мужем! — кричала.— Я умру без него!

   Закутав в одеяло, он на руках вынес сестру и посадил в коляску, велев кучеру гнать в город «во всю ивановскую». Дорогою так кричала бедная, что прохожие в страхе крестились.

   Брат привез ее в свой самарский дом. Шесть недель не от­ходили от нее он, вторая сестра и приходский священник. Она, казалось, не слушала их, то разговаривала сама с собою, то читала Евангелие, принесенное отцом Никодимом. Вдруг в одну ночь вскочила Мария Лукинична, бросилась к иконам и на коленях стала молиться.

 — Позовите поскорее батюшку! — попросила она сестру.— Я хочу причаститься!

   С радостью поспешил к ней отец Никодим. После причащения Святых Тайн так же возбужденно обратилась она к сестре:

— Детей привезите, пожалуйста! — и облегченно заплакала. Мир и покой воцарились в доме. Вечером, когда спешно

привезенных детей увели спать, Мария Лукинична рассказала брату с сестрой и священнику, что в эту решающую ночь ей во сне привиделся старичок и стал строго выговаривать, какое она делает страшное преступление против Бога и как она могла думать, что муж к ней ходит. «Ежели бы ты знала, с каким ты духом беседовала, то ты бы сама себя ужаснулась! Я тебе его покажу.— И она увидела страшное чудовище.— Вот твой собеседник, для которого ты забыла Бога и первый твой долг — детей!» «Помоги мне, грешной,— взмолилась она,— исходатайствуй прощение мо­ему преступлению. Обещаюсь с сей минуты служить Господу мо­ему, стану нищих, больных, страждущих утешать и им помогать». «Смотри же,— мягче ответствовал старичок,— исполни и тем за­гладишь свое преступление. Сейчас вставай и зови доброго па­стыря, чтобы он тебя приобщил Святых Тайн».

   Наутро Мария Лукинична привела детей к брату и сказала им:

  — Вот ваш отец и благодетель. Он вам мать возвращает, и вы теперь не сироты.

   Жизнь ее действительно переменилась решительно. Детей ста­ла воспитывать строго, не баловала. Шубы у Ани не было, ходила зимой, закутанная в платки. На завтрак детям подавали горячее молоко и черный хлеб, чаю не знали, в обед — щй, каша, иногда кусок солонины, летом — зелень и молочное.

   Резвая Аня любила бегать, купаться, что поощрялось матерью, и лазить по деревьям, что строго запрещалось; много ходила пеш­ком, ездила верхом. Мать приучила ее читать Священное Писание и молиться.

   Навещавшая их тетка, напротив, девочку ласкала. С осторож­ностью разговаривая с сестрой, она как-то решилась спросить:

 — Зачем ты дочку так грубо воспитываешь?

 — Я не знаю, в каком она положении будет. Может быть, и в бедном или выйдет замуж за такого, с которым должна будет по дорогам ездить — так и не наскучит мужу прихотями, всем будет довольна, все вытерпит. А ежели будет богата, то к хорошему легко привыкнет.

   Зимою жили в городе, и там Аня постигала другую науку — милосердия. Всякую неделю мать с дочкой хаживали в тюрьму, где раздавали деньги, еду и сработанные своими руками рубашки, чулки, колпаки, халаты. Больных Мария Лукинична лечила, кор­мила особенной пищею и поила чаем. Аня не стояла в стороне, подчас и раны обмывать приходилось.

   Приходили в дом нищие — и оделялись деньгами, рубашками, башмаками. Сама их кормила за столом и заставляла детей при­служивать. Мало того, одного из своих дворовых она отрядила специально для поисков немощных и страждущих. Сколько бед­ных домов было у нее на содержании, сколько сирот выдала замуж!

— Ежели ты будешь в состоянии делать добро для бедных и несчастных,— нередко повторяла мать Ане,— то ты исполнишь закон Христов, и мир в сердце твоем обитать будет, и Божие благословение сойдет на главу твою, и умножится богатство твое, и ты будешь счастлива. А ежели ты будешь в бедности и нечего тебе дать будет, то и отказывай с любовью, чтобы и отказ твой не огорчил несчастливого, и за отказ твой будет тебя благословлять. Но в бедности твоей ты можешь делать добро: посещать больных, утешать страждущих и огорченных. И помни всегда, что они есть ближние твои и братья, и ты за них будешь награждена от Царя Небесного. Помни и не забывай, мой друг, наставления матери твоей...

   Так в трудах и молитвах текли дни доброй помещицы, и никто не ждал их скорого пресекновения.. Но вот как-то арестанты уви­дели в дверях одну Аню с узелками.

 — Жива ли наша благодетельница?

 — Жива,— ответила девочка,— но больна. И говорят, опасно.

Болезнь навалилась на Марию Лукиничну вдруг и разом при­давила ее. Все вокруг и сама она сознавали, что наступили по­следние дни земной ее жизни. И вот тут откуда-то возникли соседи — Елизавета Федоровна Карамышева с сынком Алексан­дром Матвеевичем, двадцати семи лет. Повадились ездить на весь день. Мать сидела с больной, а сын — с Аней в гостиной. Ей эти посещения были неприятны, а отчего — понять не могла. Александр Михайлович рассказывал о своей военной службе, о поездках по России, ато просто смотрел на нее и странно улыбался.

   В мае переехали в деревню. Больная едва отошла от дороги, как велела позвать Аню.

— Вот что, друг мой,— слабым голосом сказала Мария Луки­нична.— Выслушай от меня спокойно все, что я буду тебе говорить. Ты видишь, что нет надежды к моему выздоровлению. Я не стра­шусь смерти и надеюсь на милосердие Спасителя, но горько мне тебя оставить в таких летах... Брата твоего я пристроила, а у тебя есть другая мать и покровитель. Не откажи только признать их за таковых. Дай мне спокойно умереть!

   Девочка от усталости и ошеломления даже не заплакала.

 — Я, маменька, никогда вашей воле не противилась...

 — Так знай, что я тебя помолвила за Александра Матвеевича и ты будешь скоро его женою.

Будто одеревенела тринадцатилетняя Аня.

 — Ты поняла меня?

 —  Кто же будет ходить за вами, маменька?

 — Тебя со мною не разлучат. Да и недолго уже...

    Со свадьбой не медлили, но далее жизнь пошла не так, как ожидала Аня. С матерью ее

разлучили, несмотря на горькие слезы и отчаяние. Муж отвез ее в свою деревню, в небольшой старый дом, где отвел ей комнату, объявив, что она должна слушаться но всем его и его племянницу, которая с ними будет жить пос­тоянно, и даже спать будет с ним в одной спальне, так как очень любит дядю, и ей тягостно ночь провести, не видевши его. Но говорить об этом никому никогда не надо. Так много горя об­рушилось на Аню, что у нее и сил недостало удивиться, почему нельзя говорить никому о горячей любви племянницы к дяде.

    Началась новая жизнь, чаще — беспросветно тягостная, реже — дарящая утешение. Будто знала покойная Мария Лукинична, к чему надо готовить дочку. Муж был способен и удачлив по службе и горном ведомстве, имел влиятельных покровителей и хороший доход, по деньги уходили на игру и гульбу. С женою был то груб то злобен, то насмешлив; в Великий пост заставлял есть мясной суп, а то предлагал ей завести любовника. «Племянница» вскоре пропала, но он ни одной юбки не мог пропустить. Дома своего не было — снимали квартиры то в Петербурге, то в Петрозаводске,то в Архангельске, то кочевали по Малороссии. Так прожила она без малого двадцать лет.

    Но все имеет конец на этом свете. Похоронив мужа, Анна Евдокимовна вскоре вышла замуж за Александра Федоровича Лабзина, молодого (на восемь лет моложе ее) чиновника секретной экспедиции Санкт-Петербургского почтамта. Сблизило их испы-

тываемое обоими сильное религиозное чувство и с удивлением открытое друг в друге стремление еще более приблизиться к Гос­поду, полнее и глубже, чем проповедуют священники в церкви, понять учение Христово.

    В то время русское дворянство оказалось оторванным от род­ных корней народной жизни и православия. Могучей рукою Петра была вырыта пропасть между дворянским слоем и основной мас­сой народа, немногие могли преодолеть ее. Большинство же, пы­таясь удовлетворить естественную тягу души к духовному про­свещению, обратилось к мистическим учениям, во множестве появившимся в Европе. Масонство виделось желанным лучом света, и многие спешили на этот свет.

   В книге «О заблуждениях и истине» одного из виднейших европейских мистиков Сен-Мартена говорилось: «Следить за ма­терией — значит толочь воду. Я познал лживые науки мира сего и познал, почему мир не может ничего постичь: на эти науки направлены только низшия способности человека. Для наук че­ловеческих нужен один разум, оне не требуют души; между тем для наук божественных разума не нужно, ибо душа их вся по­рождает...» Масонство предлагало организованные формы для про­явления такого рода мистических настроений.

    Казалось бы, явными противниками масонства были вольтерьянствующие вольнодумцы. Отзыв их кумира об учении Сен-Мар­тена был таков: «Не думаю, чтобы когда-либо было напечатано что-либо более абсурдное, более темное, сумасшедшее и глупое, чем эта книга». Между тем поэмы Вольтера, самый дух его со­чинений, широко известных во всех домах столичного и отчасти провинциального российского дворянства, был пронизан ядом насмешки и ненависти к святыням христианства, что с очевид­ностью также влекло от церкви, от веры отцов и дедов.

   При всей закрытости масонства известно было, что цели оно провозглашает самые благородные и чистые, что все входящие в общество (и князья и лавочники) считались братьями и обязаны были помогать друг другу. Масонство выглядело неким собранием благородных людей. Пылкий и чистый сердцем Лабзин с радостью принял предложение о вступлении в общество, и жена поддержала его. Оба желали посвятить себя делам милосердия и благотворе­ния, дабы увеличить счастье на скудной добром земле.

   Продвигаясь по этому пути, Лабзин стал видным масоном и в 1800 году основал в Петербурге новую ложу. Анна Лабзина стала его верной помощницей и даже, в нарушение масонских правил, запрещавших участие женщин, присутствовала на

некоторых заседаниях, что, впрочем, не указывалось в протоколах.

   Власть занимала в отношении масонов позицию смутную. Открытого преследования их не начинали, поскольку в масонство пошли сливки русской аристократии — князь Андрей Борисович Куракин, князь Григорий Петрович Гагарин, граф Яков Алексеевич Брюс, граф Петр Разумовский, барон Строганов. С другой же стороны, власть не могла смириться с существованием в государстве тайной организации, прямо связанной с иностранными державами и преследующей неясные цели. Государыня Екатерина Алексеевна вознамерилась побороть зло. Приближенные ее (сами почти сплошь вольные каменщики) указали противника — Николая Новикова.

   Расчёт был прост. Новиков, верно, принадлежал к масонскому

Обществу и был чрезвычайно активен в своей деятельности, однако не совсем в той сфере, в какой желательно было бы обществу

Во взятой в аренду университетской типографии для всемерного распространения просвящения в России он издавал сотни книг, от букварей и учебников до богословской и философской литературы. А в Зимнем дворце помнили, как недовольна была государыня многими публикацыями в давних новиковских журналах, где прямо звучала насмешка над иными её драматическими творениями. Молодой Новиков принял за чистую монету вольнолюбивый дух екатериненского наказа, забыв, что опасно задевать самолюбие автора, тем более автора венценосного и очень памятливого. Приманка сработала.

  Высочайшем указом императрицы от 23 декабря 1785 года московскому главнокомандующему графу Брюсу и высокопреосвещенному митрополиту московскому Платону предписывалось. освидетельствовать издания типографии отставного поручика Новикова, ибо, как отмечалось, из оной типографии выходят странные книги». Митрополиту Платону поручено было также испытать самого Новикова в православном законе, «а в книгах типографии его не скрывается ли умствований, несходных с простыми и чистыми правилами веры нашей православной и граж­данской должности».

   26января 1786 года митрополит Платон донес государыне, что поручик Новиков призван был и испытан в догматах православной греко-российской Церкви и оказался примерным христианином. Изъятые книги митрополит разделил на три разряда:

1) книги собственно литературные, которые по скудости литера­туры отечественной желательны к распространению; 2) книги мистические, которых высокопреосвященный просто не понял и потому судить о них не может; 3) книги самые зловредные, развращающие добрые нравы и ухитряющиеся подкапывать твер­дыни святой нашей веры. «Сии-то гнусныя и юродивыя порож­дения так называемых энциклопедистов,— писал митрополит Пла­тон,— следует исторгать, как пагубныя плевела, развращающая добрыя нравы». Спустя два месяца указом государыни графу Брюсу дано было знать, какие книги изъять из книжных лавок и сжечь. Дополнительно московскому главнокомандующему было сооб­щено, что государыне приятно будет, ежели после окончания аренды Новиковым университетской типографии сия аренда не будет возобновлена.

   Таким образом, удар по масонству вроде бы и был нанесен, но цели не достиг.

  В первый день нового 1800 года молодая жена великого князя Константина Павловича принцесса Юлиана Сакс-Кобургская едва не умерла от страха. Рано утром, когда за окнами Зимнего дворца было совсем темно, а в коридорах еще не началось тихое мель­тешение слуг и придворных, принцесса, принявшая в православии имя великой княгини Анны, была разбужена оркестром трубачей, прямо под ее дверями проигравшими «зорю». Сделано было сие по приказанию ее супруга, большого шутника, великого князя Константина. Бедную принцессу трясло весь день, что искренне забавляло ее мужа.

   Великая княгиня Анна не осмелилась пожаловаться импера­тору, но своей свекрови императрице Марии Федоровне излила все негодование, заявив, что у нее недостает сил

переносить дикие чудачества грубияна мужа и она намерена покинуть Россию. Ма­рия Федоровна, как могла, успокаивала бедную немецкую девочку, польстившуюся на великокняжескую корону.

   Позднее принцессу успокаивали на половине наследника пре­стола, великого князя Александра. Его молодая жена великая княгиня Елизавета Алексеевна (еще недавно — принцесса Луиза . Баденская) жила в полном мире и согласии с мужем. То была удивительно счастливая пара.

   Двадцатитрехлетний великий князь Александр Павлович об­ладал очарованием редкого красавца (в отличие от брата Кон­стантина, курносого, лысоватого, с грубым голосом и резкими движениями). Улыбку его называли не иначе, как «ангельской», грация его движений и величавая поступь порождали сравнения с Аполлоном. При всем том, наследник сформировался в дворцовой атмосфере трусости и стяжательства, смелого разврата и наглого лицемерия как умелый царедворец.

   Он рано научился скрывать свои подлинные чувства и мысли и от покойной бабки, и от строгого отца. Шатки и неопределенны были внушенные Лагарпом идеи республиканизма и свободы. Мягкость характера,, природные доброта и лень порождали в нем мысль об. отказе от престола, и он долго лелеял мысль о жизни свободного гражданина на берегу Женевского озера, однако при­тягательность царской власти оказалась несравнимо сильнее, Цер­ковные обряды он послушно выполнял, но в атмосфере мисти­цизма,

питаемой то вольтерьянством, то масонством, то идеями отцов иезуитов, которые осмелели в России при Павле Петровиче, великий князь стал сущим космополитом.

   Впрочем, мысль о благе отчизны была для него важна, чувство долга оставалось твердым. Он сознавал крайнюю неготовность брата Константина для российского престола и видел растущее недовольство столичного дворянства батюшкиным правлением. Императорская корона надвигалась на него. Он и страшился этого, и очень желал...

                                                                 Глава 4

                                                   ПЕРВОПРЕСТОЛЬНАЯ

    Москва встретила отца и сына Дроздовых празднично. На пути в лавру они собирались остановиться в ней на денек, а пробыли без малого неделю. День за днем пролетали в богослу­жениях, сидении за столом в доме деда Александра Афанасьевича, его сына Григория, служившего диаконом в церкви Иоанна Воина, и отцовского зятя Сергея Матвеевича, чиновника Московского епархиального управления (с помощью которого отец хлопотал о месте диакона для своего будущего зятя Иродиона Сергиевс­кого). Сколько было съедено! Сколько услышано новостей и жи­тейских историй! Сколько было.увидено красоты и редкостей! У Василия голова шла кругом.

   Первым делом сходили к Иверской. Часовня у Воскресенских ворот Китай-города пылала жаром множества свечей. Череда са­мых разных людей продвигалась медленно перед иконою, тут по виду были мещане и мужики, купчихи и закутанные в платки бабы с детками, которых они поднимали приложиться к святыне;тут же с десяток дворян и дворянок теснились вокруг священника, служившего молебен, как пронеслось вокруг, «для новобрачных». Но Василий не сумел разглядеть жениха с невестою.

    На пути к отцовским родственникам — родителям жены от­цовского брата Ивана Федоровича — прошли шумной Неглинною, по правой стороне которой на одном из московских холмов стоял Рождественский монастырь. Самой речки не было видно. По словам отца, на масленицу здесь устраивались знатные ледяные горы. Отец Михаил и радовался Москве, и покряхтывал от частых непредвиденных расходов то на сбитень и пирожки для Васи, то на дивной работы лампады (в подарок тестю и для дома), которые

он присмотрел в лавке на Никольской и не мог не купить. А Василий с изумлением и робостью постигал после коломенского захолустья новую для него жизнь большого города.

   В волнениях и хлопотах старший Дроздов едва не забыл наказ своего отца Федора Игнатьевича: непременно сходить в Ново­спасский монастырь к старцу Филарету. Признаться, сам отец Михаил большой нужды в том не видел, да и времени мало у них, но ведь почему-то же молчаливый и несловоохотливый ба­тюшка просил... Пошли в Новоспасский. Через густую толпу едва пробрались к келье старца, благо облачение иерейское помогло. Седенький старик едва глянул на отца с сыном, как руки протянул к ним:

   — Милые мои, я вас заждался! Дроздовы переглянулись с удивлением.

Старец начал свой монашеский путь с Саровской пустыни, был переведен в Александре-Невскую лавру, а лет десять назад обосновался в Москве. Он славился исключительной прозорли­востью; митрополит Платон назначил его духовником инокини Досифеи (дочери от тайного брака императрицы Елизаветы и графа Разумовского); православным книжникам известно было его немалое собрание рукописной святоотеческой литературы. Ничего этого Дроздовы не знали. Помимо нежданного привет­ствия их поразила умилительная кротость и ласковость старца.

   — Благословите, отче, отрока Василия,— попросил отец Ми­хаил.— В семинарию поступает.

   Старец пристально вглядывался в лицо младшего Дроздова, так что Вася даже смутился и потупился.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! — торжественно произнес отец Филарет твердым голосом, осеняя крестом юношу, и неожиданно добавил: — А в другой раз ты меня благословишь...

   Старец помолчал еще и заговорил будто сам с собою: —...кто хочет идти за Мною, отеергнись себя, и возьми крест свой, а следуй за Мною,.. Много званых, но мало, ох, мало из­бранных...

    Келейник сделал им знак, и Дроздовы пошли к двери. На пороге еще оглянулись и поразились прямому и счастливому взгля­ду старца: он радостно улыбался!

  — Понравился ты ему, видно,— задумчиво сказал отец Михаил.— Надо полагать, с семинарией все обойдется.

   Сын не ответил. Он заново переживал короткие минуты пребывания в полутемной келье и непонятное пророчество.

    В доме московского деда Василий бросился к книжной полке, на которой выстроились толстые и тонкие тома в твердых темных переплётах с золотым тиснением. Библия на славянском, Псалтирь тоже на славянском, «Грамматика» Ломоносова, творения Бла­женного Августина на латыни, «Древняя Российская Вивлиофика, или Собрание разных древних сочинений»... Интересно...

«Не все у нас еще, слава Богу, заражены Францией; но есть много и таких, которыя с великим любопытством читать будут описания некоторых обрядов, в сожитии предков наших употреблявшехся; с не меньшим удовольствием увидят некоторая начетания нравов их и обычаев и с восхищением познают великость духа их , украшеннаго простотою. Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземных народов, но гораздо полезнее иметь сведения о своих прародителях; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранным; но стыдно призерать своих соотечественников, а ещё паче и гнушаться оными».

   - Батюшка! Какая хорошая книга! —обратился к отцу Василий.

    -Книга, может, и хорошая,—осторожно сказал отец,—но ты всё ж таки поставь её на

место. Издателя ее, Новикова, только недавно из крепости выпустили.

    По Кремлю его водил отец. Василий увидел первую церковь, поставленную на Москве,— Рождества Иоанна Предтечи, от которой открывался прекрасный вид на Замоскворечье. Неподалеку древний собор Спаса на Бору с богатейшим убранством, но удивительно маленький, как образ ушедшего в историю Московского княжества. И будто для сравнения за ним возвышался величественный кафедральный Успенский собор, главный храм Московского царства. Для его осмотра дедушка Александр Афанасьенич назначил особенный день.

   Василий был поражен громадностью храма уже при первом посещении службы. Нынче, отерев нос и щеки и распутав концы башлыка, он вдруг увидел то, чего не мог понять сразу: строгую красоту устройства и убранства храма.

   Усталый отец присел у свечного ящика, а юноша, задрав го­лову, обходил храм. Подолгу стоял он у росписей стен собора. Западную сторону почти всю занимало изображение Страшного суда, северную — вселенских соборов. На огромных столпах .- фигуры мучеников христианских, ибо они служат опорой и утверждением Божественной Истины.                                                Иконостас был грандиозен, возвышаясь во всю высоту собора на пять ярусов. Иконы на верхнем, пятом, были почти неразличимы, там вокруг Бога Саваофа помещались образы древних праотцев и патриархов, на четвертом — пророков ветхозаветной цер­кви, с иконой Знамения Божией Матери посредине. На третьем —иконы церковных праздников и евангельских событий. На втором — в человеческий рост изображения Спасителя в образе Ве­ликого Архиерея с предстоящими перед ним Богоматерью, Иоан­ном Предтечей и апостолами. Нижний ярус, как и в любой церкви, посвящался местным иконам, но среди них была одна — святыня всероссийская.                                                                  :

  — Владимирская икона Божией Матери, написанная еще при жизни Пресвятой Девы евангелистом Лукой, была вывезена из Царьграда в Киев в шестом веке,— сказал подошедший дедушка Александр.— Князь Андрей Боголюбский привез ее во Владимир на Клязьме — отсюда и название образа,— а в Москву впервые привез ее великий князь Василий Первый, дабы оборонить город от жестокого нашествия. Сколько чудесных избавлений и исце­лений случилось благодаря этому дивному образу, едва ли кто скажет...

Пойди приложись.

   С благоговейным трепетом юноша прикоснулся губами к хо­лодному серебряному окладу, укрывавшему образ, перекрестился и совсем близко увидел дивный лик, в котором и умиление, и печаль, и утешение, и упование твердое... Никто не ведал, что было тогда в сердце его.

   Дедушка рассказывал такие интересные вещи, что не только Василий, но и отец слушал с увлечением о царском и патриаршем месте, о троне Владимира Мономаха и упокоившихся здесь первосвятителях российской церкви, начиная с митрополита Петра до митрополитов Ионы, Филиппа, Гермогена.

   Людей в храме не было видно, лишь возле дверей какой-то служка не спеша тер веником каменные плиты пола. Отец и дедушка свернули за толстый столп, и Василий не удержался — уселся на патриаршее место под невысоким сводом, опирающимся на витые столбики темного дерева.

— Зря примериваешься, юноша,— с улыбкою и совсем не строго сказал вдруг вышедший из-за столпа Александр Афанасьснич.— Государь Петр Алексеевич патриаршество на Руси отме­нил. Теперь у нас Синод.

   Василий мгновенно покраснел от стыда, но отец был задумчив и не сделал ему выговора за глупую шалость.

   В алтаре они увидели величайшие святыни: Ризу Господню, привезённую в Москву послами персидского шаха, Гвоздь Гос­подень, доставленный из Грузии, часть Ризы Пресвятыя  Богоро­дицы. Только крестились благоговейно Дроздовы и радовались, что сподобились такого счастия.

—...Сия дарохранительница из червоннаго золота — дар светлейшего князя Потемкина-Таврического... В сем ларце покоятся государственные акты о престолонаследии...— Дедушка Александр неожиданно весело посмотрел на своих спутников.— А вот вам, говоря латинской поговоркою, поп multa, sed multum, что означает:  не много, но многое!

   Таким знатокам латыни, как Дроздовы, перевод не был нужен. Они вопрошающе взирали на небольшой сосуд из темного камня, который бережно держал старый соборный ключарь.

Сосуд сей из яшмы с финифтяной змейкой, символом вечности,  по меркам земной жизни почти вечен, ибо служил еще Августу Кесарю, от которого перешел к византийским императорам , а от них попал к Владимиру Мономаху, Подлинно пыль веков впитала эта чаша…Подержи, Васенька, подержи. Август, Рим, ещё Господь не сошел на землю, и он, Василий Дроздов, держит в руках это немое свидетельство протекших веков. Значит, и сам он также часть не только огромного Божиего мира. Но и пёстрой всемирной истории... Собор преподал ему ошеломляющие открытия, которые предстояло обдумывать и постигать во всей полноте.

   Подойдя к патриаршей ризнице, все трое почувствовали усталость и решили отложить ее осмотр на потом.

   Отошли от ризницы и невольно подняли глаза на стройную громаду колокольни Ивана Великого. Будто рослый богатырь в золотом шлеме стоял посреди древнего городища, зорко оглядывая, не идет ли откуда враг.

   -Красота-то какая, Господи! — выдохнул отец.

  -Батюшка, пойдемте колокольню посмотрим! — И устал, и голова гудела, и ледяной ветер с реки разгулялся, но невозможно было отойти просто так от очередного чуда.

   -Ты, Васенька, иди-ко сам, скажешь там, что я позволил,— решил дело дедушка Александр.— А мы с твоим батюшкою отправимся перекусить. Наморозишься — беги скорей в дом.

    Квартира соборного ключаря располагалась в покоях старого  Патриаршего двора позади Успенского собора.

   Сам не понимал, отчего вдруг ушла усталость. Ноги несли его все выше, все дальше по высоким потертым белым ступеням внутренней лестницы, шедшей внутри пятиметровой толщи сте­ны. Так же ходил царь Иоанн Васильевич Грозный, едва не задевая скуфейкой чернеца за своды.

   Торопясь и поскальзываясь, он обошел первый ярус, протис­киваясь мимо громадных колоколов, каждый из которых был больше их самого большого соборного. На второй ярус вела уже витая металлическая лестница. Тут оказалось попросторнее, но тянуло дальше. Третий ярус ошеломил тем, что огромный город отсюда виделся сжавшимся вдвое.

    Далеко внизу медленно тащилось множество саней, редкие кареты на полозьях. Хорошо было видно пеструю толпу на Крас­ной площади, где снега будто и не было, а вдали на самом краю горизонта пустыри, рощи, укрытые снегом, какой-то дворец крас­ного камня, поближе — невиданная сизая громада с остроуголь­ной башней. Да это Сухарева башня!

   За несколько минут он продрог до костей и с сожалением должен был уйти, не разглядев всего. Но, проходя мимо первого яруса, не выдержал, вышел на обзорную площадку с балюстрадой и, протаптывая тропинку в нанесенных сугробах, смотрел и смот­рел на дома, церкви и дворянские особняки Замоскворечья, близ­кие Ильинку и Варварку внутри стен Китай-города, совсем близ­кие Охотный ряд и сказочный белокаменный дворец против са­мого Кремля, на удивительный собор Василия Блаженного, де­сятки церквей и соборов Кремля...

«Летом бы сюда приехать»,— думал Василий, стуча зубами от холода.

    В квартире дедушки, состоявшей из нескольких маленьких, квадратных и вытянутых,

комнаток с низкими сводчатыми по­толками и крохотными окнами, его заждались. Бабушка, тетки и дядья, которых еще недавно он не знал, наперебой потчевали всем, что стояло на столе, а потом вернулись к своим разго­ворам.

— Преосвященный Платон строг, верно. Когда служит в Чудовом или в Большом соборе, никто не отважится разговаривать. Уж на что знатные дворянки есть, а ни одна не принимает благословение владыки или антидор в перчатках. Ежели увидал какого духовного на улице пьяным, никогда не спустит,— рассказывал старшему Дроздову второй сын дедушки Александра, диакон Фома.

— Что ж, в монастырь отсылает?           '   - .

-Редко. Он хоть строг, а сердцем мягок. Иному выговор сделает, иного пошлет поклоны земные класть или пеню наложит немалую, до пяти рублев, иного низведет на низшие должности... Недавно кум из лавры приехал, рассказал, как к владыке после службы подошел какой-то приезжий монах из дальнего монастыря с жалобаю, что кормят их черствым и заплесневелым хлебом, и показал кусок. Владыка взял кусок и стал есть. «А где ты родился? спрашивает монаха.— А кто родители?.. Отчего в монастырь постригся?..» Тот все рассказывает. «Да с чем же ты, отец, пришел ко мне?» — наконец спрашивает Платон. «Жаловаться на дурной хлеб.— «Где же он?» — «Да вы скушали его!» — «Ну и ты иди, твори такожде».

Посмеялись невольно духовные за столом, покрутили головами.

   Ас чего ж пошло упразднение епархии нашей? — полюбопытствовал отец Михаил.— Едва ли владыка Платон тому при­чиною.

    -Синод мудрит,— нехотя отвечал зять Сергей Матвеевич, единственный за столом бывший бритым и не в рясе, а в коричневом сюртуке,— Хотя дела так поворачиваются, что скоро и Синод по-московски говорить начнет.

   Про Василия никто не вспоминал. Он сидел в углу на твердой лавке в полудреме от тепла, сытной еды и силился ничего не пропустить из таких интересных разговоров. Дома в Коломне дед и отец обсуждали церковные дела наедине, выставив его за дверь.  А здесь он сидит со всеми за столом, как большой. Да он и есть большой!..

   Служанка тихо и незаметно убрала со стола пустые блюда и тарелки. Духовенство не имело права владеть крепостными душами и, но запрет этот обходили, покупая прислугу на имя знакомых Помещиков. На столе появились бутыли с наливками, рюмки синего и зеленого стекла, мед, варенья, сладкие пироги, белые фарфоровые чашки с синими рисунками цветов и трав.

   -Хорошо живете, отец Александр,— невольно порадовался старший Дроздов.

   - Не  жалуемся, благодарение Господу,— отозвался тот.— Пряники что ж забыли? Внуков надо побаловать... А что в консистории про новые указы слышно?

   Появившиеся из соседней комнаты внуки и внучки подходили и получали по печатному вяземскому прянику. Василий думал было пересидеть, но отец глянул строго — юноша встал и тоже подошёл к старику.

   Отец Александр пригнул его и поцеловал в лоб.

   -Вот вам архиерей будет! — объявил он.

  - Это почему же? — усмешливо поинтересовался диакон Фома.

— А потому что учен, а молчит себе да слушает, как мы с вами языки точим. Бери пряник, умница, и чай пей. А Мос­ква, известно, слухом полнится, молвою живет... Так что с указами?

  — В точности не помню, батюшка,— с усилием заговорил осоловевший консисторский,— про цветы вот. Высочайше повелено, что если кто желает иметь на окошках горшки с цветами, держали бы оныя по внутреннюю сторону окон, а ежели по наружную, то непременно чтоб были решетки. Другой указ — чтоб не носили жабо и не имели на физиономии бакенбард. Чтоб малолетние дети на улицу из домов не выпущаемы были без присмотру...

— Как это у государя на все времени достает...

— Еще указ, что вальс танцевать запрещается, башмаки не носить с лентами, иметь оныя с пряжками.

— Ты все про дворянские дела, а про духовных было что?

— Из недавних газет ничего не было.

— Да ведь и сколь уж дал нам государь,— вступил в разговор старший Дроздов.— Телесные наказания отменил, награды спе­циальные ввел. У нас в Коломне иные батюшки спят и видят, как бы наперсный крест особенный получить, а то и митру.

— Наш-то владыка был против,— тихо сказал отец Александр.— Полагает он, что митра есть часть только архиерейского облачения и честь ношения ее умалится, ежели надеть ее на голову любого .протопопа. Но государю виднее...

   Разговор еще долго тек с события на событие, с одного лица на другое, о скорых свадьбах племянницы отца Александра и старшей дочки отца Михаила, о том, что правильно отец Михаил везет сына в троицкую семинарию, о назначении на калужскую епархию какого-то Феофилакта, о странных предсказаниях по­лоумного монаха Авеля, а Василий то слушал, то на мгновение впадал в дрему... Нравилась ему Москва.

                                                            Глава 5

                                              ТРОИЦКАЯ СЕМИНАРИЯ

 

    В приемной ректора архимандрита Августина пришлось ждать долго.

Отец Михаил покорно сидел на лавке, положив руки на ко­лени, и изредка поднимал глаза на висевшую в углу небольшую Смоленскую икону Божией Матери с едва заметным огоньком лампады. Василий, кусая губы, то мерно расхаживал от входной двери до лавки, то пытался посидеть, примостившись рядом с отцом, но снова вскакивал и начинал топтаться по тесной комнате. Иго грызла обида.

    В Сергиев Посад добрались к вечеру. Переночевали у земляков, и поутру, оставив вещи, отправились в лавру. Для младшего Дроздова все виделось как бы продолжением московских чудес: высокие стены лавры, непохожие Друг на друга церкви, громада Успенского собора и дивная красота лаврской колокольни. Зашли в Троицкий собор, чугунный пол которого был устлан толстым слоем сена (иначе зимой было не выстоять службу). После литургии поклонились преподобному Сергию и, помолившись, отправились в семинарию.

  Огорошили их еще у входа свои коломенские семинаристы, приехавшие ранее.

  - А наших всех в класс риторики определяют! И на казенный кошт никого не берут! -объявил Ваня Пылаев.

   - Как же так опешил Василий.— Мы прошли всю риторику…

  -Прошли то прошли, но тут говорят, что мы до философии не доросли, познаний не хватит уразуметь.

  - Батюшка. Что же это? – аж побледнел Василий.

  Отец Михаил отправился в канцелярию. Высокий и худой инспектор иеромонах Мелхиседек сидел за большим столом, за­валенным бумагами. Выглядел он строго, глаз почти не поднимал, внимательно выслушивал подходивших послушников и семинаристов, кратко отвечал , успевая при этом подписывать бумаги. Когда же поднял глаза на старшего Дроздова, тот увидел, что взор отца Медхиседека добр и ласков.

   -Ничем не могу помочь,— отвечал он отцу Михаилу, и видно было, что сам искренне этим огорчен.— Отец ректор указал, что знания вновь прибывающих настолько малы, что не грех им посидеть еще в классе риторики. Беды большой нет. Коли сынок ваш знающ,

через год поступит в класс философии. Давайте про­шение и документы.

   Через год... Восемь лет провел Василий в коломенской се­минарии и полагал, что достаточно учен, год уже отучился в философском классе, а тут на них смотрят как на полуграмотного деревеньщину. Обидно! И несправедливо!

   - Отец инспектор,- не сдавался старший Дроздов, - нельзя ли мне самому объяснить отцу Августину наше дело. По справедливости говорю, что сын мой подготовлен отлично- извольте посмотреть аттестат. Латынь знает превосходнейше, это не как отец говорю...

Внутри у Василия все сжалось от напряжения.

— А греческий? Греческий язык он знает? — мягко спросил инспектор.

— Греческого у них еще не было...

— Ну что ж тут поделаешь... Да вы не отчаивайтесь, батюшка... Впрочем...

Из глаз Василия потекли жаркие слезы. Утер поспешно.

— Аттестат действительно отличный,— размышлял вслух отец Мелхиседек.— Я отцу ректору доложу, а там уж уповайте на Гос­пода.

И вот они ждали. Отец ректор обедал.

   Лаврские куранты на колокольне отбивали час за часом. На­ступил вечер. Немолодой послушник внес в приемную свечу в фонаре с толстыми стеклами. Наконец распахнулись двери покоев архимандрита, откуда степенно вышли несколько иеромонахов и двое статских. Договаривая что-то свое, они прошли мимо Дроздовых, не заметив ни скромного батюшку в небогатой рясе, ни небольшого росточка худенького юношу. Подождали еще не­много. Наконец из приотворенной двери донеслось:

— Зови коломенских...

Василий вошел со страхом, но ректор архимандрит Августин оказался обыкновенен: среднего роста, очень полный, с широкою бородою лопатою, с зачесанными назад густыми волосами с про­седью, открывавшими высокий лоб; голос его был мягок и певуч, звучал ласково; взор внимателен и испытующ.

— Ну что, батюшка, сынка привезли... Учен, говорят, а мы сей же час его и проверим... Бери перо, юноша, и записывай тему: «An dantur ideae innatae». Записал?., Ступай в приемную и пиши там сочинение, а мы пока с твоим батюшкою чаю попьем. Ступай, ступай.

Знал отец ректор, что в программе коломенской семинарии не предусмотрено было изучение ни платоновских, ни каких иных философских систем, а стало быть, чрезмерно прыткий попович и не мог ничего написать о врожденных идеях. Но не было ему ведомо, что среди отцовских книг Василий давно отыскал «Фи­лософию» Винклера и проштудировал ее внимательнейше. Бла­годушно беседовал отец ректор с коломенским иереем, который нравился ему чем дальше, тем больше неожиданной обширностью познаний. Отец Августин был близок к преосвященному и знал, что из 1200 священников московской епархии лишь десятая часть имела полное семинарское образование. Коломенский же поп и читал много и говорил хорошо. Жаль будет ему отказывать, решил отец Августин, поглядывая, когда же появится на пороге фигура удрученного поповича.

   К искреннейшему удивлению почтенного ректора, попович вошел твердым шагом и протянул листы с сочинением, которое не стыдно и выпускнику представить.

— Аи да Дроздов...— протянул отец Августин.— Как зовут тебя?

— Василий.

— Что ж делать, принимаю тебя, Василий Дроздов, в виде исключения в философский класс, но на свой кошт. Учись прилежно и моли Бога за отца своего.

Оба Дроздовых в первый миг не осознали прозвучавших слов, и вдруг будто глыба каменная пала с них. Поступил!

   И потекли дни новой жизни.

   Каждый из них был поначалу труден для семнадцатилетнего Василия, ибо приходилось не только усиленно заниматься на­уками и прежде всего греческим языком, догоняя товарищей, но и самому обустраивать свое житье, что оказалось ой как непросто.

   В первые дни жизни в семинарии он решил пренебречь наказом отца об устроении на казенный кошт, уж слишком неприглядно показались ему после дома условия жизни семинаристов. Даже в самом здании семинарии были теснота и страшный холод, так что иной раз учитель и рта не мог раскрыть. Семинаристы сидели в нетопленных классах с разбитыми окнами, по которым гуляли сквозняки, не снимая армяков и шинелей, часто чесались от множества паразитов. Почти все пожёвывали то сухарь, то кусок хлеба. Начальство же заботилось преимущественно о чистоте нравственности семинаристов и твёрдости их познаний в науках. Василию рассказали, что в открывающейся вскоре новой вифанской семинарии житье наверняка будет полегче, но туда сам преосвященный отбирает учеников. Владыка Платон экономил на отоплении учебных и жилых келий, с тем чтобы побольше помогать бедным: всех немущих богомольцев в лавре кормили бесплатно. Семинаристам же владыка советовал для теплоты «жить потеснее», вследствие

чего семинарскому начальству беспрестанно жаловались на страшную тесноту в кельях, где шесть — восемь бурсаков в тулупах едва не сидели друг на друге.

   Полагалась казеннокоштным семинаристам одежда: белье, са­поги с чулками, шапки с рукавицами, овчинный тулуп на три года, башмаки с чулками, суконный кафтан на три года с по­чинкою, кушаки из коломейки. В обыкновенные дни весны к осени ходили семинаристы по кельям в длинных халатах и (для сбережения обуви) босиком, надевая форму — суконные синие казакины с малиновым воротником — лишь на занятия. Хлеба полагалось на брата по 14 фунтов в неделю, кваса — без меры, щи по будням пустые, по праздникам с говядиною (по 2 фунта на три человека), да еще баловали студнем, выставляя по блюду на семь человек.

   Василию рассказали, что это еще хорошо. Ранее на учеников низших курсов отпускалось по 2 1/2 копейки в день, на риторов — по 4 1/2 копейки, на философов — по 5 1/2 копейки и на бо­гословов по 6 копеек. Теперь же расходы увеличили вдвое. Сти­пендию платят, но она невелика, и выгоднее всего постараться стать стипендиатом митрополита, им сам преосвященный до­плачивает по 30 рублей.

   Для большей экономии и пресекновения праздности троицкие семинаристы сами мололи себе рожь на хлеб и квас; скот для говядины также свежевали в самой семинарии. Летом все отп­равлялись на покос.

   Народ вокруг Дроздова оказался разный. Иные, точно, бого­мольны и прилежны в учении, иные плывут себе по течению, не загадывая ничего на следующий день, а есть так и вовсе раз­гульные насмешники, непонятно для чего поселившиеся в стенах лавры. Разные слышал он советы и приглашения, они не колебали его внутренний покой, за исключением одного вопроса — квар­тиры.

    «Живу на той же квартире,— писал Василий отцу,— но после праздника непременно сойду, потому что на Переяславке никому не велено стоять. Не знаю теперь, куда приклонить голову:  не только на хозяйский кошт нигде не принимают, но и на свой — весьма мало. Там тесно; там хозяин пьяница; там беспокойно. Надобно жить или на худой квартире, или на улице. Беда! Если пойдешь на худую квартиру и то за теснотою, то за шумом будешь терять много времени: то правда, что не хуже будет, если жить на улице».

   С Переяславки, известной в Сергиевом Посаде дурной репу­тацией, где поселил его сам батюшка, прельстившись дешевизною квартиры, он в январе же сошел.

    Новая квартира была у дворника рождественского попа. Оба, и поп и дворник, славились пьянством, но трем семинаристам был обещан «особый покой». Василий сам покупал муку, в очередь с товарищами варил пустые щи, а вечерами, закрыв уши ладонями,сквозь  дворницкие то пение, то храп зубрил греческий язык. Выхода иного не было. Иначе следовало поселиться в лачуге с волоконным окошком, где в самые полдни

букв не видно в книге. В такой поселился один из коломенских и вдруг стал часто мигать и щурить глаза...

   Василий представлял беспокойство матери и в каждом письме писал, что «меня сие житье весьма мало или совсем не трогает и не огорчает». О нескончаемых простудах, навалившихся на него с середины января, он не упоминал. С удовольствием передавал поклоны всем родным, бабушкам Фроловне, Алексеевне, Васильевне; по просьбе матери, которая, как всякая жена священника, занималась лечением, узнал полезный рецепт: два фунта анису, два фунта льняного семени, десять золотников салоцкого корня, десять золотников салоцкого соку— все высушить, истолочь, просеять сквозь сито,потом, растопив в муравленом горшке два фунта мёда, всыпать порошок чуда, размешать и поставить в печь, дабы хорошо протомился, принимать по столовой ложке утром и вечером и продолжать лечение шесть недель.

   Новости шли с обеих сторон. Василий сообщал отцу, что вовсю штудирует философскую систему Платона и Аристотеля, тексты которых читает по-гречески лишь с небольшими затруднениями. Владыка Платон почти не живёт в Москве в Троицком подворье, что на Сухаревке, а большую часть года проводит в Троице или новой своей обители Вифании. Весной по семинарии вышло распоряжение: рубахи, порты, шляпы, чулки и шейные платки казеннокошным семинаристам иметь свои, получая на казённый счет лишь белье. Иные приуныли, и рассказывали про двух бурсаков, ходивших у московской заставы по дворам с протянутой  рукою. Владыка Платон всячески поощрял в семинарии диспуты на латинском языке, и в них младший Дроздов скоро заслужил хорошую репутацию.

   Он не написал об одном случае, заставившем задуматься. Шли после диспута семинаристы гурьбою через лавру, продолжая спо­рить по-латыни, и один мужик, посторонясь, сказал другому: "Видать, немцы. Как же пустили их сюда?» Василий усмехнулся темноте мужицкой, а потом пришло в голову, что, может, тот и прав…Все богословие преподавалось им на латыни, а на что латынь в любом приходском храме?

    Не знал Дроздов, что вопрос этот уже обсуждался в Святейшем Синоде. Митрополит Платон горячо к сердцу принял дело и писал члену Синода митрополиту Амвросию: «...чтобы на русском языке у нас в училище лекции преподавать, я не советую. Наши духовные и так от иностранцев почитаются почти неучеными, что ни по-французски, ни по-немецки говорить не умеем. Но еще нашу поддерживает честь, что мы говорим по-латыни и переписыва­емся. Ежели латыни учиться так, как греческому, то и последнюю честь потеряем, поелику ни говорить, ни переписываться не будем ни на каком языке; прошу сие оставить. На нашем языке и книг классических мало. Знание латинского языка совершенно много содействует красноречию и российскому. Сие пишу с общего совета ректоров академического и троицкого...»

   С жадным вниманием и интересом следил Василий за каждым появлением митрополита Платона. То был не просто архиерей высшего ранга, близкий к царям, но и мудрый философ, напи­савший курс богословия, красноречивейший проповедник, слова и речи которого юный семинарист со вниманием штудировал. Парадные митрополичьи выходы были пышны и красивы, но, когда владыка выходил на амвон и произносил проповедь, ока­зывалось, что говорит он о том, что равно близко и понятно всем, от высокообразованного столичного аристократа до пос­леднего серенького мужичонки.

...Чада мои, остановимся на словах Евангелия: Приидите ко Мне труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы. Возьмите иго Мое на себе, и обрящете покой душам вашим... Сей глас Евангель­ский всех праведных столь зажег сердца, что они не давали сна очам своим, и ресницам своим дремания, доколе не обрели покоя сего. Но... Сей покой не состоит в том, чтобы оставить все мирские должности и попечения, то есть чтобы оставить дом, жену, детей, промыслы, и удалиться в уединенное место. Нет. Сии попечения нам от праведной судьбы назначены: в поте лица твоего снеси хлеб твой... Да

они же не токмо не отводят от спасения, но и суть средство ко спасению: ибо исправлением должности своея пользуем мы общество и воспитанием детей приуготовляем добрых граждан... Да и приметьте вы в Евангелии: оно, призывая нас к покою, тотчас придает: «Возьмите иго Мое на себе». Вот иго: и хотя сказано «иго Мое», а не мирское, но всякий труд, всякое попечение, по учреждению Божию отправляемое с пользою своею и общею, есть иго Божие.

И не может извиниться таковой, что он вместо того будет упражняться в единой молитве и богомыслии. Ибо одно дело Божие другому подрывом служить не должно, и сии дела суть совместны: одно другому не только не противно, но и одно другому помогает...

    В феврале в классах в первые часы было темно, сторож при->сил для преподавателя особую свечу. Василий берег глаза, не записывал, а запоминал и после лекции переносил в тетрадь глав­ное. Вот и сейчас он не доставал чернильницы и пера, а сидел на отведенном ему месте в последнем ряду и поглядывал, как семинаристы медленно, один за другим тянулись в класс. Удивляло его необычное оживление известных на курсе лентяев и забияк Никиты и Ивана. Они что-то делали возле кафедры, выглядывали за дверь и давились от смеха. Верно, готовят какую-нибудь каверзу. Странно, что не видно их предводителя, злонасмешника Михаила. На прошлой неделе кто-то из них ухитрился вырезать середину учительской свечи, закрыв провал берестой, и сколько было крика и смеха при испуге отца Иулиана, читавшего церковную историю, когда свеча вдруг погасла!

   Василий чуть напрягся. Троица шалунов его частенько задевала, он отвечал ей молчанием. Но вроде бы сегодняшняя каверза его не касалась.

   Точно! В класс влетел рыжекудрый задира Михаил, а за ним — самый тихий и робкий семинарист Акакий Малышев, прямо соответствуя своей фамилии, малый ростом и единственный на курсе без малейших признаков усов и бороды, постоянный пред­мет насмешек и помыканий.

   -Миша! Нy Миша! канючил он тоненьким голоском.— Отдай шапку! Ну, прошу тебя!.. Мне сегодня за дровами ехать!..Мишенька!,.

Отстань! — со смехом отвечал Михаил и вдруг резко повернулся к Акакию,— Да вон твоя шапка! Гляди!

Он показал на потолок, и все в классе вгляделись — точно: на крюке, для чего-то вбитом в потолок, почти над высоким пустым шкафом без полок, стоявшим возле кафедры, висел растрёпанный малахай.

— О-о-ой...— чуть не заплакал Акакий.— Миша! Отдай мне шапку!

    -Полезай и достань,—равнодушно ответил тот, а глаза подозрительно блестели.

—  Миша, я не достану. Я боюсь.

— - Попроси Никиту, он тебе поможет! — притворно ласково предложил Михаил.

Вce в классе замерли, предчувствуя потеху.

— Конечно помогу! — с жаром отозвался высоченный лупоглазый Никита.— И Ванька поможет! Не боись!

Шалуны легко подняли на руки тщедушного Акакия и поднесли к шапке, но только поднесли. Тот потянулся... и не достал. Вновь потянулся...

— Ребята, еще чуток...— попросил Акакий.

— Да ты на шкаф вставай! — посоветовал стоявший внизу Михаил.

— Точно!.. Вставай, вставай! — загалдели Никита с Иваном. И Акакий послушно ступил на шкаф... и тут же провалился

в него, не увидев отсутствия верхней доски.

   Вид маленького семинариста, вставшего за стеклянными двер­цами, воздев руки вверх (ибо шкаф был узок), и оторопело ра­зевающего рот, оказался настолько смешон, что все в классе со­дрогнулись от хохота. И Василий хохотал неудержимо, до слез, хотя и жалко

было Акакия.

   В дверь настороженно заглянул отец Иулиан. Насторожен­ность и испуг на лице учителя вызвали новый взрыв смеха. Хо­хотали со стоном, видя, как учитель внимательно оглядывает класс, смотрит под ноги, ощупывает себя, тужится понять причину смеха и не понимает!.. Когда же он увидел Акакия за стеклом шкафа и гневно приказал тому немедленно выйти, и послушный Акакий попробовал сие сделать через запертые дверцы, класс упал под столы и катался по полу. У Гаврюши Ширяева от смеха икота началась.

   Отец Мелхиседек пытался выявить виновников сего проис­шествия, но их никто не выдал. Ректор наказал весь курс не­дельным пребыванием в классе по вечерам с чтением всеми по очереди Псалтири. Шалуны лишь посмеивались и неожиданно взяли Акакия под свое покровительство.

   На Пасху из дома сообщили радостную и ожидаемую весть: сестра Ольга вышла замуж за Иродиона Стефановича Сергиевскаго, произведенного в диаконы отцовской Троицкой церкви в Ямской слободе. Летом новая радость, уже нежданная.

   Владыка Платон, обозревая присоединенную коломенскую епархию, спросил в Коломне двух благочинных, который из них старший, желая назначить протоиерея в Успенский собор. Оба отозвались, что старше их обоих троицкий в Ямской слободе священник Михаил Федоров Дроздов. Он и был назначен про­тоиереем кафедрального собора, а заодно и зятя его перевели туда же диаконом.

   10 июня Василий написал отцу: «Я скажу только с чувством сердечной радости: «Поздравляю!» Сплетеньем множества слов не лучше бы я выразил мои мысли, нежели одним». В письмах к отцу он по-прежнему был в высшей степени почтителен, но старший Дроздов ощущал, как стремительно взрослеет сын, как неудержимо отдаляется, утверждаясь в своей новой жизни.


                                                         Глава 6

                                                 ПРЕОДОЛЕНИЕ

Весна 1803 года долго задерживалась, а потом вдруг разом обрушилась на землю. Каждое утро приносило перемены. Небо день ото дня набирало синевы, солнце светило все ярче и припекало жарче, сугробы синего мартовского снега приметно оседали в саду и вокруг храмов, а сосульки весь день веселили звонкой капелью; снегири, синицы и воробьи в саду звонко чирикали и свистели свои песни; самый воздух сделался так необыкновенно свеж и вкусен, что, выходя из душной тесноты семинарской кельи, Василий не мог надышаться. С весной накатилась какая-то странная слабость и усталость, но Василий был весь поглощен учебою. Три года и лавре сильно изменили его.

   В греческом языке он быстро достиг требуемого уровня познаний и даже смог в первую семинарскую осень 1800 года написать поздравление митрополиту на этом языке. Было принято, что в день тезоименитства  высокопреосвященного Платона от семинаристов ему приносятся поздравления на русском, латинском, греческом, французском языках. Учитель греческого и еврейского языков Стефан Запольский неожиданно предложил Дроздову написать приветственное четверостишие, угадав в нем не только способность к языкам, но и талант поэтический. В назначенный день Василий вслед за другими вышел перед митрополитом  и прочитал:

Пой в песнях великих героев, Омир!                                                                                                                        Дела же Платона ты петь не дерзай!

Поэты наклонны и правду превысить,

А как превозвысить деянья Отца?

   Среднего роста, очень полный, с окладистою белою бородою, владыка был одет в скромную черную рясу и скуфейку, лишь овальная панагия, сверкавшая золотом и драгоценными камнями, показывала его архиерейский сан. Он был уже стар, влача седьмой десяток лет, тяжело утопал в кресле, но красивое лицо было бело и румяно, тихий голос мелодичен и тверд, а .взгляд небольших серых глаз то весел, то неожиданно быстр и проницателен.

   Василий видел, как после его приветствия ректор архимандрит Августин наклонился к митрополиту и что-то объяснил ему, ви­димо успехи Дроздова в изучении греческого языка за девять месяцев, и владыка бросил особенно внимательный взгляд на худенького семинариста. Это было более дорого, чем слова офи­циальной благодарности.

   С той поры Василий жил с сознанием, что между ним и владыкой Платоном существует какая-то особенная связь. Внешне это ничем не проявлялось. Василий не стремился протиснуться поближе к митрополиту при частых посещениях им семинарии, сам же Платон и не призывал его, как своего любимца Андрея Казанцева, высокого светловолосого семинариста с приятной улыбкою и звучным голосом. Но временами митрополит бросал на Василия взор, который тот мгновенно чувствовал, а сам с радостью и изумлением замечал, что и высокопреосвященнейший оглядывается на его пристальный взгляд.

   Василий стал усиленно готовиться к майскому философскому диспуту, рассчитывая показать себя перед владыкою с лучшей стороны. Простуда его отпустила, но привязались головные боли, из носа шла кровь, и по временам темнело в глазах. Хвори бес­покоили его, но не слишком. Незаметно для себя он все более приучался смотреть на свое тело лишь как на необходимую обо­лочку, сосредоточиваясь на воспитании души.

    Жизнь в монастырских стенах конечно же способствовала такому умонастроению, однако не менее тому споспешество­вало некое особое положение, занимаемое Дроздовым среди товарищей.

   Новичок в философском  классе сразу привлек внимание от­личным знанием латыни, но скоро к этому привыкли. Были среди семинаристов более приметные по успехам Матвей Знаменский и Кирилл Руднев, был известный своей силою и громким басом общий любимец Гаврюша Ширяев, которому прочили диаконство в Успенском соборе, а Дроздов был лишен яркости. К этому добавлялось и его равнодушие к нередким гулянкам семинаристов, всегдашняя его серьезность и поглощенность учебой. Он не лез в чужие компании, довольствуясь обществом своих коломенских и его оставляли в стороне.

   Иные — особенно компания рыжего Михаила — даже недо­любливали Дроздова за всегдашнюю аккуратность и старатель­ность в учебе, неразговорчивость и сухость в общении. С ним было трудно. Все правила и порядки, не говоря уже о заповедях Писания, он принимал всерьез. Немногие решались удержаться на такой высоте,

   Сам же Василий, однажды и навсегда осознав умом и сердцем Божественную Истину, уже не мог думать и поступать, будто ее не знал. Впрочем, одиночество подчас тяготило. Тянуло погово­рить с кем-нибудь, кто мог бы понять его.

   Один из первых его троицких знакомцев Андрей Казанцев, четырьмя годами старше Василия, был уже назначен в вифанскую семинарию учителем высшей грамматики и географии, и встре­чаться им стало затруднительно.

   Даже среди земляков, безоговорочно признавших его превосходство (все они повторяли пройденное в классе риторики), он не всегда решался открыться всем сердцем, пожаловаться и попечалится. Гриши ему не хватало Пономарева.

   Переживал Дроздов свои чувства в одиночку. Письма к отцу и деду лишь в малой степени передавали ход его внутренней жизни. Василий писал о получении известия о

скоропостижной смерти императора Павла Петровича и принесении присяги новому государю Александру Павловичу; о новой своей квартире, где сожителями его оказались ученики, выгнанные из семинарии «за шалости» и кормившиеся воровством. У них был заведен такой порядок, чтобы каждый кормил понедельно все общество из пяти человек. Василий едва месяц вытерпел и ушел из разгульного дома. Родных он успокаивал, но к майскому диспуту по философии в первый год подготовиться не сумел.

   В июне новый инспектор отец Евграф принял его на казенное содержание без взноса денег. С тех пор Василий полностью погрузился в глубины философской премудрости. В основу преподавания  была положена лейбнице-вольфианская философия, которой oнтологические понятия служили главным основанием для построения  рациональной догматической системы и тем приуготовляли семинаристов к постижению богословия. По очереди из кельи в келью переходили учебники Баумейстера и Винклера, сочинения Эйлера и Пуффендорфа. В случае непонимания обращались к старшекурсникам, братьям Крыловым Савве и Сте­пану, которые никогда не отказывали в объяснениях.

   Василий загорелся было философией, но быстро остыл. Не лежала у него душа ко всем премудростям логики, физики и метофизики, за исключением нравственной философии. Он увлёкся чтением трактатов Марка Аврелия и особенно Эпиктета находя в мыслях древнего философа блёски вечных истин..

   « Если хочешь быть добрым,  прежде  всего  считай себя злым»,— выписывал он на узком листе бумаги и спешил макнуть гусиное перо в чернильницу. «Владей своими страстями — или они овладеют тобою»; «Гусь не пугает других своим криком, овца— блеяньем; так и тебе не следует бояться криков глухой толпы»; «Чаще думай о Боге, чем дыши»; «Какая тебе будет выгода от добродетельной жизни? — спрашиваешь ты. Да разве не большая выгода: порядок вместо беспорядка, честность вместо бесчестия, воздержание вместо распутства, почитание своей души вместо презрения ее! Опомнись же и спаси свою душу!» Было о чем задуматься Василию долгими осенними и зимними вечерами, когда не шел сон в темной келье среди похрапывания товарищей.

   В жизни вдруг случались события диковинные. В апреле 1801 года, вскоре после принесения присяги новому императору Алек­сандру Павловичу, в Сергиевом Посаде поднялась страшная буря со снегом. Она скрыла половину Троицкого собора и отчасти боль­ничные кельи. Среди погибших оказалось шесть семинаристов. Страшная зимняя непогода продержалась чуть больше дня и сме­нилась настоящей весенней распутицей, капелью и солнцепеком.

   Отец в своих письмах повторял, что дома ждут его на вакации, но Василий домой не спешил. Ему и хотелось увидеть матушку, отца, сестер, деда с бабушкою, но возникали затруднения мате­риальные — денег нет на дорогу, и нематериальные — летом он  намеревался попользоваться книгами семинарской библиотеки в свое удовольствие. За всем этим стояло нежелание отрываться от мирной лаврской жизни, с которою он крепко сроднился и иной не желал. «Письма по моему разумению сокращают рас­стояние, которое от Вас меня разделяет,— писал он отцу,— и я не только тогда, когда их получаю, но и когда пишу, по-видимому, к Вам приближаюся». Письма от отца и других родных он сжигал, не желая, чтобы чужой, равнодушный или насмешливый взгляд скользил по дорогой сердцу частице дома.

   Лето он провел в окрестностях лавры, наслаждаясь тихими радостями подмосковной природы. Прогулки, чтение, рыбная ловля на пруду, а еще подарок от нового родственника, зятя Иродиона,— гусли. Василий на радость себе и товарищам наигрывал мелодии, которым научил его дед.

   Вернулись в лавру, ставшую для Дроздова родной. «Быстро время летело, и я дремал под шумом крил его. Прошел целый месяц, как я в Лавре, но ни одного часа не выбрал я, чтоб упо­требить на извещение Вас о моем состоянии»,— написал он отцу и получил в

ответ письмо, наполненное горькими упреками в неблагодарности, в том, что забыл родителей, так ждавших его домой. «Благодетельствовать тебе значит то же, что петь для глу­хого»,— заключил отец.

   Мучительно больно было для Василия сознавать отцовскую правоту и — в та же самое время! — не совпадающую с ней правоту собственную. Ибо ощущал он в следовании неторопливому потоку жизни верное течение Провидения, несшего его к неведомой пока цели.

   Между тем большая жизнь врывалась к ним сама. Осенью в Москве состоялась коронация Александра I. Из семинаристов видели ее немногие участвовавшие в церемонии. Много разговоров породила речь митрополита Платона, произнесенная в Ус-: пенском соборе после таинства. Из-под руки передавали, что речь признана едва ли не дерзкой и вызвала недовольство в императорской семье. Об этом Василий не писал в Коломну, зная, что письма на почте просматриваются. Он сообщил отцу о посещении государем лавры 25 сентября, в день памяти преподоб­ного Сергия, описал свою радость от лицезрения «гения России с кротким, но величественным взором, с ангельскою улыбкою, провожаемого собором харит». Не меньшую, а вернее и большую радость доставил ему перевод в богословский класс.

   Преподавание богословия начал архимандрит Августин. Метода его оказалась довольно простою. Он ежедневно вручал в классе свою тетрадку, в которой на латинском языке излагалось толкование книг Ветхого Завета, приказывал читать по очереди вслух отмеченные им места и записывать по-русски в свои тетради. Устные пояснении отца Августина не отличались ни глубиною, ни подолжительностью, ибо он буквально воспринял требование митрополита Платона «Богословие Христово состоит не в препирательных  человеческия мудрости словесах, а потому следует устранять все пустыя и бесполезные вопросы, которыми обезображены книги римских католиков».

  Со святок всё переменилось. Отца Августина перевели ректором московской академии, а во главе семинарии с января 1802 был поставлен инспектор отец Евграф, принявший также обязанности преподавателя богословия. Вопреки требованию митрополита Платона

 заниматься по его богословию, он взял за основу учебник Голлазия,  статьи из которого прочитывал в классе, переводил и подробно толковал  (платоновское богословие казалось отцу Евграфу слишком уж упрощенным). Также в нарушение требований владыки ректор стал больше внимания уделять изу­чению русского языка, требуя и богословские диспуты проводить по-русски. Времени своего в. классе отец Евграф не жалел, поощряя семинаристов к всевозможным вопросам, отвечать на которые он старался вызывать самих учащихся. И чем дальше, тем больше на трудные вопросы отвечал Василий Дроздов.

   После Голлазия перешли к изучению различий православия и протестантства. Читали трактаты на латыни и на греческом, «осуждали, нередко спорили, выискивая все новые доводы в пользу православия во взглядах на Святую Троицу, на пути искупления, на значение икон. Отец Евграф открыл для семинаристов важность трудов отцов церкви и всемерно поощрял чтение ими Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Часть обу­чавшихся этим тяготилась, ибо предпочитала тупо следовать из­вестному от дедов «канону». Быстрее всех и точнее всех его объ­яснения понимал Дроздов, в коем все ярче разгоралась любовь к богословской премудрости. С чистым сердцем отец ректор оце­нил успехи Василия: «Отлично остр, прилежен и успешен». Он же в апреле 1802 года представил отличного семинариста к по­священию в стихарь для представления Слова Божия в трапезной церкви.

   Учитель греческого языка оценил успехи Дроздова как «препохвальные, прекрасные»; ввели в семинарии обучение медицин­ской науке, и вскоре лекарь отмечал, что в ней Дроздов «очень хорошо успевает». В Твери также изучали медицину, и Гриша Пономарев

написал, что в их семинарию на страх всему городу купили человеческий скелет, дабы изучать натуру детально.

Признаться, главною причиною медицинских успехов Васи­лия стала любовь к другу Андрюше. У Саксина оказалась слабая грудь. К обыкновенному его покашливанию все привыкли, но, попав в памятную апрельскую метель, он расхворался всерьез. Друзья навещали его в лечебнице. Ваня Пылаев переписывал для него лекции, а Василий втирал в худую грудь мази и притирания, рецепты которых он вычитал из лечебника Буханова. Невольно сложилось так, что Дроздов стал распоряжаться всем лечением Саксина, несмотря на уверения доктора, что «тут случай безна­дежный», а там и лечением других больных. Тишина лечебницы пришлась ему по душе, и он туда переселился вовсе, приняв на себя новые обязанности.

«Я не думал, что слова — живу в больнице — подали Вам мысль о болезни,— писал он домой.— Я живу в больнице, но не болен, или, чтобы точнее отвечать на Ваши вопросы — болен инспекторством над больницею; пользуюсь спокойствием уеди­нения и забавами сада. Часто вижу высокопреосвященнейшаго, который иногда для того только выезжает из Вифании, чтобы пройти здешним монастырем и посетить больных».

О настоящей причине своего переселения Василий написать не решился.

За годы обучения курс не слишком переменился, лишь вы­соченный Никита остался на второй год в философском классе. Маленький Акакий немного подрос и постоянно теребил вью­щиеся волосинки на верхней губе и подбородке. Шалости сами

собою прекратились, хотя характер главного заводилы Михаила не изменился. От него частенько попахивало вином, на переменах он рассказывал о своих похождениях и описывал достоинства посадских вдовиц.

   Нечистое всегда тянется к чистому, стремясь оправдаться им, утвердиться на нем. Так и рыжий Михаил нередко заговаривал с Дроздовым, пытался втянуть в кружок своих слушателей. Василию же был неприятен один только насмешливый тон забав­ника, и он не отвечал, проходил мимо. А вечерами думал: быть может, это в нем гордость — мать всех пороков — говорит? Быть может, надо смириться и попробовать передать смирение самому рыжему? Из-за ничтожного предмета переживал всерьез, терзался, не решаясь ни с кем посоветоваться, ведь сущий пустяк, какой-то рыжий задира и троечник... Но в глазах Михаила он видел человеческий интерес к себе, и его самого необъяснимо занимал этот яркий характер.

    На философском диспуте Дроздову выпало выступать оппо­нентом Михаила. Василий четко и с исчерпывающей полнотою показал слабые места в речи и даже вызвал смех, намекнув на ошибки в латинском языке некоторых ораторов.

...Но  - nomina sunt odiosa!

    Владыка Платон и архимандрит Евграф переглянулись с улыбкой, а Василий поймал на себе яростный взгляд рыжего недруга. Тому, видно после экзамена растолковали, что точный смысл приведённой Дроздовым пословицы значил не только «не будем называть имён»,но буквально- «имена ненавистны».

   Вечером того дня, после вечерней молитвы, когда все разошлись по кельям, к Дроздову заглянул маленький Акакий.

   -Выйди! — таинственно сказал он.

  - Что такое? — удивился Василий.

  - Иди, иди! — неопределенно ответил Акакий.— Там... зовут.

Сердце екнуло, предчувствуя недоброе, но — а вдруг владыка требует?Посреди ночи?! А вдруг!.. И с бьющимся сердцем пос­пешно натянул штаны, накинул сюртучок и вышел в темный коридор.

По един он ступил за порог, как кто-то набросил на голову грязное, вонючее одеяло и несколько крепких кулаков ударили по груди, по спине, по голове... Василий оцепенел и лишь шатался под ударами.

 - Прорцы, Василие,— услышал он совсем рядом знакомый насмешливый голос,— кто тя ударяяй?.. Не ведаешь? Так запомни: multi muita sciunt, nemo — omnia!

   Его повалили на пол, кто-то еще больно ударил в бок носком сапога, и вдруг они исчезли. Василий приподнялся, с ненавистью отбросил одеяло и посидел, переводя дух «Многие много знают, никто не знает всего»,— стучало в голове.., Но он-то знал пре­красно этот голос!

   Ночь Дроздов провел без сна, а наутро, выбрав момент, когда никого не было рядом, подошел к Михаилу и, поклонившись поясным поклоном, громко сказал:

— Прости меня, брат, за искушение, в кое ввел тебя. Прости!

   Михаил, не глядя на него, фыркнул и отошел. Подсмотревший сцену Акакий разболтал о ней на курсе. Знающие молчали, а незнающие поразились поступку гордеца Дроздова. К нему с воп­росами не рискнули подойти, а Михаил только отшучивался. Впрочем, Дроздова он больше не задевал.

   Василий же, от всего сердца простив и опасаясь лишь воз­гордиться от своего смирения, все же в глубине души таил непроходящую уязвленность тем, что унизили и посмеялись над самым дорогим — знаниями, его заветными ценностями. «Многие много знают, никто не знает всего» —так! Но он будет знать все!

    После избиения ему неприятно стало пребывание в семинар­ском корпусе. Самый вид коридора постоянно напоминал о слу­чившемся, особенно по вечерам, вот почему он с радостью вос­пользовался возможностью переселиться в больницу.

   Но неисповедимы пути Господни. Перемещение в больницу неожиданно создало возможность сближения с владыкой Плато­ном. Беседы митрополита и семинариста доставляли удовольствие обоим. Владыка сделал его своим иподиаконом. Теперь на бо­гослужениях Василий участвовал в архиерейском облачении и носил тяжелый митрополичий посох.

   Митрополит всем сердцем любил обе свои семинарии, час­тенько заглядывал на занятия, причем послушник нес за ним корзину с калачами, которыми владыка награждал удачные ответы. Платон знал наиболее способных учеников и, случалось, при­глашал их прогуляться в Вифании по саду, беседуя о предметах учебных и житейских. К Дроздову он незаметно привязался и полюбил.

   Василий чутко понимал это, и все более укреплялась в нем вера в себя, в правильность избранного образа жизни. Он оказался один среди товарищей, отвергающих его ценности,— пусть так! Он пойдет один своей дорогою!.. Но шли дни, повсеместные успехи и ласки владыки сильно прибавили ему уверенности. Не­заметно растаяли ожесточение, горечь обид и одиночества. Зна­менский и Руднев стали приглашать его к своим беседам. Сила жизни вновь взыграла в нем и одарила той легкой радостью, которая так хороша в юности.

   Второе лето он также провел попеременно в лаврской боль­нице и в Вифании, но на сей раз книги мирно стояли на полках.

   17 октября 1802 года в тихий час накануне вечерни все в лавре услышали, как часовые колокола на третьем ярусе колокольни издали глухой и беспорядочный звон, чего не могло произойти от ветра. В церквах и соборах вдруг закачались паникадила. Двери повсюду отворились. Окна задрожали. Необъяснимый ужас вдруг охватил многих. То было землетрясение, явление необычное для Москвы и окрестностей.

   Среди семинаристов нашлись любители истолковать сие чрезвычайное происшествие в плане мистическом, как явный знак предостережения свыше. Но вот от чего следовало предостерегаться и кому именно, никто не решался объяснить.

    Василий не задавался пустыми вопросами. Он успешно прошел годичный богословский курс и готовился ко второму году, но отец Евграф как-то отозвал его в сторонку и, глядя в

глаза, сказал о возможности скорых перемещений в составе лаврских  преподователей и о том, что он намеревается рекомендовать Дроздова наряду с некоторыми другими на освободившиеся места. Тут же радостная  весть полетела и Коломну. Читая ответ, Василий ощутил силу волнения отца Михаила, дожившего до желанного для каждого родителя рубежа — становления своего чада. Правда, радости сына отец Михаил не разделял, полагая наилучшим ис­ходом для отличника -богослова место приходского священника и Коломне.

«Ваше Высокоблагословение!

Дражайший Родитель!                                                        -

Я получил Ваше трогательное письмо. Чувствую цену доверенности, с которою Вы ближе показываете мне свое положение и позволяете участвовать в своих мыслях. Оне подаёт мне случай внимательнее размыслить о свете. Я представляю, что и я некогда должен вступить на сию сомнительную сцену, на которую теперь смотрю со стороны, где нередко невежество и предрассудок ру­коплещет, освистывает злоба и зависть... И мне идти по сему пути, где метут под ноги то камни, то золото, о которыя равно удобно претыкается неопытность или неосмотрительность... Я молю Бога, чтобы далее и долее хранил Вас для меня, дабы при руководстве Ваших советов и Вашей опытности легче мог я снискать свою. И так, желая Вам; равно как и любезнейшей моей Матушке, совершенного здоровья и долголетия, есмь»

Вашего Высокоблагословения послушный сын В. Д...

10. XII. 1802

   Решение было им принято, что бы ни писал отец

   Зиму, весну и лето 1803 года он занимался столь же старательно по всем предметам — богословию, философии, истории, читал латинских и греческих классиков, переводил отдельные псалмы Давида с еврейского на русский.

   Самым простым оказалось преодоление усталости — можно было выйти в сад при больнице, пройтись по дорожкам между душистым табаком и георгинами, и тяжесть в голове спадала.

   Подобно всем своим сверстникам, он переживал позывы пло­ти, но к тому времени настолько научился владеть собою, что терпел, не стыдясь и не мучаясь.

   По временам охватывала лень. В самом деле, ну стоит ли так стараться? — уже один из лучших на курсе. Зачем читать новые книги? — их много, всех не перечитаешь; зачем мучиться над еврейскими текстами, давно переведенными на славянский язык? Зачем переп


Содержание:
 0  вы читаете: Век Филарета : Яковлев Александр    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap