Справочная литература : Искусство и Дизайн : Литература мятежного века : Николай Федь

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Николай Федь

Литература мятежного века

В двух частях

Диалектика российской словесности. 1918 - 2001 гг.

Точка зрения Николая Федя на литературу и писателей ХХ века

В сердце солнечное горенье,

Половодье российских рек.

Вот она, моя точка зрения,

От рождения и - вовек.

Дмитрий Блынский

Думается, что неизменная точка зрения Николая Михайловича Федя на литературу и творчество писателей мятежного ХХ века так же широка, как половодье российских рек, и так же ярко выражена, как солнечное горенье в его сердце. "Железный Федь" - негласный псевдоним, которым окрестили ученого некоторые писатели, в полной мере соответствует его нравственной стойкости и воле в отстаивании чести и достоинства русской классической и современной изящной словесности. И эту благородную миссию он выполняет не только профессионально, проявляя глубокие знания в области всемирной и русской культуры, но и с высоким чувством гражданского долга и ответственности за судьбу Отечества.

В данном труде впервые предпринята попытка рассмотреть диалектику художественного процесса, в контексте социалистической цивилизации. На конкретном историческом материале книга отражает напряженный драматизм двадцатого столетия - времени поразительных взлетов и трагических потрясений, преломленных в судьбах реальных живых лиц.

Анализируя историю развития литературы России в двадцатом веке, исследователь подчеркивает, что она с первых шагов следует принципу освещения не только трудного пути общества, но и сложности построения новой жизни, воспитания человека, осознающего свою личную ответственность за общее дело. Огорчаясь, нынешняя словесность еще не ответила достойным словом на излом судьбы народа и перелом в его мировоззрении, он в то же время выражает убежденность, что зреющее сознание своего достоинства и патриотического устремления народа являются мощным стимулом для новых художественных открытий. Величие мысли составляет величие человека. "Да будет же она свободна, - провозгласил А. С. Пушкин, - как должен быть свободен человек". Именно под таким значением мысли и благожелательным взором рассматриваются здесь острые процессы противоречивого развития российского общества и литературы ХХ века.

Естественно, что главным ориентиром для такого сложного анализа служит литературное творчество Михаила Шолохова, Петра Проскурина и Леонида Леонова -великих писателей, возвысивших литературу. В то же время исследователь отмечает и другие яркие таланты социалистической цивилизации, корни которых глубоко уходят в народную почву. Среди них Сергей Есенин, Александр Твардовский, Федор Абрамов, Василий Шукшин и многие другие. "Судя по состоянию теперешней изящной словесности, можно предположить, что и в двадцать первом столетии она будет снова прирастать периферией, сохранившей корневые основы духовности и нравственности русского народа".

И с этим утверждением можно полностью согласиться, ибо только писатели, находящиеся в самой гуще народа и переживающие вместе с ним крушение сбалансированного жизненного уклада, могут подняться до глубокого понимания общественно-политической реальности и смелого отстаивания подлинно народных чаяний.

В монографии о Шолохове "Парадокс гения" ("Советский писатель", 1998) Николай Федь раскрыл духовное величие писателя, который по остроте и глубине социального анализа, по богатству художественных образов далеко превосходит все, что создано в ХХ веке. "Никто из его современников не обладал такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека, как он. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в экстремальные обстоятельства - за или против. Но судьба шолоховских героев - это и его, художника, судьба. Потому-то всякое явление окружающей действительности, каждое историческое событие он измерял "народным аршином", ибо вмещал в своем сердце радость и скорбь, боль и гнев, надежды поколений и, как мы знаем, жизнь целого народа".

В книге "Опавшие листья" (2002) Федь выступает как исследователь состояния изящной словесности за последние двадцать пять лет, устанавливая ее неразрывную взаимосвязь с социально-экономическим развитием общества и духовно-нравственным миром самого человека, включая современного писателя. "Тем не менее о литературе надо судить по законам литературы". Он так и судит о ней. Может быть этот "суд" свершается не очень лицеприятно для некоторых, но достаточно аргументировано и в сравнении с нормами нравственного поведения и в сравнении с нормами нравственного уровня классиков.

Ставя во главу угла социалистической литературы произведения М. А. Шолохова, среди которых он особенно выделяет "Тихий Дон", автор приводит слова писателя о реализме, как об искусстве правды жизни, правды, понятой и осмысленной художником с позиций простого человека и своей убежденности. А кто сползает с этой позиции и начинает двоится в своих убеждениях, тот обязательно утопает в трясине сомнений, пессимизма или того хуже предательства национальных интересов.

И, конечно, как бы не были известными иные литераторы по своим прежним работам, они не могут избежать "праведного суда" строгого литературного критика, если он заметит в их поведении признаки хамелеонов или певцов с чужого голоса. Именно с этих позиций рассматривается А. Солженицын, коего "творческую и личную судьбу нельзя рассматривать вне той среды, в которой протекали его зрелые годы, а она, эта среда, - здесь и там, "за бугром", враждебны по отношению к коренным интересам России. Отсюда - фанаберия. Отсюда же - патологическая зависть к гениальному Шолохову".

Сожалея о потере у некоторых русских писателей в конце их жизни гражданского долга и ответственности, автор подчеркивает, что литература не может замыкаться в кругу общественных курьезов и странностей, она обязана исходить из ясных представлений о жизни, давать четкое понятие об идеале, который исповедует писатель. "Двойственность человеческой натуры с особой силой проявляется у людей творческих профессий - в своем ремесле они блистают добротой, благородством и искренностью, а в реальной действительности нередко лучше не иметь с ними дела".

Сила литературы не ослабевает тогда, когда в ней сохранятся высокое творческое дыхание, насыщенное чистым воздухом правды и созвучное сердцебиению простого люда, его мыслям, чаяниям и устремлениям. И это утверждение совершенно справедливо, ибо имя писателя становится бессмертным, если он, по выражению А. С. Пушкина, чувства добрые в народе пробуждает и в жестокий век прославляет свободу. Вера в народ, в его патриотический дух и колоссальные творческие возможности пронизывают все литературное творчество Федя, приводя его к мысли о неизбежности появления новых талантов и гениев в русской литературе XXI века.

Путь к этому уже положили такие замечательные писатели конца ХХ века, как Василий Шукшин, Петр Проскурин, Анатолий Знаменский и другие, о которых с особой теплотой отзывается Федь в книге "Опавшие листья". "Шукшин опирался на традиции русской литературы, в которой юмор и сатира играли огромную роль в деле пробуждения самосознания русских". Вместе с тем писатель остро ощущал жизнь простого люда. Он призывал современников к справедливости и осознанию своего достоинства и высокой личной ответственности за устройство жизни. И не случайно в книге сравниваются образы Шукшина с образами героев бессмертных произведений Шолохова. Одним из достойных представителей социалистической цивилизации, благоверное влияние которой сказалось на всем человечестве, был Петр Проскурин. Его романы "Судьба", "Имя твое", "Отреченье", "Число зверя" стали любимыми произведениями многих читателей. Художник еще при жизни высоко оценил работу Николая Федя "Опавшие листья", в которой отражены изменения, происшедшие в жизни России, на фоне коих он не утрачивает веру в охранительные идеи, когда окрепнет новое поколение, способное совершить творческий взлет.

Исследователь относит Петра Проскурина к числу немногих народных писателей, принявших на себя самые страшные удары дикого капитализма, но не потерявших силы духа и воли к сопротивлению. Возрождать отечественную словесность суждено таким русским писателям, как Проскурин: "Эпоха духовной капитуляции радикальной интеллигенции перед Западом не поколебала его (Проскурина) социальных и эстетических идеалов, не принудила искать обходных путей для выражения патриотических убеждений". Романист с особой яркостью осветил сущность верховной власти и ее отношение к народу. У него народ не только творец истории, но и та сила, которая используется властью для воплощения в жизнь своих честолюбивых замыслов. В романе "Число зверя" Проскурин представляет читателю возможность самому проникнуть в причины измельчания власти и сделать соответствующие выводы... Жаждущие власти над людьми не любят свободы, равно как любящие свободу не рвутся к власти. Это неизбежное противоречие всегда разделяет вождей и народ на противоположные стороны и очень редко в истории человечества их интересы совпадают. Но даже при этом применяющий власть всегда осуществляет то или иное насилие над человеком. Поэтому в демократическом обществе вождь не должен обладать неограниченным правом, он обязан быть таким же послушным перед Законом и Богом, как и все его соотечественники. "Теперь можно с полной уверенность утверждать, - заключает автор, - что Петр Проскурин первый приступил к переосмыслению эпохи в такой сложной и вечной сфере, как народ и власть" (К этому вопросу мы еще вернемся).

Мне, знающему Петра Лукича близко более сорока лет и имевшему возможность лично общаться с ним в различных ситуациях и на различной почве, хотелось бы подчеркнуть основную сущность этого прекрасного и архиталантливого человека - гениальную простоту и величие мысли. Дай Бог, чтобы этими качествами обладали новые литературные таланты, которых мы жаждем увидеть в XXI веке на российском небосводе.

Особую озабоченность исследователь высказывает в связи с отсутствием в современной литературе героев, в образе которых воплотились бы важнейшие жизненные и эстетические идеалы. "Литература, освобожденная то положительного идеала и внутреннего трагизма, - отмечает он, - весьма удобная форма очернения всего светлого в русском народе". Между тем в истории советской литературы все крупные писатели во главу угла ставили задачу создать образы героев, которые воспринимались бы как вполне реальные люди, яркие значительные личности, на примере которых воспитывалось бы не одно поколение.

При этом народная правда у настоящих писателей, отраженная в образах их героев, всегда брала верх над инстинктом самосохранения и эгоизмом художника. И это тоже являлось проявлением гражданского мужества и творческой силы. Придерживаясь лучших традиций социалистической литературы, исследователь демонстрирует открытый и честный взгляд на жизни и противоречия общественного сознания, отдает должное авторам, не меняющим в угоду политической конъюнктуре своих мировоззренческих убеждений. Вместе с тем он не приемлет диссидентства и приспособленчества. В этой связи приводится мнение ленинградского автора Юрия Белова: "Оторвавшись от родовых национальных корней, они создали свой искусственный мир. Мир псевдоценностей, жесткого рационализма, где достижение их цели оправдывает любое средство, свобода признается только для избранных. Лицемерие и ложь обязательное условие сохранения их среды обитания. Социальные идеалы им нужны для маскировки своей истинной природы - природы крайнего индивидуализма".

Задумаемся, по каким же признакам можно судить о принадлежности писателя к национальной литературе?Посмотрим. Язык? Безусловно, это важнейший признак, если, конечно, имеется в виду живая народная речь (...) Реализм, то есть глубокий социальный и психологический анализ? Несомненно. Тем не менее язык, тематика, традиция и идейная позиция - увы! - еще не позволяют литератору утверждать: "Я русский писатель!. Для того, что таковым быть, необходима еще и сыновняя любовь к народу своему, к родине, а равно и неразделенность жизни художника с судьбой нации. Именно по таким признакам следует судить о его принадлежности к художественной культуре народа. Только это дает ему право на титул настоящего художника - все остальное суесловие... Между тем русская словесность всегда исповедовала идеалы правды и человечности и не чуралась вечных вопросов бытия: Что есть жизнь? В чем смысл бессмертия? Что есть Вера и как она соотносится с церковными установлениями? В чем суть борьбы добра со злом? Или: зачем приходит человек в этот мир? Кто определяет срок его жизни, судьбу? Не для того же он рождается, чтобы стремиться вверх и через мгновенье падать на голые скалы с обломанными крыльями надежды, или постоянно терпеть страдания и боль, зная о неотвратимости конца пути своего? "Родясь на свет, мы плачем" (Шекспир). Что это, протест против перехода из одного состояния в другое? И зачем существует грань между этими состояниями? Никто не помнит часа своего рождения и никто не знает смысла сущего в конце земного пути. Загадка, перед которой бессилен человеческий разум, великая тайна, охраняемая его же беспамятством... В этих вопросах-размышлениях заключается существо эстетической и жизненной позиции ученого, литератора. Следует отдать ему должное: художественная литература двадцатого века рассматривается им в период ее подъема и временного падения на пороге XXI века.

И что особенно важно, он диалектически связывает годы расцвета литературы с развитием общества и раскрывает причины духовного обнищания некоторых писателей в период их лавирования между властью и народом. Он порицает Распутина за проявление двоедушия и импульсивного мышления. Естественно, нельзя согласиться с Распутиным в его обвинениях всей русской литературы за то, что она якобы сыграла немалую роль в разрушении России. Таким пассажем можно перечеркнуть все авторитеты, включая Пушкина, Достоевского, Толстого, Шолохова, Горького, Маяковского и других писателей - государственников, непоколебимо стоящих за честь и достоинство своей Родины... Безысходность, прозвучавшая в рассказе Валентина Распутина "Изба", ставит под сомнение убежденность многих людей в неминуемое возрождение России. Если у одних исчезает интерес к окружающей реальности и усиливается внутренний разлад, то у других прослеживается постижение диалектики эпохи и проникновение в глубины бытия и возникающие со временем противоречия. Искусство мастеров стремится помочь людям решать назревшие проблемы в духе своего времени, но на основе нравственности, твердых мировоззренческих убеждений. Этот путь "пролегает, - читаем, - через страдание, осознание своих ошибок и заблуждений к возрождению, оплодотворенному духом созидательной энергии человеком".

Свидетельством тому служит и предлагаемая книга "Литература мятежного века", выражающая надежду, что все лучшее, что было достигнуто на огромной части нашей планеты, еще возродится и станет большим жизненным материалом для плодотворного творчества художников слова. В ее первой части, названной "Корни и ветви великой культуры", прослеживается нелегкий путь новой словесности. Оставаясь верным своим принципам рассматривать художественное творчество на фоне больших исторических перемен, автор соединяет мысленно и на наглядных примерах крепкие корни русской классической литературы с молодыми побегами быстро растущих художников нового типа, образующих обновленную крону вечнозеленого древа эстетического познания жизни. Ссылаясь на Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, Ромэна Роллана, Генриха Манна и других мастеров мировой культуры, он убедительно проводит мысль о том, что новое искусство рождается вместе с новым миром, который предопределяет развитие и своеобразие творческих явлений.

Революционная действительность начала ХХ века выдвинула не известные ранее социально-психологические критерии, которые в свою очередь потребовали от писателей нахождения художественных форм, предвещавших или соответствующих новым задачам жизни. "Молодые таланты, - читаем в рассматриваемой книге, - пришедшие в литературу из самой гущи народной солдатских, рабочих и крестьянских масс, - не только знали народную стихию, они сами были ее частицей. Они хорошо владели народным языком и, что особенно важно, чувствовали, понимали и выражали образ мышления народа, его психологический и умозренческий настрой, революционный пафос, и стремились поведать о событиях революции и гражданской войны, как бы устами самого участника, отразив его личностное видение и восприятие. Литература отражала не только пафос победной революции, но и огромные трудности по ее защите, выходу из военной разрухи, построению нового общества и воспитанию нового человека". При этом все творчество писателей вырастало на народной основе, беря свое начало от Пушкина - выразителя духа народной поэзии и Н. С. Лескова, покорявшего красотой сказового слога и изяществом русского языка. И, конечно же, все их творчество находилось под могучим влиянием величайших писателей и поэтов: И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и других, являющихся предвестниками нового искусства.

Конечно, первые шаги советским писателям, как и их предшественникам, давались нелегко. К тому же речь шла об искусстве совершенно неизвестного ранее типа - народном искусстве, которое не всеми воспринималось и принималось сразу. Кроме того, в среде писателей не утихали различные разногласия, связанные с признанием народовластия. По словам А. М. Горького, многие молодые писатели того времени стремились виртуозничать и фокусничать словами раньше, чем поняли грандиозность исторических свершений. В этой связи представляет интерес запись из дневника Дм. Фурманова: "1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталантность задорных, заносчивых "пионеров". 9 Вычурность, оригинальничанье".

Как это похоже на сочиненья многих современных писак, пытающихся добиться ложного авторитета в обществе своим глумлением над прошлым и выпуском скверной литературы.

К счастью, порожденные революцией и одухотворенные динамикой утверждения народовластия нового общества, многие сочинители отказались от мелкой суеты авангардизма, пустословия и кривляния. Уже в первое десятилетие своего существования наша изящная словесность стала быстро распространяться за рубежом. Ее популярность значительно выросла после Второй мировой войны. В этом плане представляет интерес вышедшая в 1946 году в Париже книга Ивана Тхоржевского "От Горького до наших дней", которая начинается иронической нотой. Эмигранты думали, пишет он, будто вместе с собой унесли и всю русскую литературу, а на деле все произошло иначе - "ни Россия, ни русская литература не погибли в руках большевиков". Литература развивается под влиянием Максима Горького, "устремленного к новой России". На открытии Второго съезда писателей РСФСР (1965 г.) Михаил Шолохов скажет: "У нас есть чем гордиться, есть что противопоставить крикливому, но бесплодному абстракционизму. И хотя мы видим, как много еще предстоит нам сделать, чтобы оправдать доверие народа, хотя по большому счету мы еще недовольны своей работой, нам все же никогда не следует забывать, сколько внесено нашей литературой в духовную сокровищницу человечества, как велик и неоспорим ее авторитет во всем мире".

Следует отметить, что исследователь обозначил три этапа, обусловленных общественным развитием и уровнем национального самосознания. Первый из них - ранний послеоктябрьский, когда осуждение пролеткульта расчистило путь к многоликому классическому наследству. Второй этап, начиная с 1930-х годов, определил поворот к непреходящим духовным ценностям прошлых веков, созвучным идейным устремлениям общества. Третий этап, начиная с 40-х годов ХХ века, представлял собой более высокий уровень развития литературы.

Отказавшись от величайших достижений, определенные силы классической литературы этого третьего периода перетащили в XXI век низменную манеру издавать за деньги высших чинов, не имеющих ничего общего с подлинным художеством. Дальше - больше, в ход пошло все то, что способствовало опошлению образа положительно прекрасного человека и размывало такие понятия, как правда, идейность и классовость. "В конце концов, - замечает ученый, - литературная теория, подобно унтер-офицерской вдове, сама себя высекла". И никакие потуги махровых антисоветчиков и их поводырей, стремящихся оболгать и принизить роль нашей литературы и воспетых ею героев, не в силах заглушить колокол социалистической цивилизации". Именно в его звуках мы слышим раскаты бессмертных произведений Максима Горького, Михаила Шолохова, Владимира Маяковского, Александра Блока, Антона Макаренко, Леонида Леонова, Алексея Толстого, Петра Проскурина, Александра Твардовского, Дмитрия Фурманова, Николая Островского, Александра Фадеева, Александра Серафимовича, Всеволода Вишневского и многих других наших замечательных писателей.

Во второй главе книги раскрывается природа и характеры героев труда и войны. Свои рассуждения исследователь начинает со слов М. Горького на Первом съезде писателей: "Основным героем наших книг мы должны избрать труд". И далее он разъясняет четкую позицию пролетарского писателя, что труд надо понимать как творчество и как выражение человеческой сути. В этой связи вспоминаются уже забываемые и, наверное, непрочитанные молодежью сочинения участников трудовых свершений и Великой отечественной войны. Наиболее примечательной из этих книг была повесть "Горизонты" (1971 г.) Ольги Власенко, в которой описывается напряженный труд металлургов, инженеров и молодых рабочих завода. И не просто труд, а судьбы каждого человека, включая повествователя, в общей борьбе за подъем экономики страны и укрепление ее обороноспособности. Люди воевали и думали о мирных днях, о радостной жизни. "И не только думали, но строили дома для тех, кто после войны начнет новую жизнь. Эти люди, по горло занятые неотложным военным делом, урывая час-другой, пилили лес, корчевали деревья и рубили дома, в которые была вложена неугасимая вера строителей в силу народа. И какую же великую любовь к жизни надо иметь, каким щедрым сердцем надо обладать, чтобы совершать такое!"... В повести Виктора Тельпугова "Все по местам" также показан трудовой подвиг народа в тяжелейших условиях лихолетья, когда надо было срочно передислоцировать завод и в короткий срок в холоде и голоде запустить производство. В тяжелейших условиях люди действовали решительно, самоотверженно и расчетливо. Произведение Тельпугова тоже автобиографично, так как он, подобно своему герою, работал на таком заводе, куда был направлен после фронтового ранения... Надо сказать, интерес к социально-нравственным проблемам трудовых коллективов был в центре внимания и других писателей послевоенной поры. Не выпала из поля зрения исследователя и деревенская тема. Он считает, что в 50-60-е годы писатели стали более исторично смотреть на деревню и ее перспективы. В качестве примеров приводится повесть Алексея Зверева "Лыковцы и лыковские гости" (1985 г.) и сочинение алтайского писателя Евгения Гущина "Бабье поле". В первой из них автор поведал о людях с разной совестью, о варварском отношении к природе, приводящим к обеднению человеческого в человеке. В "Бабьем поле" воспевается женщина-труженица, которая и сейчас является главной фигурой сельскохозяйственного производства. Евгений Гущин изобразил сельскую жизнь без прикрас, но каждый образ у него - это живое запоминающееся лицо и своя судьба, свои переживания и свои думы, о которых увлекательно поведал писатель. И вместе с ним мы окунемся в мир, в котором проходит повседневная жизнь русской крестьянки. Одобрительно отнесясь к таким житейским темам, художественно отображенным в произведениях мастеров слова, наш "Железный Федь" занимает непримиримую позицию по отношению к тем, кто исподволь начал "поправлять" Шолохова, предавая анафеме коллективизацию и организаторов колхозов, стеная о единственном, на их взгляд, хозяине - середняке. Острой критике в связи с этим подвергнут роман Можаева "Мужики и бабы", в коем он изложил свое узкое видение русской деревни 30-х годов. По мнению критика, романист слишком тенденциозно и со скудным теоретическим и слабым художественным потенциалом подошел к разрешению поднятой темы... Не имея возможности входить здесь в подробности, укажем только, что радужные надежды на всемогущество российского фермера, так и не оправдались. Село за последнее десятилетие потеряло более половины скота и едва восстановило хлебное производство, да и то с помощью пока еще действующих коллективных хозяйств. В результате более половины мяса для кормления собственного народа завозится ныне из-за рубежа. Сами крестьяне быстрее всех усвоили, что им надо держаться вместе, возрождать машинно-тракторные станции и сооружать цеха по переработке выращенного урожая, чтобы не попасть в кабальную зависимость от тех, кто уже протянул жадные руки к крестьянской земле, стремится купить ее за копейки.

Давно требуется новый Шолохов, чтобы описать горькую судьбу нынешней российской деревни.

И вновь возвратимся к наболевшей теме создания типа героя, который станет примером высокой нравственности и деловитости возрождения отечественного производства и национальной культуры, державности и патриотизма. Общеизвестно, каких успехов достигла социалистическая словесность, однако нас волнует сейчас какие традиции следует сохранить и какие герои должны появиться, чтобы ответить обществу на многие острые вопросы. "Бесспорно, избирать для своего сочинения тип героя - право писателя. Но есть еще право читателя, которого интересует человек не вообще, а в конкретном проявлении диалектического единства человеческого и социального, нравственного и интересно размышляющего, с активной жизненной позиции. В этом проявляется знак времени".

И в то же время Николай Михайлович отмечает большое значение исторических романов и произведений малого жанра, раскрывающих героические картины прошлого, характеры и поступки выдающихся личностей, оставивших заметный след в истории. Не случайно он начинает главу книги "Немеркнущие страницы истории" с главного пафоса сочинений Валентина Пикуля, приобретающих в теперешних условиях чрезвычайно актуальное значение. Его произведения созвучны живым отголоскам прошлого, они призывают задуматься и сопоставить былое с настоящим. Особый интерес представляют "Исторические миниатюры". По мнению ученого, это своеобразное жанровое явление в литературе, в некотором роде маленькие романы, где выступает множество конкретных личностей разных эпох, общественных слоев и социальных групп. И что особенно важно, Пикуль стремится выявить и осмыслить те причины и обстоятельства, которые формируют личность, в чьих поступках проявляются такие великолепные качества, как любовь к Родине, национальная гордость и человеколюбие.

Валентин Пикуль был одним из первых, кто в полной мере осознал опасность возрождения национализма и сепаратизма, угрожающих целостности государства. Более того, ему пришлось дорого заплатить своим здоровьем, да и всей жизнью за свои патриотические убеждения. И все-таки он победил, оставив неизгладимый след в истории российской культуры ХХ века!

Известно, что наиболее яркие личности проявляются в экстремальных ситуациях, когда требуется огромное напряжение сил, воля, характер и неординарные решения. Прежде всего это относится к военному времени. У истоков прозы о войне стояли М. Шолохов, Л. Леонов, А. Толстой, Л. Соболев, А. Фадеев, В. Воробьев, К. Симонов и другие известные писатели.

И все же следует особо выделить два литературных шедевра: рассказ Михаила Шолохова "Судьба человека" и баллада Михаила Исаковского "Враги сожгли родную хату". Почему сделан такой выбор? Да потому что они, как говорят в народе, затрагивают душу человека, вызывают слезы и боль за тяжелую судьбу народа-победителя и одновременно чувство гордости за несломленный русский характер... Эхо Великой Отечественной войны отдается болью в сердцах многих и многих поколений. И поэтому автор заканчивает свою третью главу книги проникновенными строками стихотворения Расула Гамзатова:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю эту полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех давних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Из большой четвертой главы "На перевале", к сожалению, не удалось выявить те литературные явления, которые бы отвечали высоким требованиям исследователя. За исключением эпопеи "Вечный зов" Анатолия Иванова, коему удалось отразить важные стороны жизни, преодолевающей немалые трудности в своем устремлении к добру, справедливости и созиданию И это не вина ученого, это беда того времени, когда дух своеобразной театрализации действительности витал в высших эшелонах власти и на больших общественных форумах, проникая и в литературную сферу. "Изящная словесность, двигалась как бы по замкнутому кругу, варьируя давно избитые темы, характеры и сюжеты". Стоило бы к этому еще добавить, что она иногда устремлялась вверх для обслуживания высокопоставленных лиц, желающих обессмертить свое имя.

Но и в этот "застойный" период появился свет в окошке. Близилась к полному завершению трилогия Петра Проскурина ("Судьба", "Имя твое", "Отречение"), вышли в свет романы Федора Абрамова, Анатолия Знаменского, Валентина Пикуля. Одним из первых отреагировал на общую ситуацию Василий Белов, который в романе "Все впереди" поднял сложные вопросы семидесятых годов.

На наш взгляд, автор данной книги убедительно пишет о проблемах деревенской прозы, об отношении власть предержащих к нашему наследию.

Тут впору сказать о письме Шолохова к Л. И. Брежневу, в котором он ратует за дальнейшее развитие великого духовного богатства русского народа. Но об этом, как мы знаем, значительно шире и интереснее было рассказано в книге "Парадокс гения". Вспоминая эти годы, названные идеологами развала страны годами "застоя", нельзя со всем согласиться с Николаем Михайловичем. Следует иметь в виду (это он не всегда учитывает), что театрализованные представления в высших эшелонах власти в виде пышных торжественных заседаний, бесконечных похвал и награждений не имели ничего общего с трудовым накалом страны в тот же самый период. Достаточно вспомнить грандиозное освоение новых месторождений нефти и газа, прокладку БАМа, крупнейшие стройки металлургии и автомобильной промышленности, развитие оборонного комплекса и дальнейшее освоение космоса и даже самый высокий урожай хлеба в истории страны, чтобы оценить по достоинству трудовой подвиг трудовых масс в те годы. К этому следует добавить достижения в области образования, культуры, искусства, народного творчества.

И не вина тружеников производства и социальной сферы, что почивавшие в то время на лаврах писатели не находили среди них положительных героев, достойных отражения в их творчестве. А мне, например, хорошо запомнился один из многих интересных эпизодов той насыщенной событиями жизни, когда простая орловская колхозница К. Смирнова, бывшая фронтовичка-пулеметчица, буквально строчила гневными словами с трибуны съезда партии по тем чиновникам, которые забыли дорогу к простым людям и мало что делают для облегчения их труда и торгового обслуживания. Не забуду, как весь съезд встал и устроил ей бурную овацию, а многие глотали слезы, и первым из них был Генеральный секретарь Брежнев. Не прошло и трех дней, как в ее деревне уже побывали руководители различных министерств и приняли самые срочные меры к устранению отмеченных ею недостатков. Вот такая реакция была на критику, о чем мы можем сегодня только мечтать. К этому могу с полной ответственностью добавить, что среди делегатов съездов партии и депутатов Верховных Советов СССР и Союзных республик было столько подлинных героев труда и защитников нашего Отечества, что не хватило бы и писателей, желающих осветить их подвиг и литературе. Вспоминаются мне и интересные беседы с Константинов Симоновым о его "Последнем лете", которые он почему-то торопливо закончил; оживают размышления о таланте Шукшина, который спешил отчаянно проявить его в разных жанрах, боясь, скорее всего, не успеть, что и случилось. Остаются неизгладимыми в памяти встречи с прославленными полководцами, написавшими прекрасные книги - воспоминания о Великой Отечественной войне, с видными артистами и спортсменами, проставившими нашу страну огромными успехами на мировых сценах и спортивных аренах.

Да и среди партийных руководителей, о которых вскользь и не очень лицеприятно отозвался автор данной книги, было немало честных и самоотверженных тружеников, аскетов в личной жизни. Это было непростое, но все же созидательное для страны время, и в нем жили свои герои, которые изредка проявлялись на экранах кино и на сценах театров, но не нашли, к сожалению, своего достойного места в художественной литературе.

Почему это происходило?

На этот вопрос лучше всех ответил сам Николай Федь в главе "Полемические интермеццо". В то время, как человечество было загипнотизировано мирной, в какой-то мере, однотонной жизнью, постоянно ворча на недостаток хороших продуктов и одежды, да еще на некоторые другие недостатки советской жизни, будущие идеологи перестройки тайно собирались с силами, чтобы разом объединить всех недовольных властью и осуществить давно уже ими задуманное. Ясное дело, что готовясь к такому перевороту, никто из них и не собирался побуждать литературную общественность к созданию образа положительно прекрасного человека. В их задачу входило усыпление бдительности и расшаркивание перед дряхлой властью, чтобы усилить свои ряды для будущих баталий против советской власти и ненавистного им социализма.

А теперь пойдем дальше и посмотрим, какие тенденции возобладали в литературе в конце восьмидесятых годов прошлого столетия. Яркое описание бурного собрания комитета "Апрель" ППП (Писатели в поддержку перестройки), состоявшегося в марте 1989 года, не оставляет никакого сомнения в том, что все это происходило не спонтанно, а было заранее оговорено и подготовлено. По признанию очевидцев, в истеричной атмосфере принимались различные манифесты, обращения и постановления разрекламированные в ряде газет. "Беснующиеся, потерявшие облик человеческий люди, - рассказывала известная поэтесса Татьяна Глушкова, - с пеной у рта произносили чудовищные слова ненависти к России и русским". Лица этих "героев", среди которых особенно выделялся Анатолий Приставкин, потом были известны всем, они и до сих пор не сходят с экранов российских телевизоров, продолжая выполнять свою гнусную роль. "Только кто поверит, будто эти неистовые деятели, до макушки засыпанные деньгами, орденами, премиями, должностями и прочими атрибутами "сладкой жизни", "принуждены к послушанию"? Как и ранее, они все так же в "унисон с другими" подписывают письма, оплевывают Россию и ее культуру, взамен получая от нынешнего режима деньги, депутатские мандаты и престижные должности. Фанаберия, цинизм и лицемерие - вот качества, делающие их удобными для власть предержащих. Они и ныне правят бал и в литературной жизни, порождая серость, скуку и творческую бесперспективность".

Последнее десятилетие ХХ века войдет в историю России, как период целенаправленного разрушения русской национальной культуры и внедрения в сознание современников примитивных вкусов и взглядов, чаще всего заимствованных за рубежом. Но в "горячем цехе литературы", именно так названа шестая глава книги, находятся люди, которые не спешат встать за общий конвейер антиславянской культуры и вскрывают корни предательства, вражды и ненависти. Среди них Татьяна Глушкова и Владимир Бушин. Характеризуя творчество этих настоящих русских патриотов, автор исследования делает обобщенный вывод: "Без их мужественной интонации, презрительной насмешки, а равно правдивости и меткости характеристик осознать всю глубину трагизма современной действительности невозможно".

Уверен, что в этих словах выражено кредо автора книги. Он негодует и саркастически осмеивает лицемеров, двурушников и предателей, раскрывает их внутреннюю гнилую сущность. В одном ряду с такими деятелями, как Горбачев и Ельцин, разрушившими великую страну, встали их верные слуги из писательской среды А. Солженицын, В. Астафьев, А. Ананьев, Б. Гроссман, А. Рыбаков, А. Приставкин, О. Попцов и иже с ними... В то же время он смело становится на сторону тех, кто не дрогнул перед возникшей опасностью и натиском камарильи, продавшей душу дьяволу, вступил в бой с христопродавцами, опираясь на свежие силы в литературе. Приводя драматическую сцену казни Остапа из известного произведения Н. В. Гоголя "Тарас Бульба", вместе с Владимиром Бушиным он вновь задает тревожный вопрос: "Не так ли и нашу Родину возводят ныне на эшафот, не так ли и ей ломают руки да ноги?" Ну кто же осмелится встать на защиту истерзанного русского народа, кто услышит его голос, как услышал Батько голос своего сына, стойко перенесшего смертельные муки пыток, и кто способен вывести народ из тьмы обмана на тропу справедливости и национального возрождения?

Надо сказать, что Н. М. Федь не верит ни слишком законопослушной и многословной оппозиции, не собравшей еще должную рать, ни нынешней православной церкви, не ставшей основой нравственного воспитания людей и антиподом разлагающейся верхушки общества, и конечно, не верит той творческой интеллигенции, которая выражает вечную неудовлетворенность и двойственность, порою граничащую с предательством.

Человеком с большой буквы он называет Петра Проскурина талантливейшего мастера слова, оставившего неизгладимый след в национальной изящной словесности. Литературному творчеству и гражданскому мужеству Проскурина посвящена большая глава исследовательской работы. В личной судьбе этого человека и его произведениях отразилась драматическая история нашего народа в годы Великой Отечественной войны и в период возрождения страны, в эпоху расцвета социалистической цивилизации и в годы ее крушения. Положив начало своей литературной деятельности в 1958 году первым рассказом "Цена хлеба", Проскурин с небольшими для литературного творчества интервалами издает необычные для того времени романы "Глубокие раны" (1960 г.), "Горькие травы" (1964 г.), "Исход" (1967 г.) и "Камень сердолик" (1968 г.), а также запоминающиеся рассказы, повести и стихотворения.

Накануне выхода "Горьких трав", которые потом, как драматический спектакль, обогатили репертуар Орловского драматического театра, автору этих строк посчастливилось поближе познакомиться с Петром Лукичем и не разлучаться с ним до последних дней его жизни. С первого же взгляда этот крупный человек вызывал большие симпатии своей открытостью, манерой неспешно высказывать мысли, обдумывая их логическое содержание. Он скромно, без тени малейшей значимости своей персоны, вел себя и в кругу собеседников, и при изложении каких-либо, как правило, незначительных просьб. Он всегда умело и твердо отстаивал свою точку зрения, если был убежден в ее правоте, и не боялся признаться, когда на некоторые сложные вопросы жизни не находил должного ответа.

В книге Н. М. Федя впервые убедительно доказано, что в современной русской словесности Проскурин один из немногих, в творчестве которого проявляется истинная народность. В романе "Судьба" (1972 г.) гармонично сочетаются крупный масштаб происходящих событий, их глубокий социальный анализ и высокое художественное мастерство. Произведение от начала и до конца пронизано правдой жизни и поразительным эмоциональным накалом человеческих страстей и переживаний. Некоторые особенности романа "Судьба", раскрытые в данной работе, позволяют проникнуть в глубины творческого замысла и еще раз восхититься его талантом, силой русского характера и величием народного языка. Главный герой романа - Захар Дерюгин, секретарь обкома партии - Константин Петров, директор завода - Олег Чубаров и другие воплотили в себе характерные черты советских людей. Это подтверждал и сам романист, указывая на основную суть "Судьбы" - показать народ, творящий историю. Вполне естественно, что второй роман из трилогии Проскурина "Имя твое" (1978 г.) продолжает народную тему послевоенной жизни, но раскрывает более широкий круг проблем, накопившихся в обществе. Особенно это касается противоречий между прогрессом науки и ее отрицательными проявлениями в социальной жизни и природе, между правом и свободой личности, убеждениями и религией, политикой и нравственностью. Отражение общественных коллизий здесь органически переплетается с внутренними противоречиями реальных личностей и их сложными взаимоотношениями с окружающей средой. Это особенно пронзительно показано в картине похорон И. В. Сталина. Различное восприятие этого события героями романа быть может впервые по-настоящему настораживает читателя и заставляет его задуматься над историческим предназначением, пусть даже гениальной личности и общественным признанием смысла ее деятельности...

Николай Федь, прослеживая движение меняющегося литературного ландшафта, замечает, что соединение личного опыта художника Проскурина с историческим и социальным ведет к творческому росту. Посему "масштабность философского мышления автора, когда ирреальное и реальное как бы вливаются в единый поток, выходя за пределы возможного в искусстве". Видимо, не случайно у писателя проявляется обостренный интерес к личностям с ярко выраженным чертами русского характера, тесно взаимодействующими с народом и опирающимися на его героические и трудовые традиции. И он спешит к М. А. Шолохову, чтобы впитать в себя хотя бы частицу его народного духа и мятежной силы, в которых всегда проявлялась самобытность и художественное мастерство гения. Эта знаменательная встреча, отмечает исследователь, еще более укрепила веру Проскурина в то, что "главное предназначение человека в его коллективном деянии, укреплении родовых и семейных отношений, в гармонии человека и природы". Отказ от природных и общественных истин приводит к социальным катастрофам, жестокости и цинизму, возрастающей пропасти между богатыми и бедными. Драма гражданской войны в России была вызвана непримиримой борьбой двух противоположных воззрений на будущее страны, при которой каждая сторона отстаивала свою неоспоримую, на ее взгляд, истину. Сейчас мы также являемся свидетелями ожесточенной борьбы между властью и оппозицией, по-разному воспринимающих истинную демократию. Поэтому очень важно, чтобы вера людей опиралась на глубокие знания и вечные истины природы и человеческого самосознания... Вот почему автор книги, продолжая мысли Проскурина, считает необходимым бороться против политических и литературных хамелеонов за утверждение правды и высокой нравственности. Тревога за судьбу России и предчувствие новых бед проявились с особой силой в очередном крупномасштабном произведении "Отречение" (1993 г.), представляющем заключительную часть его трилогии. Здесь особенно четко обнаружилось глубинное родство духовных миров Шолохова и Проскурина. Их главных литературных героев объединяет неукротимый поиск истины, похожие жизненные ошибки, заблуждения и трагизм судьбы.

Да, да, писатель не имеет права, если он не лишен чувства совести и гражданского долга, стоять в стороне от жизненных важных для судеб миллионов проблем. Он обязан проникать в причинность их возникновения, выявлять истинных виновников и вести с ними непримиримую борьбу для утверждения в обществе высокой нравственной морали. "Нечего бояться истины, - отмечал в свое время В. Г. Белинский, - лучше смотреть ей прямо в глаза, нежели зажмуриваться самим, и ложные фантастические цвета принимать за действительные". Так и поступал до последних дней своей напряженной литературной и общественной жизни Проскурин. В его произведениях дается решительный отпор клеветникам России. "По большому счету он непреклонен в своих мировоззренческих убеждениях и эстетических взглядах, - считает Федь, - и напрочь отвергал тезис о смирении, как о высшем благе, а равно заботу о потустороннем мире в противовес миру реальному. Отсюда прославление энергии и мужества, волевой и умственной активности в человеке и народе. Отсюда же - действенность и суровая непреклонность его героев в осуществлении высоких помыслов".

О сем убедительно свидетельствуют поздние проскуринские произведения "Число зверя" и "Тройка, семерка, туз", насыщенные горькой правдой и устремленные к истине. По мнению исследователя, им нет равных в нынешней словесности. В романе "Число зверя" (1999 г.) он проникает в глубины противоречий между властью и народом, который сам же выбирает себе власть, стремится понять причины изменения психологии русского человека в конце ХХ века. Это позволяет сделать объективные оценки политической деятельности руководителей государства - Брежнева, Косыгина, Хрущева, Андропова, а затем Горбачева и Ельцина - раскрыть их внутреннюю сущность и результаты их правления страной. На основании глубокого анализа властных структур Петр Проскурин делает довольно жестокие, но плодотворные выводы: "Просто политикам, взорлившим к вершинам власти, нужно было найти и оправдать, прежде всего в собственных глазах, смысл своей жизни и деятельности, ценность тысяч и миллионов других человеческих жизней была им чужда и непонятна, для людей вершинной власти народ, как всегда, являлся лишь самым дешевым и удобным строительным материалом, и его незачем жалеть или экономить. А философы и поэты всех мастей тем временем, захлебываясь от восторга, строчили трактаты, поэмы, романы о героизме, о преданности отечеству и флагу, и никакие неподкупные весы не смогли точно определить, чья тяжесть вины больше - первых или вторых". И в то же время он, без всякого сомнения, утверждает, что "двадцатый век, жестокий, трагический и великий для России век, породил чудо из чудес - великую советскую литературе, которую, настанет срок, признают вершиной духовной устремленности человечества, несмотря на все ее пропасти и обвалы, несмотря на яростный вой русофобов, ибо она возвышала и укрепляла душу человека, звала его к подвигу, которым только и можно спастись во тьме бытия. Да и все остальные социальные достижения советского периода в истории России невероятны! Со временем, когда спадет пелена лжи и все будет поставлено на свои истинные места, они войдут в историю как золотой век человечества. И в этом я твердо уверен".

Читаешь эти вдохновенные строки выдающегося художника слова и невольно сравниваешь его точку зрения с убеждениями жизненной позицией Николая Федя. Во всех его научных трудах звучит убеждение настоящего патриота, призывающего писателей к гражданскому мужеству и верности своему профессиональному долгу. Творчество художника складывается из множества компонентов, но у любого крупного мастера есть своя особая поэтика, своя, так сказать, материковая основа, свой нерв настроя на волну жизни, который придает своеобразную окраску всему его творчеству. В его отсветах вызревают образы и столкновения, в них философское видение мира находит свое завершение. Это та отправная точка, питательная среда, тот магический зародыш, без которого любое творчество аморфно и бессильно поднять большие вопросы времени. "Образцом гражданского поведения является творчество Проскурина. Погружаясь в гущу народного бытия, он не изолировал литературу от политики, не отделял жизнь и судьбу русского народа от истории и государства, ставя интересы России превыше всего и свято веря в ее возрождение и расцвет".

Здесь нельзя не сказать о совпадении гражданских и эстетических идеалов мастера слова и ученого. В "Литературной газете" Петр Лукич писал о Николае Феде: "Он считает (и я так считаю!), что произошли большие изменения, что сейчас другая страна, другой народ - уже другой народ - но наступит время, когда вызреют охранительные идеи, когда окрепнет новое поколение, которое поможет России совершить новый творческий взлет".

Вспоминается, как одного из советских моряков, выдержавших длительные муки тайваньских застенков, спросили, как можно лучше понять проявленный ими патриотизм? И он удивительно образно и предельно ясно ответил: патриотизм - это достойное поведение человека в критической ситуации. Как этого недостает в наши дни!

Но есть еще порох в пороховницах. Прозорливостью и неустрашимостью отличается работа Глушковой ""Элита" и "чернь" русского патриотизма. Авторитеты измены" и политическая публицистика Бушина. Находясь в оппозиции к разным типам "новых хозяев жизни", Владимир Бушин в то же время призывает и саму оппозицию критически пересмотреть свою деятельность. Наиболее характерно его критическая позиция высказана в новой книге "Гении и прохиндеи" (2003).

Из всего мною сказанного с безусловной убедительностью вытекает, что вопросы взаимоотношения народа и государства, общества и писателя, человека и природы были и остаются главными в исследовательской деятельности Николая Федя. И он вполне справедливо считает, что искусство лишь тогда дышит полной и интенсивной жизнью, когда воссоздает человека в его целостности и диалектическом единстве желаний и страстей: "Наше вздыбленное время требует яркого и искреннего слова, четкого художественного мировоззрения писателя, отличного от интеллигентского чистоплюйства".

Иногда в его суждениях чувствуется некоторая рациональность, но критическая его сила не знает преград. Он не падает духом перед возрастающей опасностью деградации Российского общества и славянской культуры, и все его мысли направлены на возрождение достоинства русского человека и продолжение великой традиции - синтеза народной мудрости и изящной словесности. В этом он видит один из путей к просвещению и спасению нации.

К сказанному хочу добавить вот что. Порою мне кажется, что во внешнем облике Николая Михайловича, в его высказываниях и поступках, в его юморе есть что-то общее с Дон Кихотом. И у него, как и у Рыцаря Печального образа, есть своя, выстраданная многолетней научной и общественной жизнью философия.

Вспомним кредо Дон Кихота: "Я по воле небес родился в наш Железный век, дабы воскресить Золотой" с последующим важным добавлением о том, что он принял обет рыцарства и дал клятву защищать обиженных и утесняемых власть имущими.

Роман Сервантеса наполнен мудрой философией, устремленной в будущее. И хотя его герой Дон Кихот безуспешно прививал людям кодекс рыцарской чести, в который мало верили, он все же надеялся, что люди когда-то станут значительно лучше, чем они есть на самом деле.

Что касается Н. М. Федя, то у него значительно больше оснований надеяться на благополучное разрешение трагических событий, ибо социалистическая цивилизация зиждется на огромном историческом опыте, а в ее арсенале человеческий разум, наделенный великой способностью мыслить, сравнивать прошлое с настоящим и выбирать себе лучший путь в будущее.

...Итак, перевернута последняя страница фундаментального исследования Николая Федя. Многие вопросы поднял ученый. Всеобщий кризис девяностых-начала XXI столетия привел к катастрофическому падению общественного самосознания, к утрате веры и животворных идей. Отсюда растерянность и пессимистическое настроение, расщепленное сознание и отчаяние широких масс. Удручающе выглядит и творческая интеллигенция, выдвинувшая из своей среды немало сомнительных личностей.

Античеловеческое стремление использовать любовь к родине особенно ярко проявляется в смутные времена, когда реакционные силы с целью захвата власти рядятся в непорочно белые одежды.

А между тем, это чувство не только врожденное, но в значительной степени воспитуемое преданиями, традициями, историей, общественным укладом жизни, наконец.

Думается, что и бессмертная история России будет всегда продолжаться традициями народа. Таковы принципы верных сынов Отчества нашего.

Альберт Иванов,

член Союза писателей России. Непосредственный участник

социалистического строительства - от инженера до министра.

Февраль 2003 года

ОТ АВТОРА

Эта книга явилась итогом размышлений о славном и невероятно трудном пути русской советской литературы. ХХ век вошел в мировую историю не только как период ожесточенных классовых битв и социальных катаклизмов, но и как рождение социалистической цивилизации, ознаменовавшей собой новую эру в развитии человечества. От этого никуда не уйти - история сделала свой окончательный выбор.

В монографии речь идет о диалектике литературы нового типа и ее огромным влиянии на всемирный культурный процесс. Литературоведы и критики выполнили большую работу по ее изучению и популяризации. Нашими и зарубежными учеными написано большое количество работ о наиболее крупных писателях, в которых отражены различные суждения и взгляды о природе постоктябрьской словесности.

Именно поэтому о творчестве многих известных художников здесь говорится довольно лаконично, хотя иногда сей принцип смещается - и ряду писателей, равно как и крупных литературных явлений отводится значительное место.

Не нарушая внутренней логики исследования, автор обращается и к творчеству тех писателей, которые с течением времени требуют более глубокого прочтения и осмысления. Особое же внимание уделяется мастерам слова, которые выдержали испытание историей и ныне составляют золотой фонд отечественной литературы. Вместе с тем, во главу угла ставится не вчерашний день изящной словесности, а ее главные тенденции, устремленные в будущее. Разумеется, многие произведения, оставшиеся за пределами книги, заслуживают самого серьезного изучения.

Как бы то ни было, история распорядилась так, что уже ничто из духовных ценностей социалистической цивилизации не может быть предано забвению. Слишком высокую цену заплатили за них народы мира - и в первую очередь русский народ. Это - великая и святая правда, которую и сегодня приходится отстаивать в острых идеологических схватках.

По большому счету, все мы - дети мятежного и полного великих свершений века: созидающие и разрушающие, верные народным идеалам и жалкие честолюбцы, способные на ложь, предательство и преступление. Именно таким предстал современник в зеркале подлинных образцов художества.

Нет, трагическая красота минувшего столетия нетленна - ему есть чем гордиться. В предлагаемом исследовании нет ни пафосных заклинаний, ни патетики, ни пессимизма, зато есть немало горестных раздумий о судьбе российской словесности, о сущем.

Часть первая

Корни и ветви великой литературы

Глава первая.

КОЛОКОЛА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Новое искусство рождается вместе с новым миром.

Исторические условия определяют художественную специфику метода. В письме К.Н. Страхову (1871 г.) Ф.М. Достоевский отмечал: "А знаете - ведь это все помещичья литература. Она сказала все, что могла сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним. Нового слова, заменяющего помещичье, еще не было, да и некогда".1 Подытоживая предшествующее развитию литературы, Достоевский предопределяет развитие нового типа литературы, подчеркивая новизну ее социального характера.

Меняющаяся жизнь оказывает сопротивление давно сложившимся художественным принципам. Л.Н. Толстой писал Н.С. Лескову в июле 1893 года: "Начал было продолжать одну художественную вещь, но, поверите ли, совестно писать про людей, которых не было и которые ничего этого не делали. Что-то не то. Форма ли эта художественная изжила, повести отживают, или я отживаю? Испытываете ли вы что-нибудь подобное?"2 Два года спустя (ноябрь 1895 года) Толстой запишет в дневнике: "Сейчас ходил гулять и ясно понял, отчего у меня не идет "Воскресение"? Ложно начато... Я понял, что надо начинать с жизни крестьян, что они - предмет, они положительное, а то - тень, то отрицательное... Народная жизнь - вот главное мерило истинности и нравственности социального бытия".3

Такой вывод привел гениального художника к необходимости совершенствовать приемы показа усложняющейся и обновляющейся реальности, а равно поиска новых изобразительных средств.

В это же время (1887 г.) В.Г. Короленко приветствовал рождение нового искусства как синтеза реализма и романтизма: "Исторический процесс, смысл и настоящая окраска которого пока еще не выступили ясно... требует жертв в виде отдельных художественных индивидуальностей для создания нового и... лучшего, более высокого типа и жизни и самого искусства"4, "открыть значение личности на почве значения массы - вот задача нового искусства"5. Приведем еще одно мнение. А.П. Чехов говорил Максиму Горькому: "Чувствую, что теперь нужно писать не так, не о том, а как-то иначе, о чем-то другом, для кого-то другого, строгого и честного"6. В результате глубоких раздумий он пришел к выводу: "За новыми формами в литературе всегда следуют новые формы жизни (предвозвестники)..."7

Передовые идеи XIX века привели многих крупнейших писателей Европы и России (Э. Золя, А. Франс, З. Верхарн, Д. Лондон, Б. Шоу, Г. Уэллс, Э. Синклер, Г. Ибсен, Р. Роллан, В. Короленко, Н. Гарин-Михайловский и другие) к необходимости пересмотра своих мировоззренческих убеждений. Генрик Ибсен писал в августе 1890 года: "Я, поставив себе главной задачей всей своей жизни изображать характеры и судьбу людей, приходил при разработке некоторых вопросов, бессознательно и совершенно не стремясь к этому, к тем же выводам, к каким приходили социал-демократические философы путем научных исследований".8 Пять лет спустя Ромен Роллан запишет в своем дневнике 28 сентября 1895 года: "Если есть какая-нибудь надежда избегнуть гибели, которая угрожает современной Европе, ее обществу, ее искусству, то надежда эта заключается в социализме. Только в нем усматриваю я начало жизни".9

Роль художественной литературы у нас всегда была велика. В лучших своих образцах новая словесность наследовала достижения классики, ее высокий, народно-освободительный пафос. Выдающиеся мастера мировой культуры единодушно признали этот факт. Генрих Манн, в частности, отмечал: "Социалистическая революция могла удаться, а ее результат - Советский Союз может существовать потому, что оба были идейно подготовлены... Сто лет великой литературы - это русская революция перед революцией... От Пушкина до Горького, звено к звену, в непрерывном ряду стоят романы, которые обучают глубокому познанию человека, знакомят с его слабостями, с его опасениями, его призванием, - и они воспринимаются как учение с самой жизни..."10

I

Советская литература вышла из реальной действительности. Вопрос стоял так: за или против. Тот, кто искал третий путь, остался на обочине исторического процесса. Таких было много, тех, кто за - горстка. И среди них Владимир Маяковский. "Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня... не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось".11 Активно сотрудничать с Советской властью начали А. Блок и В. Брюсов. Приняли революцию Вересаев, Сергеев-Ценский, Пришвин, Шишков, Чапыгин, Грин, Тренев, Есенин, Шагинян и другие. С.Н. Сергеев-Ценский ответил на приглашение знакомого профессора бежать за границу, поскольку "России нет, Россия погибла". "Вы говорите погибла?! Да, старая Россия погибла, а новая - идет. И я от нее никуда не побегу".12 Те же, кто не принял идеи революции, ушли в эмиграцию: Бунин, Куприн, Андреев, Чичиков, Шмелев, Мережковский, Гиппиус, Арцыбашев, Аверченко, Ремизов, Бальмонт.

К концу XIX века начали прорастать зерна литературы, в центре которой встал простой человек. Первые годы после победы революции для творческой интеллигенции стали мучительными годами корректировки мировоззренческих позиций. В сущности никто из настоящих художников не остался в стороне от социально-нравственных проблем, выдвинутых временем. Александр Блок в статье "Интеллигенция и революция" выразил свое разочарование в интеллигенции, которая была не в силах пережить разлад "своих мечтаний" с реальным ходом истории. Оптимизм поэта питался верой в то, что придут новые таланты, которые пока таятся в народе, "в которых еще спят творческие силы"; они-то и смогут "в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша усталая, несвежая и книжная литература".13 Блок писал: "Дело художника, обязанность художника - видеть то, что задумано... Что же задумано? Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью... Всем телом, всем сердцем, всем сознанием - слушайте Революцию". Либерально настроенная интеллигенция предала Блока анафеме, обвинив его в "кощунстве", "цинизме", "сухости сердца" и т.д., а непомерно импульсивная Зинаида Гиппиус отказала поэту в праве называться человеком.

Духовной зрелости и четкости художественного мировоззрения потребовала от писателей сама эпоха, круто и резко изменившаяся действительность. Блок на этом перевале забыл о своей Прекрасной Даме, призрачной деве в белом, и, к удивлению, даже к ужасу вчерашних друзей, оказавшихся неисправимыми символистами, декадентами и просто отступниками от идеалов трудового народа, заговорил в стихах, особенно в своей бессмертной поэме "Двенадцать", языком площадей, языком рабочих и солдатских казарм: "Гетры серые носила, шоколад Миньон жрала, с юнкерьем гулять ходила, с солдатьем теперь пошла... Эх, эх, попляши, больно ножки хороши..." Чуткое сердце поэта уловило неотразимую потребность обновления слова, слога, художественного образа. Он понял, что надо навсегда покидать сооруженную из слоновой кости башню уединения и поворачиваться к окружающему миру, к задачам времени. Слово и слог, как бы выхваченные им из уст народа, сблизили его с теми, кто шел "державным шагом" во мглу и непогодь с винтовкой за плечом, с красным флагом, пламенеющим на острие штыка.

В этот период в лирике Анны Ахматовой полыхали багряные отсветы Октября:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: "Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда..."

....................................................

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Первыми крупными литературными произведениями, отразившими события Октябрьской революции, стали поэма Александра Блока "Двенадцать" (1918) и пьеса Владимира Маяковского "Мистерия-Буфф" (1918).

Вздыбленная революционная действительность выдвинула новые социально-психологические критерии, которые потребовали от писателей структурных изменений художественных форм, опорных точек выразительности. Это было обусловлено самой жизнью, новизной и грандиозностью тем, новизной и грандиозностью задач, вставших перед литературой, потому что народ впервые почувствовал и понял, что искусство принадлежит ему и только ему, и освобожденный от многовековой эксплуатации, он захотел услышать правдиво рассказанную повесть о пройденном пути. Стремление писателей говорить об эпохе от имени людей, "язык которых еще коснеет, словарь которых не приспособлен к выражению необъятно больших, чем обычно, идей и чувств, пробужденных в них революцией, и которые, однако, стремятся на этом недостаточном языке со всею искренностью и точностью изобразить сложное и новое, терзающее или радующее душу", - это стремление было в первые революционные годы главенствующим.

И когда критики отмечали, что у Вс. Иванова нет иных красок, кроме тех, что почерпнуты из деревенского, негородского бытия, а отправным пунктом работы Леонова является "колоритное, локально окрашенное слово", когда для самих писателей были тождественны две проблемы - как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров, - все это было стремлением создать "эстетику достоверной реальности" словесными изобразительными средствами. Следование "музыке уличных слов и выражений" позволяла писателю посредством поэтического строя жизненного народного языка, фольклорных элементов передать необычность течения времени и происходящих событий, Ориентация на чужую словесную манеру была глубоко содержательна, ибо она была порождена стремлением воссоздать строй чувств и мыслей героя, приносящего с собою в повествование комплекс представлений и оценок своей среды. Речевая манера рассказчика (наличествующего или подразумеваемого) "строит" картину действительности, увиденную и раскрытую героем со своей точки зрения. Говоря словами Бахтина, доминанта художественного видения переместилась в сознание героя, и "весь мир стал выглядеть по-иному".

Это позволило писателям, с одной стороны, ввести в литературу многоголосую Русь, создать невиданное ранее разнообразие социальных типов, с другой - качественно обогатить стиль прозы. Сдвиг речи в сторону преобладания слова героя в своем крайнем и конечном выражении нес в себе возможность полного отмежевания автора от героя, позицию полного словесного невмешательства, поскольку герой сам со своими особенностями мышления и чувствования представительствовал от себя и говорил за себя. В этом были противоречия найденной формы, вскоре обнаружившиеся, в этом были и ее несомненные преимущества, остро ощущаемые писателями в эпоху демократизации литературы.

Молодые таланты, пришедшие в литературу на самой гущи народной солдатских, рабочих и крестьянских масс, - не только знали народную стихию, они сами были ее частицей. Они хорошо владели народным языком и, что особенно важно, чувствовали, понимали и выражали образ мышления народа, его психологический и умозренческий настрой, революционный пафос, и стремились поведать о событиях революции и гражданской войны как бы устами самого участника, отразив его личностное видение и восприятие.

Разве не таковы, скажем, повествователи из книги рассказов "Люди конные", написанной "чутким и своеобразным художником" (С. Буденный), участником революции Дмитрием Крутиковым? Послушаем "сердечную политграмоту" дядьки Захара Дудака:

"Ежели противник тебя сильнее на счет и ежели кони у него оборотисты, а кишка толще, ежели получилась у тебя неустойка и уносишь ты на жеребячьих ногах ежову голову - уноси, гад! Уноси и помни, будто есть еще впереди время и место подходящее, будто можешь ты, чертова дудка, обернуться и на супротивничка зубы оскалить.

Когда убьют под тобой коня и не случится тебе больше ничего, акромя как взяться за наган, и ежели есть в ем какая надежда, разряди ту надежду в свою пустую манерку.

Когда окружат тебя ненавистные противнички, засверкают глазами и шашечками над твоей папахой и нет у тебя вылаза от хрипучего приказа сдаваться нельзя. Подними ты, дружок, рученьки белые до горы, мотнись вперед и зубами норови ворогу в ногу вцепиться. Очень занятно, когда отсобачит вражья сабелька твою голову начисто с белой шейки и будет та головка забубенная мотаться туда-сюда на вражьей ноге.

Ежели, на худой конец, взяли тебя противнички под твои сучьи печенки, привели тебя, воробушка, в чистую горницу, в офицерский суд, искозыри ты, дружок любезный, всю эту нацию, плюнь сердечно на зеленый столик и конвойным скажи:

- Вали, братишка! Гони куда следует! Черти вы кислосерые, когда вы только мозги прочистите? Аммануют вас!

И когда поведут тебя, любезный боец, на смертельную казню и пальнут тебя на последнем твоем месте - не поддайся в останний час. Набери, дружок, силенки на четыре словечка, крикни врагу, чтобы не сомневался:

- Лярвы! Разве так стреляют?

Помереть потом можешь. Помереть каждому полагается".

Так сказывал Захар политграмоту, от которой стыли в гордости и решимости лица красногвардейцев.

Литература отражала не только победное шествие революции, но и трудность построения нового мира, сложность воспитания нового человека. Чтобы понять нового человека, раскрыть свойства его личности, литературе и искусству необходимо было выяснить и определить, что же порождало, развивало и утверждало эти свойства. Г.В. Плеханов в статье "К психологии рабочего движения" (1907) писал: "Его (рабочего человека. - Н.Ф.) тяготение к массе прямо пропорционально его стремлению к независимости, его сознанию собственного достоинства (курсив мой. - Н.Ф.), словом - развитию его индивидуальности". Бурное время несло с собою процесс демократизации литературы, отражение народного мировосприятия. Это коснулось и писателей "книжно-письменного" склада, а равно тех, для которых народное мироощущение было неразрывно связано с их происхождением и с их жизнью.

Писатели сплачивались для созидания и укрепления новой культуры, для борьбы с идеологией старого, отжившего свой век общества. Изображая духовный мир людей из народа, раскрывая идейный и моральный рост личности, писатели, отдавшие свое перо служению революции, поднимали народные массы к вершинам общественного сознания, звали на подвиги во имя самых высоких и светлых гуманистических идеалов. В своих книгах они возвеличивали прежде всего те черты и качества характера, которые выявляют активность человека, его неуемное желание преобразовать мир на справедливых социальных основах. Вот почему многие их герои, активно участвуя в революции, так страстно мечтают о будущем, о тех временах, когда люди обретут право на свободный труд. Ростом сознания нового человека мерила литература поступь исторического процесса.

Напитанная фольклорными соками, пробивала себе путь качественно новая литература, предназначенная не для узкого круга любителей изящной словесности, не для аристократических гостиных и блистательных салонов, а для широких народных масс, для солдатских казарм и балаганов, для постоялых дворов и для крестьян.

Ориентация на народнопоэтические образцы была не только выражением близости писателей нового типа к народной жизни, но и данью высокой традиции русской словесности. Вспомним: весь XIX век характеризуется дальнейшим освоением художественных богатств народного творчества. Появляются "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя, выходят в свет сказки Жуковского, Даля, Ершова. "Теперь, - писал Гоголь Жуковскому, воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, страшные граниты положены в фундамент". Народнопоэтические шедевры волновали и сердце А.С. Пушкина, большого знатока и тонкого ценителя фольклора. Вспомним его знаменитые сказки, "Песни западных славян". Творчество Пушкина вырастает на народной основе, и в этом его очарование и непреходящая ценность. Уже в годы юности видел он источник вдохновения в мире народной сказки:

Ах, умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И шепотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы.

......................................................

Тогда толпой с лазурной высоты

На ложе грез крылатые мечты,

Волшебники, волшебницы слетались

.......................................................

Терялся я в порыве сладких дум;

В глуши лесной, средь муромских пустыней

Встречал лихих Полканов и Добрыней,

И в вымыслах носился юный ум...

Пушкин, по словам Белинского, "настоящим образом вник в дух народной русской поэзии", положил начало новому этапу сближения литературы и фольклора. "В зрелой словесности, - писал Пушкин, - приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному". В народных сказках и песнях поэт высоко ценил дар творческого воображения, прекрасный и выразительный язык.

Не случайно поиски новых форм выражения часто соприкасались с фольклорной традицией, но в большинстве своем писатели ориентировались на сказовую манеру повествования. Исследователь Б. Эйхенбаум справедливо отмечал в 1925 году, что "нет, кажется, почти ни одного современного беллетриста, который не пробовал бы в той или иной форме писать сказом или близкой к нему манерой".14 И это естественно для нашей литературы, поэтому требует особого внимания.

Литературный сказ восходит ко времени Древней Руси. Зародившись в недрах древнерусской культуры, претерпевая естественные историко-генетические изменения, сказ сохранил некоторые из своих родовых признаков, дошедших до нашего времени. Русский сказ дерзнул войти туда, куда до него редко заглядывали рассказ и сказка: в шахты и в рудники, в ткацкие светелки, на курные обжигательные делянки и в деревенские "фабрички". Здесь, пожалуй, он первый обнаружил богатые поэтические жилы, о существовании которых до него и не подозревали, хотя пословица издревле намекала на эти подспудные кладовые. Изустный народный сказ сложился под жужжание веретена, под шум самопрялки, под стук ткацкого станка и звон молота о наковальню. Он вызван к жизни теми же духовными потребностями человека, что и изумительные по красоте слога, по богатству содержания былины и народные песни. Простому русскому человеку светили и лучина, и месяц, поблескивали и портновская игла, и лезо плотницкого топора; его ухо улавливало поэзию и в скрипе сохи Микулы Селяниновича, и в звоне меча Ильи Муромца, и в тысячеустом говоре фабрично-заводских стачек; его пути-дороги от старого-бывалого, через бури и грозы революционных лет пролегли к нашим дням. Быль умельческая, трудовая, героическая вдохнула в сказ новые силы, придала ему неповторимое своеобразие. XIX столетие обогатило русскую изящную словесность такими мастерами сказа как Лермонтов, Гоголь, Лесков, Короленко. Так "Левша" Н.С. Лескова покоряет красотой сказового слога, ароматом поэзии. Лесков доказал, что литературный сказ может доставить такое же эстетическое наслаждение, какое доставляют лучшие творения великих писателей. Неизбывная вера в неиссякаемые творческие силы народа, любовь к человеку труда, восхищение его мастерством, возведенным в степень высочайшего искусства, стремление выдвинуть мышление и видение простого человека на первый план, живая народная речь - вот те наиболее примечательные черты лесковского произведения, которые наряду с другими достоинствами классического сказа впоследствии наследует и будет развивать сказочный жанр в послеоктябрьский период.

Многие писатели XIX века обращались к сказовой форме повествования - и среди них М. Шолохов, К. Федин, В. Маяковский. В ряде "несказовых" произведений обнаруживается присутствие сказовых элементов. Например, в "Чапаеве" Д. Фурманова явно ощущаются стилевые приметы сказового повествования. Вспомним рассказ Чапаева о случае в Карпатах во время войны 1914 года, когда из-за паники погиб почти весь отряд... В ранних произведениях Л.М. Леонова сказовая манера становится средством речевой социальной и психологической характеристики героя. Леонова привлекали люди с нелегкой судьбой, привязанные к прошлому лишь в силу будничных привычек. Потеря родины стала для них настоящей трагедией, ибо та родина, которая существовала в их представлении и которую они понимали, ушла в небытие, а новая - реальная - была для них непостижимой. В таком свете предстают перед нами, например, герои рассказа "Бурыга". Жизнь лесных "окаяшек" катилась по ровной дорожке, пока не "запели топоры", "хряснули весело", "пошли гулять-целовать", "встал на бору железный стон". "Железное" подняло "окаяшек", разнесло их кого куда. Испания, в которую Бурыга попадает, страна чисто условная, как недостоверны и его приключения у испанского графа, испанской купчихи и немца Бутерброта. Вот он "в сюртуке ходит", "волосы бобриком стрижет", а "серыми мутными утрами, когда зашевелится в бесьем сердце лесная тоска, ворует рюмками у Бутерброта коньяк". "Лесная тоска" и выступает в леоновском произведении как ведущий мотив. "Я, Шарик, домой хочу идти... Туда, - говорит Бурыга. - Не то, что у вас тут... у нас по-другому... Тебе, Шарик, не понять... Я туда пешком пойду". И Бурыга уходит в родные места. Даже ночь помогает ему, она обещает его "в тьму закутать", где нужно - на крыльях пронести. Фольклорные мотивы усиливают изображение духовной обреченности персонажа. Настроение рассказа, созданное массой сказочно-бытовых деталей, усиливается концовкой... "В ту ночь до утра выл Шарик на дворе... И выл, и выл, не давая городу спать, не давая тишине землю сном окутать... Понятно, собачья тоска - не фунт изюму!" Фантастический образ лесного существа Бурыги представляет собой воплощение тоски по родине.

В целом сказ не исчерпывал стилевые поиски литературы 20-х годов. Тем не менее он влиял на художественный ландшафт. Русский литературный сказ одно из оригинальных явлений мировой культуры.

Огромное значение для становления нового литературного сказа имело произведение Сергея Есенина "Песнь о великом походе". Над Россией, не успевшей еще залечить глубокие раны, нанесенные первой мировой и гражданской войнами, зазвучала песнь, в которой тесно сплелись история и современность.

Вы послушайте

Новый вольный сказ,

Новый вольный сказ

Про житье у нас.

Первый сказ о том,

Что давно было.

А второй - про то,

Что сейчас всплыло.

"Песнь о великом походе" вобрала в свою сюжетную канву главнейшие события почти двух веков. Здесь мы имеем пример счастливого слияния поэтического "я" с миллионными массами. Устами певца как бы ведут сказание непосредственные участники далекой и близкой истории, цепочка описываемых событий тянется от деяний Петра Великого и его сподвижника Лефорта до сражений красных питерцев под Лиговым, до боев революционных полков с Калединым, Колчаком и Врангелем. Источник творчества подлинного художника в народе.

Если мы сопоставим "Песнь о великом походе" с лермонтовской "Песней про царя Ивана Васильевича...", то найдем много общего в их манере сказывать, в их словесных узорах, поражающих своей народностью и строгостью отбора устно-поэтических традиционных образов. Не случайно современник Лермонтова Н.А. Бестужев в письме к брату из Петровского завода 4 июля 1838 г. отмечал, что главное достоинство "Песни про царя Ивана Васильевича..." состоит в умении поэта "передавать народность и ее историю".15

На первой же странице есенинского сказа склад и слог отчетливо выявляют колорит образного живого просторечия: "непутевый дяк", "стал быть", "уж и как у нас, ребята". При этом просторечие нигде не питается словами и оборотами, стоящими за чертой литературного языка и общедоступности; это именно живой разговорный народный язык с его неисчерпаемыми словообразованиями, с его веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе "лица необщее выражение".

И тут поэту приходит на помощь животворное просторечие с его неисчерпаемостью словообразования, с его незатасканными оборотами, веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе "лица необщее выражение". В контексте сказа так уместны "миляги", "тараканы, сверчки запечные", "дрохва (дрофа) подбитая". Или: "По Тверской-Ямской под дугою вбряк", "И навек задрал лапти кверху дьяк", "У него, знать, в жисть не болят бока". Здесь народный говор, просеянный сквозь сердце поэта и его чуткий слух, предстает перед нами во всем своем цветении. Как умельцы сталевары сплавливают воедино разные металлы, чтобы затем получать новые марки, так и поэт-сказатель разнородные, на первый и неискушенный взгляд, словесные и стилевые породы превращает пламенем художественного дарования в нечто однородное и уже незабываемое, не подлежащее пересмотру и переделке:

У Петра был двор,

На дворе был кол,

На колу - мочало.

Это только, ребята,

Начало.

С подлинно артистическим мастерством ввел поэт в свою эпопею чисто сказочный традиционный зачин. Прозаическая строка, взятая целиком из сказки, как бы заново родилась на свет и зазвучала совсем по-другому. Привитая к необычному для нее строю, она хорошо прижилась, как приживается привитая умелой рукой садовника веточка культурного садового растения к дичку. Прижилась, пошла в рост, зацвела и принесла плоды.

А рядом с ней на том же дичке опушилась зеленой листвой и другая ветвь - на этот раз принесенная из былинного сада-виноградника:

Ой, суров наш царь,

Алексеич Петр.

Он в единый дух

Ведро пива пьет.

Пивное ведро изготовлено здесь из того же злата-серебра, из которого певцы-былинники во времена давние ковали винные медовые чаши для святорусских богатырей, чаши вместимостью в полтора ведра и больше.

Курит - дым идет

На три сажени...

И вот к богатырскому дыму с непобедимой заставы уже льнет дым костров красных партизан. В речь и образы, осветленные и проверенные временем, врывается голос новой эпохи, голос рабоче-крестьянских масс, пришедших в невиданное.

В напевно-величавый гуслярский лад вплетается стремительная частушка XX века с ее торопливо-лихорадочным ритмом, имеющим что-то общее со стуком станка, с рокотом мотора, с бегом машины.

Ах, рыбки мои,

Мелки косточки,

Вы, крестьянские ребята,

Подросточки.

Ни наготой вас не взять,

Ни рязанами,

Вы гольем пошли гулять

С партизанами.

Ритмы разных исторических эпох могут слиться в единое художественное целое, воплотиться в самобытном неповторяемом произведении, если художник стоит вровень со своим веком, если миропонимание и мироощущение его озарено передовыми идеями времени.

Наряду с известными мастерами жанра сказа прошлого века П.П. Бажовым и М.Х. Кочневым следует назвать северянина Степана Писахова, писателя и живописца. В своих пейзажах и сказах он изобразил таинственно-фантастическую красоту русского Севера. Он - фантазер, лирик, влюбленный в скромные краски скудной тундровой природы, однообразной серой водной глади. При этом он психологически тонко передает одинокость человеческой души, покоя и гармонии с природой полярного безмолвия. Эту томительную одинокость Писахов воплощает во много раз повторяемых сиротливо возвышающихся айсбергах и соснах, в деревянных церквушках и крестах, в легкокрылых парусниках, одиноко парящих в дымке тускло мерцающего холодного горизонта. Во всем пейзажном творчестве художника Писахова чувствуется давление природы на человека.

Быть может, по контрасту так кипуча, так обворожительна и раскованна стихия его литературного слова, излетающего из родников народной речи. А как сам автор оценивал свое литературное творчество? В письме к известному писателю Ивану Соколову-Микитову он отмечал (30 августа 1949 г.): "Сказки не то, что писать о чем-либо знаемом. Там только надо обсказать. В сказке часто не знаю, как повернется узор. Сколько соблазнов! Будто зазывают в разные закоулки, полянки. Бывает, что плету одну, а рядом вьется другая сказка. Иногда теряется, а порой и попутно удается на бумагу уложить. Пока сказка вьется, пока вся еще не сказана, узор еще не совсем готов и нет последнего слова, сказка хрупка. Законченную торопятся назвать народной!.." Сочинять и сказывать сказки он начал рано, но записывал редко. Его дед Леонтий родом из Пинежского района был сказочник. Записывать его сказки никому в голову не приходило, но он прослыл как большой и искусный рассказчик. На промысел Леонтия брали сказочником.

Свои сказки (сказы) Степан Писахов нередко писал "с натуры", наполняя их вымыслом, сдобренным юмором. Вот: "Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.

Секрет не велик. Я сказал:

- С 1879 года.

- Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?

Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ.

- Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью:

А-р-х-а-н-г-е-л-ь-с-к.

Народ ютился кругом столба.

Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, в мороз - дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал...

Можно было сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в "дикий север". Ему хотелось впечатлений".

Много ли мы знаем поэтических родников, из которых бы вот с таким сказово-серебряным журчанием выливались кипучие струи истинного народного юмора? Вообще сказывание всегда отличало народное остроумие, едкий сарказм, певучее изложение событий и сопряжение в одном смысловом ряду, казалось бы, не сопрягаемых логических понятий и явлений... Контрастность, несовместимость образов и явлений придают сказам занимательность, большую силу поэтического иносказания. Вот отрывок одного их них ("Не любо - не слушай"). "А на том берегу всякая благодать, всякое благотворение... Семга да треска сами ловятся, сами потрошатся, сами солятся, сами в боки ложатся. Рыбаки только бочки к берегу подкатывают да днища заколачивают. А которая рыба побойчей - выпотрошится да в пирог завернется. Семга, да латусина ловчее всех рыб в пироги заворачивается. Хозяйки только маслом пироги смазывают да в печку подсаживают. Белые медведи молоком торгуют - приучены. Белые медвежата семечками и папиросами промышляют. Птички всякие чирипикают: полярные совы, чайки, гаги, гагарки, гуси, лебеди, северные орлы, пингвины. Пингвины у нас не водятся, но приезжают на заработки, с шарманкой ходят да с бубном, а иные обезьяной одеваются, всякие штуки представляют... А в большой праздник да возмутся пингвины с белыми медведями хороводы водить, да еще вприсядку пустятся, ну, до уморенья! А моржи да тюлени с нерпами у берега в воде да поуркивают - музыку делают по-своему".

Отметим, что в сочинениях сказового плана повествователь полновластный распорядитель вымысла, и властелин над теми поэтическими сокровищами, которые добыты из глубин океана народного. Но за повествователем искусно скрывается писатель... Элемент сказочности и придает литературному произведению любого жанра особую прелесть оригинальности, составляет его нарядную сторону. Ведь сказка, если вдуматься, - это светлая надежда, мечта, а без мечты и надежды жить невозможно.

II

В двадцатые годы формируется эстетический идеал и задачи искусства, осознающего себя новаторским по духу и содержанию. Вместе с тем не прекращается борьба как с откровенными и прикровенными идейными противниками, так и со сторонниками левацких воззрений, равно как и догматиками различных оттенков. В то же время шел напряженный творческий поиск новых форм и средств, которые гармонировали бы с главными тенденциями и задачами эпохи. Вопросы участия искусства в преобразования мира в эту пору частично совпадали, что позволяет уяснить, почему, например, представители авангарда пытались участвовать в революции, претендуя, правда, на главенство в художественной сфере. Вместе с тем внутри того же авангарда, включавшего в себя различные "измы" буржуазного толка, происходил процесс поляризации тенденций. Но жизнь постепенно входила в свое русло - в результате передовые мастере сближались с революционным искусством или покидали группировки, с которыми было связано начало их творческой деятельности. Словом, внутри самих группировок образовывались подчас весьма противоположные полюсы. Например, К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов, с одной стороны, и Л. Лунц, отчасти М. Зощенко - с другой; В. Маяковский, Н. Асеев, С. Кирсанов, с одной стороны, и Н. Чужак, О. Брик - с другой и т.д.. Подобное размежевание приводило к распаду того или иного "изма", что характерно для судеб экспрессионизма, футуризма и других менее известных течений.

О плодотворности творческих их усилий свидетельствует влияние произведений на общественную жизнь. Не будем перечислять имена известных писателей и популярные среди широкого круга сочинения. Наша задача определить общее направление творческого процесса, диалектику российской словесности, характеризующуюся последовательностью в отстаивании созидательных начал жизни.

Нелегко давались первые шаги по неизведанным тропам строительства нового искусства, которые были извилисты и трудно одолимы. Речь шла об искусстве совершенно нового типа - народном искусстве. Естественно, были срывы, ошибки, заблуждения и распри между разномастными писательскими объединениями и группировками. Об этом красноречиво говорят писатели старшего поколения в своих книгах и автобиографиях, а также сборниках статей ("За тридцать лет" А. Фадеева, "Писатель, искусство, время" К. Федина, "О литературе" А. Сейфуллиной, "Современники" Ю. Либединского и других).

Вот, к примеру, свидетельство Б. Лавренева, примыкавшего в молодости к футуристам. Близко столкнувшись с жизнью и солдатами в первую мировую войну, он понял, как далеко от действительности футуристы с их мелочными претензиями и тупым высокомериям. "Я, - отмечал он, - с отвращением вспоминал мелкую клоунаду футуристических скандалов, мышиную возню литературных стычек. Какими непотребными стали в моем сознании полосатые кофты и размалеванные морды, игры в стихотворные бирюльки перед величием молчаливого беззаветного и великого ратного подвига народа!" Позже, в 1918 году, в Москве, продолжает писатель, он вновь попал в среду футуристов: "Странной и дикой показалась мне она в это время. Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде "Кафе футуристов", "Стойло Пегаса", "Музыкальная табакерка", я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой. ...Атмосфера литературной Москвы 1918 года была настолько отвратительна для меня, что осенью я ушел с бронепоездом на фронт".16

Молодая литература отличалась разнообразием творческих поисков - здесь были символисты и декаденты (А. Белый, М. Волошин, Ф. Сологуб), футуристы (Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Хлебников и другие), имажинисты (В. Шершеневич, А. Мариенгоф), О. Мандельштам рекламировал акмеизм. В свою очередь пролеткультовцы ратовали за литературу "механизированных толп, не знающую ничего интимного и лирического", а пролетарские поэты ("Кузница" призывали к коллективизму). "Многие молодые, - писал М. Горький, - приучаются виртуозничать и фокусничать словами, раньше чем начинают понимать грандиозность, творимого людьми..."17 Нелепейшее кривляние, пустословие и неурядицы выдавались за "существенно истинные" формы чисто пролетарского искусства и пролетарской культуры. Внимательно наблюдавший за ходом литературного развития тех лет, Дмитрий Фурманов отметил в дневнике:

"1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталанность задорных, заносчивых "пионеров". 9. Вычурность, оригинальничанье".18

Отнюдь не случайно в первое десятилетие после революции со страниц печатных органов бурным потоком выливалось сочинительство, преподносимого под видом новаторства, оказавшегося на поверку всего-навсего саморекламой или претензией на вождизм в литературе. Подобная претенциозная пестрятина, написанная на русском языке, была начисто лишена национальной самобытности. Расцвеченные анемичные рифмами и вымученными образами, такие литературные фокусы читать тяжело и неприятно. Наделенные типичными биографическими справками, люди начала ХХ века выступали в них как размытые тени, как умозрительные схемы. Они клокотали лжестрастями, а их недоступность для читателя шла не от психологической и душевной сложности, а от схоластически-конструктивной зауми. Строфа и интонация, метафора и поэтический образ, механически пересаженные из чужой культуры, из иного социального мира не имели сколько-нибудь прослеживаемой родословной, связывающей их с классическим наследием и духом народного искусства.

Такие сочинения, отторгнутые от ощущений, мыслей и действий современников, писали и такие талантливые поэты, как Андрей Белый. Автор сложный, во многом противоречивый, он нашел в себе силы порвать с прошлым, но его холодно-созерцательные сочинения тех лет были насыщены отвлечениями, абстрактными формулами и походили на разновидность переводов неведомо с какого безликого космополитического оригинала. Стихи, написанные современником грандиозных социальных потрясений в России, стали невыразительными условными знаками этих потрясений.

Пестрота взглядов, позиций, убеждений и прочее была поразительна в те годы. Не стремясь охватить сложные контрасты художества, отметим лишь, что о литературных группировках и течениях той поры написано горы статей, монографий, коллективных трудов, в которых представлен обширный исторический и фактический материал. Важно подчеркнуть другое - живой творческий процесс продолжал набирать силу, совершенствуясь и углубляясь, Литература уверенно поднималась на вершину искусства слова.

Вторая половина двадцатых показала, что сулит духовной культуре доведенный до абсурда классовый подход рапповцев, объявивших врагами всех, кто не согласен с их политикой в литературе. Горе тем, кто не укладывался в прокрустово ложе их манифестов, согласованных с Троцким, Бухариным и Ягодой. В редакционной статье журнала "На литературном посту" (1928 год) все несогласные с их постулатами объявлялись не более и не менее как "идеологические интервенты". Разумеется, таковыми подразумевались наиболее талантливые русские писатели, исповедующие традиции национальной классической культуры. Они клеймились "попутчиками", отлучались от "генеральной линии пролетарской литературы", подвергались всяческим унижениям.

При ближайшем рассмотрении миф о больших художественных достижениях в 20-е годы, не имеет под собой реальной почвы. Большинство, прославляемых рапповскими вождями сочинителей, вознамерившихся творить "вторую действительность", т.е. произведения искусства, имели весьма смутное представление о творческом процессе, а в силу аптекарско-ростовщического мышления отличались невежеством в общекультурном плане. Между тем к этому времени в русской культуре в следствие репрессий против русской интеллигенции образовались зияющие пустоты, которые быстро заполнялись представителями "малых народов", как они писали в анкетах, пролетарского происхождения. Это были в основном дети аптекарей, мелких торговцев, недоучившиеся студенты и прочие социальные элементы без определенных занятий. Поддерживаемые новой властью, где командные высоты занимали люди по сути космополитского толка, они заполонили средства массовой информации, медицину, науку, искусство и литературу.

Наступала пора "перековки", "переделки" человека и воспевания личности, одержимой лишь одной страстью - разрушением нации, веры, истории, природы. Любопытно, что даже Максим Горький требовал оптимизма и героизма, как он выражался, прометеизации главного действующего лица "человека-товарища - врага природы, окружающей его". В свою очередь, обосновывая концепцию романа "Разгром", А. Фадеев заявлял, что в "гражданской войне происходит отбор человеческого материала... Происходит огромнейшая переделка людей". И чтобы ни у кого не возникло сомнение на этот счет, добавлял: ""Переделка" людей происходит успешно потому, что руководят большевистской идеей такие как Левинсон - человек "особой, правильной породы", кстати, близкой по духу рапповским идеологам, стремящимся к "перековке" общества и подготовке кадров интеллигенции, натренированных идеологически на антирусский манер. Отсюда лозунг, провозглашенный Н.И. Бухариным: "Мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике". Процесс сей штамповки сопровождался жестоким преследованием вплоть до физического уничтожения русской - а шире славянской! - духовной элиты. Именно в 20-е годы было положено начало оскопления национального самосознания, столь драматически отразившегося впоследствии на духовном состоянии народа.

Тут впору хотя бы пунктирно отметить роль "Литературной газеты" в истории литературы. Правду сказать, она отличалась сервильным уклоном и искусно завуалированным антирусским акцентом. 5 апреля 1935 года газета стращала: "Классовый враг стремится проникнуть и в советскую художественную литературу (...) протаскивает в своих произведениях в замаскированной форме... подлые идейки... пытается проникнуть и в писательские организации, используя в своих враждебных нам интересах высокое звание члена Союза Советских писателей...". Здесь же назван и "контрреволюционер" - это С. Сергеев-Ценский, написавший "враждебный и клеветнический" рассказ "Поезд с юга". А три недели спустя ею был опубликован обзор поэзии за 1934 год, в котором ряд поэтов обвинялись в "кулацком уклоне", "классово-враждебных позициях" и прочих грехах. Скажем, Б. Корнилову приписывалось "отсутствие широко обоснованного революционного мировоззрения", а сверх того, у него "нет глубокого понимания борьбы между большевиками и кулачьем". Известность же Павла Васильева, подавалась читателю не более как печальный эпизод в истории литературной жизни и т.д. Страницы "Литературной газеты" пестрели именами Артема Веселого, Бориса Пильняка, Ивана Катаева и других писателей, коих обвиняли в декадансе, идейном разложении а равно и шпионаже в пользу иностранных государств. Одновременно изощренной травле и унижению подвергались Есенин и Шолохов, Булгаков и Замятин и многие другие.

Писатели либерально-интернационального толка всегда оказывались первыми, когда дело касалось выгоды. Они выше окружающих, пусть несчастье падает на головы других - лишь бы они благоденствовали. А этими другими были славяне и прежде всего русские. Так было и на этот раз, когда "отборные" инженеры человеческих душ созерцали строительство Беломорско-Балтийского канала. Конечно, им было ведомо, сколько десятков тысяч жизней ушло в землю при его сооружении, в каких нечеловеческих условиях приходилось работать заключенным и к каким методам принуждения прибегали карательные органы, "перековывая естественных врагов общества в честных трудящихся" (Лев Славин). Все они знали и сознательно и пылко воздавали хвалу ОГПУ и его главарю Генаху Ягоде.

Вот: "ОГПУ - смелый, умный и упрямый мастер" (Евг. Шварц, 27 августа 1933 года); "Восхищены грандиозной работой ОГПУ" (художники Кукрыниксы, 22 августа 1933 года). А Лев Кассиль радостно возопил 22 августа-33 года: "Об этих пяти днях буду помнить, думать многие ночи, месяцы, годы. Каждый день, проведенный на канале, вмещал столько впечатлений, что к вечеру мы чувствовали себя как-то повзрослевшими, углубленными и... немножко обалдевшими. Хочется тотчас откликнуться своим трудом, собственным делом. Но все виденное за эти дни так огромно, сложно, необычно, что хлынувший напористый поток новых мыслей, решительных утверждений готов смести все установившиеся представления о людях, вещах, делах. И хочется об этом новом написать по новому. Потрясающее путешествие!"

Ему вторил Евгений Габрилович: "Мы видели на канале десятки замечательных сооружений, каждое из которых эмоционально воздействует с силой подлинного художественного произведения. Мы видели также, бывших воров, недавних преступников, вчерашних врагов революции - строителей канала, ставших полноценными гражданами социалистической родины. Все это сделала наша партия, сделали чекисты, которым партия поручила строить величайший канал и перевоспитывать десятки тысяч людей.

Нам, советским писателям, которые призваны "перестраивать души"следует поучиться этому труднейшему и ответственейшему мастерству - у ОГПУ".19

В таком же духе выдержаны высказывания всех остальных "отборных" тружеников пера, посетивших Беломорканал. Что это: дань лицемерной условности или трусость перед костоломами Ягоды? Это было, но где-то на заднем плане, главное же скрывалось в затаенной ненависти к заключенным, которые в большинстве своем были врагами Ягоды и его соплеменников. Однако не помогли льстивые панегирики, расточаемые большевикам подобными сочинителями - вскоре многие из них совершили "потрясающее путешествие" в застенки ОГПУ опять же на предмет - "перековки душ"... Поэтому нет надобности оправдывать подобные поступки литераторов лишь жестокими обстоятельствами тридцатых годов, как попытался сделать Константин Федин: "...Мы были детьми революции, и мы сознательно брали на себя труд, может быть и непосильный, но неизбежный: мы хотели, мы обязаны были, наконец, мы жаждали говорить о том, чем жили. Война и революция были основой нашего переживания. Дать это переживание в искусстве стало задачей нашей биографии. Задача решалась то неверно, но неполно, с ошибками и не по готовым ответам задачников".20

Стало быть, уже к началу 30-х годов в литературе сложилась довольно своеобразная ситуация, а точнее расстановка сил, борьба между коими будет нарастать вплоть до начала XXI века. Но не будем забегать вперед. Итак, за немногими исключениями (уклонились от приглашения Ягоды только Л. Леонов и М. Булгаков) труженики пера известного толка "под напором новых мыслей" (Кассиль) самозабвенно и радостно перековали человека не только в своих опусах, но и в реальной жизни, укрепляя тем самым авторитет карательных органов и, разумеется, свое материальное благополучие и душевный комфорт. Такая вот картинка из их жизни, призванных участвовать в перевоспитании строителей Беломоро-Балтийского канала: "Писатели шумно усаживаются за стол, разворачивают накрахмаленные салфетки (...), накладывают на тарелки салат, красную рыбу, черпают ложками рассыпчатую красную икру, наполняют бокалы, рюмки".

Автор выше приведенных строк писатель Александр Авдеенко, который по рекомендации Максима Горького и распоряжению наркома Генаха Гиршевича Ягоды был назначен заместителем начальника лагеря на канале Москва-Волга, с присвоением воинского звания, ношением оружия и всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Кроме того, ему вменялось в обязанность восхвалять режим и писать о том, как "десятки тысяч (...) правонарушителей будут перекованы трудом, приносящим радость..." Меж тем "мастера ОГПУ", призванные "переустраивать души" (Габрилович), блистая предупредительностью и добродушием, знакомят московских правдолюбов с героическими успехами строителей-заключенных, так сказать, в их "перекованном" виде, а в каждом пункте прибытия их встречают с великими почестями: гремят оркестры, преподносится хлеб-соль, одаряются цветами и морем лучезарных улыбок, дирижируемых начальством Гулага... После возвращения в Москву - за работу: дружно заскрипели перья летописцев и на листы бумаги полилась лживая словесная патока. Глядь, а уже выдана на гора роскошно изданная книга о Белбалтлаге.

И.В. Сталин взял ее в руки, полистал, презрительно усмехнулся в усы и немало подивился тому, с каким пафосом сытые сочинители разглагольствовали о "величайшем эксперименте п о п е р е к о в к е профессиональных преступников, кулаков и прочих государственных преступников". Не ускользнуло от его внимания и славословие условий жизни в лагере, способствующих перековке зэков из угрюмых, озлобленных обстоятельствами людей в жизнерадостных ударников труда...

Пройдет совсем немного времени, и авторы пафосной книги в сафьяновом переплете на деле убедятся, что спецлагеря далеко не курортные места... А пока Габриловичи, Авербахи, Кассили, Безыменские и иже с ними изображают жестокую классовую борьбу по переустройству общества в выгодных для них розовых красках и третируют (этот процесс будет продолжаться многие десятилетия) тех, кто писал честные и правдивые произведения, в которых изображалась жизнь, как она есть.

***

"Величайшие произведения искусства, созданные революцией, - писал Ромен Роллан в предисловии к французскому изданию романа Николая Островского "Как закалялась сталь", - это люди, порожденные ею". Развитие и становление новых моральных принципов и духовных ценностей осуществлялось в ходе глубоких экономических и социально-политических преобразований. Молодая литература следовала принципу правдивого освещения происходящих событий, подсвеченных жестокой братоубийственной войной. Раскрывая народные характеры, возвеличивая человеческую личность, писатели поспешествовали росту общественного сознания, пробуждению национального достоинства широких масс. Их произведения - это многоплановая мозаика времени, полная трагизма и народ выступает в ней как могучая сила истории.

Новая российская словесность и ее теория формировались и совершенствовались в ходе трудных социальных преобразований. Осмысливая ее первые шаги, поражаешься смелости первопроходцев. Первый съезд писателей (1934) подвел итоги пройденного пути, приняв "Устав Союза советских писателей", в котором определены главные принципы литературы нового типа. "Социалистический реализм, - записано в уставе, - требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма".21 Это отвечало общественным устремлениям, вносило ясность и определенность в разброд и шатания.

Труден путь первооткрывателя. Вздыбленная, растревоженная действительность жестко ставила перед писателями множество сложных задач, требующих совершенствования форм выражения и углубления художественного анализа. Шел трудный, порою мучительный поиск, возникали тупиковые ситуации, разочарования. По идейным, эстетическим и политическим убеждениям сшибались между собой различные группы, течения, объединения. За редким исключением, писатели входили в то или иное образование.

Первые десятилетия, несмотря на драматизм переходного периода, ознаменовались такими шедеврами, как "Тихий Дон" Михаила Шолохова, "Педагогическая поэма" Антона Макаренко, "Как закалялась сталь" Николая Островского, "Петр I" Алексея Толстого, сатирическая комедия "Клоп" Владимира Маяковского и другие.

В названных произведениях сложные представления о жизни, об обществе и государстве, правде и кривде рассмотрены в контексте широкой исторической перспективы. С другой стороны, произошло укрупнение героя, создание образа духовно богатой, цельной личности с ее верой в идеалы добра и социальную справедливость.

Большим достижением литературы было создание образа положительно прекрасного человека, идеал которого - мир гармонического развития личности, мир высокого духовного уровня и нравственного совершенства. Не менее важно и то, что впервые в художественной практике русская литература продемонстрировала стремление не только к глубокому отражению действительности, но и к синтезу ее лучших сторон осмысленных через призму жизни, мышления и видения простого человека.

К выдающимся произведениям 20-х - начала 30-х годов относятся "Падение Даира" (1923) А. Малышкина, "Города и годы" (1925) К. Федина, "Барсуки" (1925) Л. Леонова. Драматургия представлена пьесами "Бронепоезд 14-69" (1922) Вс. Иванова, "Любовью Яровой" (1927) К. Тренева, "Разломом" (1927) Б. Лавренева. Глубокое раскрытие тема революции и гражданской войны получила в "Чапаеве" (1923) Д. Фурманова, "Железном потоке" (1924) А. Серафимовича, "Разгроме" (1927) А. Фадеева, а также в романе Н. Островского "Как закалялась сталь" (весь роман вышел в 1934 году). В этот же период создаются эпопеи "Тихий Дон" М. Шолохова (тома I и II - 1928, том III 1929 - 1932) и "Хождение по мукам" А. Толстого ("Сестры" 1921 - 1922, "Восемнадцатый года" 1927 -- 1928).

Творческий процесс обогащался новыми явлениями. Художественное открытие в литературе не является лишь результатом внутреннего самодвижения литературы; ее новаторство строго обусловлено коренными сдвигами в социальной жизни общества, достигнутыми писателем и выраженными в соответственной форме. Творчество Льва Толстого, по определению В. И. Ленина, - "шаг вперед в художественном развитии всего человечества". В русской литературе А.С. Пушкин, по словам Максима Горького, - "начало всех начал". Определяя новаторство М.Ю. Лермонтова, В.Г. Белинский утверждал: "Равен ли по силе таланта или еще и выше Пушкина был Лермонтов - не в том вопрос: несомненно только, что, даже и не будучи выше Пушкина, Лермонтов призван был выразить собою и удовлетворить своею поэзией несравненно высшее, по своим требованиям и своему характеру, время, чем то, которого выражением была поэзия Пушкина". Открытие нового в жизни и его воплощение в художественном произведении - свидетельство несомненной одаренности автора. "Когда мы говорим "художник-новатор", - писал А. Фадеев, - то, конечно, вкладываем в это сочетание слов не то значение, или, вернее, не только то значение, что писатель открыл новые приемы, новые формы. Такие открытия, спору нет, необходимы. Без них немыслимо движение искусства вперед. Но для нас новаторство приобретает значение неизмеримо большее. Новатором мы называем человека, который прежде всего открыл новое в жизни, открыл и художественно отобразил это новое в его развитии, в перспективе".

Нельзя забывать и о другой стороне дела. Новаторство литературы органически связано с культурным наследием. Это сложный диалектический процесс, требующий серьезного исследования. Дело в том, что перед каждым обществом неизбежно встает необходимость определить свое отношение к прошлому, решить, что из него и в каком объеме следует принимать, усваивать, развивать, а что отодвигать в сторону, отвергать как обветшалое или даже в чем-то вовсе неприемлемое. Жизнь находится в постоянном движении, преодолевая препятствия и противоречия. На разных этапах развития социалистической цивилизации отмечаются различные подходы к наследию.

Речь идет о трех таких этапах, обусловленных общественным развитием, уровнем национального самосознания. Первый этап - это ранний послеоктябрьский период, когда решался вопрос: быть или не быть духовному наследию важнейшей составной частью новой культуры. В силу ряда объективных (и субъективных) причин давала о себе знать тенденция недоверчивого, нигилистического отношения ко всему тому, что осталось от "старого мира". С предельной ясностью проявилось это в теории и в практике Пролеткульта, критика ошибок которого дала возможность расчистить путь к многоликому океану классики. Второй этап, начиная с 30-х годов, являет собой поворот к непреходящим духовным ценностям прошлых веков. Однако главное внимание в это время привлекают в основном те явления художественного наследия, которые были созвучны идейным устремлениям общества. В эти годы растет интерес к тому, что по сути своей выражало пафос отрицания, непримиримости ко всей системе нравственного, социального и физического закрепощения человека. В таком действительно избирательном подходе была своя логика и безусловная историческая справедливость: огромный пласт культурных ценностей минувшего включался в бескомпромиссную борьбу за переустройство жизни. Но это была лишь часть целого, которое по-настоящему еще не воспринималось как прочный фундамент новой духовности. Наконец - третий этап овладения наследием, начиная с 40-х - вплоть до 90-х годов, характеризуется рядом примечательных особенностей и представляет более высокий уровень по сравнению с двумя предыдущими: достоянием общества становятся многие, ранее преданные забвению, а то и вовсе отвергнутые художники, литературные направления, а равно сложные явления национальной и мировой культуры... Увы, в начале девяностых годов этот процесс был насильственно приостановлен... К этой проблеме мы еще вернемся.

Вместе с литературой набирает силу и теоретическая мысль. Уже в 20 30-е годы, а затем в последующие десятилетия генезису, становлению и сущности изящной словесности было посвящено множество исследований. О плодотворности творческих усилий ученых свидетельствует их влияние на живой художественный процесс. Не будем перечислять имена и научные труды, нам важно определить о б щ е е н а п р а в л е н и е теоретической мысли, характеризующейся ее приверженностью литературе. Здесь надо сказать и о том, что она была обращена к широкой исторической перспективе, а равно и к мировой художественной культуре. Истинность, действенность научной теории (в том числе и литературной) проверяется практикой. Общественно-политическая ситуация тридцатых, а затем пятидесятых годов явилась для литературной теории, очередным испытанием на прочность. В борьбе с шатаниями, ревизионистской истерией и спекулятивными концепциями она выстояла, открыв новые возможности для углубления художественного анализа. Последующие годы принесли ряд трудов, исследующих широту возможностей искусства, его генезис, национальное своеобразие и соотношение с другими направлениями. Вместе с тем углубился анализ взаимосвязей между содержанием и формой, принципа народности и художественного историзма.

Сформировавшись в конкретно-исторических условиях, литературная теория исповедовала гуманистический тезис, согласно которому социалистическая культура есть закономерный этап дальнейшего развития отечественной традиции. Перед критиками и литературоведами встала задача объяснения феномена литературы нового типа. Но всегда ли им доставало знаний и историзма при объяснении сложных процессов развития словесности? Истина состоит в том, что несмотря на известные конъюнктурные предпосылки и методологические просчеты, литературоведческая мысль была верна передовым идеям и главным принципам искусства.

Начиная с 70-х годов заметно обостряется борьба вокруг толкования законов искусства. Литературоведение и критика вновь оказались перед неизбежностью совершенствования, уточнения, а в некоторых вопросах и пересмотра выводов и определений, которые уже не объясняли глубину и многообразие литературы второй половины XX столетия. Увы, наши высоколобые теоретики, а вслед за ними и критики с оглядкой на Запад начали "уточнять", "размягчать" коренные эстетические принципы, вследствие чего был опошлен образ положительно прекрасного человека, как сердцевина эстетического идеала, размывались такие понятия как "правда", "идейность" "классовость" и т.д. Так, в конце концов, литературная теория, подобно унтер-офицерской вдове, сама себя высекла, о чем речь впереди.

III

С первых лет своего существования новая литература подверглась ожесточенным и изощренным нападкам, кои продолжаются до сих пор, меняя формы и методы, но оставаясь несправедливыми и беспощадными. Так в 1924 году злая, как фурия, Зинаида Гиппиус вещала, будто в России с 1918 года "нет литературы, нет писателей, нет ничего: темный провал". Впрочем, год спустя, небезызвестный недруг России Федор Степун вынужден был констатировать: "Нет спора: недостатков и очень неприятных в советской литературе много, - и все же важнее ее достоинства. Главное достоинство советской литературы в том, что она, при всех своих недостатках, как-никак есть".22 "Свободный цивилизованный" мир, включая Италию, США, Францию, Японию, Англию всеми доступными ему способами (замалчивание, идеологическое давление, фальсификация, ложь) всячески препятствовал и препятствует распространению лучших книг наших писателей.

Подвергались преследованию и те писатели Запада, которые исповедовали социалистические идеи. Вот яркий пример. 29 декабря 1939 года Теодор Драйзер писал директору ИМЛИ им. Горького И.И. Анисимову. "Дорогой мистер Анисимов, вчера я отправил Вам письмо в связи с предполагаемым 10-томным изданием моих произведений. В этом письме Вы найдете все указания. Я пишу сейчас, чтобы добавить к этому письму (оно и без того было уж слишком большим), что я благодарю Вас за перевод на 377,25 доллара от Государственного издательства. Он был получен 14 ноября 1939 г. Сейчас гонорары из-за границы для меня как нельзя кстати, поскольку наши издатели все как один делают кислую мину, едва к ним попадает рукопись, в которой нет ничего антикоммунистического, мало того, ничего такого, что можно было бы истолковать как выпад против борьбы за социальное равенство; так что пристроить что бы то ни было, что мною подписано, нелегко. Не хочу тем самым сказать, что у меня не осталось приверженцев, однако зарабатываю своими писаниями я очень мало. Католическая церковь и контролируемые ею организации пристально следят за всем, что я пишу, и за каждым моим публичным выступлением и добиваются, чтобы мои книги были изъяты из библиотек. Крупные корпорации посредством своих агентов в прессе, в библиотеках, в учебных заведениях, всюду и везде тоже стараются, и небезуспешно, запрещать мои книги, статьи, рассказы, брошюры, записи выступлений и т.п. (...) Несколько издательств, которые меня печатали, закрыты. В Италии я запрещен. Франция вообще никогда не платит иностранным авторам. А в Нобелевской премии мне отказано потому, что я известен своими симпатиями к России. Даже здесь, в Голливуде, на меня, похоже, по той же самой причине наложено табу".23

Английская Би-би-си (6 марта 1967 года) очень "беспокоилась" о том, что социалистический реализм, мол, скомпрометировал себя, поскольку стал "слепо подражать повествовательным методам прошлого века". А французская газета "Монд" в номере от 23 октября 1970 года "сокрушалась" в связи с тем, что принципы партийности, разработанные В.И. Лениным в статье "Партийная организация и партийная литература", имеют отношение только к публицистике и прочее.

В процесс травли, извращения и клеветы вовлечены многие идеологические учреждения и научные центры Запада. При самых больших университетах созданы научные институты с богатыми библиотеками и картотеками. Вопросы социалистического искусства и его теории стали предметом трудов академиков, профессоров, докторов наук. Была выработана общая стратегия, в основе которой лежит известный прием - признать частности и отвергнуть общее, сущностное. Сие относится как к социальному, общественному строю, так и к социалистической идеологии и искусству. В открытом письме американскому советологу Эрнесту Дж. Симонсу современный автор писал: ""Уступки", которые были сделаны лет десять - пятнадцать назад, выражаются в том, что где-то, кем-то было решено - не ставить себя в чересчур уж смешное положение и признать, что Горький, Шолохов, Леонов талантливы, но, дескать, пишут "по старинке" и в лучших своих достижениях к социалистическому реализму не имеют отношения. А если имеют, то лишь постольку, поскольку социалистический реализм обуславливает недостатки их произведений. Тогда же было решено раздробить советскую литературу на куски и противопоставить друг другу, акцентировать внимание на "срывах", а не на достижениях отдельных писателей, считать ведущими фигурами русской литературы ХХ столетия не Горького, Маяковского, Шолохова, Фадеева, Толстого, а Замятина, Пильняка, Пастернака, Мандельштама... И вот пошли кочевать эти догмы из книги в книгу "советологов" Г. Струве и Э. Мучник, М. Слонима и Р. Мэтьюсона, Э. Брауна и В. Александровой".24

В то же время русская литература нередко выдается сугубо традиционалистской, исключающей новаторство; при этом ставятся под сомнение ее художественность и правдивость, ибо она подходит-де к действительности выборочно, избегает острых жизненных ситуаций и коллизий. Разумеется, яростным нападкам подвергаются ее идейность, народность и социалистический гуманизм, коим тут же противопоставляются всякого рода формалистские концепции искусства и прочее.

Особенно пылко возлюбили противники нашей словесности идею противопоставления двадцатых годов - тридцатым. В 1970 году Ежи Биджеевич едко заметил: "Излюбленная теория, которая кочует в последнее время из статьи в статью, из книги в книгу американских "советологов", состоит в том, что "золотой век" советской литературы падает-де на 20-е годы, что начиная с 30-х годов в ней не было создано ничего замечательного. Но ведь совсем недавно они утверждали другое: "сокрушались" о "гибели" великой русской литературы после Октября 1917 года. Однако довольно быстро им пришлось отказаться от подобной "теории" - уж слишком очевидно противоречила она фактам. Да и нынешнюю концепцию разбить не составляет особого труда. Как, скажем, согласовать заявления об упадке многонациональной советской литературы с все возрастающим числом ее переводов на иностранные языки? Увеличение изданий произведений советских писателей во всех странах мира - факт объективный, независимо от того, желают его замечать или нет реакционные критики".25

Молодая литература XX века впитала в себя прогрессивные достижения, многих веков и народов. Что из этого следует? Что она, открывая широчайшие возможности проявления всех особенностей искусства как специфической формы духовной деятельности человека, вбирает в себя в преобразованном виде все лучшее. Что наша культура была призвана не только критически осваивать и творчески развивать классическое наследие, но и создавать новые ценности. Обоснована и общая постановка вопроса о том, что следовать классикам - это вовсе не означает быть похожим на них в чисто профессиональном отношении.

И еще один аспект проблемы. В мире насчитывается множество различных школ, течений, воззрений, откровенно и проникновенно п


Содержание:
 0  вы читаете: Литература мятежного века : Николай Федь    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap