Справочная литература : Искусство и Дизайн : "По дороге в Рай…" : Нина Барановская

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу
…И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами уже не будет в тебе слышно; не будет в тебе никакого художника, никакого художества… Апокалипсис

…И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами уже не будет в тебе слышно; не будет в тебе никакого художника, никакого художества…

Апокалипсис

Нагните пламя свое

Чтобы мог я,

Привстав на цыпочки,

Погасить его.

С.А.Есенин - "Сельский часослов"

- Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

- Жизнь полюбить, больше чем смысл ее?

- Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно, чтобы прежде логики, и только тогда я и смысл пойму…

Ф.М.Достоевский - "Братья Карамазовы"

Вступление в рассказ

Когда мне предложили написать эту книгу, я согласилась сразу, с легкостью. Казалось, стоит только сесть за машинку, и дело пойдет само собой. Я ведь столько лет знаю Кинчева, мы многое вместе пережили - и хорошее, и плохое. Что может быть проще: вспоминай да записывай. Так казалось. Но прошли дни. Потом недели. Потом уже и месяцы. А я все не бралась за сей труд. Почему?

У Хулио Кортасара есть замечательный рассказ. Он называется "Преследователь". Прототипом героя этого рассказа послужил писателю выдающийся саксофонист Чарли Паркер. Повествование ведется от имени некоего музыкального критика, который хорошо знаком с известным саксофонистом и даже написал о нем книгу. И, конечно, критику интересно, понравилась герою книга или нет. В конце концов он узнал об этом. Не ручаюсь за точность, но суть была в следующем: "Дерьмо твоя книга,- сказал герой.- Ты так и не понял, почему я так здорово играл на том концерте. Просто Лэн в тот вечер была в красном платье".

Когда я впервые прочитала этот рассказ Кортасара, у меня был уже некоторый опыт написания всякого рода заметок об отечественной рок-музыке. И я хорошо помню, что тогда возвела себе в принцип: надо всегда помнить о "красном платье Лэн". Так я это для себя называла.

Я вот что имею в виду нельзя браться всерьез за осмысление произведений того или иного музыканта, если не знаешь подноготную его творчества. Нельзя писать о человеке созидающем по принципу "он пришел туда-то, он сказал то-то, он поступил так-то". А почему пришел именно туда, сказал именно это, поступил именно так? Чем живет человек, о чем он думает, чем мучается, что читает, кого любит, что ненавидит? Вот это, по-моему, самое главное.

Из-за этого и начались мои сомнения. Я решила расторгнуть договор, объяснив издателю, что другой человек справится с этой задачей лучше меня. Ибо тому автору, который менее знаком с Константином Кинчевым, который ничтоже сумняшеся будет анализировать его творчество, наплевав на все "красные платья Лэн", будет проще. А мне… Мне придется писать об одном из немногих людей, которых я считаю своими друзьями. Обнародовать то, что даже хорошо знакомым людям я старалась о нем не рассказывать. Ну, сплетничать, что ли… Или писать полуправду. Точнее, только половину той правды, которую, если не всегда знаю, то час чувствую. И вот я думала: а какое у меня право копаться в глубинах души человеческой да еще и делать их всенародным достоянием? С другой стороны, а умолчать - какое такое у меня право?

Все эти мысли раздваивали меня, рвали на части. И я твердо решила: ничего писать не буду. Пусть пишут другие. Им будет проще.

Но наступил август. Август 91-го… 19-го числа я, как, наверное, и все, проснулась под текст постановления ГКЧП - его зачитывали по радио. Но сквозь сон подумалось, что это какая-то пьеса из разряда социальных гипотез, что-то вроде "Невозвращенца" Кабакова. Правда была настолько чудовищной, что не укладывалась в сознании. Согласитесь, мы все же беспечный народ. Вроде, ждем всегда худшего, а когда беда приходит, удивляемся: мол, ждали беды, да не такой же!

Но поверить пришлось. И ужас, леденящий, мертвящий, пронизал насквозь.

- Да, теперь будет еще труднее жить,- говорил мой старый отец.

А я вдруг поняла, что это чушь. Труднее? Да просто не жить… Моим близким, моим друзьям… Конец всем планам, идеям, размеренным будням, наконец. И это еще ничего. Конец всем нам. Рано или поздно. "Я не думал, что я буду в первой волне репрессированных, - говорил спустя несколько дней после переворота режиссер Марк Захаров.- Не в первой и, наверное, не во второй. Ну, может быть, в четвертой…" Тогда многие думали примерно так же. Пусть даже не в четвертой, а в сто двадцать пятой волне… Моя семья, мои друзья… главное, понятна была неизбежность такого исхода.

Мы жили на даче, с моим отцом и сыном. Несмотря на весь ужас, я все благодарила Бога, что у сына отпуск и он со мной. Хотя бы несколько дней. А муж был в городе, в Питере. И зная его характер, можно было рассчитывать только на самое худшее. Все утро 19-го с единственного телефона в нашем поселке я пыталась дозвониться до города. Телефон был мертв. Несколько дней спустя мы прочитали в одной из газет, что междугородняя связь в Питере была отключена по приказу местной "чрезвычайки", и начальник междугородного узла на свой страх и риск включил связь лишь в 12 часов. Оставалось только ждать и надеяться.

Вечером по телевидению выступил Собчак. Мы обрадовались ему как самому родному человеку. Потом прибежала соседка и сказала, что прорвался по телефону муж, что он жив и здоров, что 20-го на дачу не приедет. "Он сказал, что завтра ему нужно поработать", - сказала она. А радиостанция "Свобода" передавала о том, что к Ленинграду движутся войска. И мерещилось страшное: озверелый солдат, разбивающий фотокамеру, когда муж решил "поработать". И хорошо, если только камеру.

Собчак призвал всех на митинг. И первым поездом 20-го, в 5 утра, мой сын уехал в Питер. Я плакала, я просила его остаться, пожалеть меня. "Не могу я здесь сидеть", - огрызнулся он. И уехал. Я вслед за ним уехать не могла - не на кого было оставить моего слепого отца. Приемник был настроен на волну "Свободы" и работал круглосуточно. И вот в 6 утра, когда сын уже ехал в электричке, в выпуске новостей они сообщили, что к Ленинграду движется колонна из 120 танков, что БТРы уже стоят на площади Победы и у Московского вокзала…

Что бы я ни сказала о моих чувствах после услышанного, все будет не словом, а лишь тенью слова. Я ничего не могла делать. Не могла есть, читать, спать, гулять - ничего. Было какое-то оцепенение, какое-то полуживотное… нет, "попупредметное" состояние. Будто я - вещь, которая без посторонней помощи не может быть сдвинута с места. И мыслей даже не было. В сознании всплывали только лица. Лицо сына. Лицо мужа. Милые лица моих друзей. Каким-то краем заторможенного, оцепеневшего моего мозга проходила фраза: они все там. Там - это у Мариинского дворца или на Дворцовой площади в Питере, это у "Белого дома" в Москве. Я не то чтобы думала все время об этом. Это просто жило во мне. Как какое-нибудь мелкое паразитирующее животное. Съедало меня изнутри. Я не ждала, нет. Я тихо погибала от ожидания. Может быть, кому-нибудь это покажется смешным - ведь все кончилось быстро. Но кто знал тогда, что так все кончится? Пусть это кому-нибудь покажется смешным, но я теперь понимаю, я знаю теперь, как ждали отцов, братьев, сыновей, мужей с войны, сходя с ума от самого тяжкого - неизвестности…

Они приехали под вечер 21-га. Счастливые. Муж сказал "Мы победили!" И это не показалось мне ни патетическим, ни смешным. Я тоже была счастлива. Впервые за многие дни. Или годы? И не только потому, что вернулись мои мальчики. И не только потому (да простит мне Бог!), что среди фамилий погибших в Москве, я не услышала знакомых фамилий. Не спешите упрекать меня в бессердечии. Как у всех, душа моя содрогнулась, когда стала известно о гибели московских ребят. И все же, все же…

Не только я, наверное, многие чувствовали себя счастливыми в те августовские дни. Потому что оказалось, что нас так и не сумели превратить в жующих скотов. Что не все колбаса да масло. Что еще не разучились "стоять всем миром" - за волю, за достоинство свое. Что мы все-таки (прав Шевчук!) "не быдло - народ".

И вот тогда, в те августовские дни, я отбросила все сомнения. Я знала, что напишу-таки эту маленькую книжку.

Тысячи и тысячи молодых людей стояли в цепях у Белого дома в Москве, тысячи и тысячи пришли в Питере на Дворцовую. Это она, та самая молодежь, которую обвиняли во всех смертных грехах, отстояла свободу. Она, воспитанная во лжи, пошлости, серости, она, зубрившая аксиомы о партийности литературы и даже естественные науки изучавшая с точки зрения марксизма-ленинизма, она… Она, слушавшая песни Шевчука и Цоя, Кинчева и Гребенщикова, Макаревича и Науменко, Сукачева и Ревякина… Это все она.

И пусть книжка окажется субъективной. Какой же еще она может быть? И пусть в ней будет не вся правда. И все-таки - пусть будет эта книжка. Об одном из самых близких мне людей. О человеке сложном и противоречивом порой, но всегда последовательном в том, что касается достоинства и свободы личности. "А рабом я никогда не буду, даже рабом Божьим", - так сказал он в одном из своих интервью много месяцев тому назад. И я знаю, что в слезах, которые проливали матери в те три августовских дня, отпуская своих сыновей на митинги и баррикады, есть и его высокая вина. Поэтому прочь сомнения, и пусть будет эта книжица.

И еще.

Мы встретились с Костей спустя несколько дней после переворота. Этот август был действительно роковым. И встретились мы по скорбному поводу - на похоронах Миши Науменко, Майка. В тот же вечер Костя должен был уехать в Москву на концерт "Рок на баррикадах". Поэтому, несмотря на самое неподходящее время для деловых разговоров, я вынуждена была напомнить ему про тексты, которые он обещал дать для этой книжки.

- А может быть, ну ее, эту книгу? - сказал вдруг он.

- Ты знаешь, я сама так думала, но теперь все же хочу ее написать.

- Время еще не пришло,- сказал он и жутковато улыбнулся.

Я поняла, что он имеет в виду.

- Ну ты, не смей, слышишь? - только и нашлась сказать. А для убедительности еще и слегка треснула его по лбу.

Но стало мне не по себе. Ведь, и вправду, у нас какая-то идиотская традиция "концертов памяти", посмертных книг, статей, дифирамбов. И я тогда решила окончательно. И сказала Косте:

- К черту все традиции. К черту "время не пришло". Самое время. Я хочу обмануть судьбу. Попробуем.

"Сегодня умрешь, завтра скажут - поэт," - говорится в известной песне группы "Чайф". Я хочу обо всем говорить сегодня. И еще там же говорится: "Поплачь о нем, пока он живой. Люби его таким, какой он есть". Я не предлагаю читателю "поплакать о нем". Хотя бы потому, что "он" нам этого не разрешит. Я предлагаю вместе со мной "любить его таким, какой он есть". И порадоваться тому, что он есть. Что есть его песни, а в песнях - боль, любовь и вера. Нам надо торопиться с нашей радостью и любовью. Потому что уже сбываются пророчества и вплотную подступили к нам апокалипсические времена, когда уже не будет "никакого художника, никакого художества", когда только "купцы - вельможи земли". В такие дни, пока не поздно, обратим наши благодарные очи к тем, кто все еще не оставил своих странных пристрастий, кто так и не возжелал быть "вельможей земли", к одному из "играющих на яслях и свирелях" и "трубящих трубами".

Итак, позвольте представить, господа: мой друг Константин Евгеньевич Панфилов, он же Костя Кинчев, год рождения 1958 от рождества Христова, женат (во второй раз), отец двоих детей, поэт, музыкант и лицедей.

Прошу поднять занавес!

Как ни странно, я увидела Кинчева первый раз на сцене только на концертах III ленинградского рок-фестиваля. Это при том, что как только на ленинградской сцене появлялось какое-нибудь новое имя, оно сразу попадало в поле моего зрения.

До 1985 года я работала корреспондентом университетской многотиражки и кроме прочих материалов иногда публиковала заметки о жизни питерских рок-музыкантов. Понятно, что мне надо было быть в курсе рокерских новостей.

Почему в таком случае я увидела Костю впервые почти через год после его появления в Ленинграде? Помнится, позвонили мне мои друзья и пригласили на концерт группы "Алиса" во Дворец молодежи. Кажется, это было всего лишь второе выступление Кинчева. Задолго до III фестиваля.

- Вы что, с ума сошли?- набросилась я на моих друзей. - Видела я эту "Алису". И слышала. Помню, как же, век не забуду: "Мужчина - машина, женщина - лед". Я уже вышла из пубертатного возраста. Мне это неинтересно.

- Да у них там вокалист новый,- уговаривали меня друзья. - Он москвич. Костя Кинчев. Классный парень…

Они так и обозвали его - вокалист. Поэтому я была тверда как кремень, несокрушима как скала:

- Каким замечательным вокалом все это ни спой, ничто не спасет.

И преспокойно осталась дома.

Весной 1985 года я начала работать в Межсоюзном доме самодеятельного творчества, при котором подвизался рок-клуб. Наверное, я еще долго работала бы в родной многотиражке и все взаимоотношения с отечественной рок-музыкой ограничивались бы эпизодическими публикациями. Но человек предполагает, а Бог располагает. Начиная с осени 1984 года в родной газете мне методично создавали условия для того, чтобы я подала заявление об уходе. Занимался этим партийный комитет вкупе с отделом кадров. Все было в лучших традициях "времен застоя", как говорят теперь.

Осенью 84-го меня вызвали "в кадры" и объявили, что я должна уйти по сокращению штатов. Это было почти забавно, так как в штате газеты было всего-то две ставки корреспондента. К тому же на протяжении пяти лет моей работы на каждой летучке почти что редактор нахваливала мои материалы и ставила коллегам в пример. К тому же стало известно, что, как только я уйду и ставка моя якобы сократится, в редакцию примут сразу двоих новых сотрудников. Смешно? Теперь да. Я "не сократилась". Заявила, что никуда не уйду. И тогда мне перестали давать работу. Знаете, как легче всего выбить почву из-под ног человека? Заставьте его есть незаработанный хлеб. Мне платили зарплату, а заданий не давали. Если я что-то делала сама, материалы складывали в стол. За что я попала в немилость? Догадок много. Но до сих пор это только догадки. ОНИ умели все окружить завесой тайны, умели превратить все в абсурд когда оскорбляла даже не открытая вражда, а ситуация полной бессмысленности, абсурдность происходящего.

"Процесс" Франца Кафки - это вовсе не заумь, а как раз очень понятная книга в приложении к нашей недавней действительности.

А догадки мои таковы.

Во-первых, я писала большую часть так называемых критических материалов в нашей газете. Ну там про всяких разбазаривателей собственности, про "сервис" в студенческих буфетах и т.п. Жалобы на меня "обиженных" в горком, обком, народный контроль и т.д. не были редкостью.

Во-вторых, я помогла одному юному дарованию опубликовать рецензию на диспуты, организованные лауреатом премии ленинского комсомола В.Т.Лисовским, на коих (диспутах) он промывал мозги племени младому, объясняя, что все хиппи, панки, а также их идейный вождь Борис Гребенщиков - просто ублюдки, а кафель в ванной - это мещанство, а Запад - совсем сгнил, а если тебе дадут миллион, то его надо отдать на… на… Варианты молодежь на диспутах искала разные. Одно было неизменным. По логике ведущего себе взять миллион могла только сволочь. Миллион надо отдать. Это ничего, что миллиона ни у одного из участников диспута - а были это в основном школьники, или студенты подготовительного отделения, или младшекурсники числом человек до пятидесяти и, как правило, приведенные на диспут за руку учителями или кураторами, - это ничего, что этого миллиона у них не было да и взяться было ему неоткуда. Но ведь представить себе можно? Ведь можно представить-то хотя бы? Ну вот. А как представил, так и отдай. Быстро. На строительство дворца всех возможных искусств. Или музея внеземных цивилизаций. А себе - не помышляй, ну, там долги отдать, как было заикнулась на диспуте одна девочка… И вот все это называлось словом "наука". Новые методы.

В общем, мальчик принес рецензию. Умную, едкую, хорошо написанную. Наша университетская профессура приходила нас поздравлять с таким материалом и с таким внештатным корреспондентом. Помню, профессор Барабанов, геолог, восторженно восклицал:

- Да это же новый Белинский!

Молодец мальчик. Тем более что было ему всего пятнадцать лет.

Но профессор Лисовский рассудил иначе. Мальчика начали третировать, вести с ним долгие поучительные беседы и в школе, и даже приглашали к декану факультета журналистики, куда он, по слухам, собирался после школы поступать. Лисовский писал гневные письма в партком, где клеймил позором учащихся элитарных школ (наш юный корреспондент учился в английской школе в одном классе с моим сыном) и их взрослых пособников. На каждом углу профессор кричал, что у него связи на уровне ЦК ВЛКСМ и что Барановская ни при каких обстоятельствах в газете работать не будет.

Догадка третья. Время от времени, пользуясь репутацией "лучшего корреспондента", я устраивала мелкие истерики редактору (неплохой, между прочим, женщине), что если мне не позволят хотя бы иногда писать то, что я хочу, то я уйду из газеты. Естественно, этот мелкий шантаж я позволяла себе до осени 84-года. Это срабатывало, и в газете появлялись материалы о ленинградском рок-клубе, о "Машине времени". До тех пор появлялись, пока однажды редактор на мое очередное "уйду!" не заявила:

- Меня в райком партии вызывали и сказали: еще одна публикация про "роки" (так она это называла), и я больше не редактор. Поняла?!

И наконец, догадка последняя. Пьяный преподаватель обрек на гибель экспедицию. Погибли шесть человек. Дело в университете хотели замять. Но появилась статья в нашей газете. А спустя время ленинградский писатель Владимир Кавторин опубликовал статью об этой истории в "Литературке". Статья Кавторина вышла в свет 1 августа 1984 года.

Потом редактор говорила мне, что ей звонили из парткома и спрашивали, приходил ли Кавторин ко мне. И она сказала: "Да".

В двадцатых числах августа, после нашего возвращения на работу из коллективного отпуска, мне и сообщили, что в моих услугах университет не нуждается. Эта последняя догадка и кажется мне самой верной. А может быть, верны все четыре. В совокупности.

Сейчас нас пугают безработицей, но уверяю вас, что и тогда я плохо представляла, куда пойду работать (не зарабатывать на кусок хлеба, а работать), если все же придется уйти из редакции. А в том, что придется, я уже не сомневалась. И вот тогда известный в рок-кругах Андрей Тропилло предложил мне:

- В Доме самодеятельного творчества освободилось место зав. репертуарным отделом. Я все устрою. Будешь заниматься репертуаром самодеятельных театров и литовать тексты в рок-клубе.

Для непосвященных - литовать значит разрешать (или запрещать) к исполнению. Я какое-то время колебалась. Наконец решилась. Тропилло меня наставлял:

- Ты не представляешь, чего мне стоило тебя устроить на это место, на что я вынужден был пойти. - При этом у него было такое выражение лица, будто он вынужден был по меньшей мере совратить все руководство обкома профсоюзов, а заодно и весь женский коллектив дома самодеятельности. - Имей в виду, - продолжал он, - я тебя знаю. Не лезь на рожон. Осторожность нужна. Надо удержаться на этом месте во что бы то ни стало. Все залитовать и сразу вылететь с работы - дело нехитрое. А вот удержаться по возможности дольше на этом месте… В общем, ты отныне - Штирлиц!

Поэтому, когда я пришла знакомиться с работой, и милейший человек, настоящий интеллигент (их теперь так мало, что узнаешь их сразу - хотя бы по правильной русской речи), методист Виталий Владимирович Ганнэлис рассказывал мне, что "придется иметь дело еще и с этими валосатиками, но тут уж ничего не поделаешь", я скорбно вздыхала, кроила кислую мину, мол, ну что уж тут, потерпим, и делала вид, что чуть ли не впервые слышу слово "рок". Штирлиц так Штирлиц.

Пусть простит мне читатель зкскурс в мою биографию. Я отвлеклась от основной темы, чтобы было понятно: в силу моих взглядов на жизнь и обстоятельств самой этой жизни я просто не могла не принять сторону тех, к кому меня приставили "цензором". И с другой стороны: читателю должно быть ясно, что наше знакомство с главным героем - с Костей Кинчевым началось весьма официально. Более того, в ситуации несколько ненормальной. А именно - он пришел литовать тексты. Пришел на прием, так сказать, к цензору. Это было весной 1985 года, перед концертом, посвященным закрытию очередного сезона в рок-клубе.

- Я тут текстики… - и он положил передо мной три листочка. Это были "Ко мне", "Мы вместе" и "Мое поколение". - Вот… - и подтолкнул листочки поближе ко мне. - Вот… - снова сказал он и на этот раз подтолкнул в мою сторону большую шоколадную конфету в красивом фантике.

Я как раз читала "Мое поколение". Это теперь все самые смелые. Это с позиций сегодняшнего дня такой текст кажется почти безобидным. А в 1985-м… Понятное дело, без конфеты не залитуешь. Я чуть не рассмеялась. Но памятуя все время о "штирлице", сделала строгое лицо и спросила:

- Это что, взятка?

- Ну что вы… эт-то… от души это…

Я с несомненным интересом и удовольствием рассматривала своего визави. А ведь актерище! - помнится, это первое, что я вынесла из нашего знакомства.

Тексты, которые я прочла, ну никак не вязались с его кротким видом. И экой овцой прикидывается. "Овца" в тот момент решила сменить тактику, вскинула на меня глаза и посмотрела одним из своих теперь хорошо знакомых мне взглядов под кодовым названием "ну, тут я, конечно, их всех обаял…" В этом взгляде была совершенно непристойная смесь сознания собственной неотразимости, наглости и в то же время беззащитности.

Ну и поросенок же этот мальчишка! - это было основное впечатление от нашей первой встречи с Костей.

А тексты… Конечно же, залитовала. Тем более, он мне в этом помог. Каким образом? Над "Поколением" было написано посвящение: "Жертвам событий 13 мая в Филадельфии". Тогда полиция, по сообщениям нашей прессы, убила несколько человек, взорвав гранату в негритянском гетто. С точки зрения господ идеологов, все было чисто. А на концертах кто поет посвящения? Никто. Не сочтите все это за цинизм. Такие ходы диктовало время. И не только в ту пору. Русская культура такими примерами изобилует. Я думаю, автора "Жалобы турка" в первую очередь волновала судьба его российских соотечественников. Или Булат Шалвович Окуджава, когда писал: "…безумный наш султан сулит дорогу нам к острогу…", то имел в виду совсем не главу какого-нибудь мусульманского государства, а скорее очередного генсека.

Насколько я знаю, идея с посвящением памяти жертв в Филадельфии принадлежала Славе Задерию, который тогда еще не ушел из группы. Константин, как я понимаю теперь, на такие изыски не мастак. Помнится, он даже принес мне как-то программу одного из концертов (их тоже положено было утверждать каждый раз заново!), и в этой программе вместо Филадельфии красовался Сан-Франциско. Для него это было все едино.

Во всяком случае, идея с посвящением была мною с благодарностью воспринята и очень помогла мне в дальнейшей "цензорской" деятельности. Сколько острых углов помогли обойти эти посвящения. Конечно, все чиновники от культуры и партаппарата (что было в то время одно и то же) все понимали. Я помню, с какой интонацией завотделом из городского управления культуры товарищ Лихова заявила мне однажды: "Я вам не доверяю". Но я помню и то, как на IV рок-фестивале орлы из обкома ВЛКСМ, дамочки из того же управления культуры и, кажется, из Куйбышевского райкома партии листали тексты, как правоверные комсомольцы сокрушенно обменивались репликами:

- Ты смотри, до чего додумались, сволочи! А поди, скажи им "нельзя"… Не придерешься…

Хотя все равно придирались. И запрещали. И карали.

Но какое-то время все эти уловки работали. Пусть ненадолго. Но тогда и загремел, помнится, Питер по всей державе. Не только потому, что первым в стране был питерский рок-клуб, а еще и потому, что "там поют та-ко-ее!!!" А идея "прикрытия" самых крамольных текстов, как я уже говорила, исходила от "Алисы".

Вот так.

* * *

Вот так мы познакомились. Но не подружились. И это естественно. Кем я была в глазах ребят? Цензором. А что может быть страшнее цензора для сочинителя? Так что утверждение уважаемого рок-дилетанта Александра Николаевича Житинского о том, что "Нина Барановская, придя в дом самодеятельного творчества, очень быстро стала своей", далеко от истины.

Хотя, конечно, что подразумевать под словом "очень быстро". Понадобилось больше года, чтобы рокеры перестали смотреть на меня как на потенциального врага. А "своей" я вообще стала очень немногим. Рок-клуб никогда не был абсолютно однородной массой. Как и в любом другом достаточно многочисленном объединении, в нем были разные люди: и по уровню развития, и по степени одаренности, и по социальной принадлежности. Я и не скрываю, что с самого начала работы в ЛМДСТ я никогда не была беспристрастной в оценке тех или иных текстов, тех или иных групп. Я старалась быть объективной. Но у меня были свои "любимчики". В первую очередь Гребенщиков и Цой. Были и свои антипатии.

На чем основывались мои пристрастия? На неиссякаемом интересе к тайне человеческого таланта, на моем всегдашнем тяготении к личностям незаурядным, с искрой Божьей в сердце. С Витей Цоем мы никогда не были близкими друзьями, например. Но я всегда относилась к нему с огромной симпатией. И, конечно, старалась, чтобы тексты "Кино" услышали люди.

Это не всегда удавалось. То же управление культуры нередко перечеркивало программы, уже разрешенные мной. К сожалению, я не была последней инстанцией в цепи разрешений-запрещений.

Но и я разрешала не все. Несмотря на легенды о моем крайнем либерализме, на моем столе лежала довольно объемистая папочка с надписью "Незалитованные тексты". Ее наполняли занудные, малограмотные, бездарные опусы.

Я знаю, были всегда сторонники позиции: надо разрешать все, а народ сам разберется, что талантливо, а что нет, сам решит, что стоит, а что не стоит слушать. Плоды такой позиции мы пожинаем сегодня, когда разрешается все. И когда экраны, репродукторы, сцены захлестывает волна такой беспросветной серости и пошлятины, что другой раз не хочется слушать вообще ничего, даже то немногое настоящее, что пока еще уцелело под всем этим натиском бездуховности и халтуры.

Но тогда времена были недемократичные. И своим правом запрещать я пользовалась иногда, чтобы поставить заслон махровой серости. И что интересно, авторы этих незалитованных невразумительных сочинений после наших с ними стычек на почве их крайнего непрофессионализма чувствовали себя чуть ли не героями: еще бы, их тексты "круче", чем у всяких там Гребенщиковых, Кинчевых и Цоев, раз тем литуют, а этим нет. Так они рассуждали.

* * *

Надо сказать, Костя Кинчев поначалу вызывал у меня интерес, в первую очередь, как незаурядный актер и шоумен. Помню, как куратор клуба Наташа Веселова однажды обратилась ко мне:

- Я хочу с тобой посоветоваться. Тут приходил мой знакомый режиссер Валерий Огородников. Он ищет исполнителя на главную роль в фильме о рок-музыкантах. Как считаешь, кто из наших смог бы сыграть в кино?

Мы недолго обсуждали этот вопрос. Пришли к единодушному мнению: Костя Кинчев "потянет". И он действительно сыграл главную роль во "Взломщике".

Не то чтобы я отказывала в ту пору Кинчеву в поэтическом даре (мне, например, очень нравились его "Экспериментатор", "Мое поколение", "Энергия"), не то чтобы музыка "Алисы" казалась мне не заслуживающей внимания. Я отдавала Косте должное, понимала, что человек он, безусловно, талантливый. Но Кинчев эпохи создания альбома "Энергия" не был "моим" автором. Все его "соковыжиматели", "манекены", "франкенштейны" и прочая нечисть не могли быть для меня хлебом духовным, вызывали, положим, интерес, но душу не затрагивали.

Как человек он в ту пору был мне более любопытен, чем как автор песен. Клуб был не только местом проведения концертов, но в полном смысле слова клубом, куда частенько захаживали рокеры попить кофейку и потрепаться в курилке ЛМДСТ о том, о сем.

Когда разговариваешь с человеком через казенный стол - это одно. А когда сталкиваешься с ним в прокуренных стенах сортирного предбанника, где и была расположена курилка ЛМДСТ, - совсем другое. Разговоры начинаются другие. В основном, конечно, говорили о музыке. Но нередко переходили и на другие темы. Помню, однажды максималист Миша Борзыкин, лидер группы "Телевизор", в очередной раз "обличая" "Аквариум" и Бориса Гребенщикова, вдруг заявил:

- И вообще, что он с этим Христом лезет! У Христа полно противоречий. То призывает к смирению, то кричит: "Не мир я вам принес, а меч".

Ох, как я рассердилась! На Борзыкина рассердиться вообще было нетрудно. Он, честно говоря, не слишком тактичный человек. С возрастом, конечно, стал не то чтобы деликатнее, но слегка помягче. А в ту юную пору категоричность его не знала предела. При всей разнице во взглядах с небезызвестной Ниной Апександровной Андреевой, Борзыкин тоже из тех, кто не может "поступиться принципами". Он всегда заявлял о своей непримиримости к "совку", но проводил свои принципы в жизнь вполне совковыми методами. Впрочем, все мы этим грешим.

Михаилу почему-то всегда казалась, что "молодые группы" (к коим тогда относился и "Телевизор") оттирают, что "Аквариум", который был тогда на пике своей популярности, сплотил вокруг себя чуть ли не мафию, которая помогает ему удержаться наверху. В самиздатовских журналах-де восхваляют только "Аквариум" с БГ, и отсюда его популярность. И совет клуба во все концерты "пихает" только "Аквариум".

Простая мысль о том, что народ идет на "Аквариум" сотнями, а потом и тысячами потому, что "Аквариум" народу чем-то интересен, близок, необходим, так и не смогла уложиться в его революционно-непримиримой голове. Смысл жизни Миша Борзыкин искал в борьбе.

При его активном участии, помнится, была создана некая инициативная группа по расследованию протекционистской деятельности совета рок-клуба. Господи! Как это все теперь смешно! Пару лет тому назад Кинчев сказал однажды:

- Мишка Борзыкин - это наш рок-клубовский Ленин.

Впрочем, наш герой не Борзыкин. И я все это рассказываю к тому, что бороться для Борзыкина было потребностью, и в тот раз объектом нетерпимости стал сам Иисус Христос. И с позиций, так сказать, необольшевистских. Его реплика о противоречиях в учении Христа вполне была в духе антирелигиозной пропаганды. То есть: я сам, конечно, не читал, но, говорят, мура все это. А не читал - это без сомнений. Если бы читал сам, то не мог бы не заметить, что речь идет про "меч уст моих", меч слова Христова.

- Ты сам-то читал Евангелие? - спросила я. - Или ты это в карманном справочнике атеиста почерпнул?

И тут меня поддержал Кинчев, чем и удивил. Я не помню точно, что именно он сказал, да это и неважно. Важно то, что он действительно был хорошо знаком с предметом разговора, и не по справочникам, не по "забавному Евангелию" или "Библии для верующих и неверующих" и прочей макулатуре. Борзыкин, насколько это возможно, стушевался.

Я так подробно рассказываю об этом эпизоде потому, что это был момент разрушения моего уже сложившегося представления о Косте. Я знала, что он далеко не мальчик из подворотни, что родился и вырос в интеллигентной профессорской семье. Знала, но до определенного времени воспринимала эту информацию (чего греха таить!) по принципу "в семье не без урода". Во всяком случае, он не производил на меня поначалу впечатления человека начитанного. И, тем более, интересующегося столь непростыми вопросами. Было бы преувеличением сказать, что Костя добросовестно играл роль типичного представителя дворовой шпаны и тем вводил в заблуждение на свой счет окружающих. Все не так просто. И когда он говорит: "Я какой в жизни, такой и на сцене", то не лукавит. Ну, скажем, почти не лукавит…

Я вспоминаю один наш давний разговор. Вернее, рассказ Кости о своем детстве.

- Я еще маленький был, когда мы переехали в новый дом, в отдельную квартиру. И этот наш дом был чуть ли не единственным, "нормальным" домом в микрорайоне. Вокруг - что-то вроде бараков. Рабочая слободка. И я жутко комплексовал, что у меня такая семья, что я вроде белой вороны среди пацанов, которые там жили.

И он стремился доказать тамошним парням, что он "свой". Помните песню "Армия жизни"?


Подворотни растили их,
Чердаки заменяли им дом,
Каждый из них ненавидел крыс,
Каждый из них был котом.
В новых районах большого города
Война… Это закон.
Каждый из них знал свое место,
Когда вставал район на район.
Им пели сладкие песни,
Каждым словом умножая ложь.
Но когда слова пахнут блевотиной,
В дело вступает нож.
Уличный цирк в рабочем квартале.
Это пи не поле чудес?
Каждый из них был далеко не ангел,
В каждом из них скалился бес.

Армия жизни - дети могил,
Армия жизни - сыновья помоек и обоссанных стен.
Армия жизни - солдаты дна.
Армия жизни - помнит о том, что на земле никогда
Не прекращалась война.

Фонари под глазами черных окраин
Заштриховали их день.
Каждая помойка им была баррикадой,
Каждая витрина - мишень.
В кодексе чести любой подворотни
Нет места слову "любовь".
Если каждый станет о любви слагать песни,
Кто за любовь прольет кровь?
Им так не хватало солнца,
Но ночь была с ними на "ты".
Вы их называли "шпаной",
Они вас называли "менты"!
Сытый голодному не товарищ -
Это аксиома, верь не верь.
Каждый из них был постоянно голоден,
В каждом из них пел зверь.

Такое мог написать человек, знающий все это не понаслышке. В Москве, неподалеку от ВДНХ, стоит монумент покорителям Космоса, в народе прозванный "Мечтой импотента". Он стоит на широкой площадке.

- Вот на этой площадке мы и сходились с пацанами из другого квартала, - показал Костя в сторону монумента.

- Зачем сходились? - наивно спросила я.

- Ну, дрались там. Кто с цепями приходил, кто так…

Мне приходилось видеть его в компании школьных друзей. Самые разные люди. Были среди них и не семи пядей во лбу, на мой взгляд. Но что совершенно точно, всех их он нежно любит и для каждого из них он "свой".

Когда он ездил "в гости" в свой старый дом, где жил в школьные годы, жена его говорила:

- Ну, это все! Это теперь дня на три. А то и на пять.

Истинность этих слов подтверждаю. Я помню, как однажды в свою бытность в Москве надо было по очень важному делу вытащить Кинчева из компании школьных друзей. Причем речь шла о деле жизненно важном именно для Кости. Во времена его войны с ленинградской милицией (об этом речь дальше) нужно было срочно устроить его на работу, чтобы он не числился "тунеядцем". И вот человек, который хотел ему в этом помочь и которому нужно было, чтобы Костя подписал соответствующие документы о приеме на работу, отдал свою трудовую книжку и т.д., этот человек затратил невероятное количество энергии и сил на то, чтобы оторвать Кинчева от его школьной компании. это был тринадцатый подвиг Геракла.

Как-то зашел разговор о Костиных фанатах. Да и вообще о новом поколении. Я, помнится, брюзжала по поводу того, что отсутствие тяги к знаниям и культуре едва ли не самая яркая черта сегодняшних шестнадцатилетних.

- Да чего, Нин, я такой же был. В хоккей играл да дрался. Потом, когда подрос, все больше насчет девчонок…

Тем не менее ему как-то удалось совместить в себе "хоккей", "девчонок" и любовь к дракам с большой любовью к книге, к слову.

На этом мы однажды и сошлись.

***

В течение сезона 85-86 года мы довольно часто встречались в ЛМДСТ и почти всегда спорили. Для споров были две непреходящие темы: творчество "Аквариума" и отношение к христианству. Я Кинчева тогда считала путаником, была уверена, что он, так сказать, адаптирует слово Божие "под себя". Помню, в буфете ЛМДСТ, когда мы сидели за кофе, он выложил на стол книжку в черном переплете. Это были апокрифы.

- Вот он что говорил! - И ткнул пальцем в строку.

- "Я ем и меня едят", - прочитала я указанное место. - Ну и что?

- А то… Смиренник… - И рассмеялся.

- Костя, но ведь тут все дело в синтаксисе. Синтаксис был другой. Говоря современным языком, это означает: "Если я ем, то тогда и меня едят". То есть по принципу "что посеешь, то и пожнешь".

Но для него тогда (да и сейчас) Христос не был агнцем. Спустя много месяцев мы смотрели с ним как-то "Иисус Христос - суперзвезда" по видео. И вот когда началась сцена изгнания торгующих из храма - одна из лучших в фильме, - он вдруг произнес то же самое слово: "Смиренник… А?" - и так же одобрительно засмеялся.

В те первые недели нашего общения он часто говорил о том, что Христос предпочитал общество блудниц и мытарей. Мне все казалось, что это попытки оправдать себя, свою неприкаянность, полубродячий образ жизни, для которого вроде бы и не было оснований: есть квартира в Москве, жена, есть образование, профессия. И человек вдруг на все это плюет и живет все время в чужом городе, по чужим углам. Теперь я понимаю, что не стремление оправдаться, а желание объяснить важные для себя вещи руководило им в этих наших спорах. Он тогда начал резко взрослеть. Не по поступкам даже сужу, а по тем песням, которые о начал писать.

Что же касается "Аквариума", отношения к нему, а вернее, к БГ - это особа тема. В рокерских кругах тогда немало говорили об обозначившемся будто бы соперничестве Кинчева и Гребенщикова, о творческом состязании, что ли. В этом есть доля истины. У Боба в 1985 году не только в Питере, но и в стране не было серьезных конкурентов. "Машина времени" после перехода на профессиональную сцену в глазах всегда непримиримых даже к тени благополучия фанов слегка потускнела. Цой еще не встал в полный рост, хотя и был уже одной из значительных фигур в рок-движении. Звезда Майка Науменко начинала закатываться. В Питере было много хороших групп, но "Аквариум" выпадал из обоймы, реял где-то в горних высях над всеми. И тут появился Кинчев. Теперь, может быть, немногие помнят Костину песню тех пет "Мы держим путь в сторону леса". Впоследствии он подтвердил, что посвящена она была именно Гребенщикову. В ней отношение Кинчева к БГ высказано вполне определенно:


Ты веришь запаху трав,
Я - стуку в дверь.
Но разве важно, кем были мы
И кто мы теперь?
Ведь в этой игре решать не нам,
И не нам назначать масть,
Но, мне кажется, стоит встать,
Даже если придется упасть.
Ты ночуешь в цветном гамаке,
Моя кровать - пол.
И мне безразлично, кто из нас отдаст пас
И кто забьет гол.
Ведь в поисках темы для новых строк
Можно пробовать тысячи слов.
Но если ты слеп, не стоит идти -
Ты разобьешь лоб.

Мы держим путь в сторону леса,
Мы видим снег скал.
И нам ни к чему ветер песен,
Которые мы оставили вам,
Покидая вокзал.

Твой символ - роза ветров,
Мой - ржавый гвоздь,
Но, ради Бога, давай не выяснять,
Кто из нас гость.
Ведь мы с тобой решаем кроссворд,
К которому знаем ответ.
Ты только вспомни, какой шел дождь,
А сейчас дождя нет.
От линии стужи навстречу теплу
Мы бредем, держась за края,
И нам все сложнее смотреть вверх
И просить у неба огня.
И хотя у нас с тобой разный стиль
И разный цвет глаз,
Мы идем тропой восходящего дня,
И утро смотрит на нас.
Мы держим путь в сторону леса.

Эта песня - обращение к брату. Помните у Вознесенского: "пошли мне, Господь, второго, чтоб вытянул петь со мной…" Творца может оценить по-настоящему только творец. У любого художника всегда в душе живет тоска по пониманию - не слов, жестов, поступков, а созданного им. Ему необходима оценка равного. Не пылкие восторги и преклонение невзыскательных поклонников, а оценка равного. Кинчев никогда не смотрел на БГ как на "отца русского рока" и "учителя", нет. И вряд ли отдавал себе отчет в том, чего именно ждет от Боба. Но мне кажется, что он искал именно признания, понимания. Песня-то о том, что идеалы у них одни и те же, каким бы разным на первый взгляд ни было их творчество.

Вроде бы они и не ссорились. Правда, Костя рассказывал мне, что когда начинался его питерский период, он однажды пришел к Бобу домой.

- С бутылкой, как водится, чтоб все по-людски…

Но пообщаться им не удалось. Жена Бориса, женщина эксцентричная, попросту выгнала Константина. На нее Кинчев не обиделся - "что взять с вздорной бабы?" А то, что БГ в этой ситуации повел себя не по-мужски, конечно, его задело.

- По-мужски - это как? - спросила я.

- Ну, треснул бы кулаком по столу, что ли…

Но несмотря на этот случай, я не помню, чтобы Кинчев когда-либо злословил по поводу Боба. Естественно, все мы обменивались впечатлениями о концертах, о новых песнях того или иного музыканта или группы. И Константин никогда не кривил душой и говорил все, что думал, в том числе и о песнях Бориса. Иногда звучали далеко не комплименты. Но это всегда была критика с позиций художественных. В ней никогда не проскальзывал даже намек на мстительность, злобу или что-либо в этом роде.

Боб тоже посвятил Кинчеву песню. То есть он не декларировал, что песня написана именно в связи с Константином. Но это поняли все.

Однажды по каким-то делам зашел Борис, и я показала ему текст "Мы держим путь в сторону леса". Он прочитал его и сказал: "Угу". Потом, после того, как Кинчев впервые спел в рок-клубе знаменитую теперь песню "Мы вместе", Боб пришел ко мне на работу уже с текстом.

- Залитуешь? - И он протянул мне свое новое сочинение. Называлось оно "Быть вместе":


Я хочу сказать тебе: здравствуй, но где ты?
Дать тебе руку, но рука проходит словно сквозь дым,
Разжечь пламя, но что в тебе может гореть,
Разделить с тобой кровь,
но кровь нужна только живым.
А твоим картонным героям, у которых нет тени,
Бесплотным женщинам, которые вянут весной…
Ты доволен, что движешься,
тебе наплевать на то, кто тобой движет.
Ты поешь на чужом языке - *
ты боишься знать свой…
Но помни - мы могли бы быть вместе,
Мы могли бы быть вместе,
Если бы ты мог быть.
Ты имеешь змею, в которой нет яда,
Решения, чтобы никто не задал вопрос,
Свадьбу, на которой нет ни мужчин, ни женщин,
Ритуал, в котором нет слез.
А мы могли бы быть вместе -
Если бы ты мог быть.

Вот такая песенка. Если сопоставить два посвящения - Кинчева Гребенщикову и Гребенщикова Кинчеву, то непредвзятому человеку сразу становится ясным отношение их друг к другу. Если Костя обращался к брату, то БГ указывал ему его место, ставил в угол мальчишку-неуча и сорванца, осмелившегося заговорить на равных. Тем не менее Боб, который не слишком интересовался творчеством своих собратьев по рок-клубу и приходил в основном на те концерты, которые были связаны с праздниками - открытием сезона, фестивалем, годовщиной клуба и т.п., всегда приходил на концерты Кинчева. Правда, интерес свой порой скрывал за какой-нибудь откровенной демонстрацией, чуть ли не за ерничеством. Так, помню, на одном из концертов Боба со старинным лорнетом в руке, Он половину программы глядел на кинчевские неистовства в лорнет, держа его картинно, как если бы был на сцене, а не в партере, и снисходительно улыбался. В середине программы он сложил лорнет и вышел из зала. Не раз после алисовских концертов я слышала от Боба полюбившееся ему определение:

- Ты знаешь, вот Людка (жена Бориса. - Н.Б.) говорит, что он какой-то картонный, ненастоящий. Наверное, она права. Хотя… Хотя у него все есть для того, чтобы быть настоящим…

Так что фраза "может быть, я и картонный герой, но я принимаю бой" не случайна в "Земле" Кинчева. Это цитата из того же БГ.

Но, повторяю, понимая все это, зная, чувствуя отношение БГ к себе, Костя никогда не опускался до злобных выпадов. Один только раз он позволил себе съязвить. Это было в день концерта памяти Саши Башлачева в рок-клубе в 1987 году, в феврале, сразу после похорон.

К этому времени мы еще вернемся, а пока только расскажу эпизод, чтобы завершить тему. На похороны, как известно, съехались музыканты со всей страны. Приехал из Новосибирска и Дима Ревякин. Он все мучился вопросом, что же спеть на поминальном концерте. Песню, которую он замыслил исполнить, Кинчев забраковал.

*Помните кинчевское: "Я начал петь на своем языке…"? Н.Б.

И вдруг Дима решил - надо петь не свое, а народную песню, "Черного ворона".

- Вот это хорошо, - сказал ему Константин. - А слова-то помнишь?

Выяснилось, что слова Димка помнит плохо, да и то только первого куплета. Пытались найти текст. Но в те дни было не до того, чтобы бегать по библиотекам. И тут вспомнили: Боб когда-то на концерте пел "Ворона". Значит, он точно знает текст.

- Знаешь адрес Боба? - спросил Дима у Кинчева. - Давай сходим к нему.

И они пошли. Поднялись по знаменитой нескончаемой лестнице, позвонили в дверь. Чтобы их не приняли за фанов, надоевших своими посещениями, я сказала об условном звонке, по которому открывают "своим". Этим "условным" они и позвонили. Дима потом говорил:

- Но ведь я слышал, что к двери подошли. Постояли, подышали и не открыли.

Может быть, Бориса и вправду не было дома, не берусь судить. Но дело не в этом. Когда собрались на концерт, в гримерку, где сидели Кинчев и Ревякин, вошел Боб. Они рассказали, как приходили к нему и, главное, зачем приходили.

- Димка хотел "Ворона" спеть, а слов не знает… Жалко очень, ведь так хотел спеть… А ты сам-то его петь не будешь?

- Нет, - ответил Боб.

А потом на сцену вышел Боб с Сашей Титовым. И вдруг Боб запел "Черного ворона". Честно говоря, стало как-то не по себе. Он пропел свои песни, обернулся к портрету Саши Башлачева, висевшему в глубине сцены, перекрестил его и ушел.

После этого демарша и сорвался Кинчев. Когда снова увидел Боба, то вдруг восторженно-придурковатым голосом произнес:

- Ой, а я думаю, что же это так светло стало? Словно солнце воссияло нам! А это Борис Борисович вошел! А я-то думал… А это Борис Борисович нас посетил…

Был и еще один, как теперь это называют, наезд на Боба. Я о песне "Снова в Америку". Помните?


Он родился и вырос в коммунальном коридоре,
Но с детства походил на героев рок-н-ролла.
На все, что крутило и вертело Чака Берри,
Он ставил свои метки, как кот на заборе.
Он всегда был против, никогда не был "за",
И соседи нередко вызывали ментов.
Но у него был козырь: закрывая глаза,
Он врубал магнитофон и - будь здоров!
Он был снова в Америке.
Ему снился пепел. Он бредил им.
И лишь мажорный рок-н-ролл успокаивал нервы
Он так боялся оказаться вторым,
Но все время забывал, что такое - быть первым.
Его склоняли на все голоса,
А он плевал на стены легендарных "Крестов".
У него был козырь: закрывая глаза,
Он врубал магнитофон и - будь здоров!
Он был снова в Америке.
Теперь он в топе, он вот в экран.
И ему протежируют сытые лица.
Он принял титул, он вышел за грань,
Но стал конкретен, как передовица.
Вольному воля. Он открыл глаза.
Он прошел по парапету, минуя ОВИР.
Вот она - взлетная полоса.
Он идет по трапу завоевывать мир.
Снова в Америку.

Когда я сказала Косте, что это, дескать, мелко, что не стоило уж так костерить Боба за этот контракт, его, мол, право, его дело и т.д., то он ответил:

- А что он один поехал? Парней своих бросил на произвол судьбы. Что им теперь - побираться идти?

Боб съездил в Америку и вернулся. Сами знаете с каким результатом.

Когда напечатали в журнале "Аврора" сказку БГ "Иван и Данило", Кинчев говорил:

- А черти-то в сказке, что из ящика выскакивают, - ведь это мы, чай, - и совсем беззлобно, по-детски как-то хохотал.

Прошло время. Они снова встретились на очередном концерте памяти. Теперь уже памяти Вити Цоя. И Костя сказал Бобу:

- Я раньше молодой был, глупый, может, чего и не так было. Вы уж не сердитесь, Борис Борисович, вы живите только…

Вот и вся история этого, якобы, противоборства.

* * *

Вообще, надо сказать, что представление о ленинградском рок-клубе 80-х годов как о некоем святом музыкантском братстве не более чем легенда. Вернее стремление выдать горячо желаемое за действительное. Клуб был микромоделью нашего современного демократического движения, участники которого стояли плечом к плечу, когда надо было противостоять партократии, и тотчас разбредались по углам, когда давление ослабевало. То же самое происходило и в клубе.

Когда в эпоху давления, запрещений и неистовства милиции на концертах, стражи порядка начинали лютовать, все стояли стеной, демонстрируя свое единство и независимость. Тем не менее, в кулуарах можно было услышать такие нелестные высказывания друг о друге, какие не всегда вырвутся из уст заклятых врагов. Но тоска по братству была всамделишная и искренняя. И тем сильнее она была, чем дальше отходили от идеи братства в реальности.

Костя и в этом отношении всегда отличался от многих. Я уже говорила, что никогда не слышала злобных наскоков с его стороны в адрес БГ. Но ведь и в адрес кого бы то ни было другого я их тоже не слышала. Ко всем у него было ровное, доброжелательное отношение. К кому-то он относился с особой симпатией, причем музыкальные вкусы тут не имели никакого значения. Но враждебности не было ни к кому. Если в поле его зрения оказывались люди ему неприятные, то они из этого поля исчезали мгновенно: он не способен таить в себе неприязнь и кого-то тихо ненавидеть. Если человек чем-то вызывал его неудовольствие или раздражение, то он так и говорил: "не люблю я тебя…" На том всякие контакты и кончались.

В 1987 году все свихнулись на музыке "Наутилуса". Слава Бутусов стал чуть ли не национальным героем. Костя к творчеству "Нау" отнесся скептически.

- Это для девчонок музыка, - говорил он, когда его спрашивали об отношении к "Наутилусу".

Но это прохладное отношение к песням группы не мешало ему искренне любить ее лидера:

- Славка - классный парень!

Он говорил это тогда, в начале их знакомства, говорит и до сих пор. Они - друзья и, я уверена, останутся ими навсегда.

Сложнее было с Цоем. Точнее - было страннее. Я знаю, что Константин и Виктор всегда с интересом следили друг за другом. В творческом, конечно, отношении. И каждый из них ценил то, что делает другой. Помню, когда московская рок-лаборатория впервые устроила нечто вроде фестиваля, в качестве гостей пригласили и питерские команды, в том числе "Кино" и "Алису". После мрачноватых изысков москвичей выступление "Кино" было как порыв свежего ветра. В антракте я подошла к Цою и сказала ему об этом. И он, несомненно, радуясь отличному своему выступлению, с азартом произнес:

- Э, подождите, вот сейчас еще Костя выступит! Он им покажет!… Куда Москве до нас!…

В одном из своих интервью Цой называл Кинчева в числе немногих, чьи песни ему близки. Марианна Цой, помнится, говорила, что "бунтарский" период Виктора (когда на смену песням "Фильмы", "Звезды останутся здесь", его иронично-любовной лирике пришли "Перемены", "Дальше действовать будем мы" и т.п.) начался в творчестве Цоя не без влияния "героических" песен Кинчева.

Между ними не было конкуренции. Каждый был самодостаточен. И тем не менее отношения были удивительные. Во всяком случае, меня они поразили. Цой во времена своего московского периода жизни не раз бывал у Кости. В один из своих приездов в Москву я заехала к Кинчеву и застала там Цоя. Это было время, когда Виктор писал песни, вошедшие потом в альбом "Звезда по имени Солнце".

Сидели как всегда на кухне. Цой пел. И заметно нервничал. Потом гитару взял Костя. Начал что-то наигрывать. Вдруг отставил гитару:

- А-а, новых песен нет, а старые не хочу петь…

Но я видела, что дело в чем-то другом. И вдруг словно озарило: да они стесняются, боятся друг друга. Как боится публики человек, первый раз выходящий на сцену.

Когда Цой ушел, я спросила Костю:

- А что это вы с Витькой так друг друга стесняетесь, так дрейфите, будто от вашего взаимного суда вся жизнь зависит?

- Ты заметила? Слушай, никто не замечает… Но ты права, права… Это так. А почему? А черт его знает. Сам не знаю, почему. Но это правда.

В самом начале их знакомства у них был какой-то мелкий конфликт. Даже не у Кинчева с Цоем, а, скорее, у "Алисы" и "Кино". Вот почему в первоначальном варианте "Тоталитарного рэпа" появились слова "…но о "Кино" я не хочу говорить". Категоричное "не хочу" со временем сменилось на нейтральное "не могу". Но, будучи людьми талантливыми, занятыми в гораздо большей степени вопросами из так называемых "проклятых" и в меньшей, если не совсем в малой, - житейскими, они быстро поняли, что делить им нечего. Я уверена, они оба глубоко уважали друг друга. Уважали не только ту неповторимую личность, которую являл собой каждый из них, но и ту потаенную силу, тот внутренний стержень, что присутствовал и в одном, и в другом. Я думаю, не случайно именно Цой и Кинчев воспринимаются подростками как герои, как пример для подражания. За каждым из них чувствуется способность не только словом ("Кто будет петь, если все будут спать?" - "И если песню не суждено допеть, так хотя бы успеть сложить…"), но и делом в случае необходимости отстаивать свои идеалы.

Очень тепло Костя всегда относился к покойному Майку - Мише Науменко "Папа Майк" - так нередко он называл его, несмотря на совсем небольшую разницу в возрасте.

Глубокая привязанность к Шевчуку началась еще с совместной поездки в Крым, о которой речь впереди. Как рассказывал Костя, пришел на пляж Шевчук, подошел к алисовской компании и сурово произнес:

- Сидите тут, а надо идти рыбу п…ть, - так Юра называл свои занятия подводной охотой.

И особое отношение всегда было у Кости к Диме Ревякину, лидеру сибирской группы "Калинов мост".

Помню, как однажды, когда у меня было особенно муторно на душе, Кинчев потащил меня через весь город к Леше Вишне - слушать записи "Калинова моста":

- Димка - такой светляк!…

Часто полушутя-полусерьезно Костя утверждал:

- Ревякин - обыкновенный гений.

На первый взгляд, они всегда относились друг к другу иронически. Начиная с шутливого распределения "титулов", Ревякин - гений, а Кинчев - звезда, или "звайзгне" (это словечко появилось в их обиходе после выступлений в Латвии). Или чего стоила версия, высказанная однажды Димой:

- Я думаю, - говорил он, - в Питере со временем нам установят по памятнику. У подножия по торжественным датам будут собираться фаны. К Костиному монументу будут приходить, конечно же, малоинтеллектуальные подростки…

А когда Дима серьезно заболел, Кинчев обзванивал всех и выяснял, не может ли кто-нибудь найти для Ревякина хорошего врача. После больницы Дима уехал домой, в Читу. Кинчев не раз говорил мне в то время, что уже договорился с ребятами - Юрой Шевчуком, Славой Бутусовым - поехать навестить Диму.

- Он же там совсем один…

Я скептически относилась к этим разговорам. Легко ли сказать - Чита не ближний свет. Фантазия, да и только, думала я. Но он все-таки поехал. Завернул, так сказать, после гастролей во Владивостоке.

- Там же недалеко…

Ну да, конечно, почти как от Кремля до ГУМа. Ах, да не в сравнениях суть. Просто он понимал, как трудно было Димке в ту пору, и не смог не поехать к нему.

***

За рамки официальные (по схеме "автор - цензор") наши отношения с Константином начали выходить только весной 1987-го, то есть через два года после первого знакомства.

Начало года была бурным. Лавиной прокатились концерты, их было столько, что порой приходилось выбирать, на что пойти. Раньше шли на любой концерт, потому что он попросту мог оказаться последним. Теперь что-то менялось. Было можно многое из того, что прежде было категорически нельзя. О рокерах начала писать большая пресса, с ними стала заигрывать творческая интеллигенция. Нет, конечно, пресса писала и раньше. Статьи "Кто нужен "Зоопарку"?", "Рагу из синей птицы", "Барбаросса рок-н-ролла" запомнились рокерам навсегда. Но то была сплошная хула. Теперь пришло время панегириков.

В то время как-то так случилось, что у нас с Кинчевым появились общие знакомые не из рокерской среды. Мы в этом доме ни разу с Костей не сталкивались, он бывал там эпизодически.

Но я знала, что мои знакомые его обожали, много и с восторгом о нем говорили, всегда расспрашивали меня: что он, как он… Ну и так далее. вот весной восемьдесят седьмого, кажется, на безумном фестивале, организованном Тропилло в Шушарах под Ленинградом, Костя подошел ко мне и вдруг спросил:

- Нина Александровна, вы, кажется, бываете у N? - и он назвал фамилию этих наших общих знакомых. - Не надо бы вам туда ходить.

- А в чем дело? - спросила я.

- Не буду я ничего объяснять. Но… как вам кажется, с вами там искренни?

- Что бы мне ни казалось, я обязана этим людям. Они однажды очень помогли близкому мне человеку.

- А-а, тогда чего ж… Ничего тогда не поделаешь. Придется терпеть. А то не надо бы вам туда…

- Но почему? Что терпеть?

Он так и не ответил.

Меня этот разговор удивил. В первую очередь - заинтересованностью, небезразличием Кости к жизни, казалось бы, постороннего ему человека. Спустя почти год я узнала, что он предостерегал меня не напрасно. В доме, где меня всегда встречали с любезнейшей улыбкой, в мое отсутствие говорили обо мне чудовищные вещи. То ли от скуки, то ли из каких-то соображений - Бог весть. А может быть, я невольно причинила этим людям какое-нибудь зло, коль пробудила в них столь недобрые чувства. Не знаю… Костя, мне думается, и не пытался анализировать чужие взаимоотношения, тем более судить кого-то. Его покоробили фальшь, лицемерие. В нем есть (до сих пор!) неистребимая детскость в оценке людей. Он иногда прощает такое, что, кажется, никак нельзя простить. Но, как все дети, он обычно непримирим к двоедушию, к фальши.

А спустя несколько дней после Шушар несколько ленинградских групп поехали на гастроли в Таллинн. Я их сопровождала как лицо официальное. И вот в Таллинне однажды перед концертом мы с Костей разговорились. И вдруг выяснилось столько точек соприкосновения, столько общего во вкусах (эстетических), взглядах, в отношении к людям и к жизни, что и подозревать было нельзя. На чем сходятся русские люди? Я имею в виду - не на час, когда за бутылкой становятся лучшими друзьями и выворачивают душу, но каждый слышит только себя и, проспавшись, плевать готов на все проблемы собеседника. Я говорю о том сближении, которое подразумевает нечто глубинное, оставляющее след в судьбе, что не прерывается даже после того, как обстоятельства и время разводят людей в стороны.

Очень редко бывают в жизни встречи, когда ты готов произнести фразу из замечательной детской книжки: "мы с тобой одной крови". Почему так происходит? Трудно сказать. Но как это ни смешно (и такое возможно, пожалуй, только в России), нередко сходятся на том, что любят одни и те же книжки, одни и те же фильмы, одну и ту же музыку. Потом все должно подкрепляться чем-то еще, кроме единства эстетических вкусов. Но нередко именно совпадение в пристрастиях духовных бывает у нас на Руси первым толчком к сближению людей. Так и в этом случае. Мы начали с "бесед литературных". Но вся дальнейшая история нашего знакомства убедила меня в том, что за всю мою жизнь вряд ли встречались мне еще люди, настолько способные к пониманию, настолько близкие по духу. Это не значит, что мы по характеру, по складу своему, одинаковы. Во многом мы очень расходимся.

- Мы, конечно, разные, но по импульсам схожи, - сказал мне Костя через несколько лет.

Что он имел в виду? Есть люди, которые на все и вся реагируют, предварительно взвешивая "за" и "против". Есть те, кто как чувствует, так и поступает. Те, у кого разум почти всегда плетется в хвосте эмоций. Иногда и в ущерб самому себе. И даже часто. По-видимому, мы относимся ко второй категории. То есть поведении руководит не логика, а импульс. Так вот эти импульсы в одной и той же ситуации действительно у нас нередко были схожи. Если говорить проще, мы практически всегда "совпадали" в любви и неприязни к разным людям, в оценке ситуаций и событий. Может быть, поэтому, когда мне бывало паршиво, то за любой, самой развеселой миной, за беззаботной улыбкой он первый мог это заметить. Это редкий дар. Это дорогого стоит. И я очень ценю, что судьба послала мне встречи, - пусть и с немногими - с людьми, способными понимать, прощать и любить ближнего своего.

В бытность мою в рок-клубе, я знаю, были люди, которые упрекали меня, будто бы я общаюсь только со звездами. Это неправда. Из всей плеяды рок-музыкантов с громкими именами я до сих пор поддерживаю отношения только с двумя. Один из них Кинчев. И я радуюсь ему каждый раз, когда он звонит из Москвы или приходит в мой дом, появившись в Питере, не потому, что он звезда, а потому, что он когда-то помог мне разобраться в себе, и еще потому, что ни разу не предал. А в наше великое и поганое время это для меня - главное. Это чего-нибудь да стоит.

…Уж коли речь зашла о таллиннских гастролях, я расскажу о них поподробнее. Поездка того заслуживает. Во всяком случае, это было впервые в моей жизни и в моей "цензорской" деятельности, когда я музыкантов крыла матом. Вот что писала по поводу этих гастролей "Молодежь Эстонии" - была прежде в Таллинне такая газета:

"Конечно, рок - это песни протеста. Это - эпатаж и взламывание сценических стереотипов. Но чтобы до оскорблений? Как-то обидно за свои три рубля быть обозванным, например, "козлом". Именно это произошло со зрителями на концертах с участием ленинградской рок-группы "Алиса".

…"Алиса" подвела всех. И хозяев, и гостей. Показав непревзойденные пока на сцене дворца и за его кулисами образцы хамства, безвкусия. На их совести - изуродованный рояль, испорченный микрофон, испорченное настроение многих людей.

…"Заклеймив" со сцены нашу избирательную систему, Кинчев продолжил "предвыборную борьбу", валяясь пьяным и оскорбляя работниц Таллиннского дворца культуры и спорта, которые пытались отправить его в Ленинград согласно купленным заранее билетам.

Подмосковный институт с сомнительной славой его вечеров, танцплощадки, в Перловке и Красногорске, сами танцы, которые редко заканчивались без усиленного наряда милиции, - университеты, которые он прошел. Поэтому простим ему отсутствие воспитания, вопрос "где здесь туалет?" вместо привычного "здравствуйте".

…"Телевизор", "Наутилус Помпилиус" из Свердловска, "Авиа" - о них говорили, спорили, и только две груплы вызвали бесспорное отрицание - это "Алиса" и "Объект насмешек". А ведь самообольщение - это путь в тупик".

В этой статье - не все правда. На совести автора реплики Марины Добровицкой утверждение, что Кинчев валялся пьяным и оскорблял работниц ТДКиС. Это неправда. Не валялся и не оскорблял. Неправда и то, что последние "пытались отправить его в Ленинград согласно купленным заранее билетам". И туда, и обратно ехали автобусами, предоставленными Ленинградским дворцом молодежи.

А в остальном… Ну, да по порядку.

"Алиса" и "Объект" уехали в Таллинн утром, в 10 часов. "ДДТ" отправлялась в три часа дня. Я поехала с ними. К Юре Шевчуку я сейчас отношусь с нежностью, но, надо сказать, первое близкое знакомство с прославленным коллективом и его лидером меня не порадовало. Удивитеольно, что мы вообще доехали, а не оказались в каком-нибудь промежуточном населенном пункте в КПЗ.

Ребятки пьянствовали всю дорогу. И довели шофера автобуса до бешенства настойчивыми требованиями остановить автобус то у пивного ларька, то по другой нужде. Требования предъявлялись в форме категоричной и безапелляционной, сопровождались матерщиной и гортанными выкриками, а то и угрозами.

В конце концов шофер тормознул у пункта ГАИ и отказался наотрез ехать дальше. Еле-еле удалось разобраться с милицией и продолжить путь.

Тогда у меня не было еще большого опыта совместных путешествий с нашими рокерами. И я, конечно, издергалась.

Спустя несколько месяцев мы возвращались вместе с Шевчуком и компанией из Симферополя. И когда у трапа нас уже ждала ПМГ, так как бортпроводницы обессилели за время полета в борьбе с неистовыми музыкантами, я была почти спокойна. Я их - бортпроводниц - понимала. Кого обрадует, если в салоне в наглую курят, а на требования прекратить безобразия, не выпуская сигарету из зубов и пуская дым чуть ли не в лицо, отвечают: "А кто курит-то? кто?", когда пьют портвейн в открытую, когда ноги закидывают на подголовник впереди сидящего соседа и в ответ на его, соседа, возмущение на чистом немецком, поскольку сосед - турист из ФРГ, неделикатно напоминают ему про Сталинград и 1945 год. Кого все это обрадует?

Поэтому я безропотно проследовала с орлами-музыкантами в отделение милиции в аэропорту и терпеливо, пока составляпи протокол, выслушивала завывания Юры Шевчука, который с душевной болью костерил ментов: "Я летел в этом железном гробу, в этом ИЛе, я летел на родную землю из Крыма, где словом и делом поддерживал перестройку, я артист, я рисковал… э-э… я жизнью… рисковал… летел… а вы…" Ну и так далее.

Я не упала в обморок, когда лейтенант показал мне "объяснительную" Андрюши Васильева, гитариста "ДДТ". Из записки явствовало, что он, гражданин Васильев, "взлетел в г. Симферополе после чего совершил приземление в г. Ленинграде". И все. Под сим шедевром стояла подпись: прапорщик Васильев. Для пущей убедительности он подтверждал свое звание изустно. "Козлы,- кричал он,- я сам прапорщик".

Но у меня уже был ба-альшой опыт. Поэтому я дождалась, пока составят протокол. Заплатила за троих (третьим был Шаталин - гитарист "Алисы") штраф и поехала домой, где ждал меня гнев моих родных, встречавших и в силу перечисленных обстоятельств не встретивших меня в аэропорту.

А тогда в столице Эстонии я была еще "необстрелянной". Короче говоря, измотанная, с нервами на последнем пределе, в 11 вечера прибыла я в милой компании в Таллинн. И тут же на меня вылили новый ушат.

Администрация концертного комплекса Линна Халле с крайним возмущением рассказала, что "Алиса" и "Обьект", приехавшие в 10 вечера, незадолго перед нами (напоминаю: выехали они из Питера в 10 утра, на 5 часов раньше, чем мы), устроили возле гостиницы страшный скандал, что ДДТ-шников, которые должны были расселиться в лучшей гостинице города "Олимпия", придется селить во второразрядную "Ранна" и что вообще у них "нет слов".

Так все и было. Но тут важны все детали и обстоятельства. А дело вот в чем.

По какому-то только ей ведомому принципу (думаю, по принципу "особой крутости") администрация решила поселить в "Олимпии" "Телевизор", "Алису", "ДДТ" и "Наутилус Помпилиус", а "Объект насмешек" и "Авиа" отправить на окраину, в гостиницу "Ранна".

Рикошет, лидер "Объекта", как мне потом рассказали, возле "Олимпии" выскочил из автобуса и побежал по трамвайным путям. Куда? А кто же его знает! Но не в ленинград, это точно. Таким образам он заявил протест по поводу отторжения его от другана Кинчева и выдворения в захудалую гостиницу. Кинчев в свою очередь заявил администрации, что если его не поселят вместе с друганом Рикошетом, то "Алиса" ва-аще играть не будет. А приехали они к ночи только потому, что шофер им попался сговорчивый, не в пример нашему, и у каждого пивного ларька останавливал автобус.

Поэтому, когда Кинчев предстал пред ясными очами работника Таллиннского ДКиС Марины Добровицкой, то в некотором нетерпении вместо "здравствуйте" (тут она не погрешила против истины) действительно прорычал: "Где тут туалет у вас?"… Пиво, знаете ли…

К счастью, Шевчук уже успеп сменить дорожный скандальный азарт на голубиную кротость, сказал, что ему все равно, где жить, и поехал со своей командой в "Ранна".

- Какой скромный, как сразу видно интеллигентного человека,- умилились работницы Линна Халле.

- Дд-да, к-к-конечно, - ответила я. Ведь они не ехали с Шевчуком восемь часов, как я…

Первое, что меня спросила дежурная по этажу, когда я брала ключи от гостиничного номера: "Где вы их таких берете?" В глазах был неподдельный ужас. Еще бы. "Олимпия" - отель высшего класса, интуристовский, а тут вдруг такая публика. Ладно бы сами музыканты, но за ними увязалась еще и тусовка - "гребни" на голове, цепи, феньки ну и тому подобное.

Каждый вечер работники гостиницы обещапи вызвать милицию и всех выселить. Потому что в Таллинне в 1987 году проблем со спиртным не было. Правда, один из представителей рок-клубовской администрации Витапик Калманов по приезде утверждал, что "водка у них - дерьмо, всего 27 градусов". Через пару дней я увидела его на одной из глухих улиц Таллинна. Он почему-то сидел на верхушке телеграфного столба, обхватив этот столб слабеющими ногами, и, увидев меня, нетвердо как-то произнес:

- Слушай, вс-сего 27… г-г-р-радусов…

Кроме изобилия в магазинах, на 14-м этаже отеля был винный бар, имевший два достоинства в глазах рокерской братии - умеренные цены и начало работы в 10 утра. В этом баре происходило нечто странное: все занимали друг у друга деньги, чтобы выпить. Странно не то, что денег ни у кого не было. Это как раз в то время было нормой. Странно то, что денег ни у кого не было, но в долг давали все и всем и занимали все и у всех, на эти деньги и пили. Что-то там было неладно с законом сохранения вещества. Постоянно нечто возникало из ничего…

В один из вечеров меня вызвали из номера по просьбе дежурной по этажу. Я увидела занятную сцену. Пожилая дама, всей спиной вжавшаяся в стенку, повторяла одну фразу:

- Ночью петь нельзя. Нельзя, я вызываю милицию…

Она протянула руку к телефону, но тут Кинчев, стоявший рядом с ее столом в окружении друзей, вдруг пал на колени и стал горячо, восторженно сверкая глазами, с невероятным пафосом говорить:

- Такая жеинщина этого не сделает!

- Сделаю!- отрезала она.

- Не сделаете, - с дрожью в голосе, с надрывом и тоской произнес Кинчев. - У вас такие глаза… дабрые… позвольте, я руку вам поцелую… позвольте… - перешел он уже почти на шепот.

- Не-е-ет!!! - заорала вдруг тетенька и совсем впечаталась в стену спиной, подавшись всем телом назад, подальше от "соблазнителя".

- Что ж… - с нотками последнего отчаяния и скорби прошептал Кинчев, -…что ж, тогда хоть столик ваш я поцелую. - И действительно припал губами к полированной крышке стола…

Доиграв эту сцену, выдержав паузу по всем правилам, он вдруг резко встал, повернулся и пошел в сторону своего номера. Как оскорбленный любовник, не меньше… Обалдевшая тетка с приоткрытым ртом и выражением изумления и тихого ужаса в глазах смотрела ему в спину.

А песни он, конечно же, все равно орал каждую ночь. Не может он не петь, ну что тут поделаешь!

В гостинице мы познакомились с польской журналисткой, которую интересовала проблема панков. Я представила ей Костю - почему-то Урзула решила, что Кинчев - панк, - и они договорились об интервью. Тогда предполагались гастроли "Алисы" в Варшаве и лишняя реклама, думалось, не помешала бы.

Урзула мне потом рассказала:

- Я ждала до полуночи. Потом поняла, что он не придет, легла спать. В три часа кто-то громко постучал в дверь. Я открыла. Молодой человек с полотенцем в руках влетел в комнату, громко крикнул: "Где он?" Я так растерялась, ничего не поняла, не знала, что ему ответить. Он стал заглядывать под диван и все кричал: "Костя, эй, Костя!"

- Вы не знаете, где он? - снова спросил меня и убежал.

Как выяснилось, это был Паша, Поль-Хан Кондратенко, тогдашний клавишник "Алисы".

Я все интересовалась, почему Пашу так зовут - Поль-Хан? И вот что мне рассказал художник группы Андрюша Столыпин:

- А это мы как-то сидели на даче и каждый рассказывал свою родословную. Мы с Петром Сергеевичем - Самойловым - все выясняли, чей род древнее: Столыпиных или Самойловых.

- А что, ты из тех самых Столыпиных?

- Из тех. А он - из тех Самойловых. Ну, помнишь, у Брюллова графиня Самойлова?

- Понятно…

- Ну вот, спорили мы, спорили, а тут Паша и говорит: "Ну и подумаешь, у меня предок тоже был… татарский хан…"

- Ах вот что… Отсюда и Поль-Хан?

- Отсюда.

- А Кинчев слушал-слушал, потом смотрим - нет Кинчева. Вышли на крыльцо, а там Кинчев сидит мрачный, чуть ли не слезы в глазах. "Ты чего?" - спрашиваю. "А того, - отвечает Костя. - Все, мля, графья… Аристократы, мля… Один я плебей… чурка беспородная…"

Подвиги потомка ханов визитом к иностранной журналистке не закончились.

В Таллинне проходили республиканские выборы в Советы. Помните об этом говорилось в реплике Добровицкой? В тот день перед концертом мы вдруг с Костей разговорились и выяснили, что "Гессе - вот это действительно круто", что "Андреев, да - клево, классно пишет, но - чернуха, ломает, да? И тебя?", что "карамазавщина в каждом из нас, куда деваться", "но во мне… если только Митя… Митя? Митей звали? Нет, не Иван, Иван - чернуха, и умничает больно. А до Алеши - куда мне? Митя. Он ближе всех…"; Когда мы обменялись соображениями типа: "и что тебя все тянет на край? по краю походить? зачем?" - "А сама-то…, а сами-то вы? А-а-а, вот то-то…", "а у Есенина "Сельский часослов" лучше всего…", "а у… " - ну и так далее; когда мы выяснили все и все обсудили, до концерта еще осталось время. Была возможность собраться, сконцентрироваться, подготовиться, привести себя в порядок. Что Кинчев и сделал.

…Мы сидели в зале вместе с директором группы "Телевизор" Светланой Данилишиной. Концерт вел известный рокерам журналист и социолог Николай Мейнерт. Он объявил выступление "Алисы". На сцене никто не появился. Он снова попросил группу на сцену. Тут вышел Кондратенко. Подошел к микрофону. Постучал по нему пальцем, затем, еле шевеля языком, произнес:

- Эта… М-мужики… М-мик…рофон… - и ушел нетвердой походкой.

Через минуту он снова вышел. Сцена повторилась. Мейнерт высказал вслух надежду, что трезвость когда-нибудь станет дпя "Алисы" нормой жизни. Я начала звереть. Некое шелестение прошло и по рядам дотоле абсолютно спокойной и чопорной таллиннской публики. Тут появилась группа. И пошло-поехало.

Кинчева было практически не слышно - так "настроили" аппаратуру. Было полное впечатление смены вокалиста - все и всех перекрывая, орал бас-гитарист Петя Самойлов. А Кинчев вдруг заявил, что он пришел сюда петь не для этих козлов - и показал на партер, а для тех ребят, что колбасятся внизу у сцены.

А надо вам сказать, что Линна Халле - один из самых престижных залов. Эстонская публика, и так достаточно сдержанная, там вела себя более чем спокойно. Вежливо слушали. Изредка хлопали. Причем на выступлениях всех групп. Ну, подпрыгивала у сцены группа молодых ребят, и те, похоже, приехали из Питера. Конечно, такого, как бывало на концертах в России, там и в помине не было.

Ну, Кинчев и высказался, что по этому поводу думает. Заодно обругал систему выборов (тогда еще "доперестроечную") и почему-то предложил всем идти голосовать за единственного коммуниста в группе Павла Кандратенко. Воодушевленный Поль-Хан вскочил на рояль, забарабанил ногами по клавишам. Естественно, инструмент не выдержал. Рояль, к несчастью, назывался "Эстония", и впоследствии группу обвинили в надругательстве над национальными чувствами. Но я уверена, что если бы это был "Красный Октябрь" или "Стейнвей", итог был бы таким же плачевным. Ибо вряд ли Поль-Хан, войдя в раж, был способен прочитать марку рояля. А лидер…

Где-то на третьей песне (это был "Компромисс") Кинчев вдруг лег на спину, картинно болтая при этом ножкой, а потом - поя? пея? спивая? - пополз, еле разборчиво (все перекрывал Петя!) объясняя, что, мол, "компромисс не для нас". И так и проползал до конца выступления. Крокодильчиком.

Черт бы с ними - эксцентричностью, скандальностью и прочим. Но это с художественной точки зрения было чудовищно. Кто в лес, кто по дрова. Какой там, к чертям, ансамбль! Все разваливалось. Звук жуткий. Слышно только Петра и барабаны. На последней песне вдруг чуть прорезался кинчевский вокал. Оказывается, эстонский звукооператор не выдержал, столкнул с пульта бездыханное тело алисовского "звукорежиссера" и сам сел за ручки.

Вот поэтому, когда после концерта, лучезарно улыбаясь, подлетели алисовцы и спросили "ну как?", я взревела дурным голосом:

- Да пошли вы все на х…! Что за халяву вы устроили? В гробу я видала такие супергруппы и такие концерты! Не умеете пить - не пейте! Мне стыдно за вас!

Меня поддержала Света Данилишина. Ее слог при оценке выступления был не менее изыскан, чем мой.

И тут вдруг Кинчев тихо-тихо, с искренним удивлением в глазах сказал:

- Те-о-тки, вы чего? Я так оттянулся! Так все весело было…

После концерта они всей группой пришли в наш номер, где мы обитали со Светланой. Пришли мириться. С ними и "объектовцы". Света позвонила ребятам из "Наутилуса" - Бутусову и Умецкому, с которым незадолго до того познакомилась во время гастролей "Телевизора" в Свердловске. Сидели долго, разговаривали. Пили, конечно. Какое-то замечательное венгерское сухое вино. Ребята из "Нау" немножко робели, чем и удивили. Совсем недавно мы со Славой вспоминали этот вечер, и то, как он замечательно пел "Синоптиков белых ночей" - песню, посвященную ленинградским музыкантам.

- Ты что, для меня тогда "Алиса" - это было все. Боги! Небожители! Я пел… Всю душу вкладывал… А всем было по фиг… - сокрушался Бутусыч.

Да, тогда никто этого порыва не заметил. Шум, гам, "светская" болтовня… И вот среди этой полупьяной разноголосицы Костя вдруг начал читать стихи. Читал он отлично, на зависть многим профессиональным декламаторам. Помню, это были Пастернак, Гумилев.


Я конкистадор в панцире железном…

Потом он начал петь. Тогда впервые я услышала "Стерха". До того только видела текст, и на бумаге он по первости показался мне "тяжелым", громоздким. Костя принес текст на "литовку" перед V фестивалем. Он хотел спеть "Стерха" еще там, на концерте в ЛДМ. Закончил программу и пошел за кулисы за акустической гитарой - песня была совсем новая и в "электричестве" еще не сделана.

А тут ведущий возьми да и объяви: "Алиса" закончила свое выступление".

- После этого выходить было глупо, - говорил он потом в ответ на вопрос, почему не спел на фестивале "главную" песню.

Он пел "Стерха", а я думала: и как это все в нем уживается? Пьяное безрассудство и подростковое хамство и тут же Пастернак, Гумилев, Достоевский, Гессе?

Мне вспомнилось из любимого им "Степного волка": "Все эти люди заключают в себе две души, два существа, божественное начало и дьявольское… И эти люди, чья жизнь весьма беспокойна, ощущают порой, в свои редкие мгновенья счастья такую силу, такую невыразимую красоту, пена мгновенного счастья вздымается порой настолько высоко и ослепительно над морем страдания, что лучи от этой короткой вспышки счастья доходят и до других и их околдовывают".

Тогда впервые я почувствовала это двуединство в Косте. Тут следует, наверное, привести еще одну цитату. Вот что говорил о себе Митя Карамазов, герой, близость с которым признавал Константин:

"- Потому что если уж полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для себя красотой. И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время за чертом, но я все-таки и Твой сын, Господи, и люблю Тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть…"

…В какой-то момент нас "достала", говоря современным языком, тусовка. Мы искали случай бежать из собственного номера, а тут как раз появился Игореша Бабанов, клавишник "Телевизора".

- Народ, пошли отсюда. Там какой-то дядька в гости приглашает. Пойдем? Во-первых, смена обстановки и впечатлений. Во-вторых… Чего-то я не хочу один к нему идти…

- Голубой, что-ли? - спосил Кинчев.

- Н-не знаю, черт его поймет…

- Ладно, разберемся…

"Дядька" был здоровым, коренастым, сорокапятилетним на вид, очень уверенным в себе лицом, как теперь говорят, "кавказской национальности". Он был облачен в распахнутый на жирной, поросшей крутым волосом груди махровый халат. Или шелковый? Уже не помню. Кавказец выставил водку, конфеты, еще какие-то яства и начал рассказывать о любви к артистам и искусству.

- Знаю, знаю - всю гостиницу на уши поставили. Я сам человек искусства. Но когда мы ездили на гастроли, после нас гостиницы ставили на капремонт… Ха-ха-ха,- заливался он.

- Да нам тут еще пару дней жить, так что все впереди,- ответил Кинчев.

Кавказец начал светскую беседу. Пусть артисты видят - не жлоб какой-нибудь. Он поинтересовался, кто, по-нашему мнению, прототип главного героя в "Покаянии" Абуладзе? Фильм тогда широко пошел по экранам страны. "Сталин или Берия, как вы думаете?"

- Да какая разница, - не удержалась я. - Разве в этом дело. Это же не о преступной власти фильм. Не только о ней…

- Я уважаю артистов, - быстро перебил кавказец. - Я бы хотел вас послушать. У вас будут еще концерты?

- Не надо, не ходи на наш концерт. Тебе не понравится. - С этими словами Кинчев уже встал и направился к двери.

- Но почему? - спросил дядька.

- Потому что ты сытый. А мы поем для голодных, - ответил Костя и вышел. А вслед за ним и все мы.

Мы вернулись в наш номер. Там все было по-прежнему. И даже хуже. Ибо музыканты за время нашего отсутствия разбрелись кто куда, а весь номер заполонила тусовка. Я стала тихо, но настойчиво ее разгонять. В это время Кинчев накручивал телефон - кажется, пытался дозвониться в свой номер и дать инструкцию по выдворению тусовщиков, большая часть которых, естественно, пребывала в его апартаментах. Иногда просто негде было спать самим музыкантам.

- Кто это? Кто это у телефона? - вдруг раздался его голос. - А куда я попал? В прачечную? Какая прачечная? Ах, прачечная… - Тут Костя вздохнул и жалобно, ласково-печальным голосом произнес:

- Прачечная, прополоскай меня… ну, пожалуйста, прачечная…

* * *

…После возвращения в Ленинград меня вызвали в горком партии. Она ведь, родимая, всем тогда ведала: от уборки картошки до рок-музыки. Дяденька инструктор все расспрашивал - про "козлов", про рояль, про "выборы". Я что-то пыталась объяснять: мол, отчасти "виновата" сдержанность публики, непривычная для нас. В общем, чушь порола. Дяденька партейный кивал головой понимающе. Но выступления "Алисе" все же запретили. На целый месяц. Это была победа. Раньше за такое лишали концертов на год. А тут как-то удалось всех убедить, что это наказание серьезное. Или времена менялись? Меньше, мол, наказать нельзя - было бы слишком явно, что ЛМДСТ прикрывает "этих выродков".

А больше тоже было, ну, уж никак нельзя. Нельзя, потому что я знала: в августе мы везем четыре питерские команды на гастроли Крым.

***

Ах, Крым! Что за прелесть этот Крым! Смолистый воздух реликтовых сосновых рощ! Лазурное ласковое море! Базары, ослепляющие красками и потрясающие щедростью… нет, не продавцов, - природы этого райского края. Ах, Крым! Благословенная Богом земля! Я помню тебя таким. Когда-то… давно… Когда я была там без них… без рокеров… Спаси и сохрани их, Господи!

…Поездку на гастроли в Крым многие ее участники теперь вспоминают с удовольствием. Как потом выяснилось, для некоторых наших ребят это была вообще первая поездка на юг, к морю. Организовали ее мы со Светой Данилишиной. Приглашала нас некая фирма "Досуг" при Симферопольском управлении культуры. Теперь таких откровенных халявщиков и динамщиков, как представители фирмы "Досуг", среди устроителей шоу-программ вроде не встречается. Но те поразили мое воображение раз и навсегда. Не выполнялось практически ни одно обещание. Хорошо, мы сообразили со Светланой приехать на три дня раньше музыкантов, а то плакали бы вообще эти гастроли.

Принцип сотрудников "Досуга" в работе с приглашенными коллективами был один: всю работу свалить на оные, а себе оставить только получение прибыли от концертов. В чем они и преуспели.

Мы сами составили программу и подобрали участников "Парада ансамблей" - так назвали "досуговцы" это мероприятие. Продолжалось оно две недели.

Мы привезли из Питера "ДДТ", "Алису", "Телевизор", "Объект насмешек" и организовали приезд "Наутилуса" из Свердловска. Хотелось Крым потрясти.

Аппаратуру нашли сами, билеты в Симферополь (летом, в разгар сезона!) достали сами. И не только питерским командам, но даже "Наутилусу" выслали билеты Свердловк-Симферополь.

Устроители же сняли спортивный зал без сцены, устроили в третьеразрядную гостиницу. Заплатили каждой группе за концерт по двести рублей. Сейчас это сумма кажется просто смехотворной. Но тогда Слава Бутусов признавался, что это вообще первые деньги, которые он получил за выступления.

Нас надували на каждом шагу. Обещали транспорт и не давали его, обещали встретить нас и музыкантов и не встречали, обещали после концертов организовать отдых на море и не организовывали (а, собственно, ради этого все и поехали). И даже деньги за концерты приходилось забирать чуть ли не силой. А мы со Светой за свои гастрольные хлопоты получали суточные - 2.50 в день и оплату проезда туда и обратно.

Это были времена повального бескорыстия в рокерской среде. Впрочем, продолжались они недолго. Но в ту пору все действительно в первую очередь готовы были биться за идею. Всем хотелось выступать, это было главным. А остальное… Нет, конечно, никто от денег не отказывался. Но если их не платили, то музыканты ехали в другие города и выступали задарма, выговорив себе только оплату дороги.

Крым, надо сказать, место особое не только по климатическим характеристикам. Это в то время был еще и идеологический заповедник. Не в ту ли самую пору господин Кравчук исполнял обязанности секретаря ЦК КП Украины по идеологической работе? Даже в Ленинграде - колыбели революции, даже занимаясь "литовкой" репертуара, даже разрешая к исполнению тексты вразрез со многими тогдашними требованиями, мне не приходилось столько общаться со всякими представителями партийной номенклатуры, сколько в Крыму.

Сначала меня пригласили к начальнику управления культуры товарищу Дуню. Он объяснил мне, что ничего нельзя, что группы мы привезли чуть ли не антисоветские, что перед каждым концертом для него лично нужно будет исполнять всю программу и только после его разрешения выходить на сцену. Мы со Светланой представили себе, как сообщаем эти условия Кинчеву, Борзыкину, Шевчуку, и, поскольку мы приехали чуть раньше, то объявили Дуню, что звоним в Питер и даем всем отбой. А билеты были почти все проданы. Тогда товарищ Дунь произнес:

- Ну ладно. Только завтра мы сходим в горком партии.

Или в обком? Я всегда слабо разбиралась в этой иерархии. Ну, пришли мы в этот горком-обком, там что-то вроде совещания работников райкомов в связи с нашествием рок-команд на Крымский полуостров. Суровая дама (синий костюм джерси английского покроя, на голове нечто пирамидальное из начесанных обесцвеченных волос, пышные формы, строгий голос) поведала мне, что это безобразие - привозить на заповедную землю Крыма запрещенные группы. Осведомляюсь: о ком это?

- Вот: "Алиса", "ДДТ", "Наутилус". Есть списки для работников культуры. В этих списках указаны все запрещенные группы.

По возможности спокойно я сообщила суровой даме, что у запрещенной группы "Алиса" массовым тиражом вышла пластинка на фирме "Мелодия" (это я так громко обозвала первый миньон "Алисы"), что запрещенная группа "ДДТ" стала победителем телевизионного конкурса (теперь уж и не припомню, какого), что запрещенный "Наутилус" приглашал в Ленинград на фестиваль "Белые ночи" лично Андрей Петров. Тут я малехо соврала. Первый раз "Наутилус" выступал в Питере стараниями Александра Николаевича Житинского. Историю приглашения смотри в книге "Путешествие рок-дилетанта". Но дама вряд ли читала Житинского. А Петрова… Кто ж не знает Петрова?

- Тут вам, знаете, не Ленинград! Это там у вас позволяется черт-те что!

- А я думала, что страна у нас одна и что перестройка идет на всей территории Советского Союза (тогда еще он существовал), - вынуждена была заявить я. После этого все стали вдруг как-то помягче и поулыбчивее.

- Когда в рок-клубе возникают проблемы, мы всегда обращаемся не куда-нибудь, а в Ленинградский обком, - сделала я второе заявление. Это была почти правда. Один раз я действительно напросилась на прием к секретарю обкома, когда этот пост занимал Александр Якимович Дегтярев, который когда-то работал в университете. Я корреспондентствовала в университетской многотиражке в ту пору, когда он возглавлял партком ЛГУ. Была надежда, что он меня вспомнит и поможет получить дпя клуба помещение, которое безуспешно выбивали у треста нежилого фонда семь лет подряд. Как ни странно, он вспомнил, принял и помог. С тех пор клуб арендует так называемый "Красный уголок". Помог-то он помог, но когда я уже покидала обширный кабинет в Смольном, Александр Якимович сказал:

- И что ты с ними возишься? Ведь они же все антисоветчики.

Об этой фразе я ничего суровой даме не сказала. А слова про поддержку на высоком уровне обкома ее сразу умиротворили. Было, правда, решено, что на каждом концерте будет дежурить представитель горкома-обкома.

После этой незабываемой встречи меня познакомили с секретарем горкома комсомола. Он что-то вещал о новых формах работы, пока мы пили кофе в близлежащем к горкому-обкому заведении.

Он был даже мил. До тех пор, пока вдруг не спросил:

- А ошейники они у вас носят?

- Что? Какие ошейники? - не поняла я.

- Ну они же металлисты? Ошейники-то носят?

- А-а, нет. У них другой стиль…

- Это хорошо, - сказал секретарь. - А то ошейники мы срываем. - И как-то нехорошо сверкнул глазами. И сразу перестал быть милым. И вспомнилось шариковское: "Мы вчера котов душили-душили, душили-душили…"

Я позволяю себе это отступление, чтобы сегодняшние фаны хотя бы чуть-чуть представили себе ту обстановку уже, между прочим, перестроечного времени. Я уж не говорю о годах, перестройке предшествовавших.

…В общем, концерты начались. Съезжались на них люди со всей необъятной нашей Родины. Приходили в номер клянчить проходку даже какие-то хиппи, приехавшие стопом из Омска. Во всех окружавших зал кустах спали, положив под голову торбочки и рюкзачки, мальчики и девочки. Всеми правдами и неправдами мы этот длившийся почти месяц марафон провели. Вдвоем. Без всякого оргкомитета и прочих атрибутов оргроскоши. Крым сотрясали свободолюбивые и неистовые песни вольного племени рокеров.

Да, как же я забыла! В этом параде участвовали и Витя Цой с Каспаряном и "Звуки Му". Вот такой там был "парад", такой составчик.

А товарищ Дунь за время гастролей перековался. Когда одна партийная дама, дежурившая на концерте "Объекта насмешек", стала орать что-то по поводу Рикошета и его команды, Анатолий Петрович Дунь вдруг, приняв несколько театральную позу, с пафосом воскликнул:

- Вы ничего не поняли! Это - молодой Маяковский, плюющий своей правдой в лицо жирной толпе!!! - В эту секунду я поняла, что чувствует человек, у которого от изумления отпадает челюсть.

Через некоторое время мы узнали, что Анатолий Петрович за проявленный либерализм был освобожден от занимаемой должности. Как говорится, тяжела ты, поступь перестройки!

Как я уже говорила, организовывать нам хоть какое-нибудь жилье на побережье устроители отказались. Хотя предварительные переговоры начинались с вопросов типа: "Вас что больше устроит - пансионат в Севастополе или гостиница в Ялте?" А мы и поверили! И всерьез обдумывали, какой вариант привлекательнее.

После того как доблестный коллектив фирмы "Досуг" нас "кинул", помог нам решить проблему ярый поклонник группы "ДДТ", который работал директором клуба в Гурзуфе. Туда все и поехали. Условия были предложены казарменные. Ряд тюфяков, положенных прямо на пол в зрительном зале клуба. Там мы прожили очень недолго.

В клубе была кое-какая допотопная аппаратура. Однажды вечером ребята устроили импровизированный концерт. Алик Тимошенко, директор "Алисы", пел блюзы. Все, кто мог, ему помогали. Выходило замечательно. До тех пор, пока в тот вечер в клубе не появился человек с железными зубами по имени Ник-Рок-н-Ролл.

Когда блюзы кончились, он влез на сцену и начал петь что-то дико-несусветное, потом снял штаны. По всему было видно, что он доволен собой чрезвычайно. На все это мне было тошно смотреть. Я все думала, найдется ли хоть один мужик в нашей большой компании, который просто выкинет эксгибициониста со сцены. Этим мужиком оказался Рикошет. Он не то чтобы "выкинул", но как-то так сделал, что тот сам ушел.

А что же Кинчев? Он смотрел на все это и улыбался. Похоже, происходящее его забавляло.

На следующий день меня вызвали в местное отделение милиции и предложили покинуть клуб в двадцать четыре часа. И когда я, как мне казалось, уже смогла смягчить непреклонную суровость главного начальника, мне объяснили, что сделать ничего нельзя. На нашем выдворении настаивает… директор клуба. Тот самый, что нас пригласил. Впрочем, его можно понять. Хотя в тот момент я на него разозлилась ужасно. Куда было девать всю эту орду? Выручили фаны.

В Гурзуфе был пивняк, или, как гласила вывеска, "Пивной зал", где после пляжа музыканты оттягивались. Причем почти всегда бесплатно, потому что фаны готовы были выставлять кружку за кружкой при одном слове "Алиса". Помню даже, как алисовцы все по очереди надевали сделанную Андрюшей Столыпиным, художником группы, футболку с надписью "Алиса", "униформу", так сказать, чтобы попить пивка на халяву, - фаны узнавали в лицо (и без фирменной футболки) только Кинчева, а пива хотели все. В этом пивняке, узнав о постигшем рокеров изгнании, фаны и пообещали всех пристроить на ночлег. ДДТ-шников из любви к коллективу директор все же оставил в клубе. Объектовцев взяли всех скопом. Чета Кондратенко и Самойловы уехали аж в Ялту, а Алик Тимошенко с приятелем - в какой-то близлежащий поселок. Непристроенными остались Шаталин, Кинчев и я, грешная. Утром должен был прийти автобус из Симферополя и забрать нас. Но до утра надо было дотянуть.

Человек лет тридцати в белом джинсовом очень помятом костюме пообещал нас устроить. А для начала, на радостях, что представился случай помочь в беде самому Кинчеву, начал накачивать его спиртным.

К вечеру (а темнеет, как известно, на юге рано и сразу) потерялся Шаталин. Все поиски результатов не дали. Потом выяснилось, что он "нелегально" пробрался в клуб и на зов не откликался, чтобы не быть выдворенным.

А нас услужливый фан отвел куда-то к черту на кулички, в горы. И вот когда мы туда пришли, я поняла, что Крым приготовил мне очередное испытание. Это был наркоманский притон. Вокруг не было ни одного человека с осмысленным взглядом. Что-то тяжелое, мрачное, безысходное витало в воздухе. Может быть, мне так казалось, потому что в такой компании я очутилась впервые. Мне было страшно. И тут исчез Кинчев - его куда-то увели пить. Я осталась одна. И знала, что ни за что на свете не войду в этот дом (если можно так назвать строение, представшее очам). И сидела в темноте на улице, на большом сером камне. Одна задача была - остаться вне поля зрения этих людей. Так я просидела не менее часа. Может быть, и более. В горах не только беспросветно темно, но еще и адски холодно.

Когда появился Кинчев, то очень удивился, что я не в доме и не сплю. Я объяснила ему как могла все свои страхи. А он стал уверять меня, что я неправа.

- Хорошие ребята, ты чего? Не надо их бояться…

Тогда я была мало способна анализировать то, что он говорил. Но потом я вспомнила и его доброжелательные высказывания о Нике-Рок-н-Ролле, и об этих "хороших ребятах". Он никого не судил и каждого стремился понять. Он отлично усвоил уроки Саши Башлачева, с которым тогда дружил:


Тут дело такое,
Нет тех, кто не стоит,
Нет тех, кто не стоит любви…

А может быть, это были и не сашбашевские уроки, а просто черта его собственной натуры.

Но он действительно очень благодушен был с этими горемыками. И учил меня тому же. И, наверное, он был прав Потому что эти "жуткие" как мне казалось, люди сами легли спать на полу, уступив нам, гостям, единственные две кровати в доме и единственные два одеяла. И ни на какие уговоры поменяться местами ни за что не согласились. Все это я припомнила потом. Тогда же рассуждать мешал страх.

Костя начал рассказывать мне про свою жизнь, про детство, про школу где учительница называла его американским шпионом - так не вязался его облик с ее представлениями о советском школьнике, про жену - про все на света Он говорил без умолку до тех пор, пока я не перестала бояться тех, кто нас приютил.

Была и еще одна причина, по которой он относился к нашим хозяевам с сочувствием. Он прекрасно знал всю меру их несчастья.

В тот же вечер он говорил:

- Знаешь, -я ведь сам на игле сидел…

- Не может быть…

- Может.

- Но теперь… Ведь с тобой, вроде, все в порядке. Ты что, лечился? - спросила я.

- Нет. Я сам…

- Но, говорят, это почти невозможно, что это физически адски тяжело. Говорят это какие-то жуткие боли, сердце даже отказывает.

- Ну да, ломка и все такое… Но я никуда не обращался… Сам… Решил, что завяжу, и завязал…

Я узнала и о том. что один из его ближайших друзей погиб от наркотиков. Ему посвящено "Осеннее солнце". Друга звали Борисом. Он не проснулся после рокового укола. Это случилось на исходе лета.


Смотри, как август падает с яблонь,
это жатва,
это сентябрь.
Омытый дождем берег
птицами отпет.
Из вереницы траурных дат
этот день, только этот день
Плачет,
Смотри, как ветры собирают в стаи
самых усталых,
Как поднимают и кружат
над распятием листья.
Смотри как лес полыхает
и медленно гаснет.
Это сентябрь

Осеннее солнце -
гибель-сюрреалист.
Осеннее солнце - жатва.
Осеннее солнце
листьями падает вниз.
Весна
будет когда-нибудь завтра.

Смотри, как кровью дурманит болота
кикимора-клюква.
Как ведьмы-вороны
тревожат день вознесенья.
Смотри, как в саван
туман наряжает озера.
Как стелет звезды по самой воде поднебесье.
Смотри, как ветви и тени деревьев
ложатся на травы.
Как кружит души над куполами
стон Благовеста.
Как поминают вином и хлебом,
как провожают
Лето…

…У Кинчева и вправду удивительная способность чувствовать людей, понимать их. Поэтому он способен простить многое. Но мне приходилось видеть и то, насколько жестким и непримиримым может быть этот человек. Обычно это происходило в случаях, когда речь шла о принципиальных для него вещах. Он становился подчас даже упрямым.

Резким до грубости случалось видеть его и в других ситуациях. Помню в том же Гурзуфе, когда, изгнанные, мы всей толпой сидели у клуба в раздумьях, как быть дальше, туда сбежалась куча фанов и фанок. Я думала о том, что теперь делать, когда услышала за спиной:

- Костя, а можно автограф?

Последовала пауза.

- На, целуй… Ногу, говорю, целуй! - прозвучало после паузы в ответ на просьбу.

Я обернулась. На траве сидела совсем молоденькая девчонка. Перед ней стоял, по-наполеоновски скрестив руки, Кинчев с брезгливо-злобным выражением лица. Босая и не очень чистая кинчевская нога почти упиралась в лицо этой девчушки.

Меня передернуло. Я поспешно отвернулась, потом совсем ушла в сторону. "Вот гад! Звезда, понимаешь ли! Того гляди лопнет от спеси. Фанфарон!" - так думала я. И только спустя долгое время, как-то к случаю напомнив ему этот эпизод и, естественно, высказав свое отношение, я услышала:

- А ты видела, где она попросила оставить автограф? Юбку задрала до пупа, и… Автограф ей там напиши!

Вот такой вдруг пуританский гнев.

Жизнь отучила меня даже полусловом, даже намеком сообщать ему о своих обидах. На свадьбе у клавишника "Алисы" Паши Кондратенко был один человек из рок-клуба. Личность, на мой взгляд, малосимпатичная. Свадьба была как свадьба. В какой-то момент малосимпатичный представитель клуба подсел ко мне и завел светскую беседу. Радости он мне этим не доставил. Я к нему относилась настороженно с тех пор, как однажды он, узнав об одном моем горе (не просто неприятности, а именно большом горе), не нашел ничего лучше, как поглумиться над моими переживаниями. Он был циничен до последнего предела. А скорее даже беспредельно. И вот такой человек подсаживается и начинает разговор. А я уже заразилась этой проклятой бациллой кинчевского всепонимания, "синдромом Кинчева", как я это называю, и уже старалась не давать верх эмоциям. Я стала слушать. И услышала:

- Если вы думаете, что вся эта музыкальная братия к вам искренне хорошо относится, то вы слишком наивны. Тут корысть одна.

- Опомнись, ну какая корысть, что с меня взять? - пыталась вразумить его я.

- А текстики залитовать? Ради этого каким угодно другом притворишься. И Гребенщиков, и Кинчев демонстрируют свое хорошее отношение, заискивают, потому что им деваться некуда.

- Ну, во-первых, никто из них не заискивает. Это ты чушь спорол. А во-вторых… Ты сам все это придумал или кто-нибудь из них тебе это прямо сказал?

И тут он загадочно так улыбнулся и произнес:

- А вот на этот вопрос я вам не отвечу. Это тайна. - И хмыкнул гадко.

Великий Шекспир, где ты? Где твой бессмертный Яго? Почему мы легко верим дурному, подлому? Почему червь сомнения начинает разъедать душу даже тогда, когда мы практически уверены, что имеем дело с самой примитивной ложью?

Мне стало противно. И когда подошел Кинчев, я не выдержала и спросила:

- Костя, скажи-ка, у тебя в ближайшее время не было какого-нибудь разговора с таким-то? - и назвала фамилию моего недавнего собеседника.

- Да у меня вообще с ним никогда никаких разговоров не было. Так - "здрасте - до свидания"… Как-то он не располагает меня к разговорам. А что?

- Да нет, ничего, - ответила я. - Не было и не было. И слава Богу.

Свадьба шла своим чередом. Настроение мое улучшилось. И я уже забыла об этом глупом эпизоде. Настало время уходить домой. Я вышла на улицу, стала искать глазами свободное такси. Вдруг мне послышалось, что кто-то позвал меня по имени. У входа в ресторан стояло много народу, и я стала всматриваться в толпу, чтобы понять, кто меня зовет. В этой толпе стоял и мой "обидчик". Я разглядывала лица, а тут из дверей вышел Кинчев. Он на секунду приостановился. Потом вдруг подошел к тому парню из клуба и, ни слова не говоря, заехал ему в морду. И так же молча двинулся дальше. Я обомлела. Но мне и в голову не пришло связать эту сцену с предшествующим эпизодом. Я только подумала вот и Костю он успел разозлить.

Позже, спросив Костю, за что он ударил человека, я получила прямой ответ:

- А чтоб не обижал… Я сразу понял, что он чем-то тебя обидел.

Молодой человек, поверженный тяжелой кинчевской рукой, позвонил мне на следующий день и гнусный голосом выговорил:

- Что же это вы, Нина Александровна, своих друзей на меня натравливаете? Нехорошо…

Вроде я и не пожаловалась. Сунулась только с дурацким вопросом. И такие последствия. С тех пор я зареклась говорить о своих обидах даже самым косвенным образом.

Так что всепрощенцем, "непротивленцем злу насилием" Константина не назовешь при всей его терпимости ко многому, с чем (или с кем) а например, примириться до сих пор не могу.

И в тоже время…

В пресловутом Гурзуфе 18 августа местная шпана устраивает что-то вроде вендетты: идут по улицам и избивают иногородних, отдыхающих. То, что их родители, в основном, за счет этих отдыхающих и живут, их мало беспокоит. Пришли аборигены и в наш клуб, накануне нашего изгнания. Я испугалась ужасно. Ничего, кроме кровавой свалки, ожидать не приходилось.

Кинчев отошел с ними куда-то в сторонку. Через несколько минут местные спокойно ушли.

- Я их уболтал. А чего, нормальные ребята…

И при всем этом за собственное достоинство, "за другие своя", там, где словом не прошибешь (бывают ведь такие экземпляры человеческие), там, где он сталкивается с откровенной подлостью, в таких случаях рука его не дрогнет. Уж коли воспоминания снова привели меня в Гурзуф, надо сказать, чем же все-таки завершился крымский рок-десант.

После того как 24 (!) концерта в Симферополе закончились, три группы -"Алисе", "ДДТ" и "Телевизор" - были приглашены еще на шесть концертов в Ялту.

Ялта мне запомнилась особенно тем, что в моей комнате ползали, кажется, каракурты. Во всяком случае, так их назвал неутомимый биолог-любитель Петя Самойлов, басист "Алисы". В общем, это были размером со среднюю сливу серые с мохнатыми ногами пауки.

И во-вторых, мне запомнилась демонстрация, которую устроили зрители, когда управление культуры запретило эти концерты. Наверное, потому, что это была первая демонстрация, которую я видела. Толпа двинулась к Ялтинскому горкому партии. Там к ней присоединился оказавшийся поблизости Борзыкин, обладавший уже опытом революционной борьбы. Он взял у милиционера мегафон, организовал неорганизованную массу и вышедшему к народу секретарю горкома предъявил требования зрителей. Устным обещаниям разрешить концерты не поверил и потребовал письменных заверений. Секретарь горкома письменное обещание дал.

Концерты состоялись. Недавно я видела по питерской программе Борзыкина. Первый раз после развала "Телевизора". Он пел новую песню. По-английски. Я не сильна в английском, к сожалению, и поэтому не смогла понять, достаточно ли революционной была песня. Но, кажется недостаточно…

В Ялте "Алиса" выступала последней, и на те несколько дней, что предшествовали концертам, Кинчев, получив письмо от Сережи Рыженко с приглашением, уехал в Севастополь.

Он не вернулся накануне концертов.

Не вернулся и утром в день первого концерта.

Он появился буквально за считанные минуты до начала выступления. При этом сильно хромал. Оказалось, что автобус, на котором он ехал, уже в Ялте попал в аварию. Но Бог спас…

Месяц крымских гастролей - это месяц сильнейшего нервного и физического напряжения. Разборки с халявщиками из "Досуга", стычки с идеологами, рокерское буйство, улаживание конфликтов, вызовы в милицию…

Плюс к этому у меня в самом начале гастролей разыгрался жесточайший бронхит. Весь месяц я проходила с температурой, на подкашивающихся ногах и с изнуряющим кашлем.

Дня последнего концерта я ждала как пресветлого праздника. И день этот наступил.

Как я уже сказала, он - в придачу к предшествующему напрягу - ознаменовался еще и тем, что ялтинские выступления "Алисы" начались с эпизода автобусной аварии.

В общем, нервы мои были на таком пределе, что требовали немедленной разрядки. За считанные минуты до последнего концерта я в качестве разрядки испортила настроение Кинчеву.

Я тогда, конечно, еще многого не понимала. Его стремление все время быть несколько особняком, его исчезновения на несколько дней: то в Севастополь, то из Ялты в Гурзуф - я расценивала как противопоставление себя группе. Мне казалось, что он мало с кем из музыкантов считается. Да и всегдашнее его стремление всякого хотя бы попытаться понять, а главное, утешить вызывало у меня чувство протеста. Я-то полагала, что человеку надо всегда говорить правду о нем, какой бы жестокой она ни была. Как будто я знала эту правду!

Взвинченные нервы плюс недопонимание подвигли меня на разнос. Я выплескивала Косте достаточно обидные вещи. Что-то, может быть, было и справедливо, но большей частью, как теперь я понимаю, нет. А он слушал, изредка пытаясь слабо защищаться. Когда кто-нибудь входил, он говорил: "Слушайте, дайте нам поговорить с Ниной Александровной!"

Его позвали на сцену. А мне на беду встретился Юра Шевчук. Спросил, как здоровье. Видимо, вид мой настраивал на такие вопросы.

- Да ну к черту, - ответила я - Бронхит замучил.

- Слушай, я ведь тоже старый бронхитник. Все люди братья. А бронхитник бронхитнику тем более брат. Я тебя вылечу. - И тут он достал из глубокого кармана бутылку коньяка.

После этого в памяти начинается провал. В этом провале в сознании высвечивалось только то, что некто приводил меня в чувство, полоская мою голову в раковине в гримерке. "Прачечная, прополоскай меня…" Некто был, конечно же, сердобольный Кинчев.

На следующий день все слушали запись последнего концерта "Алисы". Даже несмотря на ее несовершенство, было очевидно, что состоялся один из лучших концертов группы. Какой был драйв! Какой напор! Какая энергия! С каким драматизмом пел Кинчев! Особенно "Стерха".

- Как жаль, что все это я проспала, ничего не видела и не слышала! - сказала я и тут увидела, что все на меня как-то странно смотрят.

Света Данилишина отвела, меня в сторонку и сказала:

- Ты что, спятила? Ты весь концерт просидела на краю сцены, я все боялась, что ты свалишься вниз, на голову публике! Неужели ты действительно ничего не помнишь?

Нет, отчего же. Я помнила: заботливый Юра Шевчук, брат-бронхитник…

В начале сентября мы вернулись в Питер. Константин поехал на Кавказ, где его ждала жена. После крымского "отдыха" всем хотелось отдохнуть.

Увиделись мы в Питере уже в октябре, на концерте. Кажется, в ДК им. Крупской. Я вошла в примерку поздороваться с ребятами. Я думала, что Костя после ялтинского разноса вряд ли мне обрадуется. Но он встретил меня самой приветливой улыбкой, очевидно, искренней. Он не держал зла.

Наступила осень 1987 года. Та самая, памятная на всю его жизнь осень.

***

Принято считать, что поэты - провидцы. Кто-то с этим спорит, кто-то нет. Материалисты до мозга костей обычно в качестве аргумента оперируют случайными совпадениями. Я далеко не материалист. И я верю, что художник всегда провидит многое, в том числе и предчувствует свою судьбу. И Костя Кинчев - не исключение.

Мы встретились осенью после нескольких гастролей. Кроме Крыма, "Аписа" успела побывать еще во Пскове и Владивостоке.

За то очень короткое время, что мы не виделись (чуть больше месяца), у него появилось множество новых песен. И меня поразило, что все они по образам своим, по темам - предчувствие беды.

А одна так и называлась - "Чую гибель".


Чую гибель!
Больно вольно дышится.
Чую гибель!
Весело живём!
Чую гибель!
Кровушкой распишемся.
Чую гибель!
Хорошо поем!

Еще одна песня того времени - "Заутренняя". По-русски надо бы сказать - "Заутреня", но с другой стороны "заутреня" - ранняя служба в церкви. Оставим это на совести Кинчева. Он автор, ему и отвечать. Да и речь не о названии, а о повторяющемся мотиве:


Че, братушки, лютые псы!
Изголодалися?
По красной кровушке на сочной траве
Истосковалися?
Че уставил, лысый козел,
Зенки-полтинники?
Чуешь, как в масло, в горло вошли
Клыки собутыльника?

В то же время написана "Новая кровь". И как во всех песнях этого периода, в ней явно звучит тема расплаты за вольную жизнь:


Костер как плата за бенефис.
И швейцары здесь не просят на чай.
Хочешь, просто стой, а нет сил - молись,
Чего желал, то получай.

Вино, как порох, любовь, как яд.
В глазах слепой от рождения свет.
Душа - это птица, ее едят.
Мою жуют уже тридцать лет.

1987 год - это год когда начался новый Кинчев. Это год - когда в рокере проснулся поэт. Наши времена при всей их динамичности - нескорые. Пушкин оду "Вольность" написал в восемнадцатилетнем возрасте. А у нас писателя в 45 лет все еще называют молодым. Многие наши рок-поэты, если позволителен вообще такой термин, именно на подступах к тридцатилетнему рубежу обретали себя в слове. Это можно сказать не только о Кинчеве, но, скажем, и о Гребенщикове, и о Макаревиче.

Костя не раз говорил, что его отношение к слову изменилось после знакомства с Сашей Башлачевым. Несомненно, Башлачев на него повлиял. Есть даже переклички в образах, видимо, неосознанные самим Кинчевым. То есть он параллельность образов в своих и сашбашевских текстах, пожалуй, просто не замечал. Ну, например:

У Башлачева:


Но мы не носим часы.
Мы не хотим умирать.

У Кинчева:


И поэтому я не ношу часов.
Я предпочитаю свет.

У Башлачева:


Мы строили замок, а выстроили сортир.

У Кинчева:


Где сортир почитают за храм, там иду я.

И параллель, так сказать, с обратным знаком.

У Башлачева:


А приглядись, да за лихом - Лик.

У Кинчева:


Где блестят за иконой ножи…

Не знаю, о влиянии ли тут следует говорить, или просто два автора по-разному выразили то, что почувствовали в атмосфере времени. Я думаю, что Саша подтолкнул к более серьезному осмыслению творческого труда, но и Кинчев вырос как художник. Потому что, как ни влияй на человека бесталанного, ничего ведь не получится.

"Вот вышел сеятель сеять: и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы, и поклевали то; иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло, и, как не имело корня, засохло; иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его; иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать" (Евангелие от Матфея. Гл. 13). Без доброй почвы ничего не взрастет. На бездарь никто не властен повлиять.

Для меня Кинчев как поэт начинается с января 1987 года, когда он впервые принес мне текст песни "Сумерки". Альбом "БлокАда", вышедший летом 87-го, но включавший песни более раннего времени, уже отмечен несомненными удачами. Я не буду сейчас его анализировать, потому что в свое время рецензия на этот альбом была напечатана в "Музыкальном эпистолярии" в журнале "Аврора", а затем воспроизведена в книге А.Н.Житинского "Путешествие рок-дилетанта". Добавлю только то, что при публикации рецензии было сокращено, изъято. Бог весть, по каким соображениям. Я писала, ссылаясь на отца Павла Флоренского, о "заявленности" альбома. Впрочем, приведу этот небольшой кусок полностью:

"У отца Павла Флоренского меня поразило в свое время рассуждение о "явленности" древних русских икон. То есть они - не просто плод фантазии, воображения иконописца. Тем более не "портрет с натуры". А некий образ, явленный свыше, во сне или наяву, и потому - единственно возможный. То самое иррациональное, что достигается вполне рациональными средствами: вот доска, вот краски, вот руки и глаза мастера. И вот результат не лица - лики, на все времена. Для меня "Блокада" - "явленный" альбом. В нем есть запредельность, выход в четвертое измерение, притом, что он очень земной и сегодняшний. Вот почему так трудно писать о нем".

Альбом и вправду радовал несомненными находками, а главное, удивлял тем зарядом энергии, драйвом, которые в нем присутствовали. И еще какой-то новой для "Алисы" духовностью, светом. Но с точки зрения отношения к слову мне он представляется небрежным. Не бесталанным, а именно небрежным. Смущает соседство ярких метафор, точных и емких образов с маловразумительными и наспех прилаженными словесами. Я так и не могу уразуметь те слова в песне "Воздух", где говорится:


Я так хочу быть тут,
Но не могу здесь…

И не только эти. Хотя и в "Воздухе" есть отдельные замечательные строчки. Или знаменитая теперь - благодаря истории тяжбы с газетой "Смена" - песня "Эй, ты, там, на том берегу". Ну, веселая, динамичная, лихая песенка. Однако к поэтическим удачам, хоть убейте, я ее отнести не могу.

Но в той же "Блокаде" есть тексты, которые я отношу к первым несомненным поэтическим успехам Кинчева. Это и "Солнце встает", и "Земля", и, в первую очередь, "Красное на черном". В этом тексте отчетливо и художественно законченно проявилось то, что впоследствии станет определяющим моментом во всем творчестве Кинчева. Здесь обозначилось то, в чем до поры до времени он сам вряд ли отдавал себе отчет - тяготение к очень древним корням, стремление стать в один ряд со всеми многовековыми накоплениями культуры, соотнести себя именно с русским типом культуры: "с этой гремучей смесью Священного писания и подметной прокламации…" - по остроумному определению известного критика Льва Аннинского.


Шаг за шагом, босиком по вода
Времена, что отпущены нам,
Солнцем в праздник, солью в беде
Души резали напополам…

А на кресте не спекается кровь,
И гвозди так и не смогли заржаветь,
И как эпилог - все та же любовь,
А как пролог - все та же смерть.
Может быть, это только мой бред.
Может быть, жизнь не так хороша,
Может быть, я так и не выйду на свет,
Но я летал, когда пела душа.
И в груди хохотали костры,
И неслись к небесам по радуге слез -:
Как смиренье - глаза Заратустры,
Как пощечина - Христос…

И все же тексты "БлокАды" - это преддверие. Еще раз повторю: Кинчев-поэт начинается - для меня - с "Сумерек".


Думы мои - сумерки,
Думы - пролет окна,
Душу мою мутную
Вылакали почти до дна
Пейте, гуляйте, вороны,
Нынче ваш день,
Нынче тело да на все четыре стороны
Отпускает тень.

Вольному - воля,
Спасенному - боль.

Вот он я, смотри, Господи,
И ересь моя вся со мной.
Посреди грязи алмазные россыпи.
Глазами в облака да в трясину ногой.
Кровью запекаемся на золоте,
Ищем у воды прощенья небес,
А черти, знай, мутят воду в омуте,
И стало быть, ангелы где-то здесь.

Вольному - воля,
Спасенному - боль.

Но в комнатах воздух приторный.
То ли молимся, то ли блюем.
Купола в России кроют корытами,
Чтобы реже вспоминалось о Нем.
А мы все продираемся к радуге
Мертвыми лесами да хлябью болот,
По краям да по самым по окраинам,
И куда еще нас бес занесет?

Вольному - воля,
Спасенному боль.

Но только цепи золотые уже порваны,
Радости тебе, солнце мое!
Мы такие чистые да гордые
Пели о душе, да все плевали в нее.
Но наши отряды ох отборные,
И те. что нас любят, все смотрят нам вслед,
Но только глядь на образа, а лики-то черные,
И обратной дороги нет.

Вольному - воля,
Спасенному - боль…

Кстати, этот текст интересен еще и тем, что изобилует цитатами. Долгое время считалось, что скрытые и явные цитаты в текстах - прерогатива БГ, что сам Борис Борисович любил подчеркивать. В "Сумерках цитаты вскрывают три временных пласта, и поэтому, наверное, воспринимается эта песня почти как фольклорная, народная, ибо и в фольклоре день нынешний, вчерашний и отстоящий на века сливаются воедино, а потому и не умирают создания гения народного.

В "Сумерках пласт сегодняшний - цитата из любителя цитат БГ:


И те, что нас любят, все смотрят нам вслед…

Еще один атрибут дня нынешнего или почти нынешнего - полемическое обращение к поэзии Владимира Семеновича Высоцкого, который пел:


Купола в России кроют чистым золотом,
Чтобы чаще Господь замечал.

У Кинчева эта же тема, но он, восприемник идей и духовных поисков Высоцкого, уже утратил часть его иллюзий, поэтому в "Сумерках"


Купола в России кроют корытами,
Чтобы реже вспоминалось о Нем…

Я помню, в одном из своих интервью, когда речь у нас зашла о Высоцком, Костя сожалел, что ему при жизни Владимира Семеновича не удалось с ним поговорить.

Пласт вчерашний,


Содержание:
 0  вы читаете: "По дороге в Рай…" : Нина Барановская  1  Вступление в рассказ : Нина Барановская
 2  j2.html    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap