Старинное : Древневосточная литература : Махабхарата. Рамаяна

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  13  26  39  52  65  78  91  104  117  130  143  156  169  182  195  208  221  234  247  260  273  286  299  312  325  338  351  364  377  388  389

вы читаете книгу

В ведийский период истории древней Индии происходит становление эпического творчества. Эпические поэмы относятся к письменным памятникам и являются одними из важнейших и существенных источников по истории и культуре древней Индии первой половины I тыс. до н. э. Эпические поэмы складывались и редактировались на протяжении многих столетий, в них нашли отражение и явления ведийской эпохи. К основным эпическим памятникам древней Индии относятся поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна».

В переводе на русский язык «Махабхарата» означает «Великое сказание о потомках Бхараты» или «Сказание о великой битве бхаратов». Это героическая поэма, состоящая из 18 книг, и содержит около ста тысяч шлок (двустиший). Сюжет «Махабхараты» — история рождения, воспитания и соперничества двух ветвей царского рода Бхаратов: Кауравов, ста сыновей царя Дхритараштры, старшим среди которых был Дуръодхана, и Пандавов — пяти их двоюродных братьев во главе с Юдхиштхирой. Кауравы воплощают в эпосе темное начало. Пандавы — светлое, божественное. Основную нить сюжета составляет соперничество двоюродных братьев за царство и столицу — город Хастинапуру, царем которой становится старший из Пандавов мудрый и благородный Юдхиштхира.

Второй памятник древнеиндийской эпической поэзии посвящён деяниям Рамы, одного из любимых героев Индии и сопредельных с ней стран. «Рамаяна» содержит 24 тысячи шлок (в четыре раза меньше, чем «Махабхарата»), разделённых на семь книг.

В обоих произведениях переплелись правда, вымысел и аллегория. Считается, что «Махабхарату» создал мудрец Вьяс, а «Рамаяну» — Вальмики. Однако в том виде, в каком эти творения дошли до нас, они не могут принадлежать какому-то одному автору и не относятся по времени создания к одному веку. Современная форма этих великих эпических поэм — результат многочисленных и непрерывных добавлений и изменений.

Перевод «Махабхарата» С. Липкина, подстрочные переводы О. Волковой и Б. Захарьина. Текст «Рамаяны» печатается в переводе В. Потаповой с подстрочными переводами и прозаическими введениями Б. Захарьина. Переводы с санскрита.

Вступительная статья П. Гринцера.

Примечания А. Ибрагимова (2-46), Вл. Быкова (162–172), Б. Захарьина (47-161, 173–295).

Прилагается словарь имен собственных (Б. Захарьин, А. Ибрагимов).

МАХАБХАРАТА. РАМАЯНА

Перевод с санскрита С. Липкина.

ВЕЛИКИЙ ЭПОС ИНДИИ

Известны слова Гете, сказанные им в начале прошлого века: «Сейчас мы вступаем в эпоху мировой литературы». Гете имел при этом в виду процесс сближения и даже частичного синтеза западной и восточной литературных традиций, у истоков которого стоял он сам и который, неуклонно расширяясь и углубляясь, продолжается в наши дни. Но слова его в первую очередь были связаны с тем знаменательным в истории литературы фактом, что на рубеже XVIII и XIX веков европейскому читателю стали впервые доступны в переводах многие замечательные произведения восточной классики. Среди них были и древнеиндийские эпические поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна», которые у нас в стране, по мере того как растет — особенно за последние два десятилетия — число переложений и переводов из них на русский язык, завоевывают все большие известность и признание. Чтобы литературное произведение пробудило читательский интерес, оно должно обладать двумя на первый взгляд противоположными, но на самом деле дополняющими друг друга качествами: заключать в себе что-то так или иначе знакомое и вместе с тем открывать нечто доселе неизвестное. Если мы не находим в нем ничего нового, необычного, если оно только «повторяет пройденное», то неизбежно покажется нам тривиальным и потому скучным. Если же, с другой стороны, оно никак не соотносится с нашим предшествующим литературным, да и просто человеческим опытом, то психологически и эстетически остается нам чуждым, какими бы объективными достоинствами оно ни обладало. Ввиду этого не случайно, что именно сейчас «Махабхарата» и «Рамаяна» полноправно входят в круг нашего чтения, став для нас словно бы знакомыми незнакомцами. Обе поэмы были созданы около двух тысячелетий тому назад, на санскрите — языке давно уже мертвом, в лоне культуры, отошедшей в далекое прошлое, и, казалось бы, разрыв между нами и тем читателем, кому они предназначались, слишком велик. Таковым он и был долгое время, проявляя себя то в снисходительной трактовке Индии как страны примитивной и полуварварской, то в не менее распространенном, но столь же отстраненном восхищении ее мистической, якобы непостижимой для нас мудростью. Однако в наши дни ситуация резко меняется, Индия перестает быть загадочной страной «чудес и тайн». Мы гораздо лучше узнали Индию современную, а через нее и Индию древнюю. Мы оказались свидетелями крупнейших исторических и археологических открытий в Азии, обогатили свой кругозор памятниками индийской философской и литературной классики, и все это заметно сократило дистанцию между нами и древней цивилизацией Индии, сделало ее для нас понятней и доступней.

В большей или меньшей степени те же изменения происходят в нашем восприятии других стран Востока. Можно сказать, что если в эпоху Возрождения европейцы почувствовали себя наследниками и восприемниками греко-римской античности, то теперь интегральной частью нашей культуры становится духовное наследие уже не только западного, но и восточного континента. Тем самым мировая литература из понятия в известной мере умозрительного и условного превращается в явление естественное и реальное, и среди наиболее выдающихся памятников мировой литературы по праву занимают место «Махабхарата» и «Рамаяна».

Мы только что назвали «Махабхарату» и «Рамаяну» знакомыми незнакомцами, поскольку даже при первом чтении они предстают перед нами на фоне наших постоянно расширяющихся знаний о древнеиндийской истории и культуре. Но для такого названия есть еще одно основание. Обе поэмы относятся к жанру героического эпоса, хорошо знакомому нам по литературам многих народов (прежде всего по его классическим греческим образцам — «Илиаде» и «Одиссее» Гомера), и разделяют с другими эпосами коренные особенности этого жанра.

Подобно большинству произведений героического эпоса, «Махабхарата» и «Рамаяна» опираются на исторические предания и сохраняют в своем содержании память о действительно происшедших событиях. Понятие «историчности» в первую очередь приложимо к «Махабхарате», которая часто именует себя «итихасой» (буквально: «так было на самом деле») или «пураной» («повествование о древности») и рассказывает о междоусобной войне в племени бхаратов, которая, по мнению историков, происходила на рубеже II–I тыс. до н. э. Менее ясна историческая основа «Рамаяны». Но и здесь специалисты полагают, что поход Рамы на остров Ланку (видимо, современный Цейлон) в поисках жены, похищенной владыкой демонов-ракшасов, в фантастически преломленном виде отражает борьбу завоевателей Индии — индоевропейских племен ариев с аборигенами индийского юга и что события, составившие исторический фон поэмы, следует отнести приблизительно к XIV–XII векам до н. э.

По аналогии с другими национальными эпосами эпоха, вызвавшая к жизни сказания «Махабхараты» и «Рамаяны», получила в научной литературе особое именование — «героический век». Однако между героическим веком и воспевающей его эпической поэзией пролегает обычно немало времени. Так было в Греции, где события Троянской войны относятся, видимо, к XIII веку до н. э., а посвященные ей гомеровские поэмы были созданы четырьмя-пятью столетиями позже; так было с эпосом германских народов, эпическое время которого приходится на IV–VI века, а время литературной фиксации на XII–XIV века; так было и в Индии. Во всяком случае, первые упоминания об эпосе о бхаратах в индийской литературе засвидетельствованы не ранее IV века до н. э., а окончательно, в том виде, в каком она до нас дошла, «Махабхарата» сложилась к III–IV векам н. э. Приблизительно в тот же период — протяженностью в пять-шесть веков — происходит и формирование «Рамаяны». Если принять во внимание этот явно ретроспективный характер индийской эпической поэзии, то становится ясным, почему она доносит от прошлого, которое стремится запечатлеть, лишь весьма искаженное эхо и к тому же причудливо сплавляет ею с историческими реминисценциями последующих веков.

Так, хотя санскритский эпос рассказывает о древнейших племенах эпохи расселения ариев в Индии: бхаратах, куру, панчалах и других, он в то же время знает греков, римлян, саков, тохарцев, китайцев, то есть такие народы, которые стали известны индийцам лишь на рубеже нашей эры. В содержании «Махабхараты» и «Рамаяны» отчетливо ощутимы черты первобытного строя и племенной демократии, описываются родовые распри и войны из-за скота, а с другой стороны, им знакомы могучие империи, стремившиеся к господству надо всей Индией (например, империя Магадхи во второй половине I тыс. до н. э.), а социальный фон эпоса составляет сравнительно поздняя система четырех варн: брахманов — священнослужителей, кшатриев — воинов, вайшьев — торговцев, ремесленников и земледельцев и шудр — наемных работников и рабов. Столица героев «Махабхараты» Хастинапура, так же как столица Рамы Айодхья, изображены в поэмах густонаселенными, хорошо благоустроенными городами, которые украшены многочисленными дворцами и величественными зданиями, укреплены глубокими рвами и крепостными стенами. Между тем, как показали недавние раскопки на месте древней Хастинапуры, в начале I тыс. до н. э. она представляла собою простое скопление хижин всего лишь с несколькими кирпичными домами. Дидактические разделы санскритского эпоса в целом отражают юридические и социальные нормы индийского средневековья, но одновременно «Махабхарата» и «Рамаяна» многократно касаются обычаев, уходящих корнями в глубокую древность и опирающихся на первобытные представления о морали. Только в переведенных в этой книге отрывках читатель прочтет о брачных состязаниях при замужестве Драупади и Ситы, о сваямваре (выборе жениха невестой) Савитри, о левирате — браке с женами умершего брата, об уводе невесты силой, о полиандрии — женитьбе пяти пандавов на Драупади и т. п.

Бог Шива, сражающий демонов. Барельеф из храма Кайласанатха. Индия, VIII в.


Наконец, в непрерывном развитии — от архаических верований до воззрений классической поры — представляет нам эпос идеологические и религиозные учения Индии. В одних разделах эпоса главную роль играют старые ведические (по названию древнейших памятников индийской словесности — вед) боги, из числа которых Индра, Вайю, Ашвины и Сурья становятся божественными отцами героев «Махабхараты» пандавов и их сводного брата Карны. В других разделах — ведические божества оттесняются на второй план и преобладающее значение получает индуистская верховная триада богов: Брахма, Вишну и Шива. Особенно примечательна в поэмах роль Вишну: в «Махабхарате» он выступает в своей земной ипостаси Кришны, а в «Рамаяне» — Рамы. Есть основания думать, что в ранних слоях эпоса и Кришна и Рама были еще лишены божественного ореола. Но в текстах, до нас дошедших, оба они — два главных воплощения бога-спасителя, явившегося на землю ради торжества справедливости, и Вишну уже не просто бог, а «высшее бытие», «высочайший бог», «начало и конец мира». Это изменение непосредственно связано с распространением в Индии в начале нашей эры вишнуизма и культов Вишну-Кришны и Вишну-Рамы. А вместе с новыми религиозными идеалами в эпос проникли и новые философские доктрины (например, кармы — предопределения жизни каждого существа его деяниями в былых рождениях, дхармы — высшего нравственного закона, мокши — освобождения от уз бытия), сыгравшие большую роль в моральном учении эпоса.

Казалось бы, сочетание различных исторических слоев в пределах одного памятника должно было привести к его внутреннему распаду; казалось бы, сказания и мифы героического века, так или иначе, обнаружат свою несовместимость с художественными формами куда более поздней эпохи. Однако этого не произошло с «Махабхаратой» и «Рамаяной» потому, что они, подобно большинству других эпосов, представляют собой по происхождению памятники устной поэзии. Эпос не принадлежит одному времени, но является достоянием многих сменяющих друг друга поколений. Веками складывались «Махабхарата» и «Рамаяна» в устной традиции, и непрерывность этой традиции, органичность и постепенность происходящих в ней изменений обеспечивали художественное и концептуальное единство поэм на каждом этапе их формирования, вплоть до той поры, когда они были записаны.

Об устном своем происхождении оба эпоса свидетельствуют сами. «Рамаяна» сообщает, что ее сказания передавались из уст в уста, пелись в сопровождении лютни и что первыми ее исполнителями были сыновья Рамы — Куша и Лава. «Махабхарата», в свою очередь, упоминает имена нескольких своих рассказчиков, причем один из них, Уграшравас, говорит, что искусство сказа он перенял, как это и принято в эпической традиции разных народов, у своего отца Ломахаршаны. Будучи памятниками устной поэзии, «Махабхарата» и «Рамаяна» долгое время не знали фиксированного текста. Лишь на поздней стадии устного бытования, в первых веках нашей эры, когда поэмы достигли колоссального размера: «Махабхарата» — около 100000 двустиший, или шлок, а «Рамаяна» — около 24000 шлок, — они были записаны. Но и после этого они дошли до нас в десятках отличающихся друг от друга рукописях и редакциях, поскольку, возможно, вначале были сделаны не одна, а несколько записей, да и записаны были версии разных сказителей.

Древнеиндийский эпос называет также несколько групп профессиональных певцов, которые исполняли эпические и панегирические поэмы. Среди этих групп выделяются так называемые суты и кушилавы, в обязанности которых, по-видимому, входило исполнение «Махабхараты» и «Рамаяны». Каждый из певцов эпоса выступал и как наследник сложившейся традиции, и как ее творец-импровизатор. Певец никогда не следовал за своими предшественниками дословно, он сочетал и дополнял традиционные элементы путем и способами, подсказанными ему собственными возможностями и конкретной ситуацией исполнения, но в целом он должен был быть верным традиции, а его рассказ оставаться для слушателей все тем же знакомым им рассказом. Поэтому, хотя в Индии, как и в любой другой стране, создателями эпической поэзии было множество различных сказителей, живших в разных местах и в разное время, она может казаться творением одного поэта. И не случайно, что когда на поздней стадии формирования эпоса в Индии возобладали новые представления о литературном творчестве, «Махабхарата» и «Рамаяна» были приписаны двум определенным авторам — соответственно Вьясе и Вальмики. Вполне возможно, что тот и другой не были мифическими личностями, но не были они и авторами в современном смысле этого слова, а лишь наиболее выдающимися и потому наиболее запомнившимися фигурами в длинной чреде сказителей, передававших поэмы из уст в уста, из поколения в поколение.

Устное происхождение наложило неизгладимый след на внешний облик «Махабхараты» и «Рамаяны». Для успешного и непрерывного исполнения эпоса (тем более такого размера, как древнеиндийский) сказитель должен в совершенстве владеть техникой устного творчества и, в частности, традиционным устным эпическим стилем. Язык «Махабхараты» и «Рамаяны» в этой связи чрезвычайно насыщен устойчивыми словосочетаниями, постоянными эпитетами и сравнениями, всякого рода «общими местами», которые в специальных исследованиях обычно именуются эпическими формулами. Эпический певец хранил в памяти большое число таких формул, умел конструировать новые по хорошо известным моделям и широко пользовался ими, исходя из потребностей метра и в соответствии с контекстом. Поэтому не удивительно, что большинство формул не только постоянно встречается в каждой поэме, но и совпадает в текстах «Махабхараты» и «Рамаяны».

В свою очередь, формулы санскритского эпоса группируются в своеобразные тематические блоки, вообще характерные для эпической поэзии. Такие идентично построенные и стилистически однотипные сцены, как божественные и царские советы, приемы гостей, уход героев в лес и их лесные приключения, воинские поединки и аскетические подвиги, описания вооружения героев, походов армии, пророческих снов, зловещих предзнаменований, картин природы и т. п. — повторяются с заметной регулярностью, и эпический рассказ движется от темы к теме словно бы по заранее расставленным вехам. Та или иная тема может быть разработана в нескольких вариантах, полно или кратко, но в целом сохраняет определенную последовательность сюжетных элементов и более или менее стандартный набор формул.

Так, многочисленные воинские поединки эпоса начинаются обычно с похвальбы воинов и поношения ими друг друга, затем противники поочередно применяют оружие все возрастающей мощи, герой бывает ранен или терпит временное поражение, но в конце наносит решающий удар, повергающий врага наземь или обращающий его в бегство.

Рассказывается, что «между двумя воинами началась битва, яростная, заставляющая подняться волоски на теле», что битва эта была «подобна битве бога и демона» или «Индры и Вритры», что каждый воин был «в сражении равен царю богов» или «Яме, разрушителю времени». Герой нападает на противника, — «словно разъяренный слон на другого слона» или «лев на мелкую тварь»; он «мечет ливни стрел», дротики, «похожие на ядовитых змей», «рассекает надвое его лук», «сбивает с колесницы его возничего». Но «тот, хотя лук его рассечен», а «лошади и возничий убиты», «быстро сойдя с колесницы», «бросается стремительно вперед», «издавая львиный рык», и, «схватив другой лук», «пускает острые стрелы», «с золотым оперением, отточенные на камне». Раненный этими стрелами герой, тем не менее, проявляет «удивительное мужество», он «стоит недвижим, словно скала», а затем, «охваченный жаждой убить» своего врага, швыряет в него копье, «разящее, словно перун Индры», и, «пробив его панцирь», отправляет его «в обитель бога смерти». Когда «тот пал на землю», среди воинов «раздается громкий вопль: «ах! ах!» — и вражеское войско охвачено смятением, «словно коровы, оставшиеся без пастуха».

Несмотря на частные вариации, приблизительно по такой схеме описывается множество эпических поединков; и хотя своим единообразием подобные описания обязаны нормам устного творчества с его «принудительным» арсеналом тем и формул, это единообразие создает и известный эстетический эффект: в значительной мере лишенные индивидуальных характеристик, поединки сливаются в восприятии читателя в обобщенный образ великой эпической битвы.

Специфической чертой композиции древнеиндийского эпоса — и в первую очередь «Махабхараты» — являются также всевозможные вставные истории, иногда как-то связанные с его содержанием (ср. «Сказание о Сатьявати и Шантану», «Бхагавадгиту»), а иногда и вовсе не имеющие к нему отношения (легенды о Кадру, о Винате, о похищении амриты, об Астике и великом жертвоприношении змей и т. д.). Вставные истории могут быть популярными мифами и героическими сказаниями, баснями, притчами и даже гимнами (например, гимн Ашвинам), дидактическими наставлениями и философскими диалогами. Некоторые из них немногословны, а некоторые заключают в себе много сотен стихов и выглядят как поэмы в поэме, причем сами по себе могут считаться шедеврами мировой литературы («Сказание о Нале» или «Сказание о Савитри»). Обилие вставных историй также проистекает из самой сущности эпической поэзии, создаваемой многими сказителями, каждый из которых вправе вводить в поэму отрывки из собственного исполнительского репертуара. И хотя певцы «Махабхараты» пользовались этим правом с особенной широтою (вставные эпизоды занимают в ней не менее двух третей объема текста), в принципе тот же метод характеризует композицию вавилонского «Гильгамеша», гомеровской «Илиады», англосаксонского «Беовульфа» или киргизского «Манаса».

Сходство «Махабхараты» и «Рамаяны» с иными эпосами мировой литературы не ограничивается, однако, только особенностями их генезиса, стилистики и композиции. Сходство это распространяется на некоторые определяющие черты их содержания.

Мы уже говорили о связи героического эпоса с героическим веком, его обычаями и представлениями. Отсюда свойственная эпической поэзии героизация прошлого, которая проявляется в том, что в центре эпоса оказываются идеализированная фигура легендарного богатыря и рассказ о великой битве между героями и их антагонистами.

В «Илиаде» это битва греков под Троей, в «Песни о Роланде» — сражение армии Карла с сарацинами, в «Песни о моем Сиде» — испанцев с маврами, в сербском эпосе — война сербов и турок, в «Манасе» — поход киргизов против Китая и т. д. Такого же рода великая битва (правда, с фантастической окраской, как это нередко тоже свойственно эпической поэзии) составляет кульминацию содержания «Рамаяны» и пространно описывается в ее самой большой шестой книге. А в «Махабхарате» рассказ о битве занимает шесть центральных книг эпоса (из общего числа восемнадцати), и, согласно самой поэме, толчком к ее исполнению послужил вопрос именно о битве, заданный мудрецу Вьясе царем Джанамеджайей:


Как возникла распря между мужьями, чьи дела нетленны?
И как произошла великая битва, гибельная для стольких существ?[1]

Изображение битвы в «Махабхарате» и «Рамаяне» распадается на цепь поединков, в которых герои стараются выказать все свое мужество, ловкость, презрение к опасности. Но даже в дни мира мерой величия эпического героя в первую очередь продолжает оставаться его воинская доблесть. Описания детства и юности персонажей «Махабхараты» и «Рамаяны» полны упоминаний о том, как они в совершенстве овладели искусством метания копий и дротиков, борьбы на палицах, управления боевыми колесницами. И пандавы и Рама проводят по многу лет в лесу, в изгнании, одетые в отшельническое платье, но и там они непрестанно вступают в поединки с чудовищами-ракшасами и враждебными царями, обнаруживая неслабеющий воинский дух. Достойнейший жених для дочери — кто, как Арджуна и Рама, одолеет соперников в стрельбе из лука (ср. «Одиссею»), достойнейший советник царя — кто, подобно Бхишме, Дроне или Хануману, лучше всех владеет оружием.

Источником доблести эпического героя, наиболее типической его чертой является неутолимая жажда славы. Для героев санскритского эпоса страшна не смерть, но бесславная жизнь; поэтому «смерть на поле боя… исполнена славы, и человек, умерший такой смертью, наслаждается вечным блаженством». Карна, которому его отец бог Сурья советует во избежание гибели быть благоразумным, говорит:


Для такого, как я, бесславна забота о жизни;
Смерть со славой — вот что прекрасно в этом мире!

И слова его напоминают ответ гомеровского Ахилла Фетиде: «Лягу, где суждено, но сияющей славы я прежде добуду», или вавилонского Гильгамеша — Энкиду: «Если паду я — оставлю имя».

На примере Карны мы видим, что воинская отвага, презрение к смерти характеризуют в древнеиндийском эпосе не только главных героев, но и их противников. Даже Дуръйодхана, источник бедствий пандавов и их притеснитель, умирает достойно и величественно. Даже демону Раване воздает хвалу не кто иной, как сразивший его в решающем поединке Рама; он называет Равану «светочем мужества», «не ведающим страха героем», который потерпел поражение не потому, что в чем-нибудь уступал победителю, а потому, что такова была воля судьбы.

Толерантность к противникам составляет особенность, присущую не только «Махабхарате» и «Рамаяне». Она в духе эпической героики, и лишь тогда, когда эпос окрашивается чувствами религиозного либо национального антагонизма (ср. «Песнь о Роланде», «Манас», сербохорватский эпос), уступает место враждебности к оппонентам главных героев. С этой точки зрения показательно, что в «Махабхарате» и «Рамаяне», так же как в «Илиаде», рассказ о битве завершается плачами женщин над телами погибших воинов — причем именно павших врагов: кауравов, Раваны, Гектора, — которые принадлежат к наиболее трагическим и волнующим отрывкам эпоса.

Безусловное мужество, стремление к незапятнанной славе создает неписаный кодекс чести эпического героя. И постоянная забота об охране собственной чести является главным стимулом его поведения. Часто эти стремление и забота ставят героя перед роковой альтернативой, заставляют его выбирать пусть сулящий ему бедствия, но достойный в его понимании жребий. Так, Рама добровольно уходит в изгнание, не желая нарушить слово своего умершего отца; Равана, несмотря на неблагоприятные пророчества, продолжает держать в заточении Ситу; Юдхиштхира — лишь бы его не упрекнули в трусости — соглашается на заведомо несчастную для него игру в кости; Дуръйодхана, задетый в своей гордости, безрассудно мстит пандавам, пренебрегая предостережениями мудрых советников.

Среди оскорблений чести, которые не способен снести эпический герой, худшее — оскорбление его жены. И не случайно посягательство на жену героя или ее похищение часто становится основной пружиной эпического сюжета (ср. оскорбление Драупади кауравами, похищение Ситы Раваной, присвоение Агамемноном пленницы Ахилла, притязания женихов на руку Пенелопы). Даже исторически реальные войны, отражаясь в эпосе, становятся войнами из-за чести, почти всегда вызываются личными причинами. Эпос тяготеет к изображению индивидуума, а не массы, и фигура эпического богатыря, исполненного воинского духа, не терпящего компромиссов, безраздельно господствует в героическом слое эпической поэзии.

Близость эпических сюжетов и отдельных ситуаций, сходство характеров персонажей породили в свое время теорию зависимости одного эпоса от другого и, в частности, древнеиндийского от древнегреческого. Еще во II веке н. э. греческий ритор Дион Хрисостом, познакомившись с содержанием санскритского эпоса, утверждал, что индийцы знали Гомера и «переложили его на свой язык». В XIX веке это утверждение стало достоянием науки: известный немецкий санскритолог А. Вебер и несколько его последователей нашли много общего в образах Агамемнона и Сугривы, Патрокла и Лакшманы, Одиссея и Ханумана, Гектора и Индраджита и предположили, что мотивы похищения Ситы и похода на Ланку скалькированы с похищения Елены и похода под Трою у Гомера. В настоящее время теория заимствования по многим историко-литературным и хронологическим соображениям в применении к древнеиндийскому эпосу справедливо признана несостоятельной, но его родство с другими эпическими памятниками остается неоспоримым. Только объясняется оно не заимствованием и тем более не случайным совпадением, а типологическими параллелями, негласными законами устного эпического творчества, которое развивалось в сходных исторических условиях и с помощью сходных фольклорных мотивов и композиционных моделей.

Сравнение «Махабхараты» и «Рамаяны» с гомеровским эпосом и некоторыми иными эпосами мировой литературы, несомненно, облегчает нам знакомство с санскритскими поэмами и способно даже дать определенный ключ к их интерпретации. Однако ограничиться такой интерпретацией никак нельзя. Древнеиндийский эпос и похож и решительно непохож на другие эпосы. Указанное нами сходство касается в основном героического слоя его содержания. Между тем, как мы уже знаем, «Махабхарата» и «Рамаяна» складывались в течение многих веков, впитывали в себя новые идеи и воззрения, и героический идеал, под влиянием этих специфических для индийской древности воззрений, если и не был полностью снят, то, во всяком случае, был радикально переосмыслен. Оказывается, что понятие «героического эпоса», которым мы до сих пор пользовались, действительно приложимо к «Махабхарате» и «Рамаяне», когда мы рассматриваем их происхождение, их формирование, но оно становится явно узким, когда речь идет об их конечном облике. Художественные концепции санскритских эпопеи отмечены приметами эстетических и духовных запросов, чуждых героическому эпосу, и на основе заботливо сохраненного в устной традиции древнего сказания выросли произведения новые по духу и назначению.

Отличительной и принципиально важной чертой «Махабхараты» является то, что среди ее вставных эпизодов значительное место занимают дидактические и философские отступления, иногда охватывающие (как, например, поучение Бхишмы перед его смертью) целые ее книги. Отступления эти, казалось бы, совершенно независимы от сказания о борьбе пандавов и кауравов и многими специалистами рассматриваются как искусственные интерполяции. Однако обращает на себя внимание, что эти отступления, наряду с другими проблемами, в первую очередь трактуют проблему закона, морали, высшего долга и религиозной обязанности человека, то есть все то, что в индуистской философской традиции объединяется понятием дхармы. А с другой стороны, представление о дхарме является центральным и в повествовательных частях эпоса. Главный герой поэмы Юдхиштхира зовется «сыном дхармы» и «царем дхармы», поле Куру, на котором происходит битва, именуется «полем дхармы», сама битва — «битвой за дхарму», и борьба между героями эпоса ведется, как убеждаешься при его внимательном чтении, не только на материальном, военном уровне, но и на духовном, нравственном: «где дхарма, там победа», — многократно возглашает «Махабхарата». Иными словами, в «Махабхарате» — и в этом состоит ее основная особенность — героический конфликт становится конфликтом этическим, нравственным. И этическое учение эпоса проясняют не одни дидактические интерлюдии, но вместе с ними все повествование эпоса о пандавах и кауравах.

С точки зрения современного читателя, в поведении эпического героя заключено трагическое противоречие. Герой всегда активен, настойчив, деятелен, его индивидуальность не укладывается в рамки общепринятых предписаний и норм (отсюда мотив озорства, буйства или своеволия эпического героя), но, по сути дела, любые его усилия тщетны и бесплодны. Вся его жизнь и едва ли не каждый конкретный поступок заранее предопределены, его возможности ограничены неподвластными ему силами, он не может изменить того, что предназначено ему свыше.

Своеволие, гнев, неукротимая гордость Ахилла оказываются к концу «Илиады» сломленными ударами рока, и, как бы подводя моральный итог своей борьбе, он говорит о неотвратимости судьбы, бессмысленности сопротивления и ропота: «Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит». Элегический мотив всевластия судьбы — «листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков» — постоянно звучит в «Илиаде», но тем не менее герои поэмы — и в этом их эпическое величие — практически пренебрегают велениями судьбы, живут так, как подсказывают им их чувство чести, мужество, решительность.

«Махабхарату», так же как «Илиаду», как большинство других эпосов, пронизывают сентенции о призрачности успеха, бренности жизни. Как в «Илиаде» битва под Троей, предопределена в «Махабхарате» битва на поле Куру и ее исход. Арджуна должен сразить Карну, Бхима — Дуръйодхану, это знают заранее и победители и побежденные, но сражаются, не считаясь с предопределением, предпочитают «смерть со славой» бесславной жизни. Однако при всем том в попытке показать назначение человека, установить границы его возможностей и стремлений «Махабхарата» идет особым путем. Опираясь на религиозно-философские доктрины, которые были распространены в Индии в пору ее создания, «Махабхарата» выдвигает собственную этическую концепцию, концепцию нравственного выбора и сверхличного долга, которая стала этической доминантой эпоса.

Согласно учению «Махабхараты», человек, действительно, не в силах изменить предначертания судьбы, отсрочить смерть или вместо уготованного поражения одержать победу. Но смерть и рождение, поражение и победа — лишь внешняя канва жизни, истинная же ее ценность в другом — в нравственном содержании. А как раз здесь человеку предоставлена свобода выбора. Он может жить лишь ради самого себя и своего успеха, во имя своих страстей и желаний или же может отречься от корыстных целей и подчинить себя служению сверхличному долгу. И в том и в другом случае его жизнь остается подвластной судьбе, но не быть игрушкой в руках судьбы, придать жизни высшие значение и цель человек способен только тогда, когда пожертвует личными интересами, растворит свое «я» в духовной гармонии мира. Поэтому, признавая волю судьбы, «Махабхарата» в то же время признает моральную ответственность своих героев, учит сочетать с послушанием судьбе собственные усилия. Наставляя Бхиму, Кришна говорит:


Нельзя, сын Панду, жить в этом мире, бездействуя.
Должно действовать, зная, что лишь сочетание судьбы и деяния приносит успех.
Тот, кто действует с этим сознанием,
Не падает духом при неудаче и не радуется успеху.

Все герои «Махабхараты» так или иначе оказываются перед решающим испытанием. В какой-то момент они должны выбрать между личным и общим благом, между собственными интересами и незаинтересованностью в плодах своих действий, между правом сильного и законом, всеобщим долгом, вечной дхармой. Характер этого выбора предопределяет в конечном счете расстановку героев в эпосе, исход битвы на поле Куру.

Пандавы противопоставлены в «Махабхарате» кауравам не столько как обиженные обидчикам или высокие духом малодушным, сколько как поборники справедливости ее противникам. Обижен и Карна — могущественный сторонник кауравов: из-за своего мнимого низкого происхождения он был презрительно отвергнут братьями-пандавами. В благородстве и мужестве — и это также признает «Махабхарата» — Карна не уступит никому на свете, в том числе лучшему среди пандавов воину Арджуне. И все-таки сочувствие творцов эпоса не на стороне Карны. Свой нравственный выбор — союз и дружбу с Дуръйодханой — он сделал по личным мотивам и привязанностям, не желая забыть нанесенного ему оскорбления, пытаясь отомстить своим оскорбителям, из своекорыстных чувств гордости и гнева. Между тем, когда речь идет о борьбе справедливости и несправедливости, утверждает «Махабхарата», следует руководствоваться не личными симпатиями и антипатиями, а внеэгоистическим чувством морального долга, и Карна, пренебрегший им, сам становится виновником своей судьбы в высшем и нравственном ее смысле.

Точно так же никакие ссылки на волю судьбы не могут служить оправданием ни слабовольному царю Дхритараштре, потворствующему своим сыновьям-кауравам, ни старшему среди кауравов Дуръйодхане, на обиду отвечающему большей обидой, на зло еще большим злом. И, напротив, подлинным героем эпоса является Юдхиштхира, который, не превосходя других героев в мужестве и храбрости, превосходит их мудростью и добродетелью, который «никогда не действует, ожидая плодов своих деяний», и, когда ему предлагают нарушить нечестно навязанный пандавам договор и напасть на обидчиков-кауравов, отвечает:


Если про́клятый проклинает, а наказанный учителем наказывает,
Если оскорбленный всех вокруг оскорбляет,
Если побитый бьет, а тот, кого мучат, отвечает мучениями…
То тогда в этом мире, где царит гнев, откуда быть месту жизни?

Примечательно, что тема неукротимого гнева, вызванного личной обидой, вообще характерна для эпической поэзии. Так, в «Илиаде» носителем этой темы выступает Ахилл — главный герой поэмы, И хотя его гнев «ахеянам тысячи бедствий содеял», эпический певец воспевает его («Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»), поскольку, продиктованный роком, гнев этот вызван незаслуженным оскорблением. «Махабхарата» же, напротив, утверждает:


Дуръйодхана — великое древо гнева;
Его ствол — Карна, его ветви — Шакуни,
Духшасана — его обильные плоды и цветы,
Его корни — неразумный царь Дхритараштра.
Юдхиштхира — великое древо дхармы;
Его ствол — Арджуна, его ветви — Бхима,
Сыновья Мадри — его обильные плоды и цветы,
Его корни — Кришна, Брахма и брахманы.

Воплощением гнева в санскритском эпосе, вопреки «Илиаде», оказываются, таким образом, антагонисты главных героев. Гнев их, какими бы причинами он ни был вызван, бесповоротно в эпосе осуждается, ибо он противостоит дхарме, как забота о себе и своей выгоде противостоит внеличностному долгу.

Четко и полно этическая доктрина «Махабхараты» изложена в известнейшем из дидактических отступлений поэмы — «Бхагавадгите», замечательном художественном и религиозном памятнике индуизма.

Проблемы смысла человеческой жизни, связи и столкновения личных и универсальных представлений о морали разрешаются здесь в беседе Кришны с Арджуной, колесницей которого Кришна управляет в качестве возничего. Перед началом битвы на поле Куру Арджуна видит среди противников своих «дедов, отцов, наставников, дядьев, братьев, сыновей и внуков» и в ужасе перед братоубийственной резней отказывается сражаться, роняет лук. И тогда Кришна, как верховное существо, как духовный руководитель Арджуны, противопоставляет, казалось бы, благородному отказу своего питомца от битвы учение о моральном долге, вечной дхарме.

Кришна говорит, что, поскольку человеку не дано видеть мир в единстве, различать истинные цели бытия, ему остается лишь по мере своих сил выполнять заповеданный ему долг, не заботясь о видимых последствиях своих поступков. Арджуна — воин, кшатрий, его долг — сражаться, и ему надлежит сражаться, отбросив сомнения и колебания, вызванные тем, что он видит мир фрагментарно, исходит из сиюминутных критериев, забывает, что тела преходящи и бессмысленна скорбь о смертях и рождениях.

Однако Кришна не ограничивается только таким прагматическим наставлением. Он разъясняет Арджуне, как преодолеть индивидуальное, фрагментарное восприятие мира. Освободиться от него можно, лишь добившись отрешенности, отрешенности от жизненных привязанностей, от треволнений бытия, от чувств и объектов чувств. Но подобная отрешенность достигается не бездействием («не действовать человек не может»), а бескорыстным действием, безразличием к «плодам дела», равно и дурным и хорошим. Выделяя три пути праведного поведения: путь незаинтересованного деяния, путь знания и путь любви, почитания божества, — Кришна в «Бхагавадгите» особенно высоко ценит первый, ибо без него оказываются недоступными два других. Свое учение он интерпретирует и поясняет на самых разных уровнях: от обыденного, житейского до метафизического — и в заключение вновь ставит своего ученика перед выбором:


Я возвестил тебе знание, составляющее тайну тайн;
Обдумай его до конца и поступай как хочешь.

Герой должен знать высший смысл жизни, но он волен поступать «как хочет». По-разному осуществляют свою волю герои «Махабхараты», и столкновение их воль составляет этический конфликт эпоса, в свете которого решаются все частные его конфликты. На поле Куру сплелись сотни и тысячи судеб героев, свободно избранных ими самими, и грандиозная битва мерит эти судьбы меркой сверхличной судьбы, меркой высшей справедливости.

В индийской традиции «Махабхарата» почитается как священная книга, как «пятая веда», в отличие от древних четырех, доступная простому народу и предназначенная для него. Свое учение «Махабхарата» излагает не в виде предписаний и не только как наставление, но на примере памятных героических событий, взятых из легендарного прошлого Индии. Послушные нормам устного творчества, творцы поздних версий «Махабхараты» оставили нетронутым героическое сказание эпоса, но расставили на нем новые акценты. Использовав традиционный эпический сюжет, они насытили его этической проблематикой в духе современных им религиозно-философских принципов. Моральное учение цементирует «Махабхарату», однако она не теряет ни своей художественной выразительности, ни архаического колорита. И только в этом органичном единстве дидактического слоя и собственно эпического повествования раскрываются смысл и глубина содержания первого древнеиндийского эпоса.

Небесное царство Вишну. Индийская миниатюра. Раджастхаиская школа, XVIII в.


Значительные изменения претерпел за время своего формирования и второй древнеиндийский эпос — «Рамаяна». Однако пути трансформации «Махабхараты» и «Рамаяны» были различными. Конечно, и «Рамаяна» впитала в себя новые философские и нравственные идеи, и в «Рамаяне» имеется много рассуждений о долге, законе, праве и т. п., и «Рамаяна» рисует идеального героя — Раму, воплощение Вишну, олицетворяющего добродетель и справедливость, но в целом моральное наставление остается в ней на периферии повествования. Главное, что в «Рамаяне» по праву ценится индийской традицией, — это ее высокие литературные достоинства. У себя на родине она единодушно признана «адикавьей», то есть первым собственно литературным произведением, а ее легендарный творец Вальмики — «адикави», первым поэтом. Если «Махабхарата» из эпоса героического в конечном итоге стала эпосом героико-дидактическим, то «Рамаяна» от героического развивалась к эпосу литературному, в котором и древний сюжет, и способы описания оказались последовательно подчиненными задаче эстетического воздействия.

В первой книге «Рамаяны» рассказана легенда о том, что послужило толчком к созданию поэмы. Однажды Вальмики, странствуя по лесу, увидел пару птиц краунча (род кулика), «преданных друг другу». Вдруг стрела охотника пронзила самца, и самка жалобно зарыдала над телом мужа. Тогда, охваченный состраданием, Вальмики проклял охотника, и это проклятие, неожиданно для него самого, приняло метрическую форму шлоки, после чего бог Брахма повелел Вальмики описать новым размером деяния Рамы. Средневековые индийские комментаторы «Рамаяны» видят в этом эпизоде символический ключ к содержанию «Рамаяны». И действительно, нетрудно убедиться, что насильственная разлука любящих — центральная тема поэмы, а горе от разлуки — ее доминирующая эмоция, или, в терминах санскритской поэтики, — раса.

Показателен с этой точки зрения эпилог «Рамаяны». Вставная поэма о Раме, в основных чертах совпадающая с содержанием «Рамаяны» Вальмики, имеется в «Махабхарате». Здесь поэма заканчивается тем, что после освобождения Ситы из плена Рама возвращается с нею в Айодхью и супруги счастливо царствуют долгие годы. Так, по-видимому, и кончалась древнейшая версия сказания. Однако в той «Рамаяне», которая до нас дошла, злоключения героев искусственно продолжены. Узнав, что его подданные подозревают Ситу в неверности, Рама отсылает Ситу в лес. Снова долгие годы проходят в разлуке. И даже тогда, когда супруги вновь встречаются, когда сам мудрец Вальмики убеждает Раму в невиновности Ситы, он продолжает колебаться, и Ситу поглощает Мать-Земля, в третий раз и уже навсегда разлучая с мужем. Это настойчивое повторение темы разлуки Рамы и Ситы нельзя признать случайным. Видимо, творцам поздних версий «Рамаяны» благополучный конец казался противоречащим художественному смыслу поэмы, и ради ее эмоционального и композиционного единства они стремились остаться верными этой теме, рискуя даже бросить тень на безупречного главного героя.

Тема разлуки и скорби от разлуки прикреплена в «Рамаяне» не только к образам главных героев. Так или иначе через разлуку с кем-либо близким (и как крайнее ее выражение — смерть) проходят почти все персонажи эпоса. В первой книге царь Дашаратха со страхом расстается с Рамой и Лакшманой, уходящими на борьбу с ракшасами. Во второй — Дашаратха, его жена Каушалья и весь народ Айодхьи печалятся из-за изгнания Рамы, а затем, в свою очередь, Рама, Каушалья и брат Рамы Бхарата оплакивают смерть Дашаратхи. В четвертой книге трагедия одиночества Рамы дублирована рассказом о несчастьях царей обезьян Сугривы и Валина. И даже батальная шестая книга в значительной мере насыщена скорбными монологами героев, удрученных гибелью своих родичей, и в том числе — жен Раваны, которых смерть разлучила с их господином. Вообще всевозможные плачи по погибшим либо пропавшим без вести героям чрезвычайно характерны для «Рамаяны». Такого рода плачи сами по себе составляют один из традиционных тематических элементов эпической поэзии. Но в «Рамаяне» их количество и размеры далеко превышают обычную эпическую норму, и они задают поэме искомую эмоциональную тональность.

Другим средством, усиливающим лирическое звучание «Рамаяны», являются пространные и красочные описания, которыми то и дело прерывается основное повествование и которые функционально сопоставимы со вставными историями «Махабхараты». К такого рода описаниям принадлежат приведенные в этой книге описания городов Айодхьи и Ланки, гарема Раваны, его колесницы Пушпаки, пожара, учиненного на Ланке Хануманом, и т. п. Но особо важную среди них роль играют многочисленные и тщательно детализованные описания природы. Ландшафт Индии, ее горы, леса и озера, времена года и часы суток представлены в «Рамаяне» в десятках живописных картин и зарисовок, почти каждая из которых может рассматриваться как небольшая и независимая от эпического рассказа лирическая поэма (см. описания горы Читракуты, озера Пампы, ашоковой рощи, в которой томится Сита, весны, осени, сезона дождей и т. п.). Вместе с тем любое из этих описаний окрашено мыслями, ощущениями, желаниями героев эпоса (не случайно они, как правило, вложены в их уста), и потому они всегда оказываются созвучными все с тем же горестным чувством разлуки, которое в различных своих оттенках составляет эмоциональный фокус поэмы.

Стремление к эмоциональной выразительности, лиризму поставило творцов «Рамаяны» перед необходимостью прибегнуть к новым изобразительным ресурсам. Стиль «Рамаяны», в отличие от «Махабхараты», в отличие от обычного эпического стиля, изобилует всевозможными тропами, риторическими фигурами, сложными синтаксическими оборотами. В «Рамаяне» значительно чаще, чем в «Махабхарате», встречаются параллельные конструкции, анафоры, эпифоры, ассонансы, аллитерации, рифма и иные приемы звукописи. Буквально каждая страница поэмы пестрит сравнениями, в том числе развернутыми в самостоятельные миниатюры или соединенными друг с другом в длинный иллюстративный ряд. О богатстве и разнообразии изобразительных средств «Рамаяны» читатель получит достаточно полное впечатление по помещенным в книге переводам, но на одной особенности стиля поэмы хотелось бы остановиться подробнее.

Ранее мы говорили, что язык санскритского эпоса насыщен традиционными формулами и, в частности, сравнениями типа: «с лицом, подобным полной луне», «разящий, словно перун Индры», «похожий на ядовитую змею», «быстрый, как ветер», «словно огонь без дыма» и т. д. Такого рода формульные сравнения специфичны для «Рамаяны» не менее чем для «Махабхараты», свидетельствуя об ее устном происхождении. Но в то же время нельзя не заметить, что формулы в «Рамаяне» нередко подвергаются словно бы нарочитому изменению: расширяются, обрастают уточняющими деталями, превращаются в сложные тропы, рассчитанные на эмоциональный эффект.

Так, например, и в «Махабхарате», и в «Рамаяне» часто встречается формула «погруженный в океан скорби». Но вот в жалобе ракшаси Шурпанакхи на оскорбление, нанесенное ей Рамой, эта формула дополняется неожиданной метафорой:


Отчего ты не защищаешь меня, погруженную в необозримый океан скорби,
Населенный крокодилами отчаяния, увенчанный волнами ужаса?

А в одном из плачей Дашаратхи эта же формула разрастается до четырех двустиший, становится развернутым синтетическим сравнением во вкусе средневековой санскритской поэзии:


Тоска по Раме — бездонная пучина, разлука с Ситой — водная зыбь,
Вздохи — колыханье волн, всхлипывания — мутная пена,

Простирания рук — всплески рыб, плач — морской гул,
Спутанные волосы — водоросли, Кайкейи — подводный огонь,

Потоки моих слез — источники, слова горбуньи — акулы,
Добродетели, принудившие Раму уйти в изгнание, — прекрасные берега —

Этот океан скорби, в который меня погрузила разлука с Рамой,
Увы! — живому мне уж не пересечь, о Каушалья!

Приведенный пример — а в подобных ему в «Рамаяне» нет недостатка — показывает, что творцами «Рамаяны» эпическая формула часто уже ощущалась как стертый образ, который следует оживить новым, нешаблонным стилистическим приемом. Такое использование формул, а также некоторые другие особенности стиля и композиции «Рамаяны», которых мы касались, свидетельствуют, что на позднем этапе в ее формировании все большую роль приобретало авторское, индивидуальное начало. Коренные свойства эпического языка и стиля, узловые моменты древнего сюжета остались неизменными, но далеко не все в поэме может быть объяснено безымянной эпической традицией. По всей видимости, сказание «Рамаяны» — по-иному и даже в большей степени, чем «Махабхараты» — подверглось целенаправленной обработке, причем обработке средствами уже не устной, а письменной поэзии. И поэтому именно «Рамаяна» открыла собою новую эпоху литературного творчества в Индии, эпоху, украшенную именами таких поэтов, как Ашвагхоша, Калидаса, Бхартрихари, Бхавабхути.

История создания древнеиндийского эпоса, определившая во многом специфику его внешнего облика и содержания, как мы видим, была длительной, сложной и необычной. Но не менее необычна его судьба уже после того, как он был создан. До сих пор не исчерпано то глубокое и многостороннее влияние, которое «Махабхарата» и «Рамаяна» оказали на литературу и культуру Индии и соседних с нею стран Азии.

Необозримо число произведений древних и средневековых индийских поэтов, прозаиков и драматургов, в которых либо целиком перелагаются «Махабхарата» или «Рамаяна», либо какой-нибудь заимствованный из них эпизод, миф, легенда. Еще более существенно, что вообще едва ли в санскритской литературе найдется такой автор, творчество которого было бы свободно от воздействия идей, образов и стилистики обеих эпопей. Поэтому не будет преувеличением утверждать, что в Индии, как ни в какой другой стране, эпическое наследие послужило непосредственной основой всего развития классической литературы.

Ситуация мало изменилась и тогда, когда санскрит в качестве ведущего литературного языка Индии уступил место живым языкам и диалектам. На каждом из этих языков существует по нескольку переводов и переделок «Махабхараты» и «Рамаяны», сыгравших, как правило, решающую роль в становлении новоиндийских литератур. И теперь еще повсеместно в Индии обе поэмы исполняются народными сказителями, а для современных поэтов сохраняют силу совершенного образца и примера. Вместе с тем не в меньшей степени, чем на литературу, древний эпос влияет в Индии на все сферы культуры и идеологии. Почитаясь священными книгами, «Махабхарата» и «Рамаяна» во многом способствовали оформлению национальной культурной традиции, выработке кардинальных религиозных, философских, нравственных идеалов и принципов. И любое идеологическое и общественное движение в рамках индуизма всегда стремится отыскать в них свои истоки и опереться на их авторитет.

Однако влияние «Махабхараты» и «Рамаяны» не ограничено одной Индией. Тем, чем «Илиада» и «Одиссея» Гомера были для Европы, «Махабхарата» и «Рамаяна» стали для всей Центральной и Юго-Восточной Азии. Камбоджийская надпись от 600 года рассказывает о чтении «Рамаяны» в местном храме. Приблизительно в то же время появились переложения древнеиндийского эпоса в Индонезии, Малайе, Непале и Лаосе. Не позднее VII века «Рамаяна» проникла в Китай, Тибет и затем Монголию, а «Махабхарата» в XVI веке была переведена на персидский и арабский языки.

Повсюду в Азии, так же как в Индии, знакомство с санскритским эпосом стимулировало, наряду с литературой, развитие культуры и искусств, прежде всего — живописи, скульптуры, театра. Содержание поэм, воспроизведенное на фресках многих индийских храмов, отражено и в гигантских скульптурных композициях Ангкор-Вата (Камбоджа), и на яванских барельефах в Прамбанане. Представления на сюжеты «Махабхараты» и «Рамаяны» составляют репертуар южно-индийской танцевальной драмы «катхакали», классического камбоджийского балета, таиландской пантомимы масок, индонезийского театра теней «ваянг».

Во вступлении к «Махабхарате» говорится:


Одни поэты уже рассказали это сказание, другие теперь рассказывают,
А третьи еще будут рассказывать его на земле.

С этими словами перекликается и двустишие из «Рамаяны»:


До тех пор, пока на земле текут реки и высятся горы,
Будет жить среди людей повесть о деяниях Рамы.

Хотя подобного рода гордые утверждения обычны в памятниках древних литератур, по отношению к санскритскому эпосу они, как мы убедились, поистине оказались пророческими. И эти пророчества обретают особый смысл в наши дни, когда «Махабхарата» и «Рамаяна» преодолевают новые временные и географические границы.

П. Гринцер.

МАХАБХАРАТА

Перевод С. Липкина.

Подстрочные переводы О. Волковой и Б. Захарьина.

[СКАЗАНИЕ О СЫНЕ РЕКИ, О РЫБАЧКЕ САТЬЯ́ВАТИ И ЦАРЕ ШАНТА́НУ]

Ади Парва (Книга первая), Главы 91-100

[Обещание Ганги]

Подстрочный перевод О. Волковой.


В реченьях правдивый, в сраженьях всеправый,
Маха́бхиша был властелином державы.

В честь Индры заклал он коней быстролетных,[2]
Почтил его множеством жертв доброхотных.

От Индры за это изведал он милость:
На небе, в бессмертии, жизнь его длилась.

Однажды пред Брахмой, спокойны и строги,
Предстали, придя с поклонением, боги.

Пришли и подвижники с царственным ликом,
Махабхиша был на собранье великом,

И Ганга, река наилучшая, к деду,
Блистая, пришла на поклон и беседу.

Подул неожиданно ветер с востока
И платье красавицы поднял высоко.

В смущенье потупились боги стыдливо,
И только Махабхиша страстолюбиво

Смотрел, как под ветром вздымается платье.
Тогда он услышал от Брахмы проклятье:

«Средь смертных рожденный, ты к ним возвратишься,
И, смертный, ты снова для смерти родишься!»

Махабхиша вспомнил, бессмертных покинув,
Всех добрых и мудрых царей-властелинов.

Решил он: «Прати́па отцом ему будет, —
Он царствует славно и праведно судит».

А Ганга, увидев Махабхишу, разом
К нему устремила и сердце и разум.

Пошла, приближаясь к закатному часу.
Пред Гангою восемь божеств, восемь ва́су[3],

Предстали тогда на пустынной дороге.
В грязи и пыли еле двигались ноги.

Спросила: «Я вижу вас в жалком обличье.
Где прежние ваши краса и величье?»

«О Ганга, — ответили васу в унынье, —
Ужасным проклятьем мы прокляты ныне.

За малый проступок, терзаясь душевно,
Мы благостным Ва́сиштхой прокляты гневно.

Приблизились мы по ошибке, случайно,
К святому, молитвы шептавшему тайно.

Нас проклял подвижник в неистовой злобе:
«Вы будете в смертной зачаты утробе!»

Со знающим веды[4] мы спорить не можем,
Но просьбой тебя, о Река, потревожим:

Стань матерью нам, чтобы вышли мы снова
Из чрева небесного, не из земного!»

На них посмотрела, светла и прекрасна,
И ясно промолвила Ганга: «Согласна!

Вы явитесь в мир из божественной плоти.
Кого ж из людей вы отцом назовете?»

Ответили васу: «Из рода людского
Отца для себя мы избрали благого.

То отпрыск Пратипы, чье имя Шанта́ну,
Правдивый, не склонный к греху и обману».

Ответила: «Вас от беды я избавлю,
И вам и ему наслажденье доставлю».

Для васу надежда открылась в страданьях.
Сказали: «Текущая в трех мирозданьях! [5]

Тогда лишь вернемся к небесному роду,
Когда сыновей своих бросишь ты в воду».

Ответила Ганга: «Я вам не перечу,
Но, чтобы со мною запомнил он встречу,

Когда перед ним как супруга предстану, —
Последнего сына отдам я Шантану».

Воскликнули васу: «Да будет нам счастье!
Мы все по восьмой отдадим ему части

Мужской нашей силы, и крепкого сына
Родишь ты на свет от того властелина.

Добро утвердит он, прославится громко,
Но сын твой умрет, не оставив потомка».

И васу покой обрели и здоровье,
Как только с Рекой заключили условье.

[Рождение Шантану]


Пратипа, влекомый к всеобщему благу,
Реки возлюбил дивноликую влагу.

У Ганги-реки, благочестия полон,
В молениях долгие годы провел он.

Однажды к нему, светозарно блистая,
Пришла соблазнительная, молодая,

Подобна любви вечно юной богине,
Прелестная Ганга в чудесной долине.

Лицо ее счастьем и миром дышало.
К царю на колено, что было, как шала[6],

Могучим и крепким, — на правое, смело,
С улыбкою мудрой красавица села.

Сказал ей Пратипа: «Чего тебе надо?
Чему твое сердце, прекрасная, радо?»

«Тебя пожелала я. Ведает разум,
Что женщину стыдно унизить отказом».

Пратипа ответствовал: «Преданный благу,
Я даже с женою своею не лягу,

Тем более с женщиной касты безвестной, —
Таков мой обет нерушимый и честный».

«Владыка, тебя я не ниже по касте,
К тебе прихожу я для сладостной страсти,

Желанна моя красота молодая,
Отраду познаешь ты, мной обладая».

Пратипа ответствовал ей непреклонно:
«Погубит меня нарушенье закона.

Не сделаю так, как тебе захотелось:
На правом колене моем ты уселась,

Где дочери, снохи садятся, о дева,
А место для милой возлюбленной — слева.

Супругой мне стать не имеешь ты права,
Поскольку ты села, беспечная, справа,

Но если ты сблизиться хочешь со мною,
То стань мне снохою, а сыну — женою».

Богиня промолвила слово ответа:
«О праведник, ты не нарушишь обета.

Я с сыном твоим сочетаться готова,
Найти себе мужа из рода святого.

Тебе, о великий подвижник, в угоду
Да стану я преданной Бха́ратов роду.

Чтоб вас прославлять, мне столетия мало,
Вы — блага и чести исток и начало.

Условимся: как бы себя ни вела я, —
Твой сын, о поступках моих размышляя,

Вовек да не спросит, откуда я родом, —
И счастье с моим обретет он приходом.

Своим сыновьям, добродетельным, честным,
Он будет обязан блаженством небесным».

Сказала — исчезла из глаз властелина.
Он стал дожидаться рождения сына.

Он, бык среди воинов, подвиги чести
Свершал с добронравной супругою вместе,

Во имя добра и покоя трудился,
И сын у четы седовласой родился, —

Тот самый Махабхиша в облике новом,
Как было всесильным завещано словом.

Пратипа, беззлобный душой, мальчугану
Дал скромное имя — Смиренный, Шантану:

Пускай завоюет он мир милосердьем,
Законы добра исполняя с усердьем.

Он рос в почитанье заветов и правил.
Пратипа вступившего в возраст наставил:

«Красива, прелестна, одета богато,
Пришла ко мне женщина, сын мой, когда-то.

Быть может, к тебе она явится вскоре
С желаньем добра и с любовью во взоре.

Не должен ты спрашивать: «Кто ты и чья ты?»
Ты с ней сочетайся, любовью объятый.

Не спрашивай ты о поступках подруги,
Ты будешь иметь сыновей от супруги.

Ты с ней насладись, чтоб она, молодая,
Тобой насладилась, тебе угождая».

Пратипа, последний сказав из приказов
И сына Шантану на царство помазав,

Бесхитростный, чуждый корысти и злобе,
Ушел — и в лесной поселился чащобе. [7]

[Сыновья Ганги и Шантану]


Шантану, сей лучник, искавший добычу,
Охотился часто за всякою дичью,

Всегда избирал потаенные тропы,
Где бегали буйволы и антилопы.

У Ганги-реки, на пути одиноком,
Встречался, отважный стрелок ненароком

С певцами небесными[8], с полубогами;
Звенела земля у него под ногами.

Однажды красавицу встретил Шантану,
И он удивился прелестному стану.

Иль то божество красоты приближалось,
На лотосе чистом пред ним возвышалось? [9]

Свежа, белозуба, мила и беспечна,
В тончайших одеждах, во всем безупречна,

Она воссияла светло и невинно,
Как лотоса редкостного сердцевина!

Смотрел властелин, трепеща, восхищаясь.
Глазами он пил ее, не насыщаясь.

Она приближалась, желанна до боли, —
И пил он, и жаждал все боле и боле!

Он тоже, в блистании царственной власти,
Зажег в ней пылание радостной страсти:

Смотрела на воина с жарким томленьем,
Смотрела, не в силах насытиться зреньем!

Спросил повелитель, исполненный жара:
«Певица небесная ты иль апса́ра?

Змея или да́нави — жизни врагиня?
Дитя человеческое иль богиня?

Небесной сияешь красой иль земною, —
Но, кто бы ты ни́ была, будь мне женою!»

Услышав звучащее ласково слово,
Условие с васу исполнить готова

И, голосом звонким царя услаждая,
Сказала, разумная и молодая:

«Твоею женою покорною стану,
Но, что бы ни делала я, о Шантану,

Хорошей тебе покажусь иль дурною, —
Клянись, что не будешь ты спорить со мною.

А если меня оскорбишь и осудишь, —
Уйду я и ты мне супругом не будешь».

«Согласен!» — сказал он, ее одаряя
Отрадой, не знавшей ни меры, ни края.

Ее получив, как желанную долю,
Могучий, с женой наслаждался он вволю,

Решил он: «Пойдет она прямо иль косо —
Смолчу, никогда не задам ей вопроса».

И царь был доволен ее красотою,
Ее добродетелью и чистотою,

Ее обхожденьем, спокойным и ровным,
Ее угожденьем на ложе любовном.

То Ганга была, та богиня-царица,
Что в трех мирозданьях блаженно струится!

Приняв человеческий облик отныне,
Она красоту сохранила богини.

С тех пор стал супругом Реки богоравный
Шантану, царей повелитель державный.

Она услаждала властителя пляской,
Истомною негой, искусною лаской,

И ласкою ласка ее награждалась, —
Его услаждая, сама наслаждалась.

Шантану, любовью своей поглощенный,
Усладами лучшей из жен обольщенный,

Не видел, как месяцы мчатся и годы,
А мчались они, словно быстрые воды.

Шло время. Сменялись и лето и осень.
Жена сыновей родила ему восемь.

Так было: едва лишь ребенок родится,
Тотчас его в Гангу бросает царица.

Шантану страдал от сокрытого горя,
Однако молчал он, с женою не споря.

Когда родила она сына восьмого,
Чудесного, сердцу отца дорогого,

Он крикнул, восьмой не желая утраты:
«Не смей убивать его! Кто ты и чья ты?

Возмездье за это злодейство свершится,
Страшись, о презренная, сыноубийца!»

Сказала супругу: «Ты сердце не мучай,
Желающий сына отец наилучший!

Погибнуть не дам я последнему сыну,
Но только тебя навсегда я покину.

Я — мудрым Джахну́ возрожденная влага,[10]
Я — Ганга, несметных подвижников благо.

Жила я с тобой, ибо так захотели
Бессмертные ради божественной цели.

Я встретила восемь божеств, восемь васу,
Подвластных проклятия гневному гласу:

Их Васиштха проклял, чтоб гордые боги
В людей превратились, бессильны, убоги.

А стать их отцом, о властитель и воин,
Лишь ты на земле оказался достоин,

И я, чтоб вернуть им бессмертья начало,
Для них человеческой матерью стала.

Ты восемь божеств произвел, ясноликий,
Тем самым ты стал и на небе владыкой.

С тобою узнала я радость зачатья,
И васу избавила я от проклятья.

Дала я поверженным верное слово:
Когда в человеческом облике снова

Родятся, — их в Ганге-реке утоплю я,
Бессмертие каждому снова даруя.

Теперь я тебя покидаю навеки.
Меня дожидаются боги и реки.

Смотри, богоравного сына храни ты.
То будет мудрец и храбрец знаменитый.

В обетах он будет подобен булату, —
Дарованный Гангою сын Гангада́тту!»

[Проступок восьми васу]


Спросил у возлюбленной царь над царями:
«Бессмертные васу владеют мирами.

За что же проклятью их Васиштха предал,
За что же им смертными стать заповедал?

И кто он такой, этот Васиштха гневный,
Богов обрекающий доле плачевной?

За что Гангадатту наказан сурово
И сделался отпрыском рода людского?

Какие об этом расскажешь рассказы?»
Ответила Ганга: «О царь быкоглазый,

Великий деяньем! Рожден от Варуны,
Властителя вод, этот Васиштха юный,

Подвижник, от мира решил удалиться.
Обитель святая была у провидца

На склоне владычицы гор, светлой Меру,
Где жил он, храня в целомудрии веру,

Где множество было различных животных,
И трав неисчетных, и птиц быстролетных,

Где в летнюю пору и в зимнюю пору
Цветы украшали цветением гору.

В лесу для подвижника были даренья:
Вода в ручейке, и плоды, и коренья.

Однажды в лесу, пред жилищем святого,
Красива, сильна, появилась корова:

Богиня, дочь Да́кши, в нее воплотилась,[11]
Даруя просящему благо и милость.

Ее молоко, на зеленой поляне,
Подвижник для жертвенных брал возлияний.

Важна и степенна, средь леса густого,
С теленком бесстрашно бродила корова.

Однажды пришли в этот лес благовонный
Могучие васу, а с ними — их жены.

Они с наслажденьем бродили повсюду,
Сверканью цветов удивляясь, как чуду.

Вдруг старшего васу жена молодая
Увидела, по́ лесу с мужем гуляя,

Корову на мягкой, зеленой поляне:
Ее молоко — исполненье желаний!

И так восхитила богиню корова,
Что мужу, владыке небесного крова,

Сказала с восторгом: «О Дья́ус, взгляни-ка!»
Увидел корову небесный владыка:

Крупна и красива, с глазами живыми,
Полно молока многомощное вымя…

Ответствовал Дьяус: «О тонкая в стане!
Корова, чья цель — исполненье желаний,

Не ведает равных себе во вселенной,
А ею владеет отшельник смиренный,

Рожденный Варуной подвижник суровый.
Когда молоко этой чудной коровы

Вкусит человек, — вечно юным пребудет,
И кровь его время не скоро остудит,

И так проживет, не печалясь, на свете
Он десять блаженнейших тысячелетий!»

И Дьяус, душою и разумом бодрый,
Услышал желанье жены дивнобедрой:

«Средь мира людского подругу нашла я.
Царевна Джина́вати, прелесть являя,

Чарует и юностью и красотою.
Отец ее славится жизнью святою.

Ты добрых сердец награждаешь заслуги,
Прошу, потрудись и для милой подруги,

Могуществом, властью своей знаменитый,
Корову с теленочком к ней приведи ты.

Подруга, отведав напитка благого,
Единственной станет из рода людского,

Не знающей старости или недуга.
Когда же счастливою станет подруга,

Мне тоже, всеправедный, будет отрада, —
Отныне отрады иной мне не надо!»

Глаза дивнобедрой, как лотос, манили,
И Дьяус, покорный их ласковой силе,

Пошел, повинуясь возлюбленной слову,
И с братьями вместе увел он корову.

Он мужа святого украл достоянье,
Не зная, к чему приведет злодеянье.

Как видно, отшельника подвиг суровый
Не смог отвратить похищенья коровы.

С кошелкою, полной кореньев и ягод,
Вернулся подвижник, не ведавший тягот.

Увидел в смятенье, увидел в печали:
Корова с теленком исчезли, пропали!

Он долго, исполненный праведной мощи,
Обыскивал заросли, чащи и рощи,

Пока не постигнул провидящим взором,
Что васу виновны, что Дьяус был вором!

Он проклял их в гневе, возмездье взлелеяв:
«За то, что все васу, все восемь злодеев,

Коровы лишили меня многодойной,
С красивым хвостом, удивленья достойной, —

Людьми они станут, бессмертье утратив,
Те восемь божеств, восемь про́клятых братьев!»

Богам присудил он, в безумии гнева,
От матери смертной явиться из чрева.

Узнав о проклятье провидца лесного,
Направились васу к отшельнику снова,

Надеясь, что ярость прощеньем сменилась,
Но не была братьям дарована милость.

Сказал им подвижник, познавший законы,
В раздумье о благе душой погруженный:

«Послушались старшего младшие братья.
Избавлю я вас, семерых, от проклятья,

Но Дьяус, зачинщик деяния злого,
Останется жить среди мира людского.

В обличье людском он прославится громко,
Однако уйдет, не оставив потомка.

Родит его смертная заново в муках,
Он сведущим будет в различных науках,

Достигнет он в мире людском уваженья,
Но с женщиной он не захочет сближенья».

Остался отшельник в молитвенном месте,
А васу, все восемь, пришли ко мне вместе:

«Стань матерью нам, чтобы вышли мы снова
Из чрева небесного, не из земного.

Когда сыновей своих бросишь ты в воду,
Тогда возвратимся к небесному роду!»

Богов от проклятья избавить желая,
К тебе как жена, о Шантану, пришла я.

Один только Дьяус — твой сын Гангадатту,
Который в обетах подобен булату,

Останется жить в человеческом мире,
И слава его будет шире и шире».

Сказала богиня — исчезла нежданно,
Ушла, увела своего мальчугана.

Шантану, утратив дитя и царицу,
Терзаемый скорбью, вернулся в столицу…

[Шантану находит своего восьмого сына]


Был честен Шантану в речах и деяньях,
Он был почитаем во всех мирозданьях,

Его прославляли и люди и боги,
Отшельник в лесу и властитель в чертоге.

Настойчивый, сдержанный, щедрый и скромный,
Являл он величье и разум огромный.

С желанием блага, с душою открытой,
Для Бхаратов был он надежной защитой.

Он жил, постоянно к добру тяготея.
Казалась белейшей из раковин шея,

Широкими были могучие плечи,
Как слон в пору течки, был яростным в сече.

Ничтожным считал он того, кто корыстен,
Добро почитал он превыше всех истин.

Ему среди воинов не было равных, —
Царю и вождю властелинов державных.

Из всех знатоков, мудрецов и ученых,
Он сведущим самым считался в законах.

К нему прибегали, желая охраны,
Цари, возглавлявшие многие страны.

При нем, восприняв благочестья условья,
Познали отраду четыре сословья[12]:

Судьбы наивысшей был жрец удостоен,
Жрецу подчинялся с охотою воин,

Тому и другому служили умельцы,
И люди торговые, и земледельцы,

А им угождали покорные шудры, —
Таков был закон стародавний и мудрый.

В столице, в чарующем Хастинапу́ре,
Блистал государь, словно солнце в лазури.

Владел он, моленьем молясь неустанным,
Землей, опоясанною океаном.

Не ведая зла, небожителям равен,
Как месяц, был светел, правдив, добронравен.

Как Яма, бог смерти, с виновными гневен,
Он был, как земля, терпелив и душевен.

При нем не должны были в страхе таиться
От смерти напрасной ни вепрь и ни птица.

При нем не знавали убийств и насилий:
Животных лишь в жертву богам приносили.

Он правил, исполненный праведной власти,
Людьми, что отвергли желанья и страсти.

Он стал для несчастных и слабых оплотом,
Отцовскую жалость питая к сиротам,

Увидел он в щедрости — жизни основу,
И правду он сделал опорою слову.

Он, женскую ласку познав, веселился,
Но минули годы — он в лес удалился…

Таким же правдивым, познавшим законы,
Был сын его, юноша, Гангой рожденный.

Он Га́нгея имя носил в это время,
Бог васу, — людское украсил он племя,

Воитель, из лука стрелок наилучший,
Отвагой, душою и сутью могучий.

Однажды вдоль Ганги-реки за оленем
Охотясь в лесу, увидал с изумленьем

Шантану, что стала река маловодной.
Задумался праведник, царь благородный:

«Что сделалось ныне с великой рекою?»
И вот, озабоченный думой такою,

Заметил он: юноша, сильный, пригожий,
На Индру, Борителя Градов, похожий,

Великоблестящий, высокий и смелый,
Вонзает в речное течение стрелы.

Из стрел среди русла возникла запруда, —
Под силу ли смертным подобное чудо?

Не сразу Шантану, средь шума речного,
Узнал в этом юноше сына родного.

А тот на отца посмотрел, сильнозорок,
И создал волшебный, таинственный морок,

И скрылся, отца подчиняя дурману…
Очнувшись, тотчас заподозрил Шайтану,

Что сына скрывает речная долина,
И Ганге сказал: «Приведи ко мне сына».

И женщиной Ганга предстала земною,
Явилась нарядно одетой женою,

Держащею сына за правую руку.
Шантану, так долго влачивший разлуку,

Не сразу признал ее в ярком уборе,
А Ганга промолвила с лаской во взоре:

«Узнал ли ты нашего сына восьмого?
Веди его в дом и люби его снова!

Великий стрелок и воитель победы,
Он с помощью Васиштхи выучил веды,

Он сведущ в вождении войск, мощнорукий,
В священной науке и в царской науке.

На радость тебе родила я такого, —
Возьми же отважного сына восьмого!»

И с юношей, блеском затмившим денницу,
Отправился гордый Шантану в столицу.

[Шантану женится на рыбачке Сатьявати]


В столице, похожей на Индры обитель —
На город, где жил Городов Сокрушитель,

Был счастлив Шантану, блюститель закона,
И сына нарек он наследником трона.

Царевич был вежлив, умен, образован,
Отвагой его был народ очарован.

Четыре прошло многорадостных года.
Царевич был счастьем отца и народа.

Однажды у влаги, под сенью древесной,
Шантану почувствовал запах чудесный.

Окинул он реку внимательным взглядом, —
Увидел красавицу с лодкою рядом.

Спросил: «Благовонная, с прелестью кроткой,
О, кто ты и чья ты, представшая с лодкой?»

Сказала: «Я дочь рыбака. И удачу
Я в праведном вижу труде: я рыбачу.

Отец мой над всеми царит рыбаками, —
Едим, что добудем своими руками».

К прелестнодушистой, к божественноликой
Внезапно охваченный страстью великой, —

Пришел он к царю рыбаков, восхищенный:
«Отдан мне, — сказал ему, — дочь свою в жены».

Глава рыбаков властелину державы
Сказал: «Есть обычай, священный и правый, —

Невестой становится дочь при рожденье.
Но выслушай волю мою и сужденье.

Коль дочь мою в жены ты просишь с любовью,
О царь, моему подчинись ты условью.

Условье приняв, удостоишь ты чести
Отца и подаришь блаженство невесте».

«Поведай условье, — воскликнул Шантану, —
И знай, что раздумывать долго не стану,

Отвечу я «да» или «нет» непреложно:
Нельзя — так не дам я, и дам, если можно!»

А тот: «Сын, рожденный рыбачкой-женою,
Да царствует после тебя над страною».

Шантану отверг рыбака притязанья,
Ушел, унося в своем сердце терзанья,

Сжигаемый страстью, вернулся, угрюмый…
Однажды к царю, погруженному в думы,

Приблизился Гангея с речью такою:
«Отец, почему ты подавлен тоскою?

Послушны тебе все владыки и страны, —
Какие же в сердце скрываешь ты раны?»

Шантану ответствовал мудрому сыну:
«Узнай моей скорби сокрытой причину.

Ты — отпрыск единственный Бхаратов славных,
Но смерть не щадит и вожатых державных.

Ты ста сыновей мне милей, но не скрою:
Умрешь ты, — наш род прекратится с тобою.

Нужна для продления рода царица,
Однако мне трудно вторично жениться.

Бездетен, — согласно уставам старинным, —
Отец, что владеет единственным сыном.

Огню возлиянье, труды богомолий —
Не стоят потомства шестнадцатой доли.

А ты, столь воинственный, смелый, горячий, —
В сражении смерть обретешь, не иначе!

Наш род от стрелы прекратится случайной, —
Теперь ты узнал о тоске моей тайной».

Поняв миродержца смятенье и горе,
Сын Ганги ушел и с тревогой во взоре

Советнику царскому задал вопросы, —
Поведал царевичу седоволосый:

«Шантану понравилась дочь рыболова,
Но слишком условие брака сурово».

Тогда к рыбаку, с благородною свитой,
Приехал царевич как сват именитый.

Рыбак, по обычаю, вышел навстречу,
Приветствовал свата почтительной речью:

«Хоть сын для отца — наилучший ходатай,
Невесту отцу с разумением сватай.

Почетно и лестно, скрывать я не стану,
Сродниться с блистательным родом Шантану.

Жених-миродержец — награда невесте,
И кто от подобной откажется чести?

Не станет наследником царским, однако,
Дитя, что родится от этого брака, —

Не сможет соперничать, властный, с тобою,
О, бык среди Бхаратов с гордой судьбою!

Ты даже и бога и демона вскоре
Осилишь, как слабых соперников, в споре!

Об этом подумай. Скажу тебе кратко:
Иного не вижу в тебе недостатка».

Радея о пользе отца ежечасно,
Ответствовал Гангея твердо и властно:

«Я слово даю безо лжи и коварства,
Что станет твой внук повелителем царства!»

Рыбак, добывая для внука державу,
Сказал: «Ты защитник Шантану по праву,

Я верю, что будешь ты верной защитой
И нашей Сатьявати, муж знаменитый.

Не жду от такого, как ты, вероломства,
Но я твоего опасаюсь потомства».

Услышав сомненье того рыболова,
Ответил царевич: «Узнай мое слово.

Клянусь я в присутствии царственной свиты, —
О царь рыбаков, эту клятву прими ты:

От царских отрекся я почестей громких.
Отвергнув престол, говорю о потомках:

Безбрачья обет возглашаю отныне.
Бездетный, — возжажду иной благостыни:

Познав целомудрия свет вожделенный,
Войду я в миры, что вовеки нетленны!»

Глава рыбаков задрожал от восторга.
«Бери!» — он сказал без дальнейшего торга.

Тогда полубоги, богини и боги,
А также святые в небесном чертоге,

Цветы проливая в пространстве надзвездном,
Назвали царевича Бхи́шмою — Грозным.

Сказал он Сатьявати: «На колесницу
Взойди же, о мать, мы поедем в столицу».

Вот Бхишма, обет возгласивший суровый,
Приехал к Шантану с царицею новой.

Восславили Бхишму цари и владыки.
«Он — Грозный!» — хвалебные слышались клики.

Шантану сказал с ликованием: «Смело
Исполнил ты труднотворимое дело.

Дарую награду великому сыну:
Ты сам своей смерти назначишь годину!»

[Бхишма похищает девушек]


Шантану, покончив со свадебным пиром,
Жену свою принял с любовью и миром,

И вот принесла ему сына царица, —
Никто из людей не мечтал с ним сравниться,

Везде славословье Читра́нгаде пелось, —
За силу его, за великую смелость.

Затем родила она сына второго,
По имени Вичитрави́рья, — такого

Из лука стрелка, что склонились впервые
Пред ним, несравненным, мужи боевые.

Еще он и юношей не величался,
Когда многомудрый Шантану скончался,

И Бхишма, хоть был он и первенцем-сыном,
Читрангаду провозгласил властелином.

Гордился Читрангада мощью военной,
Он равных не видел себе во вселенной.

Богов и царей он преследовал жестко…
Однажды гандхарвов глава, его тезка,

С ним битву затеял, что длилась три года,
И не было битве конца и исхода.

Однако, средь копий дождя проливного,
Был витязь небесный сильнее земного,

И пал от меча в этой схватке кровавой
Читрангада, тигр, обладавший державой.

Исполнили люди обряд погребальный,
А Бхишма, блистательный, властный, печальный,

Поставил царем над державною ширью
Незрелого мальчика Вичитравирью.

Он в царской науке ребенка наставил,
Чтоб честно страной своих праотцев правил.

Был Бхишма защитником младшего брата,
И мальчик во всем ему следовал свято,

И Бхишма, с разумной Сатьявати вместе,
Царя наставлял ради славы и чести.

Приблизился к юности отрок созрелый.
Женить его Бхишма решил крепкотелый.

«Есть царь, — он услышал, — Каши́. Пред царями
Он вправе гордиться тремя дочерями.

Теперь сваямва́ру в том царстве справляют:
Три девушки сами мужей выбирают».

Об этом в известность поставив царицу,
Взошел многодоблестный на колесницу

В доспехах военных, в блестящем уборе, —
И в город Вара́наси прибыл он вскоре.

Съезжались туда женихи-государи:
Мужья избирались на той сваямваре.

Царей называл поименно глашатай,
А Бхишма, отвагой и силой богатый,

Ворвался в толпу на своей колеснице,
Похитил трех девушек в шумной столице

И голосом грома сказал властелинам:
«Напомнить хочу о законе старинном!

Одни дочерей предлагают с приданым
Достойным мужам, женихам долгожданным;

Другие же дочь свою выдать готовы,
Когда приведет им жених две коровы;

У третьих — жених по душе своей милой;
Невест добывают четвертые силой;

А пятые, воины, полные жара,
Считают, что лучше всего — сваямвара[13].

Средь прочих невест наивысшее место
Похищенная занимает невеста!

Насильно я трех похищаю царевен.
Хотите сраженья? Я грозен и гневен!»

Всем бросил он вызов и поднял десницу.
Трех дев усадил на свою колесницу.

Тогда, кулаками грозя, потрясая,
В неистовой ярости губы кусая,

Весь мир оглашая воинственным кличем,
Цари приказали своим колесничим,

Чтоб в дышло коней запрягли наилучших!
Помчались, подобные молниям в тучах,

Цари на своих боевых колесницах
За Бхишмой, похитившим дев смуглолицых.

И грянула битва на древних дорогах, —
В той битве один воевал против многих.

Взлетали — за тысячей тысяча — стрелы,
Но Бхишма стоял невредимый и целый.

Тогда, будто на́ гору — ливень из тучи,
На Бхишму обрушился ливень летучий

Бесчисленных стрел, но и ливень смертельный
Рассек он, отвагой богат беспредельной.

Воителя нечеловеческой силе
Хваления даже враги возносили!

И в каждого по́ три стрелы он направил,
Царей-властелинов пронзил, обезглавил.

Врагов разгромив в небывалом сраженье,
Всесильный в своем боевом снаряженье,

Стремительный Бхишма, от вражеской мести,
Погнал колесницу с царевнами вместе.

Но шалвов[14] правитель, возмездия ради,
Ударил его неожиданно сзади, —

Как слон, ударяющий бивнями сзади
Другого, что самку угнал в его стаде!

«Эй ты, женолюб! Острой сабли попробуй!» —
Возглавивший шалвов воскликнул со злобой,

И Бхишма, сражавшийся неукротимо,
От слов этих вспыхнул, как пламя без дыма.

Свою колесницу, снаружи спокоен,
К врагу повернул многодоблестный воин.

Цари увидали, что два полководца,
Что Шалва и Бхишма решили бороться.

Враги, как быки, постепенно сближаясь,
Ревели, как бы из-за самки сражаясь.

Вот Шалва, властитель и лучник умелый,
На Бхишму обрушил разящие стрелы.

Казалось, что Бхишмы повержена сила, —
И гордая радость царей охватила.

Владыки, что прибыли на сваямвару,
И Шалве хвалу вознесли и удару!

Внимая царям и враждебному стану,
Разгневался отпрыск Реки и Шантану.

«Направь колесницу, — велел он вознице, —
К царю, у которого стрелы в деснице.

Властителя шалвов, отвагой владея,
Убью, как Гару́да — свирепого змея».

Сын Ганги, сей праведник, ярость умножил
И Шалвы четверку коней уничтожил, —

Убил превосходных коней и возницу
И в бегство его обратил колесницу.

Но Шалву, красавицам внемля, простил он,
Властителя царства живым отпустил он.

И Шалва, что сильным считался по праву,
В унынье в свою воротился державу,

Разъехались также цари-государи,
Что ждали избранья на той сваямваре,

А Бхишма, сын Ганги, с добычей прекрасной
Отправился в Хастинапур многовластный.

[Женитьба и смерть Вичитравирьи]


Леса одолел он, хребты и ущелья,
Приехал с царевнами, полон веселья.

Как снох-дочерей, этот праведник строгий,
Как юных сестер, опекал их в дороге.

Он младшему брату, отвагой добытых,
Царевен привез, красотой знаменитых.

В неравных сраженьях подобный булату,
Он подвиг свершил, чтобы младшему брату

Достались прелестные, чистые жены, —
Закон соблюдал изучивший законы,

И стал он, заботясь о каждой невесте,
Ту свадьбу готовить с Сатьявати вместе.

Из трех наистаршая, А́мба сказала:
«Знай: Шалву в мужья избрала я сначала,

Он тоже избрал меня, шалвов правитель, —
Сей выбор одобрил Каши, мой родитель.

К властителю шалвов душа моя склонна, —
Даруй же мне милость, блюститель закона!»

Той девушке, слово сказавшей в печали,
И бра́хманы и царедворцы внимали.

И после раздумий и долгой беседы
С мужами закона, познавшими веды,

Сын Ганги ей волю решил предоставить,
К владыке над шалвами Амбу отправить.

Но А́мбике, А́мбалике — нет возврата:
Да станут супругами младшего брата!

И Вичитравирья, стремившийся к счастью,
На жен посмотрел с вожделеньем и страстью:

Хорошего роста, и стройны, и смуглы,
С ногтями, что выпуклы, красны, округлы,

С глазами, подернутыми поволокой,
С широкими бедрами, с грудью высокой,

С кудрями, что, иссиня-черные, вились, —
Такими они перед мужем явились!

Пришелся им Вичитравирья по нраву,
Они почитали его по уставу,

А он, что соперничал мощью с богами,
Своей красотою — с зарей над лугами,

Желанный, как сладостное сновиденье, —
Всех женщин манил, погружая в смятенье!

Он прожил семь весен, заботы не зная, —
Внезапно сухотка вошла в него злая,

Бессильными были врачи и лекарства, —
Как солнце, погас властелин государства.

Сочувствуя матери многострадальной,
Над Вичитравирьей обряд погребальный

Свершили жрецы и вожатые рати,
И Бхишма рыдал о возлюбленном брате.

Тоскуя о сыне умершем, о младшем,
Пред Бхишмой предстала Сатьявати с плачем,

Увидев, что пламень великий потушен,
Закон продолжения рода нарушен!

Сказала: «Ты тот, кто Шантану возвысит,
Ты тот, от которого ныне зависят

Продление царского рода, и слава,
И жертв приношенье, и вера, и право.

Как правды для жизни незыблемо лоно,
Незыблем ты в праведном лоне закона.

Законы постигнув и веды изведав,
Познав откровенья священных заветов,

Ты стал для семьи и для рода защитой,
Опорою в явной беде и в сокрытой.

Поэтому ныне стою пред тобою,
Всеправедный воин, с великой мольбою.

Мой сын и твой брат, государь без порока,
Бездетным на небо ушел раньше срока.

Две юных вдовы, две красавицы, страждут, —
Они сыновей, дивнобедрые, жаждут.

От них, чтобы род храбрецов был продолжен,
Родить сыновей ты, блистательный, должен.

Прими этих жен, и престол, и державу,
Потомками Бхараты правь по уставу».

Но праведный воин с обличьем суровым
Царице ответил возвышенным словом:

«О мать, назвала ты, над нами нависший,
Продления рода закон наивысший.

Но связан я давним и твердым обетом, —
О мать, ты обязана помнить об этом.

О мать, за тебя, как свели мы знакомство,
Свой выкуп я внес: мой отказ от потомства.

Тебе говорю, о Сатьявати, снова:
Ни царства богов не хочу, ни земного,

Отвергну и более славную долю,
Но правду отвергнуть себе не позволю.

Земля может запах утратить, а море —
Всю влажность, а солнце — сиянье во взоре,

А ветер — утратить касаний способность,
А свет — выявлять каждый признак, подробность,

Без звука способно остаться пространство,
Огонь — потерять теплоты постоянство,

Смерть — силу утратит, а Индра — удачу,
Но я свою правду вовек не утрачу!»

Сказала Сатьявати слово ответа:
«Ты — праведный муж, ты — блюститель обета,

Захочешь, всесильный в делах созиданья, —
И новые три сотворишь мирозданья.

Я знаю, ты прав, но в тяжелое время
Прими во внимание праотцев бремя.

От клятвы своей отступись ты без гнева,
Чтоб дальше росло родословное древо.

Исполни, великий, для блага народа,
Закон наивысший продления рода!»

Царице, о сыне тоскующей громко,
Ушедшей от правды во имя потомка,

Сын Ганги сказал: «Осужденья достоин
Высокую правду отринувший воин.

Но знаю закон, исцеляющий рану.
Есть средство, чтоб род сохранился Шантану.

К нему ты прибегни для славы и чести,
И действуй с жрецами домашними вместе».

[Совет Бхишмы]


«Однажды, — так Бхишма повел свое слово, —
Убил Джамада́гни, жреца и святого,

Вождь ха́йхаев[15], А́рджуна тысячерукий.
Был сын у святого, познавшего муки,

По имени Ра́ма. И вот, гневнолицый,
Он тысячу рук отрубил у убийцы,

От воинской касты, без помощи ратной,
Очистил он землю семь раз троекратно.

Жрецы, чтобы воины в мире остались,
Со вдовами ратных людей сочетались.

Есть древний закон, почитаемый свято:
Дитя может быть от другого зачато,

Но отпрыском мужа законного будет,
Коль к этому рода продленье побудит, —

И жрец со вдовой ратоборца сходился,
Чтоб воинский род на земле возродился…

Вот случай другой: благодатью богатый,
Подвижник Ута́тхья был мужем Мама́ты.

Был брат у святого меньшой, Брихаспа́ти:
Он силу обрел от ученых занятий.

Наставник богов, он, без жалости к брату,
Упорно преследовать начал Мамату.

Сказала она: «Постыдись, Брихаспати!
От мужа, мне данного, жду я дитяти.

Растет твой племянник, зачатый в законе,
И веды в моем изучает он лоне.

От старшего брата мне радостно бремя, —
Иди и другой подари свое семя!»

Так правильно сказано было Маматой,
Но жрец не сдержал себя, страстью объятый,

Познал он Мамату в запретное время,
И крикнул ему, испустившему семя,

Зародыш, уже находившийся в лоне:
«Эй, младший, ступай-ка, ты здесь посторонний,

Я — первый, нет места второму во чреве!»
И проклял тогда Брихаспати во гневе

Дитя, что еще пребывало в утробе:
«За слово, которое крикнул ты в злобе,

При этом — в чувствительный миг наслажденья,
Да будешь во мрак ты повергнут с рожденья».

И вправду, родился Утатхьи потомок
Незрячим и назван был: «Житель Потемок».

Жрецу Брихаспати могуществом равный,
Сынов произвел сей слепец добронравный.

Сыны, ослепленные жадностью скряги,
Решили: «К чему нам заботы о благе

Слепца многодряхлого, еле живого?»
На доску отца посадили слепого,

И доску по Ганге пустили жестоко,
И плот оказался во власти потока.

Поплыл по теченью слепец белоглавый,
И минул он многие страны-державы.

Купался Бали́, царь земли, утром рано.
Жреца на плоту он увидел нежданно.

Приблизясь, узнал повелитель слепого
Законоучителя, старца святого.

Избрав его для обретения сына,
Воскликнул: «Тебя мне послала судьбина!

От жен моих мне сыновей подари ты,
Да будут им тайны законов открыты».

Согласьем ответил подвижник безгрешный —
Сынов породить от царицы Суде́шны.

Слепца презирая, велела царица
Молочной сестре своей к старцу явиться.

От старца слепого и шудры бесправной
Родился Какши́ван, певец достославный,

А также одиннадцать, мудрых в беседах.
Бали, увидав этих сведущих в ведах,

Воскликнул: «Мои они все, не иначе!»
«О нет, — возразил ему старец незрячий, —

Мои все двенадцать, — сказал он неспешно. —
Отринув незрячего старца, Судешна

Свела старика, оказавшись немудрой,
С молочной сестрою, бесправною шудрой».

Бали, ради милости старца святого,
Царицу Судешну послал к нему снова.

Подвижник сказал, прикоснувшись к царице:
«Твой сын будет равен блистаньем деннице».

И сын у Судешны родился — ученый,
Святым изучением вед поглощенный.

От бра́хманов мудрых — так делалось часто —
Умножилась доблестных воинов каста…

Мне дороги Бхараты род и наследство,
Чтоб род продолжался, скажу тебе средство:

Пусть брахман со вдовами младшего брата
Детей породит, — и да ждет его плата».

[Сатьявати с помощью мысли призывает перворожденного сына]


Тогда, со стыдливой улыбкой, смущенно,
Сказала Сатьявати стражу закона, —

Был полон волнения голос дрожащий:
«Ты правильно учишь, великоблестящий,

Но, царскому роду продленья желая,
О грозный, признание сделать должна я.

Ты — правда, ты — благо, ты — жизни защита.
Да будет тебе мое сердце открыто.

Однажды, в невинную девичью пору,
Я в лодке плыла по речному простору.

К Ямуне-реке, в святожительской славе,
Приблизился Парашара́ к переправе.

Ко мне обратился он, робкой и юной:
«На землю меня переправь за Ямуной», —

И стал многознающий, в лодке рыбачьей,
Меня уговаривать речью горячей,

Исполненной нежности, пламени, страсти…
Проклятья страшась и родительской власти,

Величью даров подчиняя свой разум,
Ему я не смела ответить отказом.

Могучий, всю землю окутал он тьмою
И взял — над беспомощной — верх надо мною.

Мой рыбный развеял он запах отвратный,
Другой даровал мне — душистый, приятный.

Сказал он: «Родишь мне на острове сына,
Но девственна будешь, чиста и невинна».

И я разрешилась, в девичестве строгом,
На маленьком острове мальчиком-йогом.

Обрел он, известный делами благими,
Двайпа́яны — Островитянина — имя.

Затем обособил он веды четыре,
Под именем Вья́сы прославился в мире.

За темную кожу зовут его Кришна, —
Повсюду его песнопение слышно.

Подвижник, живущий правдиво и свято,
Сынов сотворит он со вдовами брата.

Сказал он: «Какой бы ни шел я тропою,
Едва меня вспомнишь — явлюсь пред тобою».

Источником стал он познанья и света,
И, если согласен ты будешь на это,

Придет он, к продлению рода готовый,
Сойдутся с ним брата умершего вдовы, —

Потомки его да пребудут на свете
Как Вичитравирьи законные дети».

Услышав о муже великой науки,
Сказал, поднимая молитвенно руки,

Сын Ганга: «Стремятся одни к сладострастью,
Другие — к земному богатству и счастью,

Цель третьих — любви и добра постиженье,
А в нем — наивысшему благу служенье.

Лишь самые мудрые в том преуспели:
Понять и разъять три различные цели.

Твое же стремление — рода продленье,
И это есть к высшему благу стремленье.

Ты выход найти наилучший сумела,
Я слово твое одобряю всецело».

От Бхишмы услышав: «Сомненья излишни!» —
Решила Сатьявати думать о Кришне.

Он мудрые веды читал вдохновенно,
Но, матери мысли постигнув мгновенно,

Предстал перед ней после долгой разлуки,
И мать, поднимая почтительно руки,

Его обняла, разразилась рыданьем.
Всезнающий, движимый к ней состраданьем,

Сказал, окропив ее влагой святою:
«Я все, что прикажешь, свершу и устрою».

Хваленья домашних жрецов благосклонно
Воспринял певец и блюститель закона.

Сатьявати первенцу-сыну сказала:
«С тобой я судьбу государства связала.

Отцу сыновья подчиняться согласны,
Однако и матери дети подвластны!

Ты — первый, а Вичитравирья — мой третий,
Вы оба, от разных отцов, мои дети.

По матери, в лодке рыбачьей зачатым, —
Ты Вичитравирье приходишься братом.

О Вичитравирье скорбеть не устану,
И Бхишма и он — оба дети Шантану,

Но Бхишма, обет исполняя тяжелый,
Не хочет потомства, не ищет престола.

Ты, память храня о покойнике-брате,
В продлении рода ища благодати,

Содействуя Бхишме и мне повинуясь,
Волненьем существ беззащитных волнуясь, —

Обязан исполнить мое повеленье,
О сын, безупречный в святом устремленье!

Невестки твои хороши, как богини,
Но обе остались бездетными ныне.

Потомство от них породи, о беззлобный,
Достойное дело исполнить способный!»

А Кришна: «Тебе все законы известны,
Земной ты постигла закон и небесный,

О мать, и поскольку закон есть основа
Тобой изреченного веского слова, —

Твоим повинуюсь желаниям правым:
Я тоже знаком с этим древним уставом!

Подобных богам сыновей сотворю я,
Умершему брату детей подарю я.

Пусть обе вдовы, для продления рода,
Обет исполняют в течение года,

Иначе пускай они ложа не стелят:
Нечистые ложа со мной не разделят!»

А мать: «Мы должны, о мой сын, торопиться, —
Зародыш скорей да получит царица.

В стране без вождя — нет дождя и цветенья,
Страна без царя — есть земля запустенья.

Даруй же скорее стране господина,
А Бхишма да будет воспитывать сына!»

А Кришна: «Коль надобно быстро трудиться,
Уродство мое да потерпит вдовица,

И запах мой острый, и облик, и тело, —
Чтоб семя могучее в лоне созрело».

Добавив: «Готов я к желаемой встрече», —
Внезапно он скрылся, внезапно пришедший.

[Дети Кришны от двух цариц и рабыни]


Вот Амбике, участь изведавшей вдовью,
Сатьявати слово сказала с любовью:

«Ты ныне услышать, красавица, вправе
О древнем законе, о старом уставе.

Ты видишь ли нашу печаль и невзгоду?
Грозит прекращение Бхаратов роду!

Но Бхишма, постигнув, о чем я тоскую,
Мне подал, всезнающий, думу благую,

И если ее ты исполнить захочешь,
То Бхаратов род возродишь и упрочишь.

Должна ты родить, дивнобедрая, сына,
Должна подарить нам царя-властелина».

Согласье с трудом получив от невестки,
Сиявшей в своем целомудренном блеске,

Сатьявати всем приготовила яства,
Чтоб ели жрецы, и святые, и паства.

Избрав для зачатья и день и мгновенье,
Невестке велев совершить омовенье

И лечь на постели, разостланной пышно,
Сатьявати слово сказала чуть слышно:

«Твои деверь придет к тебе ради сближенья.
Встречай его ласково, без небреженья».

Прелестная, слово услышав свекрови,
О Бхишме подумала с трепетом крови.

Светильники вспыхнули ярче и строже.
Всеправедный Кришна взошел к ней на ложе.

Но рыжие волосы, взгляд его властный,
И пламя его бороды медно-красной,

И лик его черный увидев средь ночи,
Царица закрыла в смятении очи.

Он сблизился с нею, познал ее тело,
Но в страхе она на него не смотрела.

Он вышел. И мать вопросила тревожно:
«Скажи, мне на внука надеяться можно?»

Воскликнул подвижник, при помощи знаний
Раздвинувший чувств и мышления грани:

«Являя величье, и ум, и здоровье,
Он будет могуч, словно стадо слоновье,

Он сто сыновей породит, многомощный,
Однако вдовицы поступок оплошный

К тому приведет, что слепым он родится».
Промолвила первенцу-сыну царица:

«Не надо стране государя слепого,
Ты нам подари властелина другого».

Обличием темен и разумом светел,
Согласием праведный Кришна ответил.

Родился от Амбики мальчик незрячий,
Сатьявати, царству желая удачи,

Вступила в беседу с невесткой второю, —
И Кришна пришел к ней ночною порою.

Взглянула невестка — и сделалась бледной,
Его устрашась бороды красно-медной.

Увидев, что Амбалика побледнела,
Как только она на него посмотрела,

Сказал ей не ведавший помыслов праздных:
«Поскольку, страшась моих черт безобразных,

Ты сделалась бледной, — царевич наследный,
Твой сын, — будет прозван Панду́, то есть — Бледный».

И вышел подвижник, чья праведна сила.
Сатьявати первенца-сына спросила,

И Кришна ответил, что царь всепобедный
Родится в их доме — по прозвищу: Бледный.

Вот Амбалика, в надлежащую пору,
Венцу и стране даровала опору:

Блистал красотою и мощью владыки
Панду, повелитель царей, Бледноликий.

И пять он обрел сыновей, величавый,
И стали те пятеро зваться: пандавы.

А дети того Дхритара́штры слепого,
В честь предка Шантану, в честь Ку́ру святого,

Названье с тех пор обрели: кауравы,
И стали царями обширной державы…

Сатьявати, чтобы упрочилось дело,
Тогда своей старшей невестке велела

К могучему Кришне приблизиться снова,
И Амбика ей не сказала ни слова,

Но пахнущий рыбой, уродливый ликом
Страшил ее, глупую, страхом великим.

Украсив служанку свою, как богиню,
Невестка отправила к Кришне рабыню.

Рабыня вошла, перед Кришной склонилась,
Чтоб ласку свою даровал ей как милость.

Он сблизился с нею, с бесправной по касте,
И в этом рабыня увидела счастье.

Он встал и сказал ей: «Была ты рабыней,
Но матерью славною станешь отныне.

Блистающий разумом и правосудный,
Твой сын удивит этот мир многолюдный!»

И сын у рабыни родился счастливой —
То Ви́дура, сведущий и справедливый,

Стал братом Панду, Дхритараштры слепого:
То Дхарма, то бог правосудия снова,

Приняв человеческий облик, родился:
Он Видурой стал, он в него воплотился!

А Кришна, закон продолжения рода
Исполнив и срока дождавшись ухода, —

Ушел по тропе, озаряемой светом, —
Кончается наше сказанье на этом.

[Скитания пандавов]

Столицей слепого царя Дхритара́штры стал богатый город Хастинапу́р. У царя от его жены Гандха́ри родилось сто сыновей и одна дочь. Панду́, младший брат Дхритараштры, умер молодым, оставив пятерых сыновей: Юдхи́штхиру, Бхимасе́ну (Бхиму́), А́рджуну и близнецов На́кулу и Сахаде́ву. Трое старших родились от Кунти, близнецы — от Ма́дри, которая после смерти мужа последовала за ним на погребальный костер, а сыновей своих поручила заботам Кунти.

Пандавы, считавшиеся сыновьями Панду, в действительности были рождены его женами от различных богов. Росли они вместе со своими двоюродными братьями-кауравами при дворе Дхритараштры. Прославленный брахман Дро́на, лучший знаток оружия, наставлял царевичей в военном искусстве и в науках. Успехи пандавов, среди которых выделялся необыкновенной силой и воинским умением Арджуна, вызвали ненависть к ним со стороны кауравов, а больше всех их ненавидел старший сын Дхритараштры — Дуръйо́дхана. Между кауравами и пандавами возникла вражда.

Народ полюбил пандавов. Горожане рассуждали так: «Дхритараштра мудр, но слепой царь не может вести войска в сражение. Надо посадить на царство старшего из пандавов Юдхиштхиру. Он еще молод, но умен, справедлив и милостив к беднякам».

Когда эти толки дошли до Дуръйодханы, он уговорил своего отца изгнать под благовидным предлогом пандавов из столицы. Слепой царь из любви к сыновьям согласился совершить неправое дело. Пандавы были отправлены для участия в празднестве в город Варанава́ту, где их, вместе с их матерью Кунти, поместили в смоляном доме. Дуръйодхана приказал доверенному слуге поджечь ночью смоляной дом, а горожанам сообщить, что пандавы и их мать погибли от случайного пожара.

Мудрый Ви́дура, дядя пандавов, предупредил, с помощью иносказания, пятерых племянников о грозящей им беде. Пандавы вместе с матерью бежали из смоляного дома через тайный подземный ход. На рассвете, когда они были уже далеко от города, смоляной дом сгорел. Жители Варанаваты решили, что пандавы и Кунти погибли в огне, и известили об этом Дуръйодхану.

Кауравы возликовали, не подозревая, что пандавы живы, что они скитаются в дремучих лесах, совершая различные подвиги. До пятерых братьев дошла весть о том, что могучий царь панча́лов Друпа́да объявил: «Тому, кто победит на состязании в стрельбе из лука, я отдам в жены свою дочь, смуглую красавицу Драупа́ди».

Пандавы, переодетые отшельниками-брахманами, прибыли на состязание. Никто из царей и знаменитых воинов, а среди них был и Дуръйодхана, не сумел натянуть тетиву исполинского лука и поразить стрелою цель через малое кольцо. Это сделал Арджуна, и Драупади возложила на него венок в знак того, что станет его женой. Но на ней, соблюдая давний обычай, женились все пятеро братьев-пандавов.

Так стало известно, что пандавы живы. Бхи́шма, Дрона и Видура предложили Дхритараштре отдать пандавам половину царства. Пандавы в пустынной части страны воздвигли новую столицу — Индрапра́стху. Юдхиштхира стал царствовать вместе со своими братьями. Знаменитый зодчий построил для них дворец, равного которому не было в мире. Государство пандавов благоденствовало.

Дуръйодхана завидовал пандавам. По совету своего дяди Шаку́ни он зазвал пятерых братьев к себе в Хастинапур и предложил им сыграть в кости. Юдхиштхира любил эту игру, хотя играл плохо. Шакуни же был ловким игроком. Ведя нечестную игру, он выиграл у Юдхиштхиры все его имущество, его земли, казну, дворец, столицу со всеми жителями и домами. В конце концов, Юдхиштхира проиграл ему и своих братьев, и себя самого, и даже красавицу Драупади. Духша́сана, младший брат Дуръйодханы, схватил Драупади за волосы, приволок ее в собрание, крича: «Рабыня!»

Дхритараштра устыдился поступка своего сына и вернул Драупади и ее мужьям свободу. Но Дуръйодхана уговорил отца снова пригласить пандавов для игры в кости с таким условием: кто проиграет, пусть скитается в лесной глуши двенадцать лет, а тринадцатый год пусть живет неузнанным. Если же его узнают, то пусть изгнание продлится еще на двадцать лет.

Пандавы проиграли и отправились в изгнание. Дуръйодхана зло посмеялся над ними, и Бхимасена поклялся, что убьет его в бою и напьется его крови.

Начались скитания пандавов. Бродя по дремучим лесам, они часто останавливались в хижинах святых отшельников, слушали древние сказания. Одно из этих сказаний — о верной Савитри́.

[СКАЗАНИЕ О САВИТРИ́ — О ЖЕНЕ ПРЕДАННОЙ И ЛЮБЯЩЕЙ]

Араньяка Парва (Книга третья, «Лесная»), Главы 277-283

Подстрочный перевод О. Волковой.

[Царевна Савитри отправляется на поиски жениха]


У мадров[16] был некогда царь справедливый,
И щедрый, и сведущий, и терпеливый.

Защитой он был горожанам, крестьянам,
Трудился для блага трудом неустанным.

Содержание:
 0  вы читаете: Махабхарата. Рамаяна  1  ВЕЛИКИЙ ЭПОС ИНДИИ
 13  [Дети Кришны от двух цариц и рабыни]  26  [Возничий и его жена находят корзину с ребенком]
 39  [Победа Бхимасены]  52  [Поединок Бхимасены с Дуръйодханой]
 65  [Приключения Уттанки, ученика Веды]  78  [Шантану женится на рыбачке Сатьявати]
 91  [Бхишма похищает девушек]  104  [Савитри выходит замуж за Сатья́вана]
 117  [Возничий и его жена находят корзину с ребенком]  130  [Пандавы скрывают свой истинный облик]
 143  [Смерть Бхишмы]  156  Бхагавадгита — Божественная песнь
 169  [Поединок великих лучников]  182  [Три ученика мудрого старца]
 195  [ГАРУДА РЕШАЕТ ПОХИТИТЬ АМРИТУ]  208  КНИГА ПЕРВАЯ ДЕТСТВО
 221  [Сумантра во дворце Рамы] (Часть 15)  234  [Рама убивает Маричу] (Часть 44)
 247  [Хануман не находит Ситы] (Часть 5)  260  [Ночная битва] (Часть 44)
 273  [Город Айодхья] (Часть 6)  286  [Сумантра во дворце Рамы] (Часть 15)
 299  [Дашаратха находит Кайкейи] (Часть 10)  312  [Марича превращается в оленя] (Часть 42)
 325  [Сита отсылает Лакшману] (Часть 45)  338  [Хануман не находит Ситы] (Часть 5)
 351  [Хануман бродит по Ланке] (Часть 6)  364  [Военачальники Раваны] (Часть 59)
 377  [Военачальники Раваны] (Часть 59)  388  СЛОВАРЬ ИМЕН СОБСТВЕННЫХ
 389  Использовалась литература : Махабхарата. Рамаяна    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap