Справочная литература : Искусство и Дизайн : История советской фантастики : Р Кац

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Кац Рустам Святославович

ИСТОРИЯ СОВЕТСКОЙ ФАНТАСТИКИ

Новая книга доктора филологических наук Р.С.Каца охватывает более семи десятилетий истории советской фантастической литературы (1921-1993). Автор предлагает свою, оригинальную трактовку целого ряда проблем генезиса и развития научной фантастики в СССР. Нетрадиционный подход к исследуемому материалу и популярный характер изложения делают данную монографию не только полезным, но и увлекательным чтением.

Для филологов, историков и всех, интересующихся НФ литературой.

Рецензенты

доктор филологических наук А.З.Дубровский (Институт истории культуры РАН),

доктор философских наук И.А.Коваленко (МГПИ)

СОДЕРЖАНИЕ

От автора

I. Взлет и падение "Красного Селенита" (1921 - 1928)

II. Катапульта на Соловках (1929 - 1932)

III. "Слово предоставляется товарищу Уэллсу..." (1933 - 1936)

IV. Враги внутренние, враги внешние (1937 - 1945)

V. Борьба за первенство мира со смертельным исходом (1945 - 1953)

VI. Вышел месяц из тумана... (1954 - 1968)

VII. ...Вынул ножик из кармана (1968)

УШ.Процессы пошли (1969 - 1978)

IX. "Лунариум" и вокруг (1979 - 1984)

X. Эпилог (1985 - 1993)

Литература

Роман АРБИТМАН.

На полпути к Луне, или Боливар доктора Каца (послесловие редактора)

Именной указатель

ОТ АВТОРА

Предлагая вниманию читателей второе, значительно переработанное, издание своей книги "История советской фантастики", считаю необходимым специально остановиться на причинах и характере сделанных для данного издания уточнений, сокращений и дополнений. По ряду причин не могу сегодня назвать первый вариант этой монографии (М., ИНИОН, 1986) вполне удачным. Уже сам "закрытый" характер первой публикации (книга вышла тиражом не более сотни экземпляров, да еще с обязательным грифом "Для служебного пользования") сократил до минимума количество ее потенциальных читателей. По закону абсурда, "секретная" монография в том же 1986 году по нашим официальным каналам попала в государственные библиотеки нескольких европейских стран, США, Израиля и Японии, зато у нас практически до настоящего времени пребывала во втором отделении спецхранов ("книги ограниченного доступа"). Впрочем, дело, разумеется, не в тираже и не в грифе "ДСП". Готовя публикацию осенью 1985 года, я исходил из того, что история отечественной фантастики - будучи весьма и весьма значительной частью истории советской литературы, в целом, - не просто зияет лакунами, но и вообще является сплошным "белым пятном". Достаточно вспомнить хотя бы о фантастике 20-х годов: десятки, сотни имен и названий уже в 30-е были просто выброшены из обихода; важнейшие события литературной жизни, потрясавшие наше общество на протяжении многих лет, искусственно обойдены, зато микроскопические фигуры (а то и вовсе слепленные позднейшей пропагандой фантомы) были подняты на небывалую высоту.

Автор этих строк попытался, не пренебрегая общеизвестным, свести воедино оборванные нити, в меру своих скромных сил реконструировать полную картину событий и явлений "литературы мечты и фантазии" на протяжении семи десятилетий... и, видимо, переоценил свои возможности. Ибо стремление вместить сразу все в отведенные издательством 120 страниц неизбежно обернулось сухим реестром вместо книги, более-менее внятным перечислением фамилий, произведений, дат, съездов, литературных группировок и т.п. Желая ничего не упустить, автор зачастую вынужден был жертвовать контекстом истории, так называемым "воздухом эпохи", без которого практически любое историко-литературное исследование превращается в бесстрастный библиотечный каталог.

Этот серьезный недостаток первого издания заметили едва ли не все немногочисленные рецензенты книги. И если деликатный американец Дарко Сувин в "Galaxy" только осторожно посетовал на "излишний академизм работы нашего уважаемого русского коллеги", то русскоязычная пресса диаспоры выставила гораздо более жесткую оценку. Обозреватель нью-йоркского "Нового Русского Слова" Михаил Лемхин, например, писал о "тупом профессорском занудстве", а остроумная Майя Каганская назвала свою рецензию в иерусалимском журнале "22" не иначе, как "Телефонная книга фантастики". Что ж, склоняю голову перед оппонентами и могу лишь сказать в свое оправдание, что воспользовался их любезными замечаниями и предложениями в процессе подготовки настоящего издания "Истории советской фантастики".

В первую очередь, пришлось изрядно "проредить" работу, освобождаясь от второстепенных, "побочных" эпизодов - иногда действительно дежурных (вроде перипетий группы "Земное притяжение", известной в 20-е разве что своими изощренными нападками на роман Д.Обольянинова, или обзора политико-литературных пристрастий издательства "Молодая гвардия" второй половины 70-х), иногда и довольно любопытных (типа безуспешной борьбы за лидерство "протоселенитов" - Гастева, Дорогойченко, Зои Митрохиной). С большим сожалением автор вынужден был также убрать несколько весьма существенных фрагментов (например, касающихся истории переписки Александра Беляева с Вернером фон Брауном, заметок Сталина на полях второго издания "Катапульты", многих закулисных подробностей подготовки фантастов к 1 Съезду Писателей СССР; выпала, увы, целая глава "Стругацкие против цензуры"): в 1985 году освещение этих вопросов в самом деле имело оттенок новизны, даже сенсационности, однако теперь, после стольких публикаций - в том числе и автора этих строк - на эти темы в периодике возвращение к ним вновь выглядело бы очередным тиражированием трюизмов, не более.

Кроме того, пришлось значительно сократить те положения, которые так или иначе давно взяты на вооружение историей литературы: скажем, и впрямь нет смысла (правы рецензенты) подробно пересказывать всю речь Лежнева на закрытии Чрезвычайной конференции ВАПП в Москве - о ней довольно сказано в любом вузовском учебнике. Точно так же можно вполне обойтись только упоминанием об "исторической" беседе Н.С.Хрущева с ведущими писателями-фантастами в январе 1963 года (саркастические воспоминания -"На блаженном острове коммунизма" В.Тендрякова и "Лунная кукуруза" Н.Брагина всем хорошо знакомы).

С другой стороны, второе издание монографии дополнено эпилогом, вкратце рассказывающем о событиях 1986 - 1993 годов: его, разумеется, в первом варианте этой книги еще быть не могло.

Наконец, автор позволил себе немного "беллетризовать" повествование, чуть "оживить" фигуры, дабы сделать работу несколько более интересной также и для читателя-непрофессионала", просто любителя фантастики. По той же причине все персоналии сконцентрированы теперь в отдельных главках по ходу повествования (Personalia); они выделены другим шрифтом и, в принципе, при чтении монографии их можно пропускать и возвращаться к ним отдельно, в справочном порядке (указатель имен приведен как раз для этого). В то же время список использованной литературы не следует сразу после каждой главы, как в первом издании, а помещен в конце книги.

В заключение хотелось бы поблагодарить Дениса Пере-льмутера и Татьяну Кожинову (ИМЛИ), Инну Седову (ЦГАНФ), Виталия Лордкипанидзе (ЦГАЛИ), Дмитрия Козенко (ГУИТУ), Светлану Юдину и Илью Горелика (МГУ), Андрея Семенова (РГГУ) и Государственный Музей Книги (Москва) за помощь, оказанную автору при написании этой монографии.

I. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ "КРАСНОГО СЕЛЕНИТА" (1921 - 1928)

Есть в советской истории вопросы, на которые исследователи до сих пор не в состоянии дать внятного ответа (даже в эпоху рассекреченных архивов) и склонны только строить предположения. Один из таких вопросов - был ли В.И.Ленин непосредственно причастен к созданию "Красного Селенита", поначалу небольшой литературной группировки с более чем специфическими творческими задачами, а затем, на протяжении почти всего первого послереволюционного десятилетия, - практически самой влиятельной писательской фракции, одно время приближенной к руководству ВКП(б). Публицистика конца 80-х годов, в зависимости от отношения авторов к фигуре Ленина, по-разному оценивала роль вождя: то принималась демонизировать ее донельзя ("огоньковский" очерк Максима Губарева "В.И/Ленин как завоеватель Луны"), то, напротив, спешила объявить ее "судьбоносной" и ее критиков "ревизионистами" (статья Владимира Шубина "Наследники Фанни Каплан" в газете "Советская Россия"), а то и торопились признать ее несуществующей вовсе (цикл статей Игоря Кириллова в "Комсомолке"). Справедливости ради заметим, что ни той, ни другой, ни тем более третьей сторонами новых фактов предъявлено не было; журналисты оперировали только теми, что были давным-давно введены в научный обиход. Сами "Красные Селениты", как известно, в свое время недвусмысленно намекали (особенно после 1924 года), кому именно их группа была обязана начальной финансовой и "идеологической" поддержкой. Например, в статье А.Лежнева "Великий мыслитель", опубликованной в январе 1925 года в "Московской правде" и приуроченной к годовщине со дня смерти вождя, прямо говорилось о "заинтересованном внимании", которое "наш Ильич оказал молодому литературному объединению". Правда, часть историков склоняется к мысли, что как раз эта фраза могла быть всего лишь хитрым дипломатическим ходом, способным пресечь в зародыше упреки в "нечеткости классовой позиции", хотя и редко, но раздававшиеся как со стороны обиженных "пролеткультов", так и все еще влиятельной "Наковальни", руководители которой не могли простить "непролетарского происхождения" отдельных членов "Красного Селенита".

Тем не менее, вполне возможно, Лежнев все-таки не лукавил. Во всяком случае, рецензия Ленина в "Известиях ВЦИК" на роман "Красная Луна", конфиденциальная беседа с автором понравившегося романа в феврале 1921-го и встреча с "селенитами" (Лежневым и Величко) в марте 1922-го - вес это есть непреложные исторические факты, зафиксированные биографами. К косвенным же доказательствам интереса Владимира Ильича к идеям "КС" чаще всего относят полушутливую фразу, брошенную Лtениным на встрече с Гербертом Уэллсом ("Так вы полагаете, на Луне могут иметь место тяжелая индустрия и сознательный пролетариат?" - цитата из VI-й главы " России во мгле") и пометку nota bene на полях брошюры К.Э.Циолковского "На Луне" (М., Изд-во Сытиных, 1893 г.) напротив фразы о "неисчерпаемых богатствах недр спутника Земли, весьма удобных, вследствие уменьшенной силы тяжести, для промышленной геологической разработки". Кстати, по свидетельству В.Д.Бонч-Бруевича, первой книгой по астрономии, заказанной Лениным по каталогу "Книжной летописи", стала монография Фламмариона "Спутник Земли", опубликованная "Шиповником", а первой книгой Жюля Верна, пополнившей кремлевскую библиотеку, оказалась - как теперь уже нетрудно догадаться - "С Земли на Луну" (из приложений к "Ниве"). В принципе, сейчас можно обнаружить еще множество "косвенных улик", но в них ли дело? Ведь даже если Ленин и не собирался первоначально быть пастырем "селенитов" и не помогал им хозяйственно и организационно, он все равно, без сомнения, готовил почву для появления на свет их и им подобных. "Селениты" просто удачно заполнили ту ячейку в теоретических построениях Ильича, которую и должен был кто-то заполнить. Видимо, поэтому им было довольно долго позволено немного больше, чем всем остальным их коллегам.

Дело было, естественно, не в абстрактных "кремлевских мечтаниях" и какой-то вдруг возникшей мистической склонности предсовнаркома к литературной фантастике вообще и к "лунной" ее ипостаси - в особенности. Эстетические пристрастия Ленина были самыми что ни на есть консервативными, однако политический расчет все чаще заставлял вождя наступать на горло собственным художественным вкусам и привлекать на свою сторону весьма разнообразные художественные явления, подчас и довольно причудливые. Позднейшие исследователи советской фантастики, отыскав потом в работах Ленина и в мемуарах о нем дюжину приличествующих цитат ("Фантазия есть качество величайшей ценности..." - о Жюле Берне, "Вот и напишите об этом роман, сеньор махист!.." - о Богданове, "Хорошо разделал буржуазию наш фантаст Илья Лохматый..." - о "Хулио Хуренито" И.Эренбурга), делали вывод о его "высокой оценке литературы социалистического предвидения" (М.Храпченко), "подлинно марксистском взгляде на природу художественного вымысла" (Б.Рюриков) и тому подобном. На самом же деле традиционный реализм был просто помехой на пути построения ленинской коммунистической утопии. Признать литературу зеркалом текущей жизни означало бы автоматически признать известную правоту "критических реалистов", негативно оценивших все симптомы недуга "новой России". То есть, "всех этих хныкающих кадетишек (...), злобствующих куприных, буниных, мережковских и прочей белоэмигрантской швали". Литература, по Ленину, отныне не должна была смотреть под ноги: ей надлежало поставить горнюю цель, отвлечь ее от низменной реальности. Требовалось сделать литературу художественным эквивалентом революционной мечты о светлом Завтра. Первоначальные заигрывания Наркомпроса с "космистами", футуристами и прочими "будетлянами" всех оттенков, предпринятые скорее по недоразумению, быстро прекратились. Ставить нужно было на то, что прочно, что понятно. Для строительства новой жизни наиболее подходила в качестве "подручного средства" именно научно-фантастическая литература, более или менее удаленная от сегодняшней реальности - по содержанию, достаточно традиционная - по форме, антирелигиозная - по духу. (Средний читатель, для которого она, в массе своей, предназначалась, не был готов к восприятию эстетических изысков.) Потребность в "советском Жюль-Верне", который "смог бы увлечь грамотных рабочих и сельский пролетариат величественной перспективой социального строительства", - как четко формулировал Троцкий в своей книге "Литература и революция", - была вполне насущной и не реализовывалась до начала 1921 года по совершенно пустяковой причине: не было подходящей кандидатуры на должность "главного Жюль-Верна Р.С.Ф.С.Р.", ибо годился далеко не всякий. Писатель должен был быть непременно с именем, являться сторонником советской власти и иметь наготове какое-нибудь новое фантастическое произведение на "классово близкую" тему. По странному стечению обстоятельств, подходящий сочинитель и был найден на родине автора "Капитана Немо", а не в Москве или Петрограде. Дальше счет пошел буквально на дни. 17 января 1921 года В.И.Ленин опубликовал свою рецензию "Полезная книжка!" в газете "Известия ВЦИК" (подписано: "Н.Л-н"), 18 января наркоминдел Чичерин, находящийся в это время в Париже по делам концессий Рено, получил секретную телефонограмму из Москвы. А уже через два дня продиктовал ответ: писатель согласен вернуться обратно в Советскую Россию!

Таким образом, первый претендент был явлен. Им стал тридцапятилетний прозаик Аристарх Обольяни-нов,

**************************************

PERSONALIA: ОБОЛЬЯНИНОВ

Аристарх Кириллович Обольянинов родился 8 августа 1886 года в Санкт-Петербурге, в семье товарища министра путей сообщения графа Обольянинова, получил хорошее домашнее образование, экстерном закончил Лицей, а затем Историко-филологический факультет Санкт-Петербургского Университета (восточное отделение). Обольянинов много путешествовал, дважды бывал в Китае, второй раз - в качестве чиновника для особых поручений Департамента здравоохранения. Первая публикация - повесть "Утро в усадьбе" (1912) в журнале "Русское богатство". Популярность молодому писателю принесли так называемые "помещичьи рассказы", в духе тургеневских "Записок охотника", но только с большей мерой юмора и самоиронии ("За оврагом", "Мешок", "Холостой выстрел" и т.д.), напечатанные сначала в горьковской "Летописи" (1913) и затем вышедшие большим тиражом в "дешевой библиотеке Сытиных" (1914). Скандальную известность принесла автору повесть "Танцовщица из Шанхая" (1915) - произведение авантюрно-приключенческого жанра, с элементами фантастики и эротики. Виктор Буренин в суворинском "Новом времени" желчно обозвал повесть "китайскими каникулами наглого бонвивана" и предрек автору "скучную смерть от ножа в каком-нибудь тяньцзинском притоне". Произведение между тем имело успех, сравнимый разве что с успехом "Санина" М.Арцыбашева. (Достаточно сказать, что ночной ресторан на Литейном в Петрограде, названный "Смуглая Чи", - прозвище главной героини повести Обольянинова, - просуществовал два с половиной года. Причем автор и все его друзья имели право посещать ресторан бесплатно: хозяин больше выигрывал на рекламе и автографах.) После Октябрьского переворота А.Обольянинов несколько месяцев проработал во "Всемирной литературе" и даже написал по заказу Горького пьесу о Спартаке, однако летом 1918 года все-таки эмигрировал во Францию. Парижский период А.Обольянинова - наименее изученный историками литературы. Известно лишь, что писатель вошел вместе с Н.Чайковским, М.Алдановым-Ландау и А.Толстым в редколлегию журнала "Грядущая Россия" (вышло только три номера, в третьем рассказ А.Обольянинова "Соломенный букет"). Частично опубликована любопытная переписка Обольянинова с издателем Гржебиным, где писатель жалуется на скудость гонораров, а Гржебин - на стесненные обстоятельства. В эмиграции А.Обольянинов так ни с кем и не сблизился, от салона Мережковских держался на отдалении, настроен был умеренно-просоветски. Первая крупная зарубежная публикация - фантастический роман "Красная Луна" в берлинском "Накануне" (1920) - стала основанием для триумфального возвращения на родину. В 1921 году роман был напечатан в Москве, в Государственном издательстве, и с тех пор переиздавался не менее шестидесяти раз. Дальнейшие попытки закрепиться в "лунной" тематике (роман "Профессор Гелий" (1922), повесть "Тени кратера" (1926) и некоторые другие) были довольно благосклонно приняты читателями, однако автору самому быстро надоело сочинять вариации на тему одного и того же романа, и на несколько лет он прекращает занятия литературным трудом. В 30-е годы А.Обольянинов пишет очерки для "Огонька", рецензии для "Литературного критика" - авторитет "советского Жюль-Верна" был еще довольно высок. В 1939- 1940 писатель читает в ИФЛИ блестящий курс "История фантастики в СССР" (сохранились только фрагменты и отдельные воспоминания студентов). В 1941 году А.Обольянинов добровольцем уходит в ополчение и гибнет от осколка авиабомбы в октябре 1941-го. Похоронен в Ленинграде, на Волковом кладбище, в фамильном склепе графов Обольяниновых.

*********************************************************************

Роман "Красная Луна", столь увлекший В.И.Ленина, довольно прост по сюжету и несколько напоминает романы Берроуза из "венерианского" цикла. Поскольку содержание книги хорошо известно, напомним его только очень конспективно. Главные герои романа - академик Воронцов и его дочь Анна отправляются в научную экспедицию на Луну; их цель - проверить наблюдение Пулковской обсерватории, зафиксировавшей непонятные изменения видимой части лунного ландшафта и какие-то красноватые блики на поверхности. Сам процесс путешествия "в стальном цилиндре высотой около двух десятков метров" автор представил мельком и достаточно наивно, с научной точки зрения (даже по тогдашним меркам). Впрочем, главные события разворачиваются не по пути, но по окончании путешествия. На Луне действительно неспокойно: идет затяжная война между двумя государствами, Иллом и Воту, война с применением "радиевых бомб" и "умерщвляющих газовых смесей". Причем, все старания Хельга, единственного сына престарелого правителя Илла, прекратить бойню, оканчиваются лишь тем, что сам Хельг схвачен, обвинен в "предательстве нации" и вот-вот должен быть казнен. Подобная же участь ждет Рами, бывшего соратника главного жреца государства Воту, который, со своей стороны, пытался договориться с Хельгом, а потому тоже обвинен в измене. "Стальной цилиндр" с землянами появляется на Луне за два "оборота светила" (тамошняя мера времени) до казней, уже в ту пору, когда Хельг в медной клетке ожидает своей участи на главной площади Линна, столицы Илла. По всем законам жанра, Анна влюбляется в приговоренного Лунного Принца и убеждает отца помочь "селенитам, которые не хотят остаться без будущего...". Несколько динамичных эпизодов "превращения империалистической войны в гражданскую" (говоря словами В.И.Ленина) прописаны довольно шаблонно, в строгом соответствии с большевистскими доктринами, но именно они как бы искупали в глазах придирчивого читателя 20-х и тем более 30-х годов обостренное внимание автора к любовной линии романа.

Образ Анны не совсем обычен как для самого Обольянинова (конечно, это не Смуглая Чи и не буколические поселянки из "помещичьих рассказов"), так и для всей последующей советской "лунной эпопеи" (20-х - середины 80-х). В фантастической литературе женские образы - большая редкость, а полнокровные и убедительные женские образы - вообще редкость небывалая (исключение составляет разве что героиня "Луны с правой стороны" С.Малашкина). В Анне Аристарха Обольянинова читателя привлекает и поражает странное сочетание видимой хрупкости, незащищенности и какой-то поистине нездешней, "спартанской" воли, целеустремленности, почти визионерского осознания собственной правоты, в жертву которому героиня готова принести неизмеримо много. Восхищаясь "революционной убежденностью" Анны, критики 20-х не заметили - или сделали вид, что не заметили, - важного момента: гражданская война на Луне могла бы быть куда более короткой и менее кровопролитной, если бы для Анны Воронцовой на первом месте и впрямь стояла задача "дать свободу угнетенным жителям вечного спутника Земли" (Н.Гроссман-Рощин), а не завоевать расположение довольно анемичного Лунного Принца. В "лунно-земном" тандеме Анна-Хельг сам Принц оказывается ведомым, в то время как дочь академика становится главным "нервом" локальной битвы за любовь Хельга (для селенита любовь к кому-либо, помимо членов вима - разновидности государственно-родового клана - есть табу еще более страшное, чем прямой бунт против отца). Читая заключительные страницы "Красной Луны", не одна рабфаковка в 20-е обливалась слезами: восстание победило, но гибнет Хельг, гибнет академик Воронцов, тяжело ранена сама Анна. Красный цвет Луны, обозначенный в заголовке романа, - одновременно и цвет треугольных вымпелов победивших "революционных селенитов", и цвет крови всех главных героев произведения. По следний, "оптимистический" абзац (радиограмма предсовнаркома, поздравляющая восставших с победой), выглядит безусловно фальшивой нотой, вымученной индульгенцией, необходимой для возвращения в Советскую Россию. Кстати, позднее Обольянинов неоднократно предпринимал попытки заново отредактировать роман, снять несколько явно пропагандистских эпизодов, убрать ходульный финал. Однако все его просьбы разбивались о непоколебимую уверенность чиновников Агитпропа в том, что "трудящиеся привыкли именно к такому виду книги, и было бы политически ошибочным обманывать их ожидания..." (эту фразу, как пример ответов подобного рода, не без горечи приводил сам. Обольянинов в письме к Михаилу Пришвину). И все же ценность "Красной Луны" несомненна: первый советский научно-фантастический роман был написан увлекательно и талантливо, а потому так или иначе остался читаемым и во времена более поздние.

Группа "Красный Селенит", вне всяких сомнений, вышла из романа Аристарха Обольянинова - точно так же, как "натуральная школа" русской классики "вышла из гоголевской шинели". Любопытно, однако, что формальная принадлежность Обольянинова к новой группировке (принадлежность, которая многими историками литературы считается само собой разумеющейся даже до сих пор), на самом деле не имела места. И, если вдуматься, просто не могла иметь место. Для идеолога "селенитов" имя Обольянинова, окруженное положенным пиететом, должно было стоять чуть в стороне - точь-в-точь, как в придуманной гораздо позднее конструкции типа "и-примкнувший-к-ним-Шепилов". И Лежнев, и сам автор "Красной Луны", прекрасно понимали, что вызывающе "непролетарское" происхождения графа Обольянинова может сделать (поначалу и делало) уязвимым для критики многие дальнейшие шаги группировки, препятствовать усилению ее влияния. Вероятно, некое джентльменское соглашение было заключено между Обольяниновым и Лежневым еще в 1921 году и, как показывают дальнейшие события, исправно выполнялось и тем, и другим. (Даже в конце 30-х, когда уже Обольянинову предлагали "осудить и заклеймить" некоторых своих бывших единомышленников по "КС", ставших "троцкистско-бухаринскими выродками, наймитами иностранных разведок", писатель каким-то образом сумел отмолчаться.) В 20-е годы, таким образом, Аристарх Обольянинов, фактически солидаризуясь с "селенитами", не подписал ни одной их декларации, а во всех печатных выступлениях группировки принимал участие на правах "попутчика, осознающего правоту идеологии победившего пролетарского государства". Такое двусмысленное положение "советского Жюль-Верна" вызывало злую издевку критиков, могущих похвастать разве что безупречной анкетой. Николай Чужак, например, писал в 1922 году про "бархатный шнурок, прибитый ржавым гвоздем к крупу фанерной лошадки". Мих.Левидов уверял своих читателей, на примере автора "Красной Луны", что "мелкобуржуазная и выродившаяся дворянская интеллигенция потеряла надежду достичь своих идеалов на Земле и земными средствами", а поэт Александр Жаров однажды посвятил Обольянинову такие вот строки:

"Лунатик, скинь свою мантилью!

Посмотрим: чем-то полон ты?.

Все той же гумилевской гнилью

И той же жаждой темноты?.."

Отдельные нападки на автора романа "Красная Луна" продолжались уже в пору, когда с самими "селенитами" предпочитали не связываться; напротив, как бы сопутствующий группировке "дворянчик", "граф", да еще бывший эмигрант, был легко уязвимой мишенью. Лишь со второй половины 1925 года, после июньского постановления ЦК РКП (б) "О политике партии в области художественной литературы", где специально подчеркивалось: "Считать недопустимым отталкивать таких талантливых попутчиков, как тов. Обольянинов, доказавший своими книгами, что он на стороне Республики Советов...", - вал упреков стих. (Существует мнение, что фраза была вписана в постановление Ф.Раскольниковым после мягких, но настойчивых советов Лежнева). Последний раз над Обольяниновым подшутили в 1928-м году Илья Ильф и Евгений Петров в романе "Двенадцать стульев", изобразив его в виде охотника за своими сокровищами Ипполита Воробьянинова. Впрочем, это-то был вполне беззлобный шарж, где сатирики обыграли только особенности внешности и отдельных манер писателя-фантаста, намекнув на адресат своей пародии лишь фразой дворника Тихона: "Барин!.. Из Парижа!.."

Однако за разговором об Аристархе Кирилловиче Обольянинове мы несколько забежали вперед. Вернемся в март 1921 года, который официально считается месяцем рождения "Красного Селенита". Именно 20 марта Лежнев выступил в клубе московского Механического завода им. тов.Зиновьева с программой нового писательского объединения. Вступительная часть содержала положенную революционно-романтическую риторику ("Да, Вселенной и всей природой мы овладеем лишь разумом, наукой - точными познаниями, а суеверия, мистика и прочая штука, делавшая людей рабами этой природы, должна быть забыта..." и т.п.), зато тезисы были удивительно конкретными. "Красный Селенит" провозглашался добровольным объединением писателей-фантастов, без права ассоциированного членства; писателям "из крестьянской и буржуазной среды" в приеме как бы не отказывалось (хотя и устанавливался целый ряд препон, вроде годичного испытательного срока); "лунная" тема объявлялась приоритетной ("Луна - зримый символ Вселенной, достижение Луны и овладение ее богатствами - вековая мечта человечества, научный метод и прогноз сделают пролетариат хозяином как Земли, так и его ближайшего спутника", и проч.). ,

Вместе с тем Лежнев как бы между делом упомянул об издании регулярного альманаха "Селена", "пока четыре раза в год, а в перспективе - раз в два месяца".

Рождение "КС" было встречено довольно настороженно. Только Семен Родов в журнале "Грядущее" приветствовал коллег малопонятным стихотворением "Селенитам" ("Протянули миллионный кабель // На каждый межзвездный стык. // На миллионах черных Кааблей // Межпланетно-лунный язык!"), да еще "Печать и революция" в третьей книжке за 1921 год поместила вежливо-равнодушную заметку по поводу "организации фантастических писателей" и дала выдержку из выступления Лежнева, по ошибке назвав его Ледневым. Прочие же печатные органы, писательские объединения и инстанции предпочли за лучшее "не заметить" неофитов: "перевальцев" не устроил уверенный тон декларации "КС", Товарищество крестьянский писателей оскорбилось, что крестьяне поставлены Лежневым в один ряд с "буржуазными интеллигентами"; "пролеткульты" с неодобрением восприняли, наоборот, потворство "классу мелких хозяйчиков". Даже Лито Наркомпроса затаило обиду - за то, что идея "организовать в своеобразную артель литераторов фантастического направления" родилась не в голове Гандурина. А все вместе усмотрели весьма неблагоприятное для себя обстоятельство в том, что "Селену" взялось субсидировать Государственное издательство и оно же определило гораздо более высокий, чем это было принято по отношению к другим, гонорарный фонд.

Лежнев сделал вид, что не заметил холодности приема. Да и некогда ему было обижаться; главным было - выдержать темп. Через полтора месяца после выступления идеолога "селенитов" со своими тезисами вышел первый номер альманаха "Селена", тиражом в сто тысяч экземпляров, объемом в сорок (!) печатных листов. На кроваво-красной обложке номера 1 - как и всех последующих - была помещена эмблема 'КС": голубая полоска лунного серпа, пересеченная черной рукояткой молота. Вид эмблемы, чрезвычайно напоминающей официальный герб Советской Республики, заставил некоторых руково дителей группировок сразу же скорректировать свои позиции. Состав уже первого номера "Селены" оказался достаточно впечатляющим. Открывала книжку небольшая внятная статья Лежнева "О текущем моменте в области литературно-художественной фантастики", а завершала альманах статья профессора-астронома Владимира Поплавского "Что обязан знать пролетарий о Луне". Между этими двумя статьями помещалась поэма С.Обрадовича "Вверх дном!", повесть "Лунный календарь" Сергея Самобытника, подборка "космических" рассказов В.Есипова, С.Перова, А.Беляева, Всемира Ковалича и других, две новые новеллы Герберта Уэллса с большим послесловием Евгения Замятина. (Через несколько месяцев отдельная брошюра Замятина об Уэллсе выйдет в петроградском издательстве "Эпоха", однако симптоматично, что опытный и разборчивый Замятин, не раздумывая, отдал первый вариант своей работы в никому не известный тогда альманах: Лежнев умел убеждать...)

К моменту выхода в свет второго выпуска "Селены" новое литературное объединение оказалось буквалвно завалено предложениями о сотрудничестве как со стороны признанных писателей, так и от новичков. Опубликовать в "Селене" действительно талантливую рукопись было совсем не сложно, зато отбор поступавших в "КС" Лежнев сделал предельно жестким. В интервью "Кузнице" (1922 год) руководитель "селенитов" объяснял свою позицию так: "Правда, из 23 заявок поэтов и писателей о желании вступить в объединение фантастов было удовлетворено в этом полугодии 3 или 4, зато члены нашей группы могут подчеркнуть, что они не подвергались и не подвергаются, благодаря такому "сектантству", разлагающему влиянию народнически-интеллигентской идеологии..." Лежнев, разумеется, мистифицировал доверчивых читателей "органа пролетарских писателей, издания литературного отдела Наркомпроса": рост рядов "селенитов" был ограничен отнюдь не поэтому. Действительными членами становились, как правило, либо литераторы безоговорочно талантливые (на взгляд Лежнева), либо "полезные" фантасты - то есть, те авторы, которые совмещали свои писания со службой в госучреждениях, в солидных редакциях и издательствах. Позиция эта выглядела довольно циничной, но позволяла "Красным Селенитам" приобрести определенную поддержку в различных кругах - что, на первом этапе, было весьма существенно. Именно по этой причине в "КС" были приняты Влад.Полетаев и Натан Авербах (брат Леопольда), Керженцев и Солин, но не были приняты Катаев и Добычин, Макаров и Буданцев, Осипов и Минич. Драматичной оказалась история с приемом Андрея Платонова. Казалось, после "Лунной бомбы" он будет не только принят в действительные члены, но и введен в правление. К сожалению, испортил все нелепый случай. Ветеран гражданской войны, харьковский поэт Петр Крестоголовченко, тоже претендент в "Красные Селениты" (не имевший, однако, никаких шансов), неожиданно заявил Лежневу, что в повести Платонова содержится явный пасквиль на самого Крестоголовченко и что имя и фамилия главного героя, изобретателя-убийцы Петера Крейцкопфа, только, мол, подтверждает это. Крестоголовченко так упорствовал, что Лежнев вынужден был перенести на неделю обсуждение кандидатуры автора "Лунной бомбы" - "до выяснения всех обстоятельств..." Само собой разумеется, Платонов воспринял этот шаг необычайно болезненно и демонстративно забрал свое заявление. В дальнейшем его отношения с Лежневым наладились, он даже напечатал в 8-м выпуске "Селены" вторую часть своего "Эфирного тракта", однако все предложения руководителя "КС" о вступлении он с тех пор решительно отводил.

Еще примечательнее были отношения "Красных Селенитов" с наркомпросом Луначарским. Первоначально тот воспринял ряд заявлений Лежнева на встречах с читателями как выражение "линии" на конфронтацию с установками Лито Наркомпроса; так появилась статья Луначарского в "Творчестве"'под названием "Куда прилетел тов.Лежнев?" (1921), а также весьма жесткая рецензия в "Правде" на роман АН.Чернышева "Гансит (лунный газ)", опубликованный во втором выпуске "Селены".

Роман действительно был довольно необычным. Действие его происходило на Земле, однако в той ее части, где рельеф местности являл собой как бы "лунный" ландшафт. Именно здесь вступали в поединок сыщик Андрей Кравцов и американский предприниматель Джеймс Раулинсон за право обладания новым военным секретом, который сегодня можно было бы определить как биологическое оружие. По существу, "Гансит" был первой в России попыткой создания "экологической" антиутопии ("лунный" характер местности был как раз следствием испытания этого нового оружия), однако для 1921-го года тема выглядела столь неактуальной, что казалась насквозь искусственной. Тем более, что в финале романа вещество "гансит" не доставалось никому - ни Раулинсону, ни Кравцову. По мысли автора, применять это вещество нельзя было ни той, ни другой стороне. Основываясь на этом моменте, и выстраивал Луначарский свою "разоблачительную" концепцию рецензии, обвинив автора (и издателей) в "примиренчестве", несовместимом с государственным характером издания. "Вряд ли кто-нибудь мало-мальски разумный будет спорить, наставительно писал он, - что революцию в высшей степени укрепляет возможность, пользуясь всеми государственными ресурсами, уничтожать контрреволюционную пропаганду и агитацию. Но, судя по роману тов.Чернышева и текущей позиции Госиздата, в чьем ведении находится фантастический альманах "Селена", этого никак не скажешь..."

Надо признать, "селениты" в долгу не остались. К тому времени "КС" уже привлек на свою сторону нескольких видных "напостовцев", а потому сравнительно быстро был опубликован ответ в журнале "На посту", названный "В защиту Анатолия Чернышева" и скромно подписанный "редколлектив альманаха "Селена" (ответ, безусловно, сочинял сам Лежнев). "Редколлектив", соглашаясь с наркомпросом в оценке характера отличий "пролетарской свободы от свободы буржуазной", в то же время отстаивал свою позицию как публикаторов романа "Гансит (лунный газ)" и предлагал Луначарскому-критику скрестить шпаги с "селенитами" в публичном диспуте. Подобное предложение не было в ту пору неожиданным. Еще в феврале 1921-го, когда, по горячим следам, был устроен "литературный суд" над академиком Воронцовым, Анной и Хельгом (героями обольяниновской "Красной Луны"), сам Лежнев, которого тогда еще мало кто знал в лицо, выступил в роли "адвоката" Анны, вступив в полемику не с кем иным, как с самим Валентином Фриче, и блестяще выиграл "процесс". Событие это имело определенный резонанс, и Луначарский, конечно, не забыл о нем. Возможно, как раз поэтому он ответил "селенитам" отказом, причем не в письме, а через журнал "Печать и революция". Любопытное это заявление написано было так, словно его автор решил поиграть в Соколиного Глаза и перенял у индейцев манеру выражаться о себе в третьем лице (впрочем, и у Сталина позднее тоже выработалась такая точно привычка). Итак: "Критик Луначарский отвечает, что считает себя вправе высказывать какие угодно суждения о каких угодно книгах. (...) Ни в какой публичной дискуссии критик Луначарский участвовать не желает, так как знает, что такие публичные дискуссии г-да "селениты" обратят в еще одну неприличную рекламу для своей группы..." По существу, это был отказ от всякого диалога, но неожиданно для многих это же стало первым шагом к капитуляции. Поскольку всего через две недели после своего "ответа", капитуляция была признана наркомпросом и формально: Лито был расширен еще одним подотделом "Фантастика", куда был приглашен работать член редколлегии "Селены", друг Лежнева критик Григорий Рапопорт.

Что именно произошло между публикацией "ответа" и неожиданным назначением, никто не знает до сих пор. В воспоминаниях Землячки есть смутный намек то ли на закрытое заседание Секретариата ЦК, то ли просто на два телефонных разговора между Луначарским - с одной стороны, и Троцким и Рыковым - с другой. Правда, о характере заседания (или разговора) ничего не известно. Можно только догадываться, какие именно резоны были приведены обиженному "наркомпроду духовной пищи" (как именовал Луначарского Вяч. Полонский). Зато известно, что через два дня после триумфального въезда Рапопорта в свой новый кабинет в особняке, занятым Лито, Лежнев получил депешу от Луначарского. Не от наркома, не от критика, а как бы от простого литератора А.Н.Луначарского - депешу с просьбой о приема в "КС". Основанием для приема Анатолий Васильевич просил считать его пьесу-сказку "Василиса Премудрая") (Пг.,Гос.изд-во, 1920). В ней крестьянский сын Иван, покинувший свою Василису, отправлялся в Лунную страну, где и попадал ко двору царя Фундука, окруженного сонмом магов алдеев. Велик был соблазн отправить "простому литератору Луначарскому" ответ в таком же стиле, в каком им самим написана рецензия на Чернышева. Но Лежнев был, прежде всего, политиком. В ответном письме наркомпросу-драматургу он вежливо проинформировал своего адресата, что тот может быть принят в "КС" - при условии, что в последующих изданиях он изымет из текста своей "Василисы Премудрой" всех халдеев и магов, так как "подобный мистицизм совершенно не совместим с природой искуства новой России". Это было откровенно иезуитским ходом, поскольку "Селена" вполне допускала к публикации и сказки, и магов-волшебников в качестве их действующих лиц (меньше всего Лежнев был узколобым фанатиком, он неплохо разбирался в природе литературных жанров). Луначарский стоически снес оплеуху и пообещал сделать все необходимые исправления - после чего было торжественно принят в "Красный Селенит" и через полгода кооптирован в правление с правом совещательного голоса.

Чуть сложнее было с футуристами. По правде сказать, чисто политически Лежневу было выгоднее держать этот пестрый и скандальный народец в оппонентах, нежели в союзниках: практической пользы от них было немного, зато их возмущенные демарши служили неплохой рекламой. Другое дело, что они раздражали, мешали спокойно работать. Первоначально "Леф" исправно покусывал "селенитов" ("Так называемые фантасты! - издевался Осип Брик. Дайте, наконец, вашей Луне новые цвета, новые очертания. Мы уже знаем, что она голубая. Нам уже объяснили, что теперь она еще и красная (будто это планета Марс). В магазинах потребкооперации есть хороший выбор новых красок, мы ждем!.."). Лежнев отмалчивался, спокойно накапливая силы. После очередного демарша Брика в 1924 году, когда он позволил себе несколько довольно оскорбительных высказываний, типография "Гиза", по непонятной причине, повысила "лефам" расценки за полиграфические работы. В то же самое время "Правда" напечатала ту самую подборку Маяковского, на которую рассчитывал "Леф"; журнал вынужден был заполнить освободившиеся страницы рифмованной рекламой. Еще два-три таких "совпадения" - и "Леф" дрогнул, пошел на попятную. Брик торжественно принес "селенитам" оливковую ветвь мира, напечатав статью "Из Пушкина - Луну!", где предлагал фантастам объединить усилия в борьбе "с кровным врагом - искусством прежних лет, а также с теми, кто необычайно быстро усваивает фразеологию новаторов, ни капельки не изменяя своим прежним верованиям..." Лежнев снисходительно принял мировую и подписал с "Лефом" нечто вроде совместной "декларации" ("Наш взгляд на искусство - под углом близко-далеких интересов рабочего класса..." и т.п.). Маяковскому, как автору "Летающего пролетария", было даже предложено войти в "КС", но Лежнев сделал свое предложение в такой небрежной форме, что Владимир Владимирович справедливо посчитал ее оскорбительной - и отказался. Собственно, руководитель "КС" и рассчитывал на отказ: в одной команде со столь крупной личностью, как Маяковский, даже Лежнев чувствовал бы себя не очень уютно. В качестве "моральной компенсации" Лежнев опубликовал в 6-м выпуске "Селены" мелкую подборку "лефов", подвергнув их предварительно строгой правке (это, само собой, не касалось Маяковского). Инцидент был полностью исчерпан. "Исперчен", как горько пошутит несостоявшийся "селенит" Маяковский в своей предсмертной записке шесть лет спустя...

Говоря о "Селене", нельзя не сказать подробнее о содержании ее выпусков, последовавших вслед за первым. Произведения, опубликованные в альманахе, в целом, объективно отражали текущий литературный процесс 20-х, часто находясь в эпицентре газетных и журнальных споров.

Романы "Старт" Даниила Крептюкова (вып. 2, 1921), "Возвращение Гельмута Саса" Сем.Шпаныря (вып.З, 1921), -"Лунное затмение" Леонида Полярного (вып.4, 1922) и большая повесть Александра Зайцева "Разворот" (вып.9, 1924) стали довольно заметным явлением в литературной жизни России. (К примеру, "Лунное затмение" сочли своей обязанностью отрецензировать в "Правде", в "Рабочей газете", в журналах "Молодая гвардия" и "Литература и революция" такие заметные критики, как Войтоловский, Ангарский, Друзин и Дейч). Произведения эти талантливо развивали темы, внедренные в читательский обиход Обольяниновым: путешествия на Луну, возможность существования на Луне разумных существ (организовавших свои социумы по законам той или иной политической системы), разработка недр спутника Земли и т.п. Никто из авторов, похоже, не сомневался, что осуществление "лунного перелета" - дело весьма недалекого будущего, и потому о проблемах грядущего авторы писали как о практически решенных, когда завершение работы тормозится только из-за незначительных деталей. Такая деловитость - на грани "конструктивизма" - публикуемой в "Селене" фантастической прозы производила впечатление.

Подготовка космического старта (в романе Д.Крептюкова) была показана всего лишь как будничная "часть общепролетарского дела": быт завода "Лунный скороход", нарисованный автором с большим знанием реалий, был "фантастически"-узнаваем, а сама цель (достижение поверхности спутника Земли) придавала тяжелому производственному труду высокий смысл, мелким конфликтам - принципиальную многозначность, неосмысленным и корявым железкам - облагороженный облик будущих частей ракетоплана. Сергей Королев, в юности жадно читавший каждый выпуск "Селены", позже вспоминал о том, что тогда "был абсолютно уверен: ракета на Луну уже практически готова. И мечтал хотя бы учеником попасть на "Лунный скороход" и успеть до старта поглядеть на корабль "Стремительный", а, если повезет, прикоснуться рукой к ребристому стабилизатору..." Даниил Крептюков действительно сумел захватить читателя ощущением работы-подвига, поэтизацией этого едва ли не рабского труда в три смены, без инструментов, с "надо!" вместо отдыха, когда после рабочего дня сил хватает только чтобы дойти до кровати. ("Шатаясь, вошел в комнату. С усталой улыбкой сказал Кате: "Мы все-таки его сделали... Катюша..." И повалился навзничь, даже не дойдя до постели - все с той же странной, горячечной улыбкой..." - цитирую финальные строки первой части романа "Старт").

"Лунное затмение" Леонида Полярного (Л.М.Каневского) было, собственно говоря, все тем же "производственным романом", только действие его разворачивалось уже не на Земле, а на борту "транспортного ракетоплана "Август Бебель". И работа, стало быть, протекала в еще более экстремальных условиях- правда, еще и в условиях невесомости, позволяющей рабочим сделать то, что немыслимо на поверхности планеты. Критики справедливо замечали, что невесомость в данном случае не столько физическое явление, сколько красивый символ "освобожденного труда". К энтузиазму героев "Старта" добавлялось еще и восхитительное чувство легкости - легкости как металлических пластин, которые героям надлежит приварить на место, так и работы вообще. "Лунное затмение" было, вне всякого сомнения, пропагандистским произведением, сочиненным по ленинским лекалам. Но это была очень умная и художественно цельная агитка. Абстрактному понятию из учебника политграмоты Л. Полярный придал конкретные, "вещественные" черты. Во всяком случае, понятие "радостный труд" внедрялось в сознание еще убедительнее, чем даже у Крептюкова. С работой мало было свыкнуться, ее еще надо было полюбить - как наркотик; причем речь шла отнюдь не о творческом или просто осмысленном труде, но о грубом, чисто механическом действии. (Грустный парадокс истории: сам Леонид Полярный погиб еще в те времена, когда страницы "Селены" с его романом не успели пожелтеть, - надорвался на лесоповале в 1939-м...)

В отличие от Д.Крептюкова и Л.Полярного, автор "Возвращения Гельмута Саса" Семен Шпанырь не касался производственных дел, от которых, кстати, был и весьма далек (до 1917 года автор работал курьером в "Одесском листке", после 1917-го и переезда в Москву - делопроизводителем в Главпушнине). "Возвращение..." - забавная сейчас и вполне естественная для начала 20-х фантазия на тему "мировой коммуны". Гельмут Сас, бывший военнопленный, а затем - коммунистический агитатор в кайзеровской армии, после мировой войны живет в РСФСР, хотя и мечтает вернуться домой, в Германию. Увы, пока у власти "социал-предатели", это невозможно: убежденного коммуниста ждет сфабрикованное обвинение и почти наверняка тюрьма. Чтобы каким-то образом отвлечься от мыслей о родном Гамбурге, Гельмут соглашается лететь добровольцем в составе 1-й Лунной экспедиции. Приключения героев на Луне (обследование кратеров и борьба с чешуйчатыми лунными хищниками) занимают примерно треть книги, зато дальше и начинается самое важное. Из-за свойств "мирового эфира" ракета прибывает на Землю через ... 15 лет после старта, в 1937-м. (По всей видимости, Сем.Шпанырь что-то слышал об открытиях Альберта Эйнштейна, но это преломилось его фантазией в довольно неожиданных формах). На Земле герою сообщают, что теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы вернуться в Германию. Более того: отважный путешественник будет встречен с почетом. Оказывается, за то время, пока 1-я Лунная была в полете туда и обратно, на всей Земле победила пролетарская революция. Гамбург переименован в Карл-Маркс-Штадт, а родная улица нашего странника - соответственно, в улицу Гельмута Саса.

Последние десять глав романа представляют собой описание поездки Саса и его друга Василия Куркова по обновленной Германии; в ходе поездки многочисленные доброхоты рассказывают друзьям о грандиозных изменениях, которые произошли в стране. Герои (в первую очередь - Гельмут) удивляются и радуются, и еще попадают в занятные переделки - поскольку им трудно еще привыкнуть к коммунизму. Стиль Сем.Шпаныря выглядит несколько легковесным, а тональность повествования - отчасти пародийной, причем некоторые описания сегодня кажутся гротескной издевкой. Тем не менее книга, вне всякого сомнения, писалась совершенно искренне. Читателям альманаха "немецкие чудеса" Сем.Шпаныря пришлись по вкусу, отдельное издание разошлось довольно быстро, роман даже был успешно инсценирован в ГосТИМе. В то же время некоторым коллегам писателя роман показался "опошлением великой мечты" или "грубым политическим трюком" (цитирую внутриредакционную переписку "Селены"). В архиве А.Лежнева автору этих строк посчастливилось найти очень злую анонимную пародию "Второе возвращение Гельмута Саса". В ней рассказывалось, как Гельмут, изрядно отупев от пресного дистиллированного счастья коммунистической Германии, решает лететь обратно на Луну, в мир кратеров и чешуйчатых чудовищ. Разумеется, в ту пору этот памфлет никто не решился бы опубликовать.

История, связанная с повестью "Разворот" Александра Зайцева, еще более любопытна. В этих событиях, как в капле воды, отразился несомненный рост влияния, которое приобрели к середине 20-х Лежнев и его "селениты". Сюжет "Разворота" нес в себе некоторые черты все той же "производственной" фантастики, однако куда больше в произведении было традиционной приключенческой атрибутики, позаимствованной автором у Гастона Леру и Луи Буссенара. В ходе эксперимента советских ученых Луна меняет свою орбиту и, благодаря такому "развороту" (отсюда и название) - меняется и климат. Действие повести разворачивается в пышных лунных джунглях, куда из-за неисправности двигателя (кстати "атомного двигателя" - предвидение Зайцева!), прилуняется "капсула" с земными путешественниками, географом Бабятинским и бывшим комкором Красной Армии Климом Стрельцовым. "Разворот" был произведением не вполне самостоятельным. Некоторые детали Зайцев для простоты позаимствовал у Жюля Верна (скажем, Бабятинский - ухудшенная копия Жака Паганеля), некоторые - у Обольянинова (все, что связано с лунными джунглями). В целом же вышла добротная компиляция, которая потом неоднократно переиздавалась Детгизом в "Библиотеке приключений".

Так случилось, что номер "Селены" с повестью Зайцева в том же, 1924-м, году попал в руки К.Э.Циолковскому. Тремя годами раньше престарелому теоретику ракетоплавания не довелось прочесть "Красную Луну" Обольянинова, зато теперь он прочел Зайцева и пришел в неописуемое негодование. В мае 1924-го Циолковский пишет в редакцию "Известий ВЦИК" гневное письмо на восемнадцати страницах, озаглавленное "Мои возражения на книгу тов.Зайцева". В письме много сильных выражений, возмущенное отрицание "каких-либо джунглей на Луне, в принципе, ибо Луна, как известно, атмосферы не имеет" - и вывод о том, что "произведение тов.Зайцева, прочитанное нашей молодежью, может дать неточное и даже превратное представление о целом ряде физических и астрономических явлений..." Через две недели в Калугу приезжает вежливый молодой человек, спецпорученец Юлия Стеклова, назвавшийся Сергеевым. Сергеев, разумеется, разделяет негодование ученого и предлагает Циолковскому напечатать его письмо не в самих "Известиях" (оно слишком велико для газеты), а отдельной брошюрой. Циолковский соглашается и подписывает все необходимые бумаги... Много лет спустя, в 1965 году, когда в новое помещение переезжал один из складов конторы "Известий" в Трубниковском переулке, на самом дальнем стеллаже были обнаружены нераспечатанные пачки с этой брошюрой Циолковского - все тридцать тысяч экземпляров. Вернее, 20 287. Десять авторских экземпляров вместе с гонораром были честно отправлены в Калугу автору, две брошюрки взял себе на память Лежнев, а последняя, видимо, просто затерялась. "Наша молодежь" так ничего и не узнала о том, какое "неточное и превратное представление о Луне" она впитала вместе с книжкой А.Зайцева. Руководителю "Красных Селенитов" не нужен был никакой скандал, тем более с участием столь знаменитой фигуры, как К.Э.Циолковский. Как всегда, Лежнев действовал тихо, точно и результативно. "Селенитам" в те годы никто не помешал, и альманах тоже продолжал выходить без препятствий.

Прежде, чем мы обратимся к "пику" активности "Красных Селенитов" (1925 - 1927 годы) и последовавшему за ним мгновенному закату, необходимо напомнить читателю, что сам Лежнев, хотя и был руководителем-куратором "Селены", в будничную работу альманаха не вмешивался. Все обязанности по редактуре и непосредственному ведению альманаха брал на себя другой человек - "хранитель печати" группы "КС", страж Устава, секретарь Приемной комиссии и так далее. Речь идет, конечно же, о Величко.

*********************************************************************

PERSONALIA: ВЕЛИЧКО

Анастасия Юрьевна Величко родилась 13 января 1890 года в селе Пырки Самарской губернии в крестьянской семье. Читать научилась только в возрасте 16 лет после того, как переехала с родителями а Самару. Одной из первых прочитанных книг Насти стал роман Герберта Уэллса "Война миров", что, без сомнения, было определяющим моментом в ее биографии. Анастасия работала посудомойкой, много и бессистемно читала, примерно с 19 лет сама начала писать стихи. До революции опубликовала в "Самарском вестнике" четыре подборки стихотворений, в основном, эсхатологической тематики; наиболее типичным для Величко можно считать стихотворение "Армагеддон" ("Когда трехстворчатые башни // Взойдут огнями до небес,// И черный грач сгорит на пашне.// И Черный Всадник въедет в лес..." и т.д.), в котором весьма любопытно переплелись Уэллс и Апокалипсис. В годы гражданской войны работала санитаркой в полевом госпитале при корпусе Думенко - где и познакомилась с Лежневым. С момента создания "Красного Селенита" бессменный член правления "КС"; с первого же и до последнего выпуска "Селены" - главный редактор альманаха. Сама в "Селене" никогда не печаталась. До середины 20-х еще пишет стихи, однако маленький авторский сборник "Люди и звери" (Москва, Гиз, 1924) критиками дружно признан "упадочническим" (см., например, рецензию С.Городецкого в "Веке" и пр.). Единственное прозаическое произведение А.Величко, поверь "Враги" (1925) создано было под очевидным влиянием все той же "Войны миров", образы которой причудливо смешались с впечатлениями автора о гражданской войне. Повесть была издана "Никитинскими субботниками", но, в силу своей необычности, жестокости "фактуры" и некоей эмоциональной взвинченности тона повествования, особого успеха не имела (любопытно, что захватчики-"лунники" чересчур напоминали "дикую дивизию" Шкуро, только посаженную на аэропланы...). В дальнейшем, несмотря на советы Лежнева - которому, в отличие от многих, повесть понравилась, - А.Величко больше ничего не пишет. Современники отмечали, что, при всем недостатке систематического образования, вздорном характере и необъяснимых подчас чисто житейских ее поступках, она была отличным редактором, чутким к слову. Политическая "ценность" того или иного произведения для нее, конечно, имела важное, но не определяющее значение. Сама талантливый художник, она понимала смысл литературного творчества, а потому никогда не диктовала автору. Дмитрий Горбов приводит в своем дневнике фразу Величко, сказанную на редколлегии при обсуждении вызвавшей споры рукописи Сергея Кондратьева "Берлога" (опубликована в 15-м выпуске "Селены")' "Кондратьев слишком художник, чтобы изменить себе. Он скорее изменит революции. И не следует толкать его на этот отчаянный шаг. Считаю необходимым принять во внимание точку зрения самого писателя и печатать повесть в авторском варианте..."

После распада "Красного Селенита" А Величко работает в школьном отделе Наркомпроса, затем в редакции журнала "Литература в школе". В 1936 году, в связи с семейными обстоятельствами, переезжает из Москвы в Хабаровск. Вероятно, это и спасло ее от ареста. В Хабаровске А.Величко преподает литературу в средней школе. Умерла в 1947 году от воспаления легких.

**********************************************************************

У Лежнева были все основания доверить альманах Величко. Имея ее в тылу, он мог спокойно заниматься литературной политикой, оставив прерогативу занятия непосредственно литературой главреду "Селены". Начиная с 1925 года, деятельность "Красных Селенитов", и без того благополучно поставленная, приобрела дополнительный толчок. Постановление ЦК РКП (б) "О политике партии в области художественной литературы", если вдуматься, словно бы специально было принято для укрепления позиций "КС" в стане коллег. Предпочтение, отданное Агитпропом, "не бытописательству, не мелкому копошению в житейской ряске, не мещанскому натурализму, но литературе, преображающей нашу реальность", как бы заведомо предполагало еще более явное сближение позиции государства с декларациями писателей-фантастов из "КС". Недаром умный Валентин Катаев сразу же после постановления поспешил предложить "Селене" свой роман "Повелители железа", а Ю.Либединский, по сообщению "Вечерней Москвы", взялся было даже перерабатывать свою знаменитую "Неделю", вводя туда "космические" эпизоды (к счастью для автора, из этой затеи ничего не вышло), Лежнев, давно предчувствовавший - и отчасти сам готовивший - такое "время больших удач", действовал по тщательно обдуманному плану. Он не стремился закрепить фазу "огосударствления" его литературного объединения новыми громкими декларациями и совсем уж несбыточными прожектами. Замысел его был внешне неэффектен, но по последствиям мог стать весьма значительным. Выступая 1 марта 1926 года на заключительном заседании Чрезвычайной конференции Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), он, как и многие ораторы до него, пожаловался на "раздробленность наших рядов" и предложил создать "некую единую ассоциацию - с одной стороны, жестко ограниченную и мешающую проникновению в наши ряды явных классовых врагов и примиренцев, а, с другой стороны, - достаточно гибкую, чтобы не оставить за бортом тянущихся к новой жизни правых и левых попутчиков из числа перековавшихся интеллигентов". "Разумеется, - подчеркивал Лежнев, - всю организационную работу готовы взять на себя те литературные секции, что уже сейчас как бы стоят на пороге грядущего и всех приглашают за собой..." Множественное число ("те секции") никого не ввело в заблуждение. Все поняли, кто именно готов был стать "центром творческой консолидации". Виктор Шкловский, присутствовавший на конференции в качестве наблюдателя от "серапионов", писал Тынянову: "Восхищаюсь Лесиком Лежневым и ужасаюсь. Он мягко стелет. Но на самом деле это паровоз, уже раскатавший железнодорожное полотно по нашим головам. Я, например, чувствую, как первая шпала будет прибита первым костылем к моему лысому черепу. Сопротивление бесполезно. Нас мало, и тех нет..."

Далеко не все из присутствовавших на конференции идейных ВАППовцев обрадовались лежневскому предложению. Однако демонстративная поддержка оратора Луначарским и Бухариным (они присутствовали в качестве почетных гостей и начали аплодировать первыми) вынудила недовольных промолчать. Правда, если бы они и захотели что-то сказать, им это вряд ли бы удалось: вел заседание Г.Лелевич, открыто сочувствующий "селенитам". Несогласным просто не дали бы слова...

В 1926-м и в 1927-м "Селена" стабильно выходила шесть раз в год. Лежневу многократно предлагали сделать альманах журналом, однако всякий раз идеолог "КС" советовал не спешить. Будь "Селена" журналом, ей так или иначе пришлось бы вводить раздел текущей критики, заниматься "литпроцессом", полемикой, то есть демонстрировать свои намерения через печать, как бы предупреждая других. Лежнев же предпочитал действовать сразу и наверняка. Тем более, что в эти годы для "селенитов" настежь были открыты двери любого серьезного издания - не только литературного. Кусачие "на-литпостовцы" были давно приручены Лежневым и, в конце концов, "На литературном посту" сделался исправным и бескорыстным пропагандистом "Красного Селенита": никого из них, кроме - очень изредка - С.Родова, А.Величко в своем альманахе не печатала.

Очень показателен, например, номер 14 "На литературном посту" за 1926 год. В разделе "Классовая борьба и литература" - анализ "литературного сегодня" с непременными комплиментами "четкой позиции А.Лежнева и его секции". В разделе "Литературная жизнь", среди прочего, - подробный рассказ о самом что ни на есть рядовом заседании Приемной комиссии "КС". Рубрика "Писатели рассказывают" тоже примечательна. С.Буданцев, например, говорит следующее: "Недавно мной закончена повесть "Лунный месяц Рамазан", которая пойдет в альманахе "Селена"..." С.Малашкин тоже делится планами: "Работаю над фантастическим романом "Луна с правой стороны". Первая часть уже прочитана Анастасией Юрьевной Величко и, в принципе, принята в работу..." Примерно в таком же духе сообщает о своих "скромных достижениях" Емельян Ясенев: "Надеюсь предложить свою повесть "Первый шаг" печатному органу "Красных Селенитов". Давно сочувствую этим деятельным и глубоко принципиальным товарищам..." (Заметим в скобках, что "сочувствие" Е.Ясеневу не помогло: Величко повесть отвергла, найдя ее слабой и претенциозной).

Весьма занимательны сообщения под рубрикой "На местах". Здесь можно, например, ознакомиться с размышлениями астраханского библиотекаря о том, что и как читают каспийские рыбаки. "Книга тов.Пильняка пылится на полке новенькая, никто ее не берет. Зато роман Д.Крептюкова "Старт" зачитан едва ли не до дыр. Любит наш читатель зажигательные фантазии "Красных Селенитов"..." и тому подобное. Даже в ответах на только что введенную "напостами" для государственных мужей анкету ("Читаете ли вы современную русскую литературу? Какое из произведений последнего времени вам больше всего понравилось?..") то и дело мелькают подопечные Величко и Лежнева. Наркомздрав Семашко, скажем, отмечая, что "почти не имеет времени на чтение художественной литературы", все же припоминал "живые энергичные романы фантаста Полярного". В свою очередь, зам.наркоминдел тов.Литвинов, тоже сетуя на недостаток времени, называл, в конце концов, роман "Возвращение Гельмута Саса" - известный товарищу замнаркома, правда, не в оригинале, а по инсценировке у Мейерхольда в ГосТИМе, где роль Саса исполнял Эраст Гарин, а его русского друга - Игорь Ильинский. Примечательно, что тов.Панов, секретарь ячейки ВКП(б) Машиностроительного завода им. Владимира Ильича, счел необходимым отметить маленькую повесть Юлия Шпилевого "Стук в дверь", назвав ее "понятной для рядового партийца". Слова эти тем более удивительны, что автор "Стука в дверь", описывая ужасные черты лунной олигархии (влияние джек-лондоновской "Железной пяты" было вполне ощутимо), словно бы предвидел эпоху "Большого Террора". "Стук в дверь" - знак того, что жандармы олигарха Вейла пришли за очередным бунтовщиком, чтобы доставить его во дворец и там казнить. В этой связи замечание Панова о "понятности для рядового партийца" подобного произведения выглядит мрачноватым пророчеством...

Нельзя сказать, что столь частые упоминания "селенитов" и их книг проистекали только из позиции журнала "На литературном посту": все это, в общем, верно отражало реальность. Произведения фантастов все активнее входили в читательский обиход, медленно вытесняя на периферию внимания многие другие жанры. В том же 1926-м фантастические повести, романы и сборники рассказов на "лунную" и примыкающие к ним темы издавались в немалом количестве. К примеру, Гиз выпускал "Тени кратера" Обольянинова, Зиф печатал двухтомник Л.Полярного, "Прибой" публиковал фантастическую трилогию Влад.Соболя "Лунным днем", "Недра" отдельными выпусками печатали "Гансит" А.Чернышева, а "Сеятель", как всегда, паразитировал на С.Самобытнике, выпуская еще одним тиражом его полубульварный "Лунный календарь". В свою очередь, "Молодая гвардия" собирала "фантастическую библиотеку пионера и школьника", куда в первый же том попадал зайцевский "Разворот". Даже солидная "Академия" - и та в том же году выпускала очередное издание "Красной Луны", с комментариями и библиографией.

Дела шли настолько гладко и успешно, что даже осторожный Лежнев, наконец, решился. В 1927-м году он большим тиражом выпустил в свет сборник своих теоретических статей, на одну из которых возлагал особые надежды. Статья была увеличенным и расширенным вариантом доклада на Чрезвычайной конференции ВАПП и уже совершенно недвусмысленно давала ответ на вопрос: "как нам надо организовать писателей" и "кому именно следует полностью доверить эту ответственную задачу".

Эта статья все погубила. Государственная система до поры до времени способствовала возникновению и процветании "селенитов"; но не собиралась позволять одному из "винтиков" стать слишком самостоятельным. В каком-то смысле дело жизни Лежнева уничтожил сам Лежнев

***********************************************************

PERSONALIA: ЛЕЖНЕВ

Алексей Львович Лежнев (Гринбаум) родился 8 марта 1887 года в Санкт-Петербурге в семье купца 1-й гильдии Льва Гринбаума. Алексей окончил гимназию, после чего поступил в "Новую жизнь" театральным обозревателем (интерес к театру мальчик впервые испытал, еще когда учился, и даже одно время был занят в "ролях без речей" в Александринке - в спектаклях "На дне", "Уриэль Акоста" и "Доктор Штокман"). Тогда же и появился псевдоним "Лежнев", ставший фактически фамилией. Перу Лежнева принадлежали сотни статей и рецензий в десятках столичных изданий, он был работоспособен и неутомим. В 1914 году Лежнев добровольцем уходит на фронт, служит в кавалерии, награжден двумя Георгиевскими крестами. ("Былинный" образ русского богатыря Козьмы Крючкова, придуманный в годы 1-й мировой войны журналистом "Нового времени" Бельским и ставший, благодаря тысячам лубочных картинок, весьма популярным, как это ни парадоксально, "делался" с Лежнева-Гринбаума, обладателя роскошных казацких усов, бывшего театрального репортера и, безусловно, храброго конника).

В годы гражданской войны А.Лежнев воюет в 1-й Конной, под началом Думенко. В 1919 году получает из рук комкора именной маузер "за мужество и революционную стойкость". В 1920 году возвращается с фронта в Петроград, полгода работает в Петросовете - вплоть до возвращения Обольянинова в Россию. С 1922 года живет в Москве. Трудно сказать, когда идея "Красных Селенитов" была оформлена Лежневым в конкретную программу литературного объединения, однако несомненно, что встреча "советского Жюль-Верна" и будущего руководителя "КС", состоявшаяся уже в марте 1921-го, сыграла решающую роль. Кстати, именно благодаря стараниям Лежнева процесс возвращения Обольянинова из "благополучного" Парижа в разоренный Петроград прошел наименее болезненно. Через Петросовет Лежнев выхлопотал писателю дополнительный "академический" паек, а после выхода в Москве 1-го советского издания "Красной Луны" - квартиру на Невском. (В ней Обольянинов прожил до середины 20-х, после чего перебрался в новую столицу - и там квартира им была получена по ордеру, раздобытому все тем же Лежневым через канцелярию Совнаркома.)

В 1920- 1921 годах Лежнев занят подготовительной работой по созданию "КС", а после 1921 года и своего выступления в клубе завода имени Зиновьева - уже руководит объединением (руководящее ядро "КС" - в Москве, отделения в Петрограде, Киеве и Екатеринбурге). В эти годы Лежнев пишет значительно меньше, чем до революции, хотя практически в каждом номере "Селены" все-таки выходит по одной его обширной статье. Лежнева увлекает глобальная идея - "объединение всех групп, всех фракций в одно сплоченное ядро, для того, чтобы помочь писателям" идти к светлому будущему". Основные тезисы этой идеи Лежнев проговаривает на конференции ВАПП в 1926 году, они получают определенную поддержку некоторых видных членов ЦК ВКП(б). В 1927-м году выходит в свет первый - и последний - сборник его статей по проблемам фантастики и "литературного дела" - "Луна и революция". В 1928-м году Гиз прекращает выпуск альманаха "Селена" под предлогом "острой нехватки бумаги". В том же году Григорий Рапопорт уволен из Лито Наркомпроса с обвинениями в "буржуазной мягкотелости". Сам Лежнев вызван в Агитпроп и узнает там, что "дальнейшее существование объединения фантастов в таком виде, в каком оно существует в настоящий момент, политически нецелесообразно", и что он сам, Лежнев, получает "ответственное партийное поручение" - ехать в Курск для контроля правильности проведения культурной политики ЦК. Лежнев пытается встретиться со Сталиным, пишет ему письмо, дважды телефонирует, но его попытки успеха не имеют. В конце 1928-го Лежнев выезжает в Курск, а в январе следующего года "Печать и революция" в той же равнодушно-спокойной манере, в какой некогда сообщала о рождении нового писательского объединения, повествует о его "самороспуске в связи с ошибками в руководстве и некоторыми творческими причинами". До сентября 1932 года Лежнев работает в курском Агитпропе, занимается "культурным обеспечением коллективизации"; в сентябре возвращается в Москву, где определен вторым заместителем ответственного секретаря "Профсоюзной газеты".

С 1932 года Лежневым не написано ни строки. Он мало с кем общается, большинство бывших друзей и соратников - кто из осторожности, кто стыдясь своего отступничества - избегает его. Воспоминания Б.Михайловского (опубликованы только в начале 60-х) доносят до нас резкие и злые комментарии Лежнева к 1-му Съезду Писателей СССР, где в числе выступавших и избранных в президиум было не менее трети авторов из бывших "красных селенитов" или просто публиковавшихся в альманахе Величко (Лежнев, естественно, не получил на съезд даже гостевого билета). В начале марта 1938 года с формулировкой "скрытый троцкист" исключен из партии и уволен со службы. В ночь на 15 марта 1938-го за ним пришли. Пока агенты НКВД выламывали дверь, Лежнев застрелился из врученного ему Думенко именного маузера, уже сам факт наличия которого мог бы стать причиной ареста и расстрела. Сотрудники НКВД обнаружили на столе Лежнева (это отражено в протоколе обыска) один из выпусков альманаха "Селена", который Лежнев в последние годы, судя по всему, часто перечитывал. Этот выпуск был раскрыт на первой странице повести Ю.Шпилевого "Стук в дверь"...

Где похоронен Алексей Лежнев - неизвестно.

**********************************************************************

Если вдуматься, исчезновение с литературного горизонта "Красных Селенитов" было фиктивным. В том же самом месяце, когда "Печать и революция" констатировала смерть популярного литобъединения и прекращение альманаха, при Агипропе ЦК ВКП(б) был создан неприметный подотдел, в задачу которого входила, среди прочего, "поддержка наиболее одаренных литераторов-фантастов из числа здорового элемента пролетарских, крестьянских писателей и идейно подкованных писателей-интеллигентов" (цитирую по тексту закрытой директивы ЦК ВКП(б) No 364/28 от 21 марта 1928 года). Курировать этот подотдел было поручено самому Вячеславу Молотову-Скрябину. Благодаря директиве No 364/28 большинство бывших "селенитов" получили возможность, как и прежде, печатать свои романы и повести "лунной тематики" - только в других изданиях. Если заглянуть в оглавления литературных ежемесячников конца 20-х ("Октябрь", "Сибирские огни", "30 дней", "Молодая гвардия" и др.), если просмотреть по "Книжной летописи" библиографию отдельных изданий, то легко убедиться, что там представлены все те же имена, до того мелькавшие на страницах "Селены". Помимо этого, преемственность аккуратно подчеркивалась и государственными отличиями. Так, в ознаменование одиннадцатой годовщины Октября, "за заслуги в области культуры, искусства и народного просвещения" ценными подарками были награждены, среди прочих, Сем.Шпанырь и А.Зайцев, похвальными грамотами ЦК за те же заслуги были отмечены Чернышев, Буданцев, Самобытник и, для порядка, Обольянинов.

Судя по всему, Сталин очень внимательно прочитал статью Лежнева и сделал для себя положенные выводы. Во всяком случае, создавая впоследствии структуру Союза Писателей СССР с генсеком во главе, Сталин очень много позаимствовал из наработок "главного селенита" (еще более усилив, правда, "надзирательный" момент, органы "контроля и идеологической работы" в лице рабочего секретариата и трех комиссий при секретариате). Сталину пришлись по душе плоды деятельности Лежнева, который всего за несколько лет смог четко сформулировать идею своего объединения, сделал его массовым, влиятельным, подобрал толковые "кадры". В отличие от идеологов сгинувшего "пролеткульта" и всех последующих литературных группировок, суетливо претендовавших на звание "государственных"; в отличие от Л.Авербаха, требовавшего за верность РАППа "генеральной линии" неограниченных благ только для своей ассоциации, Лежнев высчитал ту степень зависимости "селенитов" от государства, которая, оставаясь жесткой и централизованной, имела бы видимость двустороннего сотрудничества. Согласно этой схеме, власть пестовала словно бы не совсем уж "рупоры", "винтики", а как бы добровольных помощников на идейной основе. "Селениты", на первый взгляд, ничего не требовали от партии и были на ее стороне бескорыстно. "Передовой отряд писателей" (руководитель "КС" мыслил видеть в первых рядах авторов "фантастического направления") имел бы вид вполне самостоятельной силы - в то время, как был бы на незаметном идеологическом поводке. Причем, длина этого поводка определялась в зависимости от поведения отдельных членов "передового отрада". Таким образом, внешний декорум был бы соблюден. В этой схеме Иосифа Сталина не устраивало, пожалуй лишь одно звено - сам Лежнев. Это звено и было безболезненно устранено в 1928-м. "Командировка" Лежнева в Курск была предрешена в тот самый момент, когда на рабочий стол Сталина легла маленькая невзрачная книжка, изданная "Кругом", с каким-то загадочным агрегатом на обложке...

Читатель, конечно, уже догадался, что речь идет о романе "Катапульта" Степана Кургузова.

II. КАТАПУЛЬТА НА СОЛОВКАХ (1929 - 1932)

Как известно, Степан Кургузов никогда не состоял ни в действительных членах "Красного Селенита", ни в принятых с испытательным сроком; все его попытки опубликовать свою "Катапульту" в альманахе Величко оказались неудачными (главный редактор "Селены" сочла, и не без оснований на то, рукопись графоманской). И, тем не менее, своим возвышением Кургузов косвенно был обязан Лежневу: ведь именно благодаря его деятельности Сталин всерьез заинтересовался "селенитами" и даже поручил секретарю откладывать для генсека все публикации, так или иначе касающиеся фантастики (в особенности, "лунной" фантастики - другой, впрочем, было немного). Борис Бажанов в своей книге "Я был секретарем Сталина" ядовито замечал по этому поводу: "Начиная с середины 20-х, Сталин необыкновенно увлекся литературой "фантастических писателей" (так называемых "селенитов"), которых один весьма энергичный молодой человек по фамилии Лежнев не без успеха сплотил в некое подобие ячейки. Обычная "пролетарская" литература порядком раздражала генсека. И не только потому, что она была скучна безмерно. Любая современная тема, даже раскрытая вполне верноподданически, содержала скрытый подвох. Трезвый взгляд на "достижения" был, разумеется, невозможен. Но и безудержный оптимизм "производственных" или "кооперативных" романов отдавал откровенной фальшью, что было видно со стороны невооруженным взглядом. Литература же фантастическая, в буквальном смысле этого слова, для Совдепии подходила идеально. Ни один "злопыхатель" не смог бы упрекнуть таких писателей в преувеличениях либо в подтасовках. Эта литература была вся выдумкой, искать в ней меру достоверности и пропаганды было бы действительно глупо. Бригады фантастов можно было безбоязненно отправлять в "творческие командировки" куда угодно - в Туркестан, на строительство Беломорканала, на Соловки, - и всюду они видели бы не столько реальные мерзости режима, сколько темы для своих убогих "лунных" романов. К тому же партийная поддержка "селенитов" ослабляла позиции РАППа, разрушала громогласные уверения тех, будто бы только они "заведуют всей литературой республики", делала их претензии на лидерство просто смешными..."

На наш взгляд, Бажанов несколько утрирует ход мыслей Сталина. Если согласиться с этими рассуждениями, то вообще непонятно, для чего Сталину потребовалось ждать 1934 года и только тогда закреплять приоритет "литературы мечты и социалистической фантазии" организационно? К тому же в отношении РАППа и "селенитов" Бажанов допустил явный анахронизм: в 1928 году, когда "Красный Селенит" официально прекратил свою деятельность, РАПП только набирал силу. В этом смысле, скорее, надо согласиться с мнением калифорнийского советолога Германа Елисеева, который в своей книге "Советская литература. 1917 - 1934" (1963) отмечал: "Сталин позволял литературным группировкам только отбирать и готовить "человеческий материал", выковывать будущих борцов "культурной революции". Как только необходимые "кадры" были отобраны, Сталин ломал чужие структуры, выметал амбициозных лидеров напрочь, находил послушных - уже для своих структур. Ликвидация весьма влиятельных "Красных Селенитов" как группы была лишь репетицией будущего роспуска РАППа; малоизвестный и бездарный Кургузов естественным путем заступал на место сначала Лежнева, а потом и Авербаха..."

Назвав будущего руководителя Секции фантастов будущего Союза писателей СССР, одного из самых активных деятелей его секретариата в 30-е - 60-е годы, Степана Петровича Кургузова "малоизвестным и бездарным", американский советолог почти не погрешил против истины. И, если первый эпитет оказался преходящим (с начала 30-х любой читатель так или иначе слышал о Кургузове), то второй оспорить гораздо труднее.

Подобно сюжетам большинства последующих романов этого автора, сюжет "Катапульты" был прост, как "Правда" 20-х и, как "Правда" 30-х, кровожаден. Начиналось все с провокаций на польско-советской и румынско-советской границах, причины провокаций объяснялись автором однозначно: "Опять затевали недобитые пилсудчики, науськанные капиталами Англии и Франции, поход против молодой Республики Советов. Опять (? - Р.К.) дым стелился над Бугом, и готовы были белогвардейцы всех мастей использовать любую возможность, чтобы задушить коммунизм..." Сделав такое глубокомысленное вступление, Кургузов переходил к сути дела. Суть состояла в том, что и советская власть не дремлет. В экспериментальной лаборатории профессора Красносельского, расположенной почему-то на Соловецких островах, уже готово оружие "встречного удара" -огромная электрическая катапульта, нацеленная на Луну. В любой момент мощный электрический разряд может.изменить скорость вращения Луны, что немедленно скажется на земных делах. Как только появляются первые намеки на интервенцию, могучие приливные волны затопляют Англию, почти всю Францию и половину Северной Америки. На оставшихся частях суши рабочие и крестьяне берут власть в свои руки. После чего разбушевавшаяся стихия успокаивается (это проф. Красносельский повторно выстрелил из катапульты - уже в противоположную сторону Луны). Такова фабула, всем более-менее знакомая.

Оставим в стороне чудовищное техническое невежество Кургузова (занудно описанное им на двенадцати страницах электрическое устройство в действительности бы потребовало всей мощности Днепрогэса и не смогло бы не только сдвинуть с орбиты Луну, но даже поджечь легкую вражескую авиетку... "Селениты", впрочем, тоже беспечно относились к "научным" деталям - хотя они-то и не рекламировали, как впоследствии сам Кургузов, свои произведения в качестве разновидности "мощного инженерного предвидения"). Не будем касаться нравственного аспекта сюжета (гибель миллионов ни в чем не повинных людей ради торжества "мировой революции" в те годы, увы, многим энтузиастам вселенского "пожара в крови" казалась вполне заурядным делом). Но даже в главном своем, литературном, отношении роман "Катапульта" не выдерживал никакой критики. Мало того, что автор сюжет поворота Луны позаимствовал, конечно же, из зайцевского "Разворота". Он еще и умудрился обворовать Обольянинова, выдав целый ряд рабских заимствований из "Красной Луны" за принципиальный спор с ее автором. Скажем, профессор Красносельский выглядел бледным двойником академика Воронцова, причем помощницу профессора звали не иначе, как Анна Соколова. Кургузов ликвидировал всякие намеки на психологизм, сделав своих персонажей послушными марионетками в простеньком кукольном спектакле. Если мы помним, у героини А.Обольянинова любовь стояла все-таки на первом месте, а помощь "революционным селенитам" - на втором. Степан Кургузов исправил этот досадный просчет. У него Анна, ради торжества идеалов социализма, легко может пожертвовать собственным мужем, Игорем Соколовым. На первых же страницах "Катапульты" Игорь еще выглядит типичным "расслабленным буржуазным интеллигентом", который уговаривает Анну "не спешить применять это грозное оружие... подумать о последствиях". По его словам, "весь цивилизованный мир и так придет к социализму, эволюционным путем, насилие излишне. Красная Армия может стоять на страже завоеваний Октября и без вашей катапульты..."

Сначала Анна, как подобает любящей жене, решает, что ее Игорь добросовестно заблуждается (принципиальный спор супругов занимает всю четвертую и две трети пятой главы). Но затем она - вместе с читателями начинает подозревать недоброе. Читательские подозрения подкрепляет и шестая глава ("В логове обреченных"), которая посвящена совершенно секретному совещанию крупнейших магнатов Англии, Франции, Германии и Соединенных Штатов. Не мудрствуя лукаво, Кургузов дает этим героям очень простые имена: Уинстон Ливерпулл, Леон Буржуа, Ганс Цумтойфель и Генри Рокфорд. Эти четыре карикатуры и ведут себя сообразно своим именам - "жадно сверкают глазами", "потирают подагрические руки", "тупо ворочают толстыми шеями", обнаруживают "хищный оскал неровных мелких зубов" и под конец поручают своему тайному агенту в Советской России "приступить к решительным действиям" и "разрушить секретное оружие большевиков". Само собой разумеется, их агент по кличке "Хамелеон" - и есть Игорь Соколов, в свое время скрывший и от жены, и от ГПУ, что был поручиком в армии Врангеля. За секунду до того, как шпион собирается нажать на кнопку адской машины и разнести лабораторию вместе с катапультой, Анна стреляет в своего мужа. Катапульта уцелела и включена. Восставший рабочий класс Гамбурга, Льежа и предместий Парижа (сам Париж пока еще под водой) приветствует конницу Буденного. Мокрые остатки Польши и Румынии согласны на капитуляцию. Над ратушей Львова поднят красный флаг (случайное и в высшей степени красноречивое пророчество!). Победители поют и танцуют. Господа Ливерпулл, Буржуа, Цумтойфель и Рокфорд пытаются скрыться на импровизированном "Ковчеге" - роскошном дирижабле "Флорида", но натыкаются на шпиль Эмпайр Стейт Билдинг и гибнут в результате взрыва водорода...

Уже упомянутый Герман Елисеев, пытаясь понять подоплеку увлечения Сталиным именно этим романом, пишет о "доктринерской ясности изложения всех предполагаемых событий: провокации Антанты, новое оружие, поражение империалистов в войне, восстание народных масс и т.д. Сталин сам любил четкость и последовательность, не терпел так называемой "интеллигентской расплывчатости". Косноязычный малограмотный Кургузов усвоил только азы политграмоты. Читая "Катапульту", Сталин обнаруживал в авторе искреннего начетчика, повторяющего его же, Сталина, тезисы. А поскольку пропагандист и обязан был быть несколько примитивнее, нежели сам генератор идей, генсек жаловал своего alter ego толикой государственных благодеяний..." На наш взгляд, Г.Елисеев абсолютно прав. Добавим лишь, что было еще два обстоятельства, способствовавшие тому, что Кургузов неожиданно для себя оказался под покровительством Сталина. Почему-то мало кто замечал, что одна из любимых фраз генерального секретаря "Кто контролирует Луну, контролирует весь мир" - точная цитата из "Катапульты" (причем, из главы "В логове обреченных", реплика Генри Рокфорда!). Вполне вероятно, что фраза эта дала толчок ко всей космической программе Советской России на полвека вперед - в первую очередь, имеются в виду второй и четвертый лунные" проекты ГИРДа. Кстати сказать, ГИРД обрел официальный статус и был засекречен как раз в 1929-м. "Наивно-материалистический" (термин Гюстава Бодэ) тип восприятия Сталиным произведений литературы и искусства сказался и в том, что вскоре после того, как на стол генсеку легла злополучная "Катапульта", Главное Управление Исправительно-трудовых лагерей ГПУ СССР спешно приняло программу "реконструкции" Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН). Вадим Богуш, переживший Соловки и позднее оказавшийся на Западе, писал в своих мемуарах: "Начиная с 1930-го года, огромная территория, на которой прежде находились хозяйственные постройки лагеря, стала выравниваться по теодолитам и бетонироваться. Заключенные сделали вывод, что здесь будет располагаться секретный полигон, а их самих по окончании работ "актируют" (выражение "отправить на Луну" в ту пору еще не вошло в обиход зэка)..." К счастью для заключенных СЛОНа, на сей раз Сталину не удалось добиться подлинного единства фантастики и реальности, помешала природа: вывод специальных комиссий Наркомата обороны и Наркомата геологии об "опасных карстовых пещерах и пустотах, делающих непригодной территорию Соловецкой трудовой колонии для строительства аэродрома категории "бис" (так в цитируемом документе, взятом из английской монографии "Космонавтика в СССР", именовался будущий космодром - Р.К.)..." спас жизнь десяткам тысяч заключенных. Проект был отложен на некоторое время - но отнюдь не отменен.

Впрочем, ни сам Кургузов, ни читатели романа, ни литературные критики ни о чем подобном, естественно, не догадывались. К слову сказать, нелицеприятная рецензия на роман успела проскочить в печать только одна-единственная. В ноябрьском номере "Красной нови" за 1928 год Иосиф Бескин опубликовал достаточно резкую статью "Всемирный потоп С.Кургузова (по поводу романа "Катапульта")". В ней, помимо весьма здравых обвинений в научно-техническом невежестве автора ("Само собой разумеется, - замечал критик, - что если бы и впрямь придуманная автором катапульта обладала столь разрушительной силой, то первым бы оказался под водой не Париж, а Ленинград..."), содержались и не менее здравые - хотя и очень осторожные упреки в "чрезмерном количестве жертв", без которых, судя по роману, "тов. Кургузов не мыслит мировой революции". Отстаивая свой взгляд, Бескин упирал на "все возрастающую сознательность пролетариата всех стран", однако это ему не помогло. В марте 1929 года "Правда" помещает на первой полосе статью "Об одной вылазке "Красной нови" и ее последствиях". Статья была без подписи, но только совсем уж недалекий человек не узнал бы руку Сталина. "Товарищ Кургузов написал правильный роман, - говорилось в статье. Правильный идейно, научно и художественно. Роман верен с идейной стороны потому, что ни одна революция не может обойтись без жертв, мировая революция - тем паче. Роман верен с научной точки зрения, ибо научное и военное использование Луны - одна из перспективных задач пролетарского государства. Наконец, роман абсолютно верен с художественной точки зрения, поскольку в условиях победоносного наступления социализма в нашей стране классовая борьба будет все обостряться и, стало быть, такие выродки и двурушники, как Игорь Соколов из романа "Катапульта", должны всемерно разоблачаться нашими мастерами пера..."

Высочайшая директива была мгновенно принята. В апреле того же года только что образованная "Литературная газета" опубликовала статью В.Ермилова "Подвиг Анны Соколовой", где цветистые комплименты в адрес романа Степана Кургузова перемежались со снисходительно-пренебрежительными оценками романа Обольянинова. "Конечно, для своего времени роман "Красная Луна" бывшего графа Обольянинова был полезен и сыграл немалую роль, небрежно замечал Ермилов. - Школьники начальных классов и сейчас могут извлечь из него известную пользу. Однако нельзя забывать, что мы живем уже не в 1921-м, а восемь лет спустя, в эпоху обострения классовой борьбы, активизации врагов и двурушников (таких, как предатель Соколов из романа "Катапульта"), а в перспективе - в эпоху грядущего военного и научного использования Луны. И роман Степана Кургузова потому - волнующе современен, поступок Анны Соколовой исполнен высокого революционного пафоса. Собственно говоря, убивает она не мужа, а шпиона, врага, изменника Родины. Кто осмелится сказать, что она была неправа?.."

И правда - не осмелился никто. Вслед за статьей Ерми-лова появилось еще десяток-полтора публикаций-близнецов (в журналах "Литература и марксизм", "Литературный критик", "Наши достижения", "Молодая гвардия", "ЛОКАФ", "Звезда" и др.), где перепевалось одно и то же - "мировая революция в зеркале литературы", "обреченность буржуазной агентуры", "нерушимость наших рубежей", "Луна как символ научного гения Советской страны", "подвиг Анны" и т.д. Роман "Катапульта" сразу был перепечатан несколькими центральными издательствами, расценившими его как "заказ No 1"; коллекционеры раритетов сегодня считают за честь иметь роскошное подарочное издание "Катапульты" (Москва, Государственное издательство, 1929), отпечатанное всего пятитысячным тиражом, иллюстрированное гравюрами Житомирского (ученика Полякова), с послесловием академика Н.Морозова.

Если верить мемуарам Якова Зелинского, чуткий Авербах сразу же после статьи в "Правде" самолично поехал на Сивцев Вражек к Кургузову - где тот снимал комнату - и немедленно предложил ему: 1) квартиру в центре Москвы и 2) место в центральном правлении РАППа. Квартиру от пролетарских писателей Кургузов согласился принять, членский билет ассоциации, не без колебаний, тоже взял, но вот от руководящей должности в РАПП отказался категорически. Позднее биографы напишут о "скромности молодого литератора" (Б.Левада), о его "желании не ввязываться в окололитературные дрязги, а работать и работать" (С.Нейман) - что, на наш взгляд, совершенно не соответствует действительности; доказательство тому -- бойкая и именно "окололитературная" деятельность Кургузова после 1932 года. Скорее всего, автор "Катапульты" уже был кем-то предупрежден, что через год-другой РАПП падет. Видимо, поэтому предложение Авербаха он встретил столь отчужденно. "Казалось, он стремился держаться от руководства РАППа подальше, как от заразных больных", - проницательно отмечал всё тот же Я.Зелинский. Будущее показало, что Кургузов был, в известном смысле, прав: "болезнь" руководящих рапповцев называлась коротко - небытие (большинство из них было расстреляно в 37-38 годах). "Заразиться" этим недугом автора "Катапульты" категорически не устраивало.

*********************************************************************

PERSONALIA: КУРГУЗОВ

Степан Петрович Кургузов родился 13 апреля 1902 года в Твери, в семье столяра-краснодеревщика. Закончил три класса городской гимназии, после чего работал в мастерской отца. В годы гражданской войны слу жил рассыльным в Тверском губисполкоме, потом некоторое время был начальником Посадской милиции (Тверская губ.). В 1923 году переезжает в Москву устраивается наборщиком в типографию им. 25 Октября. Свою новую должность Кургузов использовал как возможность для самообразования (типография печатала книги по физике, журналы "Электричество", "Природа и мы", "Авиатор" и др.). Однако, судя по его романам, азы естественных наук Кургузов усвоил поверхностно, в точных же почти не разобрался. В 1927 году он пишет свою "Катапульту , которую напечатать ему удается только в 1928 - и то с большим трудом, помогло то, что тесть Кургузова был близким другом коммерческого директора издательства "Круг". (Об этом факте писатель позднее поведал сам в своих воспоминаниях, усматривая в том некий перст судьбы...). Начиная с 1929 года, увольняется из типографии и в дальнейшем занимается только литературной деятельностью. В принципе, несколько лет автор мог бы жить только на доходы от переиздания "Катапульты" (1929 год - три издания, 1930 - пять, 1932 - семь (!) переизданий за год и т.п.). Однако Кургузов предпочитает все-таки писать. В 1934 году появляется новый роман "Конец "Острова Негодяев" (М., Гиз) - своеобразное продолжение "Катапульты". В романе выясняется, что после мировой революции утонули не все капиталисты и прочие эксплуататоры: некоторые из них ускользнули от народного гнева и обосновались на острове в Карибском море. На этом "Острове Негодяев", единственном оставшемся в мире заповеднике заповеди "человек человеку волк", по-прежнему зреют коварные планы мирового господства. Карл Цумтойфель и Джон Рокфорд - дети погибших в первом романе акул империализма - собирают свою собственную катапульту и решают отомстить мировой коммуне. К счастью, на остров проникает агент Коминтерна Василий Кандыба. Он входит в доверие к Кларе Цумтойфель, сестре Карла (судя по выбору имен героев, Кургузова в момент написания романа неотвязно преследовала известная поговорка про кражу кораллов и кларнета!) Дальнейшее понятно: в критический момент, когда катапульта вот-вот будет включена, распропагандированная Василием Клара взрывает бомбу. Чтобы ей помешать, Карл стреляет в сестру из "смит-вессона", но поздно... "Остров Негодяев" взлетает на воздух вместе с катапультой и двумя миллионами населения. Василию в последний момент удается спастись на дирижабле "Сталин", посланном ему на выручку Коминтерном. (Сюжет романа, нелепый до анекдотичности, здесь пересказан только лишь потому, что большинству сегодняшних читателей он неизвестен: роман, правда, трижды издавался в 30-40-е годы, но после 1959 года - года победы Фиделя Кастро на Кубе - автору посоветовали это произведение пока больше не переиздавать и не включать в собрание сочинений, так как в контексте кубинских событий любое упоминание советского автора об "Острове Негодяев" в Карибском море выглядело бы, мягко говоря, несвоевременным...)

В 1932 году Кургузов входит в оргкомитет единого Союза советских писателей (наряду с Гронским, Билль-Белоцерковским, Вс.Ивановым и др.). В августе 1934 года избран в правление Союза писателей СССР, возглавил Секцию фантастов. В 30-е годы он много выступает в центральной печати с теоретическими статьями по "проблемам литературной фантастики в русле текущего момента" (в "Правде", в "Известиях", в "Комсомольской правде" и особенно почему-то в "Профсоюзной газете" - возможно, ему доставляет удовольствие, что Лежнев, работая в секретариате газеты, вынужден сам отправлять эти статьи в набор...). Наиболее известна его статья "Луна реальность!" (в "Литгазете"), где он от имени Секции фантастов дает отпор "нытикам и маловерам, сомневающимся в нашем светлом будущем". В 1937 году появляется роман "Счастливое Завтра", в 1938 - "Упреждающий удар" (издательство Наркомата обороны выпустило роман в "Библиотечке солдата и матроса" тиражом около 2 миллионов экземпляров, точные цифры тиража, впрочем, неизвестны; роман удостоен Сталинской премии 2 степени 1939 года). В эти же годы влияние Секции фантастов, руководимой Кургузовым, резко возрастает.

После войны появляется целый цикл, посвященный грядущей "победе нашей науки над тайнами природы", так называемая "лунная серия Кургузова" ("Транзит: Антарктида - Луна" (1952), "Ловушка моря Лапласа" (1955), "Кратер Браге" (1959) и "Исправленному - верить!"(19б1), также несколько рассказов (1960 - 1962) на всё ту же тему). В 1950 - 1960-е годы активно борется с "чуждой нашему строю и нашей морали зарубежной фантастикой" (статьи в периодической печати, выступления на 2 Всесоюзном съезде писателей СССР (1954), на I Учредительном съезде писателей РСФСР (1959), на Всесоюзной конференции по вопросам развития литературы народов СССР (1962) и на некоторых других писательских форумах). В июле 1968 года - один из авторов коллективного письма "Не надо врать, господин президент!" (в "ЛГ"). В 1969-м - общественный обвинитель на процессе "группы писателей-антисоветчиков" (Штерна, Малахова, Юрьева, Руденко, Орлова).

В 1972-м году к 70-летию со дня рождения удостоен звания Героя Социалистического Труда. В 1978 году в издательстве "Молодая гвардия" выходит "шпионский" роман-тетралогия "Каракурт" (Государственная премия СССР 1980 года), после чего больше ни одного прозаического произведения С.Кургузова в печати не появляется. С 1979 года писатель изредка публикует в периодике статьи, эссе, "заметки по поводу", фрагменты мемуаров. В 1990 году выходит книга его воспоминаний "Что было, то было".

Степан Кургузов скончался в ночь с 22 на 23 августа 1991 года от острой сердечной недостаточности, похоронен на Ваганьковском кладбище.

**********************************************************************

Легко представить, что роман "Катапульта" сразу же оброс своими почитателями и последователями. В первую очередь, речь идет о таких литераторах, как Валерий Маркелов, Анатолий Спирин, Михаил Лодочкин, Андрей Румянцев, Владислав Понятовский и проч. Обидное прозвище "подкургузники", похожее на "подгузники" и на "подкулачники" одновременно (которым их наградил желчный Эмиль Левин), этих авторов, похоже, не смущало. Уже в 1930 году все они "выстрелили" по роману на тему Луны, нового секретного оружия и мировой революции. Если даже слабейшие из "селенитов" по крайней мере брали за образец талантливый роман Обольянинова, то "подкургузники" вынуждены были ориентироваться на эстетические и этические нормы, установленные в романе "Катапульта". Соответственно, все их "положительные" герои выходили еще бледнее, чем у Кургузова (по сути, превращались в тени теней учебника политграмоты) , а "отрицательные" обязаны были еще больше прибавлять по части "кривых улыбок", "отвратительных оскалов" и "бегающих глазок" - не говоря уже про "заплывшие сытые рыла".

В этом смысле особенно обескураживают литературные метаморфозы А.Румянцева и В.Понятовского. Оба они начинали в "Селене" вполне приличными рассказами: первый опубликовал "Историю Той Стороны" (1925), второй "Бездну" (1927), однако в качестве "подкургузников" оба совершенно деградировали. "Расплата" А.Румянцева (1930) и "Пропуск на Луну" В.Понятовского (1930) - две ходульные вариации на тему "катапульты", еще более плоско-пропагандистские, чем у самого Кургузова. (Пожалуй, из всех "катапультных", условно говоря, романов советской фантастики произведения этих наиболее приближенных к Кургузову литераторов выглядят особенно беспомощно; очевидно, что будущий руководитель Секции фантастов внимательно отбирал кадры.) У Румянцева новое оружие установлено уже на Луне, и оттуда в любой момент может испепелить любой континент (автор, правда, ограничился только Британскими островами - после того, как "олигархия потопила в крови восстание шахтеров..."; стало ли после такой оказии лучше жить шахтерам неизвестно). У Понятовского "лунный луч" - нечто вроде лазерного - легко определяет "классовую природу" любого из жителей Земли: рабочие и крестьяне от него совершенно не страдают, зато буржуа и капиталисты падают замертво (автор, увы, не прояснил, как же будет воздействовать луч на интеллигентов и прочих совслужащих - очевидно, этот вопрос предполагалось изобретателями оружия как-нибудь "утрясти в рабочем порядке"). Содержание опусов В.Маркелова ("Долгая лунная ночь"), Ан.Спирина ("Взлет") и М.Лодочкина ("Путешествие "ЛК-1") даже упоминать лишний раз не хочется - настолько они художественно беспомощны и политически сервильны. Достаточно сказать, что, например, все "космические снаряды", в которых ученые в романе М.Лодочкина отправлялись на Луну, были названы в честь советских государственных деятелей ("Чичерин", "Рудзутак", "Тухачевский", "Ворошилов", "Сокольников" и др.). Эти неуклюжие реверансы уже в конце 30-х едва не стоили автору лагеря - к счастью для него, в последний момент Кургузов всё-таки замолвил словечко Ежову и дело против очередного "пособника врагов народа" было прекращено, не успев начаться.

Так или иначе, уже в начале 30-х С.Кургузову удалось набрать достаточный вес в писательской среде и сгруппировать вокруг себя сплоченное ядро последователей (в 1932 году его собственная "Секция", еще никак официально не оформленная, уже насчитывала свыше трех десятков писателей). Ему даже удалось - хотя это и потребовало определенной сноровки заручиться поддержкой видных "селенитов", которые после роспуска их объединения и фактического устранения от дел Лежнева остались без видимого прикрытия. Кургузов знал, что многие "селениты" считают его опасным и хитрым интриганом, "селениты" знали, что Кургузов это знает. Однако на некоторое время "сосуществование" всех устраивало: у воспитанников Лежнева были талант и всё еще авторитет среди читателей, у Кургузова была поддержка Сталина и ядро будущей организации, которая должна была стать со временем многочисленной и, в конечном итоге, самой влиятельной. Близился 1934 год Первый Съезд Писателей СССР. В ожидании нового штурма Кургузов крепил единство рядов.

III. "СЛОВО ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ТОВАРИЩУ УЭЛЛСУ..." (1933 - 1936)

Прежде, чем перейти непосредственно к событиям 1934 года, необходимо вернуться на два года назад - в апрель 1932 года. Как известно, Ассоциация пролетарских писателей ненадолго пережила "Красный Селенит": решение ЦК ВКП(б) "О перестройке литературно-художественных организаций" от 23 апреля превратило РАПП из живого и деятельного "хозяина литературы Страны Советов" в рядового покойника. Разгром последовал столь молниеносно, что еще какое-то время РАПП, не понимая всего ужаса, с ним происшедшего, пытался конвульсивно дергаться. "Литгазета", например, напечатала довольно-таки "умиротворяющий" комментарий к постановлению ЦК (в следующем же номере дала опровержение, отхлестав самое себя с невиданной силой). "На литературном посту" попытался было осторожно полемизировать с передовицей "Правды" (через две недели журнал был закрыт вовсе). Что касается рапповских вождей, то они, выступая в мае в различных аудиториях, поддерживали решение ЦК, но не очень активно, с оговорками; "признавали свои ошибки", но оставляли себе пространство для маневра. (Реакция на это последовала тоже быстро экс-вождей тут же задвинули подальше на периферию: Г.Лелевича послали в Дагестан, Л.Авербаха - в Калмыкию, И.Вардина - в Таджикистан, а страдающего язвой С.Родова, словно в насмешку, назначили руководить "Пищевым журналом", скучнейшим производственно-статистическим изданием Наркомата легкой и пищевой промышленности.)

Из всех крупных фигурантов РАППа, по сути, в активе остался только один А.Фадеев - и то лишь потому, что в мае успел публично покаяться в "Литгазете" и "пересмотрел свои неверные позиции". Впрочем, несмотря на такую оперативность, не Фадееву суждено было сыграть первую скрипку в Оргкомитете единого Союза советских писателей - том самом, который должен был готовить "исторический" I Съезд. Почетным председателем Оргкомитета, разумеется, стал Горький, а рабочими председателями были назначены И.Гронский и С.Кургузов. Последний и добился, чтобы в Оргкомитет, помимо Н.Асеева, Вс.Иванова, А.Афиногенова и др., попали и его подопечные (В.Маркелов и В.Понятовский), и бывшие "селениты" из его же коалиции (Сем.Шпанырь, А.Зайцев, Л. Полярный и др.). Таким образом, между фантастами и "реалистами" образовался некий паритет, с перевесом в пользу Кургузова (небольшим, в два голоса). Причем, до августа 1934 года никто и представить себе не мог, чем, в конце концов, обернется этот "небольшой перевес". Даже сам С.Кургузов, заранее "просчитывая" будущий съезд, в 1932 году еще не знал всех своих возможностей. Горький поначалу казался ему реальным руководителем всего "объединительного" процесса, сам же автор "Катапульты" до конца 32-го видел себя на вторых ролях, тихо интригуя против Гронского. И лишь к декабрю Кургузов вполне четко осознал: классик играл роль красивой ширмы, Гронский - амортизатора, Сталин поставил только на него, Кургузова. И он же дал этому писателю полную свободу действий.

Определенных организаторских и административных способностей у Степана Кургузова было не отнять. Чувствуя за спиной теперь мощную поддержку, он сумел заставить работать на себя большинство провинциальных литвождей, каждому обещая что-то весьма реальное и в то же время неуловимо-туманное (место в Правлении - если оно будет сформировано таким-то, а не таким-то; содоклад на съезде - если обстоятельства сложатся так-то, а не так-то; собрание сочинений в Гизе - если к 1934 году порядок прохождения рукописей останется таким же, как и раньше, и так далее). От любого своего обещания Кургузов сумел бы потом отречься, ссылаясь на "объективные обстоятельства" (от многих в ходе и после съезда действительно отрекся, хотя кое-что и исполнил), зато в период подготовки эти посулы были достаточно вескими основаниями для конкретной помощи Оргкомитету. Переговоры с "пролетарскими писателями" брал на себя лично Кургузов, передоверяя особо капризных интеллигентов-попутчиков" обходительному и красноречивому Гронскому, тоже очень скоро понявшему, кто в их тандеме главный. Одновременно с этим автор "Катапульты" весьма грамотно муштровал свою преторианскую гвардию, добиваясь от нее высокой производительности труда: их "лунные" романы обязаны были выходить из печати с периодичностью не реже одного названия в месяц (художественное качество Кургузова, само собой, совершенно не волновало - в пору индустриализации был важен валовый продукт, а не кустарные поделки, пусть даже и более высокого сорта). Бывшие "селениты" не могли еще освоить такой темп. Сем.Шпанырь, к примеру, сочинял своих "Первопроходцев" (1933) добрых полгода, да еще потом - после двухнедельной командировки в Германию - дописывал к роману отдельные главы о заводах Мессершмидта и о так называемом "реактивном проекте", согласно которому капсула "отстреливалась" от самолета-носителя уже в стратосфере (по жанру роман был "производственно"-шпионским с легким заходом в мировую революцию...).

Зато уж "подкургузники" работали, как конвейер. Книжные полки заполнились безразмерными "Приключения капитана Тарасова", которые Понятовский с Маркеловым сочиняли "бригадным методом". Ан.Спирин даже умудрился, пользуясь доверчивостью издателей, перелицевать "на советский манер" семи томов из "Необыкновенных путешествий" Жюля Верна, нагло объясняя на читательских конференциях наличие львов и крокодилов в средней полосе России "следствием всеобщего потепления на планете, вызванного внеочередной сменой фаз Луны". Слово "Луна" в сочетании с именами Горького и Кургузова для издателей имело магическую силу, как бы само собой ликвидируя все недоуменные вопросы: по негласному указанию ЦК, уже к середине 1933 года проблема "присоединении спутника Земли к территории СССР" с газетных страниц, посвященных литературе, науке и технике, медленно перемещалась на общественно-политические полосы, занимая положенное место рядом с проблемами реконструкции, построения социализма в деревне и освоения Арктики. (В этой связи легко понять, почему, например, в "Правде" мог увидеть свет гневный фельетон на целый газетный "подвал", где разоблачался мелкий американский жулик, посмевший дурачить обывателя фиктивным "Акционерным обществом по освоению Луны". Вместо того, чтобы посвятить курьезу пять строк в рубрике "Их нравы", газета пресерьезно писала об "империалистической экспансии" и о "покушении на достояние мирового пролетариата" - чьим полпредом, естественно, был СССР.) Еще не имея технических возможностей распространить свое влияние и на Луну, Сталин планомерно готовил массовое сознание страны к этой очередной и, по его мнению, скорой победе пролетарского государства над силами косной природы, от которой никто и не собирался ждать "милости". Грядущий съезд писателей и новая перегруппировка сил литераторов должны были, по мысли Сталина, как раз настроить писателей на соответствующую творческую "волну". Они обязаны были помочь генсеку уничтожать границу между настоящим и будущим, между событиями, уже случившимися, и событиями, только еще прогнозируемыми, нереальными, перспективными в лучшем случае. Девизом были избраны строки Маяковского: "Вперед, время! Время, вперед!" Реальный объективный ход времени мало трогал генсека - достаточно было перевести часы всей страны вперед и сорвать заранее с календаря побольше листков. Собственно, для этого генсек и предоставил Кургузову карт-бланш. И не ошибся в своем выборе.

К середине 1933 года Степан Кургузов уже совершенно четко знал, что ему надлежит делать, и никаких колебаний в проведении "генеральной линии" не испытывал. Его самого увлекала эта работа. В июле, когда большая часть подготовительных заданий была осуществлена, меньшая находилась в процессе разрешения, на повестку дня вновь встал "кадровый вопрос". Вернее, в волонтерах у Кургузова недостатка не было, однако тут требовался определенный шаг вперед. За бывшими "селенитами" в ту пору закрепился, скорее, "приключенческо"-юношеский фронт работ, "подкургузники" трудолюбиво создавали необходимый культурный фон (или, скажем определеннее, культурную почву, гумус). Теперь же возникла нужда в новом крупном "лунном" романе, который стал бы своеобразным "подарком съезду", знаком боеготовности Секции фантастики Оргкомитета. Из-за недостатка времени Кургузову даже пришлось отставить мысль самому создать такое полотно - оргработа требовала полной сосредоточенности. Впрочем, претендент отыскался довольно быстро. Если Ленин с Чичериным нашли "советского Жюль-Верна" Обольянинова в Париже, то Кургузов обнаружил своего будущего ставленника значительно ближе - в одном из московских собесов, куда зашел по какому-то пустяковому делу. Вот как по рассказам современников реконструирует это событие американский советолог Агнес Голицына: "Внимание Кургузова, зама Горького по Оргкомитету, привлекла фигура огромного человека, который со свирепыми криками "Пустите писателя и инвалида гражданской войны!" прорывался в начало очереди. Вместо правой кисти человека была грубая культя с навинченным железным крюком. Вместо правой ноги был неуклюжий протез. Степан Кургузов, заинтересованный словом "писатель", пробился к скандалисту. "Ну-ка, назовите свою фамилию, писатель!" - представившись, строго скомандовал он. Тот, узнав, что перед ним крупное литературное начальство, быстро стих и послушно отрекомендовался: "Шпаковский"..."

Не могу, естественно, поручиться за абсолютную фактологическую точность этой беллетристической зарисовки. Вполне возможно, мемуаристы, на которых ссылается сама госпожа Голицына, несколько утрируют. Однако событие, что называется, имело место.

Это был действительно Николай Шпаковский.

**********************************************************************

PERSONALIA: ШПАКОВСКИЙ

Николай Александрович Шпаковский родился в 1900 году в городе Ростове-на-Дону, в семье фабричного рабочего. С четырнадцати лет работает на местной картонажной фабричке, сначала учеником, потом помощником мастера резательного цеха. В годы гражданской войны судьба забросила Шпаковского на Дальний Восток, там же он потерял руку и ногу. (Обстоятельства, в ходе которых Шпаковский остался калекой, достаточно запутанны уже много лет спустя, после 1956 года, появились веские доказательства, что Шпаковский пострадал отнюдь не от японских пуль - как он писал во всех анкетах, - а просто зимой задремал на посту). Тем не менее, после 1921 года Шпаковский получает пенсию по инвалидности, живет в Москве. С 1923 года пробует писать, сначала воспоминания о войне, затем и беллетристику. До 1933 года автора никак нельзя было назвать преуспевающим писателем: мучительный процесс писания (по трафарету, левой рукой - пишущей машинки тогда у него не было) отнимал много сил, в то время как исступленная работоспособность, к сожалению, не сопровождалась творческой удачей. Оба его романа о гражданской войне - "Конница" (1927) и "И на Тихом океане..." (1930) с натугой изданные "ЗИФом", были практически не замечены читателями а критикой встречены довольно прохладно. Шпаковский не умел строить сюжет, сбивался то на описательство, то на риторику: герои его, как будто взятые из реальной жизни, выглядели травмированными или инопланетянами - словно увечье артора наносило непоправимый ущерб и всем его персонажам. (Позднее, отвечая на анкету "Как мы пишем?" журнала "Огонек" (1936 год), Шпаковский не без гордости заметит: "Все мои персонажи похожи на меня", и с этим трудно будет не согласиться...)

К моменту знакомства Кургузова со Шпаковским тот впервые попробовал свои силы в жанре фантастического романа. "Вспашка" была закончена в 1933 году; в начале следующего года, благодаря помощи Кургузова, была издана сначала в журнале "30 дней", потом отдельной книгой в "Молодой гвардии". Роман был высоко оценен прессой - во многом, в результате поддержки все того же Кургузова, чье влияние в писательской среде в это время было уже весьма значительно. Впрочем, судя по тому, что роман получил одну из первых Сталинских премий, эта поддержка была санкционирована на самом верху.

В 30-40-е годы Ник.Шпаковский занимается исключительно общественной работой: избранный членом правления СП СССР, он участвует во всевозможных политических кампаниях. Одно время даже возглавляет комиссию партийной чистки при СП; по мнению многих современников, самоубийство поэта Андрея Соболева и арест нескольких бывших "селенитов" - на его совести.

В конце 40-х, после долгого перерыва, появляется его второй фантастический роман "Начало новой эры" (1948), достаточно традиционное, весьма добротно сколоченное чисто "производственное" произведение на тему "разведки лунных недр". Роман был вновь удостоен Сталинской премии II степени (1949 год), дважды переиздавался. Однако уже в 1954 году, после смерти Сталина и последовавшего за ней временного ослабления влияния С. Кургузова в СП, разразился скандал. Выяснилось, что настоящим автором романа "Начало новой эры" является Григорий Рапопорт, которому Шпаковский просто пригрозил арестом как "космополиту" и, напротив, пообещал заступничество, если тот возьмется за роман для него. Весной 1954 года состоялся товарищеский суд Московского отделения СП. Ник.Шпаковский был исключен из Союза писателей СССР (союзный секретариат не утвердил исключение, мотивируя свой отказ боевыми заслугами Шпаковского и его инвалидностью). В 1955-56 годах "Крюк" - как за глаза называли Шпаковского все московские писатели - ничего не пишет, даже "докладных"; лечится от алкоголизма в Бутовской больнице. Умер в 1956 году от цирроза печени.

***********************************************************

"Вспашка" - первая и, к счастью, единственная крупномасштабная попытка в советской литературе сделать коллективизацию темой научно-фантастического романа. Смелость автора поражает. О гражданской войне, которой были посвящены два предыдущих романа Шпаковского, тот знал, по крайней мере, не понаслышке. На этот раз тема "великого перелома в деревне" была перенесена в роман при отсутствии эмпирического опыта автора, исключительно на основе газетных и журнальных публикаций 1930-31 гг., которые - надо отдать должное Шпаковскому - он довольно внимательно изучил. Возможно, именно поэтому книга так пришлась по душе Сталину (а, значит, и Кургузову): очищенная от бытовых мелочей и вполне реальных бедствий, картина вышла отчасти даже трогательная в своей неповторимой сюжетной ходульности. Луна под пером Шпаковского превращалась всего лишь в одну из союзных республик, куда питерский рабочий Петр Глебов посылался с заданием возглавлять "великий перелом".

Как и предыдущие герои Шпаковского (Ковалев в романе "Конница", Денисенко в романе "И на Тихом океане..."), Глебов должен был являть собой, безусловно, сильную личность, неуклонного борца и проч. И, соответственно, как и персонажи двух первых романов, Глебов превращался в alter ego автора - в странного картонного паяца, конгломерат из комплексов и лозунгов. Шпаковскому, заметим, не откажешь в некоторых проблесках дарования: там, где речь идет о той или иной ипостаси "себя, любимого", читать произведение становится даже любопытно. Прилетев на Луну в мифическом "стратолете" (нечто вроде реактивного дирижабля - познания в технике у автора были столь же глубоки, как и у Кургузова), Глебов совершает две вещи: организует в лунном селе Илл (название беззастенчиво украдено у Обольянинова) коммуну и влюбляется в туземку Эл-ли. Причем, если первое дело дается передовому рабочему с "Электросилы" без труда, то с аборигенкой ему еще предстоит помучиться: бедняжка любит Глебова, однако поначалу находится в плену частнособственнических инстинктов и не желает переходить в коммуну. Правда, "перековка" Эл-ли в итоге все-таки происходит. Обнаружив, как весело и счастливо живут илловцы в организованном Глебовом колхозе, она, скрепя сердце, уступает его горячим просьбам.

Для полноты картины не хватало только классовых врагов, а потому во второй части романа (примерно на двухсотой странице) являются и они. Тут автор проявил некую толику странной фантазии. Оказалось, что антропоморфны у Шпаковского только "положительные" селениты, а отрицательные, враги коммуны, внешне напоминают огромных разумных рептилий, слегка уменьшенных динозавров из учебника зоологии. Логично было бы задаться вопросом, на каких же основах сосуществовали до прилета Глебова и, естественно, до колхоза обе эти расы лунян, и почему факт обобществления земли и скота одними стал причиной кровной обиды других. Но Шпаковский и не замечал таких мелочей. Его выдумка позволила отличать "классовых врагов" от трудолюбивых лунитов-колхозников невооруженным взглядом, а заодно делала наглядным чисто газетный штамп насчет "звериного оскала кулачества". Очевидно, что "классовая борьба", по Шпаковскому, превращалась в геноцид чистейшей воды: один разумный вид жителей Луны "искоренял", во имя неких довольно абстрактных (да еще и привнесенных Бог знает откуда) идей, другой разумный вид. И все это - под лозунгом "построения светлого будущего"! Если бы не изнурительная серьезность, с какой Шпаковский нагромождал свои жестокие выдумки, можно было бы даже предположить, что "Вспашка" - необычайно злой и остроумный памфлет и на "коллективизацию", и на всю пропагандистскую литературу о ней. (Кстати говоря, на Западе, где "Вспашку" оперативно перевели уже в 1935 году, многие и полагали роман закамуфлированной смелой сатирой на сталинский режим; Джордж Оруэлл вспоминал, что свою "Ферму животных" он написал не без влияния романа Ник.Шпаковского.) В принципе, пародийным сегодня выглядит даже название романа, ибо всерьез представить мертвый лунный грунт в качестве объекта вспашки и сева, даже сильно напрягшись, невозможно. Сам же Ник.Шпаковский видел в своем названии, напротив, нечто глубоко символичное - первая борозда, проведенная трактором, знаменовала для автора явную победу "светлых" сил над "темными"...

Несмотря на то, что критика высказалась о романе очень и очень благожелательно, большинство авторитетных и уважающих себя представителей критического "цеха" (Бахметьев, Горбунов, Полонский, Кирпотин, Субоцкий и ряд других) предпочли промолчать: явно плыть "против течения" они не собирались, но одновременно не считали нужным лишний раз откровенно лукавить. Некоторые из них втайне определенные надежды связывали с предстоящим съездом писателей. Им казалось, что роспуск РАППа, проповедовавшего жесткую дилемму "союзник или враг", есть явление обнадеживающее. Кое-кто даже наивно полагал Кургузова калифом на час, временной и случайной фигурой, ненадолго возвысившейся только по причине недостаточной адаптации Горького (который сравнительно недавно вернулся из-за границы) к условиям советской страны.

Они, разумеется, глубоко заблуждались.

Собственно говоря, I Съезд писателей СССР обманул очень многие ожидания, а результаты его оказались еще более непредсказуемыми, чем это можно было бы себе представить.

Сам Кургузов, незадолго до 17 августа 1934 года, спровоцировал "утечку информации" из Оргкомитета, а за неделю от открытия Гронский даже выступил перед писателями Москвы с основной программой будущего форума почти официально. Основываясь на этих сведениях и зная, как примерно проходят рутинные заседания того же Оргкомитета, каждый в меру любознательный писатель столицы или Ленинграда мог с большей или меньшей долей уверенности догадываться о будущем ходе и основных перипетиях съезда. Казалось бы, не произойдет ничего экстраординарного. Алексей Максимович сделает доклад "об основных направлениях литературной политики". В прениях обещали быть интересными речь Олеши о своей внутренней писательской эволюции, а 1ткже полемическое выступление Эренбурга с критикой "бригадного метода" в литературе (все последующие ораторы стали были бы сочувствовать "перековавшемуся" интеллигенту Олеше и горячо спорить с недораскаянным Эренбургом). Могли оказаться любопытными доклад Радека о зарубежной литературе (его обязаны были поддержать выступления приехавших на форум западных прогрессивных писателей) и доклад Бухарина о поэзии (Николай Иванович, по всеобщему предположению, собирался высмеять Демьяна Бедного,и, как всегда, дать высокую оценку Пастернаку - что опять-таки вызвало бы горячие возражения Суркова, Кирсанова и, конечно, самого оскорбленного Д.Бедного). Доклад Молотова о фантастике и Кирпотина о драматургии не обещали быть особенно интересными: предсовнаркома считался не очень хорошим оратором и в литературе, которую ему поручили "курировать", разбирался посредственно; что касается драматургии, то съезд собирался в межсезонье, когда предмета для разговора, по сути, не было (кроме дежурных филиппик по поводу белогвардейцев во МХАТе - спектакль "Дни Турбиных" - ничего нельзя было бы ожидать). По окончании всех прений должны были быть оглашены приветственные телеграммы Сталину и правительству и выбраны рабочие органы нового писательского объединения. После чего съезд должен был бы торжественно закрыться. Называли даже точную дату закрытия - 1 сентября. Съезд и вправду закрылся в этот день. Что до остального, то, хотя многие предположения и оправдались, никто не предвидел главного...

Первое же выступление на съезде - "установочный" доклад Горького оказался для многих необычным. Уже во в


Содержание:
 0  вы читаете: История советской фантастики : Р Кац    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap