Детективы и Триллеры : Классический детектив : Роковое наследство : Петер Адамс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу

В отеле гибнет молодая девушка Энн Скрогг. Вскоре такая же участь постигла и ее сестру Лайн. Работник дублинской адвокатской фирмы Патрик Дьюит вместе со своими коллегами ищет виновников преступления. Пути этих исканий сложные, противоречивые, запутанные. Но благодаря своей сообразительности, интуиции, большому опыту Дьюит распутывает загадочный клубок.

Петер Адамс

Роковое наследство

Глава первая

Гостиница «Под бледной луной» стояла на пустынной улице, которая вела мимо кладбища к рыбацкому поселку. Двухэтажный дом, сложенный из массивных камней, с маленькими окнами, толстыми прочными ставнями и замшелой деревянной крышей насчитывал не одну сотню лет. Хотя Дьюит сразу же предположил, что в нем несметное множество клопов, дом был очень живописен, как и большинство ирландских гостиниц, расположенных вдоль северо-западного побережья. Их постояльцами были главным образом рыбаки, контрабандисты и разорившиеся коммерсанты. В такой заброшенной гавани, как Килдар, лишь изредка появлялся приезжий с туго набитым кошельком, которого интересовали скалы друидов, вечный туман и романтические развалины. До ближайшей железнодорожной станции было не меньше двадцати миль, а дорога на Дрогхед состояла сплошь из ухабов. Отчасти из-за этого Дьюит лишь поздно вечером добрался до городка и теперь безуспешно названивал у двери гостиницы. Ни одно окно не осветилось. Казалось, что старые стены давно пустуют.

Пока Дьюит соображал, не вернуться ли ему в свою машину, которую он поставил в начале улицы, облака расступились и показалась луна. В ее холодном голубоватом свете городок Килдар с его теснящимися около рынка домами, небольшой кладбищенской церковкой, мощеной грязной улицей и прибрежными скалами казался нереальным. Дьюит заметил картонный щит, где корявыми буквами было написано, что гостиница закрыта на ремонт. Вдруг послышался какой-то скрежет и мужской скрипучий голос, мурлыкавший песенку: «О, Боже правый, Ты мой оплот. У Лиззи милой на сердце лед…»

Дьюит сообразил, что скрежетала кладбищенская калитка.

Бардом оказался костлявый старик, пребывавший в прекрасном расположении духа, которое наступает только после стаканчика виски. Покачиваясь на волнах своего блаженного состояния, он приблизился к Дьюиту. В одной руке он нес бумажный пакет, по всей видимости, из-под обуви или шляпы, а в другой — букет алых роз. Дьюит поздоровался.

— Снова голос из небытия, — сказал старик, не видя стоявшего в тени Дьюита, тем более что глаза ему застили винные пары, и добавил: — Придется пойти к врачу, с этой хворью надо бороться.

Дьюит вышел из-под арки и спросил, указывая на окна гостиницы, живет ли там кто-нибудь.

— Ты, тише! — воскликнул старик, еще не совсем понимая, что перед ним человек. — Живет ли кто-нибудь? Не знаю. Но… но одно я знаю твердо: как христианин, как человек крещеный, я никогда бы не вошел ночью в это пристанище убийц, нет, не вошел бы. — Он поднес ко рту бутылку, однако в ней не было больше ни капли виски, о чем он сразу же сообщил, употребив яркое сравнение: — Пуста, как череп покойного Тида. Упокой, Господи, душу этого подлеца! Никак в толк не возьму, зачем люди ставят черепа на комод!

— В мире вообще много необъяснимого, — серьезно ответил Дьюит. — А вы что, могильщик, дружище?

— Удивительно, как вы догадались?

— Я видел, что вы вышли с кладбища, — ответил Дьюит. — Вы любите петь благочестивые песни, собирать черепа и красть цветы с могил, а из этого следует все остальное. И для кого же этот прекрасный букет?

— Если вы считаете, что я, О'Гвинн, оскверняю могилы, то вы глубоко ошибаетесь, сударь! — Старик вздернул подбородок. — Об этом мы уже давно заранее договорились с торговцем цветами и теми, кто плачет по усопшему. Тут нет ничего зазорного. Зачем платить десять шиллингов, чтобы цветы бесславно завяли на могиле, когда можно и за три шиллинга продемонстрировать людям свое бескорыстие? Итак, вы хотите попасть в гостиницу, а вам никто не отворяет? Нечему удивляться. Скрогг — прости, Господи, и тому мерзавцу его грехи! — скорее открыл бы крышку собственного гроба, чем дверь в свою собственную гостиницу. Перед вами, сударь, загадка, и поверьте мне — всем нам предстоит лечь в землю! — мир полон тайн.

— В этом я никогда и не сомневался, но приятно услышать подтверждение из уст бывалого человека. — Дьюит вынул из кармана полную бутылку. — Так вы говорите, Скрогг был мерзавец и ему даже последнее причастие не помогло?

— Он никогда мне не давал в кредит. — Лицо старика помрачнело, хотя глаза были прикованы к бутылке. — Но не только из-за этого душа его горит в аду! Вот теперь они затеяли ремонт, — сказал он, протянув руку в сторону темных окон. — Это, пожалуй, пошло бы на пользу, потому что запах свежей краски иногда полезнее кадила… Вы не согласны? Тогда порасспросите о случае с Кэсси — упокой, Господи, душу этого негодяя, — который зарубил жену топором. Не было толку ни от заупокойной обедни, ни от Пресвятой Богородицы. Только когда перекрасили полы, тогда прекратился шепот по ночам и перестали скрипеть половицы.

— А что, у Скроггов тоже кто-то неожиданно умер? — Дьюит протянул ему наконец бутылку.

— Да, говорят, — тут старик перевел дух после огромного глотка, — что он умер от печени и от пьянства. Может быть, оно и так, только я не верю. Жизнь полна загадок, и я от этого не отступлюсь.

Пока Дьюит соображал, как бы поподробнее расспросить О'Гвинна о событиях, происшедших в гостинице умершего Скрогга, ибо только из-за этого он приехал в Килдар как служащий известной адвокатской конторы в Дублине и частный сыщик, могильщик внезапно решил, что ему пора домой.

— Лучше, пожалуй, и вам не тратить тут время попусту. Скрогг в могиле, а мышам не под силу открывать ворота…

Он хотел еще что-то добавить, да так и остался с открытым ртом. Из старого дома послышалась органная музыка.

Вдруг в одном из окон загорелся свет.

— Это дьявол играет там на органе, — пролепетал О'Гвинн, крестясь. Он прислонил свою сумку к каменной тумбе, а букет спрятал за спину.

Окно распахнулось, молодая заспанная женщина выглянула из него и спросила, в чем дело, ведь гостиница не работает.

— Это старшая — Энн. И надо же было мне как раз на нее наткнуться! — прошептал, прячась в тень, старик.

Дьюит приветствовал женщину и объяснил, что он здесь проездом. Нельзя ли ему снять комнату на ночь?

Подумав, Энн спросила, кто он и какие дела привели его в Килдар. По ее тону было заметно, что она любопытна и болтлива.

Дьюит солгал, что он журналист и едет с неудавшейся свадьбы: невеста в последнюю минуту сбежала с другим.

— Дурацкая история, скажу я вам, такое не каждый день случается.

— Ладно, тогда входите, я сейчас открою.

Окно закрылось. Могильщик выглянул из темноты.

— Со свадьбой было то, что надо. Но будьте осторожны, сударь, не в обиду будет вам сказано!

Старик явно не хотел встречаться с Энн и спешил незаметно убраться. Дьюит схватил его за плечо, взял великолепный букет и сунул пять шиллингов. Старик исчез так поспешно, что забыл свой бумажный мешок. Ручки мешка были связаны веревкой, внутри лежало что-то круглое, величиной с мяч. Дьюит хотел окликнуть могильщика, но Энн уже появилась в дверях. Он оставил мешок на месте, чтобы О'Гвинн мог найти его, и повернулся к хозяйке.

У Энн было довольно красивое, но простецкое, чересчур круглое лицо, обрамленное шапкой буйных черных волос. Она была полновата для своего возраста, это было видно по ее рукам, так как она вышла в пестром халате без рукавов.

— И где же случилась эта история с невестой?

— В Чезвике, — невозмутимо соврал Дьюит, показывая букет. — Вот, ненужный расход, а может, и нет, если вы его возьмете.

Она взяла букет и положила в раковину около стойки, когда они вошли в частично отремонтированный бар, явно не понимая, как ей отнестись к этому постороннему человеку, появившемуся так внезапно и так поздно.

Его загорелое лицо прорезали морщины, коротко остриженные волосы уже поседели, хотя ему не было и сорока.

Спортивная куртка и темно-серые брюки были сшиты у первоклассного портного, а туфли стоили не менее пяти фунтов, как заключила Энн. Однако в нем не было ничего от недоступного джентльмена, как она представляла их себе по кинофильмам. В его глазах таилась улыбка, отчего женщина смутилась и почувствовала неуверенность, что было на нее совсем не похоже.

Дьюит уже ни о чем не мог думать, а только мечтал скорее лечь. Он даже забыл о предупреждении старика, что гостиница — логово убийц. Еще до встречи с ним Дьюит уже слышал, что в давние времена этот стоящий на отлете дом был ловушкой для моряков. Подавая ложные сигналы фонарем, килдарские злодеи в плохую погоду приманивали корабли на скалы, где суда разбивались, а выброшенное на берег добро злодеи считали своей добычей. Эта статья дохода помогла бывшим хозяевам гостиницы достичь известного благосостояния, тогда как их земляки бедствовали и умирали, как мухи, от голода во время картофельной чумы. Якобы какой-то ирландский католический священник благословил эти грабежи и убийства, потому что корабли были, в основном, английские, то есть принадлежали нации, которую ирландцы ненавидели больше всего на свете.

Комната, где находился бар, с закопченным потолком, с камином, на полке которого стояли оловянные кружки со следами былых баталий, только и говорила о прошлом. Но пройдет несколько дней, и возродится былая дурная слава этой гостиницы, даже центральные газеты на континенте уделят место сообщениям об «ирландской трагедии», которая начнется этой ночью…

Звуки органа, снова раздавшиеся на верхнем этаже, заставили Дьюита прислушаться.

— Этот идиот Эррис, — выругалась Энн, — снова напился.

— У вас постоялец? А я считал, что из-за ремонта вы уже не сдаете комнат.

— Эррису не нужна комната, он мог бы спать и на матраце в туалете, — зло фыркнула Энн. — Да вы сами увидите.

Они поднялись по ветхой лестнице в коридор, имевший несколько ответвлений, запутанных, как средневековые переулки, и каждый проход имел свои ступеньки разной высоты и ширины; дальше виднелись двери, не похожие одна на другую, а за ними скрывались точно такие же, не похожие друг на друга комнаты и кладовки. Проходы были заставлены штабелями кирпичей, стопками кафеля, завалены мешками с цементом, мусором, глиной. Вдобавок в коридоре стояла и мебель из комнат, где происходил ремонт: старинные деревенские шкафы, обитые железом сундуки, на один из которых Дьюит почему-то сразу обратил внимание, стулья, комоды, кровати — мимо них трудно было протиснуться. По стенам спускалась вырванная местами электропроводка, штукатурка сохранилась далеко не везде. Только кое-где горели лампочки, так что Энн зажгла свечу, прежде чем ввести Дьюита в боковой коридор. В конце коридора она открыла дверь в большую комнату с двуспальным ложем.

— Здесь была спальня моих родителей, — пояснила она. — Но с тех пор, как мама в богадельне, где за ней хорошо ухаживают, — комната нежилая.

Энн попыталась включить свет, но тщетно. При этом она заметила, что Дьюит незаметно изучает ее со стороны, и снова подумала о пьяном Эррисе, который вот уже много дней валяется на постели и кропает какие-то стишки под «церковную музыку». А в его взгляде светится что-то такое, как будто он знает о тебе больше, чем тебе хотелось бы, а улыбка такая кривая, что сразу понятно, какие оскорбительные для женщины слова он готов произнести… А выгнать его нельзя, потому что он задолжал больше чем за месяц и умеет иногда быть таким милым, что его жалеешь.

Тем временем Дьюит уже вынул из сумки пижаму, несессер и дорожный будильник и попросил Энн принести ему к завтраку все свежие газеты. Увидев пачку банкнот в его бумажнике — не меньше ста фунтов! — Энн изменила мнение о нем в лучшую сторону.

— Еще раз большое спасибо за розы, которые вы мне подарили. — Внезапно она стала воплощением любезности. — Я их положила в раковину, чтобы они не завяли, а утром поставлю в самую красивую вазу.

Но Дьюит ее почти не слышал. Он понял, чем привлек его внимание один из сундуков в коридоре. Крышка сундука слегка подвинулась, и это ему не показалось — при колеблющемся свете свечи крышка действительно двигалась!

Значит, кто-то там спрятался, а эти обитые железом сундуки обычно непроницаемы, как сейф, человек может в нем задохнуться, если уже не задохнулся…

Из комнаты напротив снова послышалась музыка, но на этот раз не звуки органа, а завывание джаза — визг и вой джунглей, разорвавшие ночную тишину, как ветхое покрывало. У Дьюита появился предлог выйти из комнаты.

— Прежде чем лечь, пойду утихомирю этого господина, — сказал он. — Подождите, я сейчас вернусь.

Когда он вышел, Энн с минуту прислушивалась, потом подошла к зеркалу, вглядываясь в свое лицо, распахнула халат и критически оглядела свое тело. Эта свинья Эррис сказал правду — она чересчур толстая и рыхлая. Если бы найти завещание отца, она купалась бы в деньгах, и тут уж не так важно, как ты выглядишь. Если пользоваться дорогой косметикой, то можно надолго стать неувядаемой.

Дьюит не пошел усмирять соседа, а бросился сначала по загроможденному коридору к сундуку, который был не меньше полутора метров в длину. Осветив карманным фонариком замок — искусную работу мастера-кузнеца, — он убедился, что замок не заперт, и рванул крышку: сундук оказался пустым. Однако на дне что-то лежало. Черная бусина. Взяв ее в руку, Дьюит увидел, что она отсвечивает кроваво-красным огнем, как рубин. Видимо, бусина висела на цепочке, как кулон, потому что на ней было обломанное ушко.

Спрятав украшение в карман, он закрыл сундук и поспешил к двери, откуда раздавалось кваканье саксофона — дверь была не заперта. В маленькой комнатке стояли кровать, шкаф, умывальник и стул. С потолка свисала лампа без абажура, ее свет нагонял тоску. На постели, покрытой грязной скомканной простыней, лежал молодой человек, пьяный до потери сознания, со стеклянным взглядом, давно не бритый и всклокоченный, с прилипшей ко лбу прядью сальных волос. Около кровати валялось с полдюжины бутылок из-под коньяка и стоял ночной горшок.

Комната пропахла винными парами и человеческими испарениями. На стуле орал проигрыватель, а на полу валялись исписанные листы. Дьюит остановился в дверях.

— Уже полночь, а кроме вас есть и другие люди, — дружелюбно заметил он.

А какое мне дело до других людей и вообще до всего мира, пусть и в полночь? Убирайтесь к черту!

Около проигрывателя Дьюит заметил складной нож с пробкой на штопоре. Он раскрыл нож и перерезал шнур, идущий от проигрывателя к колонке. Вой прекратился.

— А что, и две другие дочери старого мошенника вернулись? — Эррис не обратил ни малейшего внимания на самоуправство Дьюита и потянулся к очередной бутылке. — Выпейте и вы глоточек. Это согревает, когда подумаешь, как неуютно сейчас этому бандиту в могиле.

— Чтобы это себе представить, мне напиваться не нужно, — сказал Дьюит, возвращая бутылку. — Я вообще не пью.

— Даже когда ложитесь с бабой? — В глазах Эрриса зажглись живые огоньки.

— Ну тогда уж тем более, — серьезно ответил Дьюит. — Зачем? Ведь пьяный все ощущает слабее трезвого. И соображает хуже. — И, помолчав, добавил: — Проспитесь, а завтра мы побеседуем, ладно?

Когда он вернулся, Энн все еще стояла перед зеркалом. Взглянув на стену, Дьюит увидел около двери семейную фотографию. Он еще не знал, что слева и справа от Энн расположились ее сестры. Младшая — рыжая Гилен Скрогг — была красива своенравной суровой красотой, зато блондинка Лайна, хотя и весьма привлекательная, выглядела усталой и отрешенной. Впереди сидели родители: высохшая озлобленная женщина в черном и рядом ее супруг — крупный, самодовольный, с чувством собственного достоинства на лице, в капитанской форме со шнурами и якорями.

Что прежде всего бросалось в глаза, так это сходство всех трех сестер с отцом и между собой, тогда как мать, казалось, не имела к ним вообще никакого отношения. Дочери были в отца — чувственные создания, страстно любящие жизнь. Мать — наоборот, волевая, расчетливая, с большим самообладанием. Любила ли она своего мужа? Или ненавидела? Страдала ли из-за его любовных похождений? Или давно примирилась с ними? И какова ее роль в истории с наследством? Может быть, это она уничтожила завещание, согласно которому все имущество якобы оставалось дочерям?

— Если я вам больше не нужна, тогда я пойду. — Энн прервала его мысли. — Когда вам подать утром кофе?

— Не раньше десяти.

Он повесил куртку на спинку стула, как бы показывая этим, что желает наконец остаться в одиночестве, но что-то в ее взгляде сказало ему, что ей не хочется уходить, что она боится уйти, что ей хочется остаться у него комнате.

— Может быть, это и лишнее, — сказала она нерешительно, — но я могу сменить белье. В шкафу есть чистые простыни.

— А где туалет? — спросил он, обернувшись к двери.

— Там, у входа, но…

— Да что с вами такое?

— Я понимаю, что это глупо, но мне страшно оставаться здесь одной. С тех пор как я отвезла маму в богадельню в Чезвик, не нахожу себе места. Как только стемнеет, слышу какой-то шум в комнатах, шаги, шорохи, хотя знаю, что, кроме этого пропойцы Эрриса, здесь никого нет.

— А где ваши сестры?

— Они еще в Дублине.

— Может быть, это Эррис бродит?

— Нет, я каждый вечер загораживаю его дверь ведром и ставлю сверху бутылку. Если он откроет дверь, то я сразу услышу грохот.

Энн подошла к шкафу, достала сверху ключик, отперла шкаф и вынула оттуда простыню и пододеяльник. По тому как медленно она разглаживала руками простыню и как обстоятельно затыкала ее под матрас, видно было, как ей не хочется уходить.

Дьюит раздвинул занавески и выглянул в окно. Оно смотрело на море. Ветер, то усиливаясь, то ослабевая, гнал черные тучи по небу, они то и дело закрывали луну, и необъятная даль океана погружалась в неверный полумрак.

Энн не знала, какой бы еще придумать предлог, чтобы подольше задержаться.

— Не такая уж я и трусиха, — сказала она, с трудом подбирая слова, — но с тех пор как умер отец, я день ото дня все больше беспокоюсь

— А почему? — поинтересовался Дьюит.

— Все время думаю о нем, но не только потому, что он вроде как завещал все деньги мне, Лайне и Гилен. Он был такой замечательный, — тут ее лицо приняло мечтательное выражение, — хоть и всегда немного навеселе, но постоянно в хорошем настроении и готовый пошутить. Его все любили. А какие он рассказывал истории! Героем был всегда он сам, и можно было часами слушать, даже если в этих историях концы не сходились с концами. И пел он тоже замечательно, голос у него был — заслушаешься. И у женщин не знал отказа. Но можно было рехнуться, когда он начал чуть ли не каждый день составлять новое завещание и прятать деньги по всем углам. Мы все искали до одурения, а он весело смеялся.

— Отличный парень, — хмыкнул Дьюит, изображая удивление. — Ну а мама?

— Два месяца назад у них была серебряная свадьба. Она при всех плюнула ему в лицо за то, что он все еще не перестал бегать за девчонками из рыбачьего поселка, хотя ему уже было шестьдесят. А сейчас я вам расскажу, о чем никто не должен знать. — Энн понизила голос. — Перед смертью он подозвал меня к себе, только меня одну, и сказал мне кое-что забавное. «Вот когда я умру, — прошептал он, — и мать после похорон поверит, что будет жить теперь одна, богатая и счастливая, избавившись наконец от меня, вот тут-то ее и постигнет горькое разочарование, она поймет, как заблуждается. На самом деле все это — только инсценировка: я вовсе не умру, а буду навещать эту старую ведьму — нашу маму не только во сне по ночам, но и средь бела дня, потому что я оставил все деньги своим дочерям, а не ей». — Последние слова она произнесла с особым волнением, как будто доверила Дьюиту великую тайну.

— Завещание все еще не нашлось? — спросил Дьюит, зевая. Он снял ботинок и почесал палец на ноге.

— Нет еще, — безнадежно вздохнула Энн, — по крайней мере, мне о нем ничего не известно, а моих милых сестриц тут сейчас нет. — Ее уныние перешло в ненависть. — Они считают себя выше меня, они же учились в школе, пока я тут мучилась по хозяйству с утра до ночи. А у меня с самого рождения больное сердце, пришлось начать лечиться, пока не поздно. Доктор уже много раз меня предупреждал.

Дьюит оценивающе оглядел ее. По ее грубоватому лицу, полному сильному телу трудно было предположить слабое здоровье. Такой грудью можно было бы вскормить десяток детей, руки не боялись самой тяжелой работы, а ноги готовы были бегать без устали.

— Что вы на меня так смотрите? — Она явно смутилась и как-то глупо хихикнула. — Если… если у вас больше нет вопросов, то мне пора…

Уже не боитесь? — спросил Дьюит.

— Ну, когда в доме мужчина, можно уже не бояться, ничего не случится.

На пороге она приостановилась, но Дьюит молча кивнул, и она со вздохом притворила за собой дверь. Раза два скрипнули доски, звякнул дверной крючок, и послышался шум воды.

Сначала Дьюит решил, что спустили воду в туалете, но шум продолжался, и он предположил, что это Энн или Эррис открыли кран в ванной.

Он лег, но долго не мог заснуть. И думал он не о неурядицах в семье Скрогг и не о нескольких завещаниях, а о собственной жизни. В конце войны — тогда русские уже вошли в Берлин — его ранило осколком гранаты. Кусочек железа так и остался в черепе, удалить его хирурги не смогли. В госпитале Дьюит познакомился с сэром Ричардом Бердом, известным юристом, брат которого работал в Скотланд-Ярде. Он пробудил у Дьюита интерес к сложным криминальным проблемам, с которыми редко сталкивается рядовой адвокат. И если раньше у Дьюита было много друзей среди художников и ученых, то теперь он стал уделять больше времени преступному миру. Разбойники, бродяги и прочие отбросы общества доверяли Дьюиту. Благодаря умению обращаться с ними, он часто добивался добровольных признаний в тех случаях, когда у следователя ничего не получалось. Таким образом, он приобретал опыт, ведя следствие нестандартными методами. Это гораздо лучше помогало ему отвлечься от тяжких головных болей, чем чтение книг или нудная работа в адвокатской конторе. Когда ему надоедало сидеть в своем бюро, он брался за какой-нибудь сложный случай, как вот сейчас в Килдаре, и расследовал его, не думая о том, к кому приведут следы. Однажды следствие завело его даже в маленькую африканскую страну, и хотя его коллега-напарник адвокат сэр Уильям рвал на себе волосы из-за такого расточительного расходования времени и денег, Дьюит нисколько не был огорчен.

Вода в ванной продолжала шуметь, и это снова напомнило ему, зачем он сюда приехал. Нелепо перестроенная гостиница, букет алых роз в руках могильщика, бусина на дне сундука, беспробудно пьяный Эррис, боязнь Энн оставаться в пустом доме — все было совершенно необычно. Да и непрекращающийся шум воды тоже был странным. Однако Дьюит слишком устал, чтобы встать и проверить, в чем дело. Ветер за окном стих, но пламя свечи, оставленной Энн, сильно колебалось, как будто по комнате двигалось что-то невидимое.

«Да это просто сквозняк», — успокоил себя Дьюит, задувая свечу.

Глава вторая

Внезапно он проснулся. Вода лилась, как и прежде. Взглянув в сторону окна, Дьюит увидел, что уже наступило утро. Он вскочил с постели и быстро вышел. В ванной никого не было. Вода уже затопила коридор и лестницу. Быстро сбежав вниз по лестнице, он стал искать комнату Энн. Раскрыв несколько дверей, он застыл на пороге последней комнаты.

Энн висела на веревке, привязанной к поперечной балке. Лицо ее исказилось, черные волосы спутались. Когда Дьюит подошел поближе, ему бросилось в глаза, что волосы ее были крашеными, у корней цвет был другой. Затем он увидел, что она босая, ногти покрыты ярко-красным лаком, а на двух пальцах ноги — следы чьих-то зубов.

Сначала он хотел вынуть ее из петли, но в этом уже не было смысла, тело окоченело.

Дрожа от холода, Дьюит чихнул и лишь тогда сообразил, что он в пижаме, босиком шлепает по холодной воде. Нужно было прежде всего пойти и одеться, чтобы не заболеть.

Взглянув еще раз на висящую Энн, он поспешил в свою комнату. А одевшись, вспомнил, что в доме кроме него находится Эррис.

Тот лежал с открытым ртом и храпел. Целых пять минут Дьюит безуспешно пытался его растолкать. Пришлось вылить на него кувшин холодной воды. Это подействовало.

Услышав, что произошло, Эррис вытаращил глаза, все еще не понимая, о чем идет речь, и это выражение лица сохранилось и тогда, когда он увидел труп.

Дьюит оглядел комнату Энн. В ней стояла кровать с несвежими простынями, колченогий туалетный столик, за раму зеркала были заткнуты фотографии кинозвезд. В жестяной коробке лежали бигуди, рядом — баночки с кремом, духи и помада. На ночном столике — стопка дешевых романов, стеклянная шкатулка со снотворным и таблетками. В шкафу у стены все в беспорядке. В старом кувшине увядал букет роз, подаренный ей вчера, справа от него темнела полупустая бутылка виски, лежал разорванный конверт с открыткой, а около чернильницы — исписанный лист бумаги.

Письмо поразило Дьюита. Из него следовало, что Энн добровольно ушла из жизни. Она сбивчиво писала, что не может больше жить из-за одиночества, что у нее никого не осталось… ее одолевает болезнь и убивает равнодушие и жестокость сестер и матери… Все это заставляет ее искать утешение в потустороннем мире…

Дьюит машинально отметил, что только в последнем предложении целых четыре орфографические ошибки. Осторожно вынув открытку из конверта, он прочел: «Дорогая Гилен, может быть, эти розы улучшат твое настроение? Когда мы увидимся? Ответь обычным способом. Твой Ф.» Очевидно, конверт с открыткой был спрятан в букет, а тот, кто писал, поручил О'Гвинну достать розы и передать их сестре Энн, предполагая, что она уже в Килдаре. Но старик пропил деньги, а букет украл с могилы. И вот именно этот букет Дьюит подарил Энн, которую, возможно, и бросил ради сестры этот же самый Ф., написавший открытку.

Эррис, который тем временем пришел в себя и тоже прочитал записку и открытку, сказал, скривив рот:

— Чушь! Чтобы она да повесилась! Полиция должна выяснить, кто это нацарапал, и негодяй может смело готовиться к виселице.

— Есть люди, способные подделать любой почерк, — заметил Дьюит.

Эррис пренебрежительно фыркнул:

— Ерунда. Я много раз пытался подделать вексель, но меня каждый раз ловили. А подделывал-то всего-навсего подпись своего бывшего начальника.

Дьюит сделал вид, что не придал его словам значения.

— Я тоже считаю, что она не сама это сделала, — задумчиво протянул он. — Но порой постороннему легко ошибиться.

— Чепуха, — сердито проворчал Эррис. — Дело вовсе не в посторонних, я слишком хорошо знал ее, эту черноволосую… эту… — Его лицо исказилось, во внезапном порыве он схватил безжизненно повисшую руку Энн. Парень явно из последних сил крепился, чтобы не зарыдать.

Дьюит отвернулся. С некоторых пор он не мог спокойно относиться к проявлению чувств. Нечаянно взглянув на потолок, он заметил нечто чрезвычайно важное. Веревка была завязана не простой петлей, а настоящим морским узлом, который применяют при подъеме грузов. Сама Энн, даже если бы и знала этот узел, не могла бы так завязать веревку на балке. А это обстоятельство лишний раз подтверждало предположение, что Энн повесили уже мертвую или полуживую.

Справившись с собой, Эррис вышел, но вскоре вернулся с бутылкой в руке. После первого же глотка его состояние резко улучшилось. Подобно волшебному эликсиру, алкоголь быстро успокаивал нервы и придавал новые силы. Сделавшись к двадцати пяти годам неизлечимым алкоголиком, Эррис уже не мог существовать без постоянной дозы. Тем удивительнее казалось, что он так четко понимал ситуацию, в которую попал после смерти Энн.

— Для меня все это может чертовски скверно кончиться, — задумчиво заметил он. — Как бы мне не стать козлом отпущения. Не этим ли объясняется, что весь клан оставил меня пить в моей берлоге бесплатно и после смерти Скрогга? Ведь у меня уже несколько недель ни гроша за душой. Если обнаружат на стакане отпечатки моих пальцев, то моя песенка спета, болтаться мне в петле.

— Как вам пришло это в голову? — спросил Дьюит.

— Да вот стоит стакан, которым я пользовался пару дней назад. Сначала в нем была горчица. А то, что Энн часто мерзла одна в своей постели и приходила ко мне погреться, ни для кого не тайна.

Дьюит постоял у зеркала. Что-то тут не так, но что?

Он снова скользнул взглядом по портретам кинозвезд и понял — что. Среди стандартных улыбок кинозвезд, отпечатанных на глянцевой бумаге, была фотография мужчины, которого вряд ли кто-нибудь принял бы за кинозвезду. Размер был тот же, но бумага матовая. И если киногерои только изображали смелых мужчин, то на лице этого человека отражалось истинное бесстрашие. Если Дьюит, будучи неплохим физиономистом, не ошибался, то мужчине было лет двадцать пять, а черты его лица, несмотря на внешнюю суровость, вызывали симпатию. Он слегка улыбался, а его ручищи, сложенные на столе, видимо, по просьбе фотографа, создавали впечатление надежности и доброты.

— Бандит, который способен положить венок на могилу жертвы и спокойно высморкаться после этого, — неприязненно заметил Эррис, стоявший за спиной Дьюита.

— Вы его знаете? Кто это?

— Финниган, жених.

— Чей жених?

— К числу ирландских бед относится и нехватка мужчин, — пояснил Эррис. — Тот, кто хоть на что-то способен, удирает с этого поганого острова. Так что на множество невест приходится всего один жених, это у нас нередко бывает.

— У них было что-то с Энн? — спросил Дьюит.

— Да, до того, как он обратил внимание на Лайну. Ну а сейчас он добрался до Гилен. Потому и розы.

— Что вы еще можете рассказать мне о сестрах?

— А кто сказал, что я вообще собираюсь что-то вам рассказывать?

— Вы все мне расскажете, — жестко повторил Дьюит. — Или вам в самом деле хочется, чтобы на вас пало подозрение? Энн была вашей любовницей. Этот Финниган ее увел. Вы напились и решили отомстить ей. На стакане наверняка есть отпечатки ваших пальцев. Вы заставили Энн написать прощальную записку, возможно, даже угрожая ей при этом оружием, заставили насильно проглотить пару таблеток снотворного — вот полупустая упаковка, — а когда она заснула, вздернули ее. Налицо предумышленное убийство без смягчающих обстоятельств. Что за это бывает — сами знаете.

— Бред! — Эррис попытался усмехнуться. — Вы не ошиблись: у меня под матрацем пистолет. Только я его припас, чтобы загасить фитилек собственной бессмертной души.

— Вы когда-нибудь ходили в море на парусном судне? Яхте?

— Почему вы спрашиваете?

— Отвечайте: да или нет!

— Да, я это люблю, когда… когда я в состоянии.

— Тогда вы знаете, что такое морской узел?

— Да, но…

— Знаете, единственное, что заставляет меня сомневаться в вашей вине, — это обилие улик, — рассуждал Дьюит вслух. — Ну что ж, пора заявить в полицию.

Они отправились в бар, и Дьюит набрал номер телефона. Ответил заспанный голос жены килдарского полицейского инспектора О'Брайена. На просьбу Дьюита попросить мужа к телефону она ответила, что его вызвали в Чезвик, но она попытается туда позвонить и передать, что случилось. Повесив трубку, Дьюит попросил Эрриса следовать за ним, и они поднялись в каморку Эрриса. Пистолет действительно оказался под матрацем. В магазине не хватало одного патрона и ствол был закопчен.

— Как же так? — поинтересовался Дьюит.

— Я просто проверял пистолет, а если не верите, то мне наплевать! — пробормотал Эррис.

— Если вдруг обнаружится кто-то, кто погиб насильственной смертью от пули тридцать шестого калибра, что вы сейчас пытаетесь от меня скрыть, то пеняйте на себя. Я швырну вас в глотку закона, хоть мне и жаль вас, беднягу.

— А вы считаете, что сила на вашей стороне? — возразил Эррис, скривившись. — Может быть, кто-то и валяется с пулей в груди, но чем вы докажете, что я — убийца. А может, кто-нибудь брал мой пистолет тайком?

Дьюит указал на листки, разбросанные по полу и спросил:

— Что вы тут понаписали?

— Пустяки, что-то типа хроники… О чем люди в Килдаре думают, мечтают, что они делают на протяжении суток. Еще есть несколько стихотворений и прочие пустяки. — Эррис сел на постель, обхватив голову руками, и прикрыл глаза, как бы собираясь задремать.

Дьюит поднял один из листков и прочел: «И снится слепому в лодке, что небо над ним чистое, такое чистое и прозрачное, что ясным днем видны все звезды, и снится ему, что его застывающая кровь снова заструилась, как горный источник, и стала красной, как малиновая настойка, что он, молодой и красивый, улыбается королевской дочери, а она смеется ему в ответ, показывая жемчужные зубы… Он спит, шамкая беззубым ртом, и забывает во сне, что человек — всего лишь щепотка звездной пыли, прикрытая великолепной шелковистой теплой обнаженной кожей, как настоящее божество».

Эррис боком опрокинулся на кровать, его одутловатое лицо напоминало маску. В такие минуты Дьюиту не хотелось жить. Не хотелось тратить силы, копаясь в душах людей вроде Эрриса, чтобы убедиться, что они — как выгоревший штрек, где огонь сожрал все полезное и ценное. Не хотелось больше набираться впечатлений, убеждавших его лишь в одном: та жизнь, которую вынуждены вести эти люди, похожа на бесконечный путь без всякой цели, в конце которого их ждет как последнее пристанище лишь черная яма. Ему вдруг страстно захотелось домой на Кейп-Флауэ, в свой сад, на дорожку, ведущую к озеру, под сень громадных буков на берегу…

Однако эта старая гостиница, ее замшелые потрепанные ветром стены и та тайна, которую они скрывали, удерживали его здесь. Совсем недавно черноволосая девушка, сидя на его кровати, делилась с ним тем, что у нее на сердце, а теперь она мертва. Наверняка она не сама выбрала себе такую смерть, кто-то убил ее с таким жутким коварством. И этот убийца свободен и может убивать дальше, если его не обнаружат…

Жуткий вопль прервал его мысли. Одним прыжком он выскочил за дверь и бросился вниз по лестнице.

Глава третья

На пороге комнаты, где осталась Энн, стояла молодая женщина в сером костюме. Она с ужасом смотрела на труп. Дьюит сразу ее узнал. Это была средняя из трех сестер — блондинка Лайна. Видимо, она только что вошла в дом; рядом с ней стояла дорожная сумка, а перчатка, только что снятая с руки, упала на пол.

Объяснив ей вкратце, кто он такой, Дьюит отвел ее, все еще ошеломленную, в бар. Тут она наконец осознала, что случилось, и разразилась слезами. Впрочем, гораздо скорее, чем можно было ожидать, она овладела собой, а целенаправленность ее вопросов и манера прихорашиваться навели Дьюита на мысль, что смерть сестры, хотя и выбила у девушки почву из-под ног, оказалась для нее не такой уж трагедией.

Лайна сказала, что приехала из Дублина в Дрогхед ночным поездом, а сюда — первым автобусом и что никак не может объяснить поступок Энн. Правда, она в последнее время хлебнула немало горя да и пила многовато, но добровольно… сделать с собой такое… нет, в это она никогда не поверит.

— Я тоже не думаю, что она сделала это сама, — согласился Дьюит.

— Вы считаете, ее кто-то убил?! — Лайна подскочила на стуле. — Но кто?

— Тот, кто хорошо знал вашу сестру и кого вы тоже хорошо знаете.

Лайна сняла шляпу и потерла лоб, словно у нее болит голова. Ее коротко остриженные волосы топорщились, как у мальчишки-школьника, не желающего причесываться, светлые кудри падали на лоб, но в уголках глаз были заметны мелкие морщинки. Взгляд был усталый и печальный, мягкий чувственный рот выдавал разочарование в жизни и какую-то удрученность, и поэтому девушка выглядела старше своих двадцати трех лет. Она также не могла похвастаться здоровьем: безжизненная и бледная кожа, а под глазами синие круги.

— Не могу придставить, кому было нужно убрать Энн, — наконец тихо сказала она — Кто мог бы ее ненавидеть или хотеть что-то у нее отнять. Она была очень добродушна и… слишком… проста, чтобы иметь врагов. Ах, не стоит даже думать об этом!

— А чье это украшение? — Дьюит поднес подвеску к лицу Лайны. — Вы должны это знать. Смотрите, бусина черная, а на свету — красная! Кому она принадлежала?

— Не имею понятия, — сказала Лайна, подумав. — А где вы ее нашли?

Дьюит объяснил. Девушка продолжала утверждать, что никогда не видела такой подвески.

— Вашу сестру убил человек, который знает дом не хуже собственного, — подсказал ей Дьюит. — Наверняка таких людей можно сосчитать по пальцам. Между прочим, к ним относитесь и вы сами.

Эта попытка запугать ее не имела успеха, Лайна даже не сочла нужным ответить, а только устало усмехнулась.

— Как бы то ни было, но ее убили потому, что она знала что-то такое, что, может быть, знаете и вы, — сказал Дьюит рассудительно, не обратив внимания на реакцию Лайны. — Так, может быть, вы все-таки скажете мне, о чем вы думаете, поняв, что ваша сестра уже никогда не пожелает вам доброго утра?

Губы Лайны крепко сжались. Дьюит, сидевший спиной к двери, быстро обернулся. Совершенно бесшумно, несмотря на свою толщину, вошел инспектор О'Брайен.

Первое впечатление, которое он производил: у человека отличное расположение духа при любых обстоятельствах. Этот толстяк мечтал только об одном — о безоблачных днях в Килдаре. Он не делал ни малейших поползновений получить прибавку к жалованью или большие полномочия, потому что тогда ему пришлось бы отказаться от своих привычек. Он разводил пчел (они из года в год нещадно жалили его, когда роились), собирал марки — приобрел даже грозную славу филателиста, для которого нет ничего святого, кроме его страсти. Он любил поесть, любил поспать, любил выкурить сигару, любил выпить. Начальство ценило его, потому что знало: он никогда не выкинет что-нибудь из ряда вон выходящее; контрабандисты берегли, потому что, когда они выгружали свой товар на побережье около Килдара, он всегда смотрел в другую сторону; у него не было врагов во всем городишке.

Увидев Лайну, О'Брайен просиял всем своим розовым жирным лицом, которое подпирали три толстые складки на подбородке. Тщетно он пытался сделать сочувственную мину. Дьюита он сердечно приветствовал, пожав ему руку. Выслушав его сообщение, полицейский шумно отдышался, как после трудного подъема, и вошел в комнату Энн. Ласково похлопав ее по ледяной руке, произнес с полным пренебрежением к подозрениям Дьюита:

— Ай-яй-яй, ну кто мог ожидать этого от нее! Такая здоровая жизнерадостная девушка, и вдруг — на тебе, ни с того ни с сего делает такую глупость! Как будто оттуда можно вернуться! И это в воскресенье! Бедняжка!

Лайна глубоко вздохнула полуоткрытым ртом и побледнела еще больше.

— Да-а, зато теперь у нее все позади, больше никаких забот, никаких огорчений, которые так ее мучали. Это тоже чего-нибудь стоит. — О'Брайен удовлетворенно покачал головой. — Что ж, давайте снимем бедняжку, и я поговорю со священником. За бутылочку приличного джина он посмотрит на все сквозь пальцы, а мы скажем, что бедная девочка свалилась с лестницы, при этом несчастье и случилось.

Дьюит промолчал. О'Брайен обхватил тело двумя руками, а Дьюит перерезал веревку. Они положили Энн на кровать и накрыли простыней.

— Прекрасные розы! — О'Брайен подошел к столу и сунул нос в букет, чтобы понюхать. — Великолепные!

Лайна смотрела на простыню, стоя у кровати. Только дрожащие губы выдавали ее состояние. Когда инспектор заговорил о розах, она изменилась в лице.

— Но ведь это розы, которые я в четверг положила на могилу отца! — воскликнула она. — Я сама перевязала букет этой голубой лентой.

«То, что старый О'Гвинн украл цветы Гилен именно на могиле ее отца, — не просто случайность, тут кроется что-то другое», — размышлял Дьюит, следуя за инспектором к Эррису, которому О'Брайен хотел задать несколько вопросов. Дверь была заперта, ключ вынут. О'Брайена нахмурил брови, настолько неприметные, что их с трудом можно было считать бровями.

— Этот тип еще спит? Ай-яй-яй! Я не против бутылочки для утоления жажды, но так напиваться, как он, это уж чересчур. А впрочем, почему бы ему и не пить? Может быть, он счастливее тех, кто всю жизнь пьет только воду.

Сделав это глубокомысленное замечание, О'Брайен попытался отойти от двери, однако Дьюит громко постучал еще несколько раз. Но и тут никто не отозвался.

— Видимо, пошел пройтись, — сказал О'Брайен. — Свежий воздух всегда полезен.

Вернувшись в бар, он со вздохом облегчения шлепнулся на стул, надул щеки, с шумом выдохнул и закурил сигару.

— Что ж, придется писать протокол. Но прежде выпьем кофе; кофе всегда кстати, тем более после такого зрелища. Ай-ай-яй, когда подобное увидишь, начинаешь как следует понимать, какое это счастье, выкурить ароматную сигару и пропустить стаканчик виски вечерком, а то и сыграть партию в покер. А вы считаете, Эррис тоже мог это сделать?

Вопрос был задан неожиданно. Теперь инспектор показался Дьюиту несимпатичным, особенно его навязчивая жизнерадостность, полнота и довольство, привычка чмокать, с шумом втягивать воздух и бурчать себе под нос. К тому же, рот О'Брайена, обросший редкой щетиной — очевидно, он считал это бородой и усами, — был настолько мал, что когда инспектор выпячивал губы, его лицо становилось поразительно похожим на свиное рыло. Водянистые глазки-щелки, утонувшие в жирных складках, еще больше усиливали это сходство.

— Эррис? — повторил Дьюит. — Не знаю. Любой из тех, кто хорошо знает дом, мог это сделать. И Эррис, и Лайна, и Финниган.

— А вам и о Финнигане уже известно? Ловко, ловко, — похвалил О'Брайен. — Между прочим, я уже слышал о вас. Один из ваших коллег проводит в Килдаре отпуск, он кое-что рассказывал о вас. Вероятно, он переборщил, но так всегда возникает слава. Убьешь блоху, а в ушах окружающих звучит рев погибающего слона, Ну да, слава — тут, слава — там, но я считаю, что незачем усложнять себе жизнь. Финниган неплохой парень, если даже о нем и рассказывают кое-что сомнительное. Я бы даже сказал, у него золотое сердце. Родители его живы, а еще у него восемь братьев, хотя земли хватает всего на троих. Они бы все пропали с голоду, если б не Финниган. Итак, как же мы поступим? Раззвоним повсюду, что раскрыто убийство, хотя еще ничего не доказано? Поднимется никчемная возня. Поэтому у меня есть другое предложение. Здесь, в Килдаре, мы распространим слух, что это было самоубийство в момент помрачения разума. Свой официальный доклад в Дрогхед я задержу на один-два дня. А вы за это время соберете все завещания этого сбесившегося павлина и установите, кто же является наследником. А еще вы можете потихоньку — только очень прошу вас, постарайтесь незаметнее — разобраться, что именно здесь случилось. Если вам ничего не удастся установить, значит, и искать нечего, а так было бы лучше всем. Согласны?

Слушая его, Дьюит обдумывал возникшую мысль, которую при других обстоятельствах отбросил бы как бредовую: вполне возможно, что сам инспектор мог знать что-то о гибели Энн.

Со своими тремя жирными складками у подбородка и свиным рылом инспектор выглядел забавно. К тому же его стремление ничем не нарушать спокойное течение своей жизни, его небрежное отношение к служебным обязанностям в то время, когда все и вся стремятся захватить власть и иметь побольше денег, как-то само собой вызывало к нему пренебрежительное отношение. Но все это не имело ничего общего с тем, что у О'Брайена на уме. И вдруг, даже не зная, почему именно, Дьюит понял, что инспектор что-то от него скрывает. Если же ему известно больше, чем он высказал, то зачем он старается что-то утаить?

Как бы между прочим Дьюит спросил:

— А вы хорошо знакомы с семьей Скроггов? Вы так сердечно приветствовали Лайну, как будто она ваша близкая родственница, — добавил он, кивнув в сторону кухни, куда вышла девушка.

— Конечно, конечно, — охотно подтвердил инспектор, — я прихожусь ей троюродным дядей и часто держал эту малышку на руках. И Энн тоже. — При этом он как бы стер пальцем набежавшую слезу и серьезно продолжил: — Вам ведь известно, что кроме всех уже обнаруженных завещаний должно быть еще одно — оно спрятано где-то в доме. В нем Скрогг лишает наследства свою жену и оставляет все трем дочерям.

— Из-за этого я и приехал, — напомнил Дьюит.

Он слушал вполуха, пытаясь сообразить, как связать слова инспектора с фактом убийства Энн. Если Энн была убита до того, как ее сунули в петлю, тогда убийцей руководили два мотива: либо он был уверен, что О'Брайен, догадавшись, кто это сделал, будет его покрывать и не допустит вскрытия, либо он рассчитывал, что вскрытие будет обязательно произведено, а тогда сразу выявится, что Энн умерла не своей смертью. И вот это-то как раз и было частью сложного расчета, по которому подозрение падало бы на другого. Может быть, оно связано с предсмертным письмом Энн.

О'Брайен, полуприкрыв глаза, собрал губы трубочкой и иронически хрюкнул.

— Смотрите, не направьтесь по ложному пути, — доброжелательно сказал он Дьюиту. — В Килдаре многие нашли успокоение на кладбище, умерев насильственной смертью, только никто этого не знает. Церковь на нашем погосте стоит уже больше тысячи лет, но… у нас тут очень редко случалось что-то из ряда вон выходящее. Я имею в виду случаи, о которых пишут в центральных газетах, да еще на первой странице. Как невероятно ловко было задумано и совершено убийство и как талантливо расследовала его полиция, изобличив в итоге убийцу. Ай-яй-яй! Но, во-первых, все это просто небылицы, а во-вторых, мы живем тут в Килдаре, в рыбачьем поселке, где никогда не может случиться то, что происходит в Лондоне или Нью-Йорке.

Лайна подала кофе, и О'Брайен принялся пить его с таким наслаждением, что можно было только позавидовать.

— Люди здесь бедные, добродетельные, верующие, в основном довольно дисциплинированные, но они совсем неплохо соображают. Бывает, конечно, что жена подсыплет ложечку яда в кофе любимому супругу… Кстати, какой-то странный привкус у кофе… — При этом он хихикнул и погрозил Лайне пальцем. — Иногда случаются поножовщина и другие невинные забавы, но все это не нарушает спокойного течения жизни, не то что в пьесах Шекспира, где убийство становится страстью… Но со мной и правда что-то неладно, — проговорил он внезапно.

Трясущимися пальцами он разорвал ворот рубашки, задыхаясь и хватая ртом воздух. Его взгляд стал, как у маленького ребенка, который не понял, за что мать дала ему оплеуху.

«Он что, прикидывается?» — мелькнуло в голове у Дьюита. Однако судорожные глотательные движения О'Брайена и страшная бледность убедили его, что инспектору не до шуток. С поспешностью, которая никак не вязалась с его тучным телом, О'Брайен засунул в рот толстенный указательный палец и трудился до тех пор, пока не избавился от всего содержимого своего желудка. Отдышавшись, он не стал ругаться или обвинять кого-то, а забормотал, как обычно, и это Дьюит оценил особенно высоко.

— Да, повезло мне, — пробурчал он. — Если бы вчера я не забил свое брюхо до отказа клецками со сметаной, а сегодня с утра не успел проглотить пол-литра взбитых сливок, то был бы уже покойником, как бедняжка Энн. В любом случае, это был указующий перст. Как вы считаете, Дьюит?

Лайна не столько была испугана, сколько потрясена. Она не знала, что делать и что сказать.

— Прежде всего, детка, вымой пол, — велел О'Брайен. — Вонь, как из бочки тухлой сельди. А потом подумаем, как и что могло произойти на кухне.

Кухня была большая. В ней находились плита и печь для хлеба, заглохшая два поколения назад. Дымоход был еще старше. Покрытый толстым слоем сажи, он распространял вокруг себя особый, но не противный запах, какой бывает обычно вблизи угольщика. Стена и раковина были выложены голубым кафелем явно недавнего происхождения. Впрочем, и газ к плите был тоже проведен не так давно. Посредине стоял чисто выскобленный стол, пол был каменный. Одна из трех дверей вела во двор и была заперта на засов. Вторая выходила в бар, а третья — вверх на лестницу.

— Ты заглянула в кофейник, прежде чем налить туда кипяток? — спросил О'Брайен Лайну. Осмотрев кухню, он состроил такую мину, словно вся эта история ему уже наскучила.

— Кофейник был совершенно пустой, — ответила Лайна. — Я его сполоснула, прежде чем наливать кофе, и даже протерла.

— Чем протерла? — спросил О'Брайен, не поворачивая головы и глядя на узкую дверь на лестницу.

— Вот этим полотенцем. — И Лайна показала на край плиты, где лежала тряпка.

— Да, чистой ее не назовешь. — О'Брайен взял ее двумя пальцами, поднес к носу, понюхал, бросил на пол и оттолкнул ботинком. — Давай, детка, говори правду. Заглядывала ты в кофейник или нет? Учти, милая, я держал тебя на руках на твоих крестинах, а когда застал тебя с твоим первым женихом в сарае, то ни слова не сказал твоей матери. Ты должна это ценить, птичка, не забывай, что кто-то только что хотел спровадить папашу О'Брайена на тот свет, и нужно для начала хотя бы узнать, кто же этот «кто-то».

— Я не посмотрела в кофейник, — призналась Лайна, кусая губы.

— Минуточку, инспектор, — вмешался Дьюит. — Я хочу задать Лайне один вопрос. — Вы выходили из кухни хотя бы ненадолго?

— Да.

— А зачем?

— В туалет, — ответила она после некоторого колебания.

— А когда вернулись, ничего не заметили?

— Нет.

— Глупо, ужасно глупо, — вздохнул О'Брайен. — Ничего не остается, как обыскать все подряд. Духи этого сделать не могли, значит, остается человек. Только я совершенно не понимаю, кому понадобилось меня устранить, если я никому не желаю зла.

Они обшарили дом от подвала до чердака, открывали все сундуки и шкафы, но безуспешно. В лабиринтах старых стен не нашлось ни души. Не было никого и в сарае во дворе, и в кладовке при кухне, где стояли только ящики из-под пива. Дьюит прошел по двору до стены и оперся на нее. Далеко внизу, в легком тумане, утес сливался с морем. Слева от гостиницы проходила дорога, которая вилась между скал, превращавшихся в дымке в какие-то фантастические существа, похожие на великанов, доисторических ящеров или огромные грибы. Там было отличное убежище для того, кому нужно скрыться.

— Куда ведет эта дорога? — спросил Дьюит, обернувшись к инспектору и Лайне.

— В Чезвик, — ответила Лайна. — Этой дорогой пользуются очень редко. Водители предпочитают объезд, чтобы не разбить на ухабах машину.

От сырости хотелось чихать, поэтому все вернулись в гостиницу.

— Так на чем же порешим?

Инспектор и Дьюит сели в баре, а Лайна снова ушла на кухню.

— Дело складывается так, что мне придется здесь топтаться с утра до ночи, чтобы раскрыть это преступление, хотя мне все это ни к чему, как и лавры, ожидающие меня в случае успеха. Честно говоря, я предпочитаю лавровый лист только в супе. А если виновата Лайна? — неожиданно спросил инспектор Дьюита, который все время думал о том же.

— Все причины, которые могли ее побудить к этому, чересчур уж запутанны, — сказал он.

О'Брайен кивнул в знак согласия.

— Как вы насчет стаканчика виски в данных условиях? Составите компанию?

— Я не пью.

— Вот так штука! — удивился О'Брайен. — Вы не пьете, не курите, а жена у вас есть?

— И жены нет, — улыбнулся Дьюит.

— Ну знаете ли, это мне совсем не нравится. Выходит, вы не человек, а сосулька?

— Я просто не имею права попусту растрачивать время, не хочу его транжирить.

— А, понял, это вы об осколке гранаты. — О'Брайен искренне посочувствовал. — При всем моем уважении к вам и вашей стойкости, не хотел бы оказаться на вашем месте. Предпочитаю вариться в своем жизненном соку, как кусок мяса в подливе. Но, имея такой характер, как ваш, можно смело гордиться собой, так я считаю. — Он встал, взял со стойки бутылку и налил себе стаканчик.

— Попробуем в чем-нибудь разобраться, — проговорил Дьюит. — Ведь убийца, кто бы он ни был и независимо от причин, еще не достиг цели. Зачем это представление с отравой в чашке кофе? Да и вряд ли доза была смертельной. Значит, тут что-то кроется.

— А если это просто попытка хладнокровно превратить мое живое полнокровное тело в застывший кусок сала?

— Но зачем?

— Затем… Допустим, что кто-то боится меня. Боится, считая, что я уже выследил его.

— А вы и правда выследили?

— Ничего подобного, — ответил О'Брайен, понизив голос. — Допустим для начала, что это Лайна хотела спровадить меня на тот свет.

— Но зачем ей это нужно?

— А почему бы и нет? Тут и Финниган, которому все три сестрицы строили глазки, тут и милое дитя с горькими складками у рта, потому что ей изменила фортуна, тут и… тут и она сама, — договорил он громче, увидев входящую Лайну.

Она внесла поднос с чашками, кофейником и сахарницей.

— На этот раз кофе совершенно неопасен, честно. — Печально улыбнувшись, она добавила: — Я сама его сейчас попробовала. А твои подозрения, дядя О'Брайен, просто нелепы.

— Ты что, подслушивала?

— А как ты думал? Я не упустила ни слова из вашей беседы. Все, что ты сказал, просто ерунда.

— А если я только для того и старался, чтобы дать тебе возможность подслушивать у дверей своим маленьким ушком, а потом взглянуть на тебя с отеческой нежностью?

— Пожалуйста, вот я перед тобой.

— Вас, наверное, удивляет, Дьюит, отчего это я не учиняю маленькому бесенку настоящий допрос с выкручиванием пальцев и пятисотваттной лампой в лицо, когда растапливается любая косметика? У нас это не так просто. Здесь в Килдаре все знают друг друга, а потому и нельзя ни с кем портить отношения, если не хочешь обнародовать свои маленькие тайны и превратить свою спокойную размеренную жизнь в этом милом городке в муки ада…

Дьюит перебил его, обращаясь к Лайне:

— Вы сказали, Лайна, что приехали из Дублина в Дрогхед поездом сегодня утром. А где ваш билет?

— А вам какое дело?

— Послушайте, — строго сказал Дьюит, — если вы и дальше собираетесь разыгрывать неприступность, то довольно скоро попадете в Дублин в тюрьму, а уж там не только снимут прожектором косметику с лица, там с вами будут по-другому разговаривать. Итак, где же ваш билет?

— Ну разве можно так свирепо набрасываться на человека, — вступился О'Брайен, качнувшись всей своей жирной массой. — Ты же можешь показать папе О'Брайену этот кусочек картона, детка? Или нет?

— Нет, не может, — хмыкнул Дьюит, — Она приехала не сегодня, а вчера вечером. Я уже звонил начальнику станции.

— Ай-яй-яй, детка, совсем плохо. А где же ты провела ночь? Можешь ли ты нам представить хоть какое-то подобие алиби? Даже если это подобие имеет густую растительность на груди и ежедневно бреется — я не стану тебя осуждать.

— Ах, отстаньте от меня! — Уголки рта девушки опустились, казалось, она с трудом произносит слова.

О'Брайен на это не обратил внимания. Громко сопя, он вылакал кофе, подавил зевок и взял шляпу.

— Да, пока у нас ничего не выходит. Пора обедать, а моя жена не любит нарушать режим. Честно признаться, я уже проголодался и не буду притворяться, что сыт. Пока. — В дверях он остановился. — Лайна, не выливай кофе, от которого мне стало плохо. Я сейчас пришлю доктора Орпена, он немножко покопается у Энн в желудке и в вашем кофейнике, а Фаркварт займется отпечатками пальцев. Посмотрим, что они скажут. Надеюсь, и Эрриса не забудут. Ну пока, детка, всего доброго! А вы, цербер, не придирайтесь к ней так беспощадно. Видите же, как она страдает.

Глава четвертая

После ухода О'Брайена обессиленная Лайна упала на стул.

— Что здесь происходит? — с ужасом спросила она у Дьюита. — Если этот яд не был подмешан в молотый кофе, тогда кто-то подсыпал его в кофейник, пока я выходила. А если так, то мы должны были обнаружить этого человека в доме.

— А если он был в доме, но кто-то из нас троих его заметил и не сказал? — рассуждал Дьюит.

— Думаете, О'Брайен что-то скрывает?

— Вполне вероятно.

— Если бы вы жили в Килдаре, — продолжала Лайна без всякой видимой связи с предыдущим, — то у вас вскоре возникло бы ощущение удушья. Эррис — я хорошо к нему отношусь, когда он трезв, — пишет лирическую поэму о местных жителях, об их желаниях, тяготах и радостях… Он их всех идеализирует, приукрашивает нашу жизнь так, что даже навозная куча кажется прекрасной. А на самом деле? Господи, вечно одно и то же! «Что у вас на обед, миссис Келли? Ах, а теперь она гуляет с молодым О'Нилом. Что, он в самом деле болен? Да что вы говорите! Он задолжал Легле целых восемь фунтов?» И так изо дня в день, всегда одно и то же…

— Так почему вы не сбежите отсюда? Работа есть повсюду: в Англии, Канаде, Австралии.

— Потому что у меня на это нет сил и потому… Впрочем, вас это не касается.

— Потому что любите Финнигана?

— Не хочу о нем говорить. Завидую Энн! Она тут не страдала, слишком была для этого глупа.

Лайна прислонилась к камину, выложенному из огромных камней. На нем стояли старые медные кувшины и оловянные тарелки. Черное жерло напоминало вход в ад и могло проглотить ее в любую минуту.

Дьюит напомнил:

— Если вы видели кого-то, осматривая дом, или что-то нашли, но не сказали, то вы делаете страшную ошибку, Лайна. Это может стоить вам жизни.

— Ну и что? Мне скоро уже двадцать пять. Пройдет еще лет десять, и я, возможно, пожалею, что ваше пророчество не исполнилось.

Он подошел к ней так близко, что ощутил запах ее духов, и, протянув руку, коснулся ее затылка.

— Вероятно, нам обоим стоило бы доверять друг другу, Лайна. Я попробую войти в ваше положение. Я слишком хорошо знаю, как начинаются преступления. Бедность, невезение, болезненное предрасположение…

— Мистер Дьюит, у вас много денег?

— Мне хватает.

— Получили наследство?

— Нет, сам заработал.

— Заработали? Как адвокат?

— Этим меньше. Больше я получил за несколько книг, которые написал.

— С тех пор как я себя помню, у нас всегда были скандалы из-за денег. Только отец всегда был выше этих мелочей. Такой шалопай… — Она тепло улыбнулась. — Но тем отвратительнее вела себя мать, которая из-за каждого пенни превращала его жизнь в ад… Деньги, деньги, деньги! Если б у меня была их целая куча, какой бы замечательной стала жизнь!

— Вовсе не такой замечательной, как вы думаете, — вставил Дьюит.

— Вероятно, я бы другими глазами стала смотреть на все. Смогла бы жить свободно и беззаботно, путешествовать, когда захочется, или жить здесь, если бы не было желания ехать. Все было бы по-другому! И те люди, которых я сейчас терпеть не могу, казались бы мне очень милыми. Я бы воспринимала этот грязный, туманный, заплесневелый Килдар как прелестный городок, где стены так красиво увиты плющом, где столько тихих, уютных уголков. И видела бы его солнечным, полным романтики и гармонии. И все это только… — Тут она перебила сама себя: — Ну зачем я вам это рассказываю? Это же не имеет никакого смысла.

— Нет, имеет.

— Вы, что же, считаете себя умнее всех?

— Иногда бывает.

— Ах, идите вы к черту с вашим зазнайством! Если вам не лень, то и разнюхивайте себе на здоровье, а меня оставьте в покое. Больше вы от меня ничего не узнаете.

Никак не отреагировав на ее вспышку, Дьюит продолжал:

— Если О'Брайен вернется с медэкспертом и криминалистом, то будьте с ним вежливы. Я не могу разгадать его намерений, но не обижайте его напрасно. Такие толстяки иногда очень злопамятны. Если я до вечера не вернусь, то обещайте мне, что не останетесь здесь ночевать. Уйдите куда-нибудь в другое место.

— Допустим на минуту, что я серьезно отнеслась к вашим указаниям…

— Можете отнестись как вам угодно. Однако запомните: высокопрофессиональной полиции обычно довольно быстро удается обезвредить банду, совершившую ряд тяжелых преступлений. Даже если все в ней — «крупные специалисты» и хладнокровные убийцы. Рано или поздно, через месяц или через пять лет, но все они сядут, а кое-кто будет болтаться на виселице. Но совсем другое дело, если убийство произошло, так сказать, приватно, например, когда жена убивает мужа, чтобы выйти замуж за своего любовника; или сын убивает мать, чтобы завладеть наследством… Тут полиция часто оказывается бессильна, потому что убийца знает все привычки своей жертвы и найдет такой необычный способ ее убрать, что постороннему никогда не догадаться. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Взяв Лайну за руку, он повел ее на кухню и подошел к буфету. На полке стояли кофейник, сахарница, кофемолка и жестяная коробочка с кусочками сахара.

— Это ведь вы уронили коробочку с сахаром на пол? — Дьюит наклонился и пальцем потрогал крошки сахара на полу.

— Да, я никак не могла ее открыть, и она выскользнула у меня из рук, — ответила Лайна, не задумываясь.

— А где она стояла?

— Я взяла ее из кладовки, потому что сахарница была пустая. Погодите, я что-то вспомнила. Энн нашла ее на прошлой неделе у отца в спальне. Но что это вы делаете?

Дьюит вытряхнул содержимое коробочки на стол и стал перебирать кусочки. Выбрав наконец один, он лизнул его.

— Так я и думал, — с удовлетворением заметил он. — Это героин. Теперь ясно, откуда восемнадцать тысяч фунтов!

— Что ясно? — нахмурилась Лайна. — Я вообще ничего не понимаю!

— А вот послушайте. Когда О'Брайену стало плохо, я тоже успел глотнуть из своей чашки, но ничего не почувствовал. Значит, яд был не в кофе, а в сахаре.

— Но вы тоже положили себе сахар!

— Да, это и сбило меня вначале с толку. Следовательно, в сахарнице были разные кусочки. Вот один из них. Это не яд, иначе О'Брайен лежал бы сейчас в морге. Это героин — сильный наркотик, который попадает в Ирландию из Соединенных Штатов контрабандой. Ясно, что ваш отец был связан с контрабандистами, только этим и можно объяснить размер его счета в банке. Эта сумма привлекла внимание нашего бюро.

— Отец перепродавал героин? — Лайна была ошеломлена. — Не может быть, чтобы никто из нас этого не заметил.

— Он сумел все так ловко устроить, что никто не догадывался. Но смерть помешала ему передать последний груз. Пойдемте и не спеша осмотрим комнату Энн.

Когда они входили в комнату, на них повеяло холодом. Было очень тихо, тише, чем в любом другом углу дома, и шум газовой печи не нарушал этой тишины. С тех пор как Энн накрыли простыней, никто больше не входил в комнату, и поэтому Лайне стало не по себе, когда она увидела обнаженную руку сестры, выскользнувшую из-под простыни и свесившуюся с кровати.

Несколько лепестков роз упало на записку. Сдунув их, Дьюит внимательно посмотрел на листок. Он был уверен: что-то здесь не так, но что именно, никак не мог понять. Всякий раз, подходя к разгадке, он терял нить. Вынув лупу из кармана, он исследовал бумагу и почерк, не пропустив ни слова или знака. И наконец догадался, что его так смущало.

Несомненно, Энн писала записку по собственной воле, и никто ее не заставлял! Это видно было по манере выписывать отдельные буквы, например «s» и «k», снабжая их дополнительно тонким хвостиком, то есть записка была написана не спеша. Некоторые слова Энн обводила дважды, а значит, не была уверена, правильно ли она выбрала их. На листке были заметны следы слез.

Итак, Энн задумывалась, колебалась, плакала, взвешивала каждое слово, не знала, как написать, в общем, писала записку по собственной воле.

Выводы, которые сделал Дьюит, стали решающими для следствия. И не потому, что на первый взгляд выходило, что Энн покончила с собой (Дьюит в это не верил с самого начала), а потому, что теперь стало очевидным: Энн убил кто-то, кто очень хорошо знал все обстоятельства ее жизни, ее привычки, ее тайны. Но кто это мог быть? Эррис? Финниган?

Глава пятая

Несмотря на туман, окутавший сушу и море, было тепло почти как летом. Все звуки тонули в белой пелене, даже крики чаек звучали не так резко. Задумавшись, Дьюит сидел на скале и смотрел на море. Иногда он поднимал голову и переводил взгляд на гостиницу, где осталась Лайна. Ему хотелось спокойно все обдумать.

Затем он отправился на почтамт и позвонил в Дублин в свое агентство «Меркурий» (разводы, защита и охрана движимого и недвижимого имущества). Ответил Клэгг. Дьюит приказал ему приехать с двумя сотрудниками в Дрогхед, где он их завтра встретит. После этого он пересек рыночную площадь в направлении шорной мастерской «Седла и изделия из кожи. Слим Джойс», принадлежавшей брату овдовевшей миссис Скрогг.

Лавка шорника находилась в переулке с романтическим названием «Пороховая башня», хотя нигде в округе не было никаких признаков какой-либо башни. В витрине магазина были выставлены бумажники, дамские сумки, кошельки и портфели. На прилавке стоял кассовый аппарат с фантастической суммой — пять тысяч фунтов и девять шиллингов — в окошечке. Но это вовсе не означало, что так велик товарооборот у Слима Джойса, Боже упаси. Наоборот, это свидетельствовало о том, что касса испорчена и что Джойс просто пожалел денег на ремонт или их у него не было.

Хозяин был пожилой человек, высокий и неестественно прямой. Редкие волосенки, зачесанные за уши и прикрывавшие затылок, доставали почти до плеч, усиливая сходство с библейским пророком. Дьюита он приветствовал словами: «Храни тебя всемогущий Господь!», что прозвучало угрожающе. Если бы кто-то посмел не согласиться, чтобы его хранили, то для такого богохульника у Джойса за прилавком была припрятана охапка молний, чтобы обрушить их на голову грешника. Крючковатый нос, грозный взгляд и острый агрессивный подбородок доказывали, что Джойс не терпит легкомыслия в вопросах веры.

— Господи благослови, — скромно ответил Дьюит, чтобы проложить первую стежку к странному шорнику. Он пожелал выбрать себе бумажник, на что хозяин живо отреагировал, сразу же потерял пророческий вид и стал по-деловому расспрашивать о предполагаемой цене и других особенностях вожделенного предмета. Дьюит выбрал себе один, заплатил, не торгуясь, и между прочим поинтересовался, не является ли Джойс родственником Энн Скрогг.

Продавец печально кивнул и спросил в свою очередь, не тот ли Дьюит господин, который первым обнаружил погибшую девушку. Вопрос был чисто риторический. Джойс, как и все в городке, давно уже все узнал и был информирован о личности Дьюита не менее подробно, чем о событиях в гостинице.

— Я всегда говорил, что там, где нет веры в Господа, одолеет зло. И Господь будет всегда далек от проклятого жилища.

Глядя, как Джойс ощупывает каждую из полученных монет, нетрудно было догадаться, что вера — не единственный краеугольный камень его существования.

— Вы считаете, — понизил голос Дьюит, — что смертью Энн дело не завершится?

— Я всегда считаю то, что сказал. А я сказал, дом проклят! И проклят уже давно.

Дьюит снова дал понять, что очень интересуется судьбой дома и его обитателей, чтобы отправить в газету материал, который будет хорошо оплачен.

— Господь… — Джойс поднял глаза к небу, то есть к пятнистому потолку, перебил сам себя и спросил коротко и ясно: — Сколько? Сколько вы заплатите тому, кто вам кое-что расскажет?

— Целый фунт, если информация стоит того.

— Но вы забываете, что Энн — упокой, Господи, ее душу! — была моей племянницей, а миссис Скрогг — моя сестра.

— Наша газета учтет это при оплате, — с достоинством сообщил Дьюит.

Джойс поднял откидную доску прилавка и указал на дверь в глубине лавки.

Комната, куда они вошли, была по крайней мере вдвое больше торгового зала. Кожи всех сортов заполняли ее до отказа. Там были бычьи, свиные, грубо обработанные тюленьи шкуры, телячья кожа, а на стене висела даже шкура крокодила. Кроме того, в комнате стояли стол для раскроя, швейная машина и пресс.

Сначала внимание Дьюита приковала висевшая под стеклом над швейной машиной картина с изображением Христа-Спасителя. Затем он перевел взгляд на благочестивого хозяина, который стоял, смиренно сложив руки, с таким видом, будто молится. Внезапно Джойс заговорил с непонятной горячностью:

— Скрогг был еретик и умер как еретик! Знаете, где он теперь? Там! — И указал большим пальцем на пол. — В самом страшном аду! Туда ему и дорога!

В близко поставленных глазах шорника появился фанатический блеск. Он даже стал немного косить от ярости, и на его лице ясно отразилась его примитивная суть.

Дьюит невольно подумал, почему такая слепая вера, как у Джойса, почти всегда совпадает с ограниченностью, тогда как широта взглядов нередко приводит к цинизму. Шорник Джойс верил в Бога, рай и ад, в грехопадение и спасение людей и наверняка забивал своими идеями головы тем, кто соглашался его слушать. Он мог пригвоздить их к столбу силой своего фанатизма. Чистосердечно пытаясь улучшить мир, он только оглуплял его. Однако все свои соображения Дьюит держал при себе. Ему нужно было выпытать у Джойса побольше сведений обо всей семье Скроггов, а потому он слушал и согласно кивал, спросив только, был ли глава семьи действительно такой большой грешник.

— Он был еретик, еретик! — каркал Джойс. — Он не верил в Бога, он не соблюдал святость брачных уз, он зазнавался, он во всем находил только повод для насмешек, зато теперь… Боже, смилуйся над ним! Если бы он сдержал слово, я молился бы за него, но так — нет! Нет, нет и нет! Он не заслуживает прощения.

— А какое слово? — пытался пробиться Дьюит.

— Он часто сиживал у меня здесь — как раз на том самом месте, где вы сейчас сидите, — пьяный уже с утра, и издевался надо мной, болтая что-то непотребное, пока я честно начинал свой рабочий день и не хотел иметь ничего общего ни с его бутылкой виски, ни с мерзкими прелюбодеяниями. Я терпел, скрежеща зубами, и не мог указать ему на дверь, потому что верил… верил данному им слову! Слову, что он искупит свои грехи крупным пожертвованием церкви. Но все это было надувательство! И теперь он наказан по заслугам, воистину по заслугам! — Джойс с шумом втянул воздух через нос, и на его костлявом лице отразилось удовлетворение, хотя это лицо, несмотря на весь его комизм, оставалось грозным.

— А кому же он завещал весь свой капитал? — поинтересовался Дьюит, словно он ничего не знал о нескольких завещаниях. — И было ли там вообще, что завещать?

— А там и нечего было бы завещать — конечно, я имею в виду лишь честно заработанные деньги, — если бы не моя бедная сестра, несчастная Алиса, Господи, помоги ей. Она мучилась всю жизнь, собирая крохи, поддерживая порядок в доме и ничего не упуская из виду.

— А нечестно добытые деньги?

— На них лежит проклятие, оно уже потребовало свою первую жертву, и она не последняя.

— Что, контрабанда?

— Если бы только это! Прибрежным жителям сам Бог велел немножко погреть на этом руки, но эти бандиты совсем потеряли совесть и занимались не только контрабандой. Они ввозили не только спирт — и это можно было бы еще простить, но они не останавливались и перед убийствами, а это простить невозможно… Напишите, напишите обо всем в газету! Насилие и убийства!

— А кого же убивали?

— С тех пор, как он спелся с Финниганом, — Джойс не услышал заданного вопроса, — для них не осталось ничего святого. Беспробудное пьянство с утра до ночи, поношение Господа и слуг его, проститутки и карты! Как часто я старался предостеречь Скрогга, но он только смеялся надо мной и говорил, потешаясь: «Прежде чем черти уволокут меня в ад, я отпишу вам, святым братьям, треть своего имущества, и вы вызволите меня из ада своими молитвами!»

— А кому он оставил деньги?

— Да кто же может это знать наверняка! Он развлекался тем, что очень искусно натравливал всех друг на друга. Одного на всех остальных и всех сразу на одного. Чуть не каждую неделю составлял новое завещание, и все ради того, чтобы позлить своих родственников. Однажды он вдруг придумал оставить деньги клубу собаководства, а другой раз — завещать все какому-то клубу придурков в Дублине. В него принимали только тех, кто трижды разводился. А то еще какому-то горе-музыканту Невину, обретающемуся в Дрогхеде.

— Ну а кому же они достались в конце концов?

— Представьте себе, что моя сестра, которая заработала все эти деньги своим неустанным трудом, получит только половину.

— А другую половину? — невинно поинтересовался Дьюит.

— Трем дочерям. Говорят даже, что он спрятал где-то самое последнее завещание, по которому им вообще все достанется. Но Господь Всемогущий этого не допустит! Не забудьте написать в газете. В священном писании сказано: «Ни одна пылинка не упадет помимо воли Божьей». И Его воля была на то, чтобы старшая из этих трех девок погибла в петле. Она уже не раз пыталась покончить с собой другими способами, но на этот раз ей удалось.

Дьюит, который делал вид, что пишет, насторожился.

— Что? Она уже пыталась покончить с собой?

— С тех пор как заболела, что тоже не случайно, она пыталась отравиться то ядом, то газом.

«Так вот откуда записка», — подумал Дьюит. Энн написала ее, замышляя самоубийство, а кто-то спрятал записку у себя и вчера положил на стол. Такую возможность Дьюит сначала не учел. И сразу же услышал от шорника еще одну новость.

— Если бы весь капитал оставался в руках моей сестры, бедняжки Алисы, дело бы не дошло до такого позора. Но Скрогг был совершенно безответственным человеком и с детства позволял девчонкам делать все, что угодно, и все им сходило с рук. Вот они и стали тем, чем стали, — овцами, не достойными быть в стаде Господнем. Разве можно осуждать мою сестру за то, что она, тяжелобольная и почти неподвижная, предпочла уход посторонних людей, лишь бы не оставаться с дочерьми? Что она вообще не захочет ничего знать о них и будет опротестовывать раздел имущества? Она благочестива и предана святой римской церкви, ей достаточно пришлось выстрадать, — продолжал Джойс, взяв в руки острый нож и пробуя лезвие пальцем.

Дьюит же думал о том, почему миссис Скрогг решила опротестовать завещание, хотя ей и так досталась половина. Она ненавидела своих дочерей, любимиц отца, и мысль, что может обнаружиться еще одно завещание, по которому ей достанется только обязательная доля, была для нее непереносима.

Взглянув на застекленное изображение Христа на стене, которое издали отсвечивало, как зеркало, Дьюит увидел выражение лица шорника (тот полагал, что на него никто не смотрит). В стекле не отражался взгляд фанатика. Глаза смотрели хитро, расчетливо, как у шпиона, живущего под прикрытием искусно возведенной легенды, — так удобнее изучать и разгадывать окружающее.

Но Дьюиту стало неуютно не только из-за выражения лица хозяина. Было в комнате еще что-то угрожающее, но неразгаданное. Он прищурился и постарался сосредоточиться, не отвлекаясь на голос Джойса. В его сознании промелькнул ряд отрывочных картин. Он увидел большое зеленое пастбище, стадо коров, резвящихся телят, много овец, а среди них — такого бреда у него еще не было — крокодила. Шкуры на стенах ожили по воле его фантазии, свиная голова в щелочном растворе хитро ему подмигнула и подняла уши, как бы прислушиваясь.

«Когда забивают такую бестию, она визжит так, что лопаются барабанные перепонки», — вдруг подумал Дьюит. Потом, непонятно отчего, он увидел внутренним взглядом латиноамериканский нож мачете и понял! Это был тот остро заточенный нож, который Джойс держал в жилистой руке с синими прожилками, это от его ударов столько следов на развешанных кожах! Когда забивают бычка или свинью, то делают один удар, а не десяток в живот, в бок, в спину, да еще поворачивая при этом лезвие, отчего шкура резко теряет стоимость. Тот, кто способен на такое, безумец или садист.

Но кто это делает? Неужели этот праведник?

Дьюит встал, вынул бумажник и протянул Джойсу фунтовую купюру.

— Все, что вы мне рассказали, чрезвычайно интересно. Сердечно вам благодарен. Какие прекрасные вещи вы тут делаете! — Он показал на незаконченный портфель. — Мне нужна хорошая дорожная сумка, вы делаете такие?

— Все, что вам угодно. И очень качественно. Не то, что в городе, где платят за любую халтуру.

— Мне хотелось бы из телячьей кожи, такого цвета, как эта вот. — Дьюит поднял одну из кож и посмотрел ее на свет. — Вы сами дубите кожи?

— Ну конечно. Свою работу я никому не передоверяю.

— И сами сдираете шкуру?

— Я все делаю сам, от закупки скота до последней застежки. Зачем отдавать забойщику или дубильщику основную часть своего законного дохода да еще получать прелую кожу?

Дьюит подробно объяснил, какого именно фасона должна быть сумка, и дал мастеру два фунта в задаток. Они расстались, весьма довольные друг другом.

Все, что Дьюиту удалось узнать у брата миссис Скрогг, освещало события в гостинице с иной стороны. Дьюит вспомнил семейное фото Скроггов в спальне хозяйки. На нем явно видно сходство всех трех сестер с отцом, хотя нелегко было бы описать, в чем оно проявлялось. Такое же сходство было у Джойса с его сестрой. И если Джойс, не будем искать причин, без надобности тычет ножом в шкуры животных, то вывод можно сделать только один: его набожность — лишь тоненькая внешняя оболочка, а по своей сути он жестокий и очень хитрый человек. И его сестра такая же.

Но если даже и так, то как связать эти выводы с гибелью Энн? Все выяснится в процессе расследования, начатом по инициативе О'Брайена.

Место службы инспектора находилось около центральной площади. На прилегающей улице стоял каменный двухэтажный дом с вывеской. Но, войдя в подъезд, Дьюит увидел картонку с надписью, что полицейский участок закрыт.

Квартира О'Брайена находилась в конце коридора. Дверь была не заперта. Дьюит постучал и прошел по коридору в кухню.

Хозяин в цветастом фартуке, стоя у стола, раскатывал тесто. На подоконнике стояла банка с вареньем. Инспектор готовил сладкие слоеные пирожки. Он нисколько не смутился, увидев входящего Дьюита.

— Тесто плохое, — заявил он, здороваясь. — Должно бы уже подойти, но не подходит. Придется положить больше варенья, что, впрочем, имеет свои преимущества.

— Вы уже что-нибудь узнали насчет Энн?

— Вы не поверите, что оказалось в кофе. Однако, черт побери, это тесто отчаянно липнет к рукам!

— Героин, — подсказал Дьюит.

О'Брайен собрал рот в трубочку, а удивленные глазки вперил в Дьюита.

— Вы уже все знаете?

Дьюит сообщил, где он успел побывать, а инспектор, продолжая слушать, пытался, надув щеки, открыть банку с вареньем.

— Что меня больше всего удивляет, — сказал наконец О'Брайен, — это история с героином. Мне и во сне не снилось, что Скрогг этим занимается. С другой стороны, отрадно, что версия об отравлении отпала, развеялась в тумане. Я поговорил с нашим мэром и с пастором Эйнджелом, и они оба считают, что нет никаких оснований звонить во все колокола о смерти Энн.

— А известно ли вам, — возразил Дьюит, — что попытка замять дело об убийстве лишит вас возможности не только печь слойки с вареньем, но и попробовать их в обозримом будущем?

О'Брайен состроил сокрушенную мину, но в глубине его глазок притаилась ироническая усмешка, сознание превосходства над Дьюитом.

— Ну и ну, — замахал он осыпанными мукой руками, — замять дело! И каким тоном вы это сказали. Да, вы же не знаете последних новостей. Я получил отличную подсказку. Наш герой Финниган, за которым охотились все три сестры, кое-что рассказал несколько дней назад, напившись до отказа. Он заявил, что Скрогг его одурачил, просто надул, не вернув крупную сумму, которую задолжал. При этом Финниган выкатывал глаза и скрежетал зубами и к тому же поигрывал ножичком, добавив многозначительно, что свое он все равно получит, даже если для этого придется добавить еще четыре имени на могильном камне Скрогга. Неплохой намек, как вы считаете? Ну а самая пикантная деталь… Ладно, так и быть, скажу вам и это: обследование трупа показало, что кто-то стукнул Энн по голове тупым предметом, а может, и кулаком. Конечно, можно предположить, что она сама ударилась, в этом доме сам черт ногу сломит. Но еще врач установил, что убитая — как бы это сказать поприличнее — что она в ночь своей гибели имела сношение с мужчиной. С этим фактом мы не можем не считаться. Так вы и теперь продолжаете утверждать, что я недостаточно откровенен с вами? — Он оторвал новый комок теста, бросил на стол и посыпал мукой.

— Если я вас правильно понял, — осторожно сказал Дьюит, — вы подозреваете Финнигана. Его допрашивали?

— Нет еще, — ответил О'Брайен, посасывая теперь сигару. — Но прежде чем я за него возьмусь, особенно в связи с торговлей героином, нужно обдумать, чем мне все это грозит. Америка от нас далеко, между нами океан, но гангстерские повадки постепенно добрались и до нашего отсталого острова. Конечно, история с Энн весьма неприятна, но и она имеет свои преимущества. Мы сможем наконец-то покончить с гангстерами, во всяком случае в нашем уютном ирландском городке.

— А если Финниган представит вам надежное алиби?

— Исключено. — О'Брайен тщательно накладывал варенье на заготовленные куски теста. — Не забывайте, что здесь, в Килдаре, ничего не скроешь. И поэтому я уже заранее знаю наверняка, кого он представит как свидетелей своей непричастности. Это имеет свои преимущества. Я заранее их немножко порасспрошу, а Финниган будет очень удивлен тем, что они расскажут, если я всерьез поговорю с ними. Мой милый Дьюит, правду нельзя упрятать надолго, она обязательно выйдет наружу, надо только немножко схитрить и дать ей выглянуть на свет. Но где же моя Милдред? Неужели ей полчаса мало, чтобы купить приправу?

Дьюит давно уже понял, что инспектор вовсе не такой уж всегда всем довольный увалень. Его предположения насчет роли Финнигана могли быть верными, а может, и нет, но было совершенно ясно, что он хочет использовать смерть Энн как повод приструнить Финнигана, независимо от того, виновен тот или нет.

Однако почему О'Брайен сказал ему о своих намерениях обвинить Финнигана в убийстве и даже заклеймить его как убийцу, если появится такая необходимость?

— Так вы решили его арестовать? — осведомился Дьюит.

— Ну и шутник же вы, однако, — О'Брайен даже вынул сигару изо рта, чтобы вдоволь посмеяться. — Вы еще, пожалуй, додумаетесь до того, что я хочу навесить ему убийство Энн, чтобы выгородить истинного преступника, который сможет спокойно продолжать задуманную серию убийств.

— Почему вы так считаете? — деловито спросил Дьюит.

— Однако вы нравитесь мне все больше и больше, клянусь Богом, — признался инспектор с предельной искренностью. — Почему я так думаю? Да потому, что вы человек явно незаурядный, с вашим умом вы и сами до всего додумаетесь.

— Буду стараться.

Дьюит встал, чтобы уйти, но не успел он проститься с инспектором, как щелкнул замок и в кухню вошла супруга О'Брайена. Блондинка лет тридцати, в меру полная, она выглядела великолепно. По-видимому, она, как и ее муж, всегда была в прекрасном настроении и так же, как он, воспринимала жизнь с ее лучшей стороны. Хотя она уходила ненадолго, всего только за покупками, встреча супругов была трогательной. Она обняла мужа и поцеловала, и он также приветствовал ее с большой нежностью. Они выглядели как два молодых голубка в начале медового месяца.

О'Брайен представил ей Дьюита.

— Это тот человек, о котором я тебе так много рассказывал. Если бы я был преступником, то предпочел бы с ним вовсе не встречаться.

— Мой муж любит отпускать такие шуточки, — рассмеялась миссис О'Брайен. — Никак не может отвыкнуть, хотя я ему постоянно напоминаю, что должность обязывает заботиться о собственном достоинстве. Но у него по-прежнему только всякие глупости на языке.

Инспектор проводил Дьюита до входной двери, не снимая фартука.

— Так или иначе, но рано или поздно вы бы и сами додумались, — сказал он, держа Дьюита за руку. — Однако я дам вам еще одно маленькое указание для дальнейших поисков. Учтите, что если дом Скроггов окончательно опустеет, потому что Лайна уйдет за Энн, за ней Гилен, а потом за ними и их мать, то большую часть наследства этого старого греховодника получит моя собственная жена, и никто другой. Она тоже урожденная Скрогг, самая последняя из этого рода. Как вам это нравится?

Лицо О'Брайена светилось доброжелательностью.

— Благодарю за доверие, инспектор. — Дьюит вырвал свою руку из клейких клещей О'Брайена. И, чуть помолчав, добавил как бы между прочим: — Удастся ли вам спровадить Финнигана на виселицу или нет, но не думаю, чтобы после этого что-нибудь в Килдаре переменилось.

— А зачем вам нужно найти убийцу Энн?

— Чтобы Лайну не постигла та же участь, — ответил Дьюит. — Я уже давным-давно не такой оптимист, как вы, инспектор.

— Лучше станьте снова оптимистом и как можно скорее, — посоветовал О'Брайен с приветливой усмешкой. — На свете так много замечательных вещей, из-за которых стоит любить жизнь: порция свиных ребрышек, стакан ядреного пива, милая женушка, живая форель на крючке, увлекательная игра в картишки. А что касается людей, в общем-то, надо уметь кое-что не замечать, чтобы не лишать себя радостей. Тот, кто этого не умеет, никогда не сможет быстро заснуть и с легким сердцем проснуться.

— Не забудьте проверить сумку своей жены, — ответил Дьюит, сделав серьезное лицо. — Весьма возможно, вы обнаружите там нечто, что снова заставит вас засунуть палец в рот поглубже. Ведь на свете существует масса разных ядов, а женщинам, имеющим шансы на большое наследство, порой приходят в голову самые невероятные идеи. Желаю вам приятного послеобеденного отдыха.

С этими словами Дьюит выскочил на улицу, а О'Брайен остался стоять, разинув рот.

По пути Дьюит зашел в магазин писчебумажных товаров и купил там серию видов Килдара. Проходя мимо храма, он услышал звуки органа и вошел. Пастор читал проповедь, но храм был почти пуст — не больше десяти женщин в черном.

Присев на одну из последних скамей, Дьюит достал из кармана открытки и разложил их на подставке для псалтырей. Разглядывая виды, он старался в каждом из них найти что-то самобытное. Тут были и переулки, покрытые вуалью седой старины, и остатки старых многовековых городских стен, памятник на рыночной площади, изображение храма, в-котором он сейчас сидел, а также гостиница Скроггов «Под бледной луной».

При слабом освещении Дьюит не мог хорошенько разглядеть подробности, но он не для этого и покупал открытки. Ему не нужны были архитектурные детали отдельных домов или улиц, он просто хотел видеть их все сразу перед собой, обдумывая цепь событий, происшедших в Килдаре. Старая каменная стена или порядок домов — это было как бы за кулисами, за которыми и перед которыми двигалась толпа молчаливых фигур, в чьи души он стремился проникнуть. Он хотел объяснить себе их поступки, понять слова и выражения лиц, хотя их мысли были для него загадкой, а действия — совершенно непонятны, как непонятно было внезапное появление О'Гвинна с букетом алых роз, или следы ножевых ударов на шкурах в лавке шорника, или же весьма сомнительная откровенность О'Брайена и его разоблачения Финнигана…

Что за всем этим крылось? Какие причины, намерения, надежды двигали этими людьми?

Когда звуки органа и еле слышное пение замолкли, Дьюит собрал открытки и вышел из церкви. Оказавшись на улице, он заглянул через стену кладбища. Там стояли покосившиеся замшелые, старые надгробия, некоторые из них относились еще к тринадцатому столетию, если верить рекламным открыткам. Но он не стал в них вглядываться, потому что никак не мог не думать о том виде с гостиницей Скроггов. Снимок был сделан со стороны моря, серые стены возвышались среди черных скал, напоминавших своими очертаниями доисторических животных и сказочных чудовищ…

Глава шестая

На следующий день Дьюит встретился в ресторане станции Дрогхед с Альбертом Клэггом, совладельцем адвокатского и сыскного агентства «Меркурий», и двумя сотрудницами. У Клэгга было круглое лицо с щечками-яблочками. Глаза смотрели сквозь очки с таким неподдельным участием, что даже сильно скрытные люди легко доверяли ему свои тайны, никак не предполагая, что именно он по-деловому использует это доверие, то есть ежедневно зарабатывает, продавая его.

Стелла Уорен, сидевшая справа от Клэгга, училась на юридическом и зарабатывала на жизнь сбором информации для фирмы. Она была красива, как манекен, и так же бесчувственна, когда речь шла о том, чтобы выудить секреты у мужчин. Она была честолюбива, умна, обладала сильной волей. Стелла умела подавить свои личные желания, если они расходились с ее обязанностями.

Слева от Клэгга сидела мисс Айнс. На ней были черное платье и черная шляпа, украшенная искусственной ласточкой. Ее костистое лицо с тонкими, крепко сжатыми губами выдавало ее чрезмерную щепетильность. Она походила на бедную вдову мелкого буржуа, которая уже с десяток лет, не имея иных занятий, горюет по своему покойному супругу, заботится о своей собачке или о золотых рыбках и бывает счастлива только в те моменты, когда может почесать язычком. Женщины, передававшие ей очередную сплетню, никогда не догадывались, что Айнс будет сплетничать с тем же ехидством и о них самих с кем-то другим. Она была желчной и неприятной, ее острого языка боялись, однако несмотря на это, именно она была правой рукой Клэгга. Как ни странно, люди чувствовали прямо-таки потребность казаться значительными в ее глазах, чтобы услышать от нее одобрительное «ага» или заслужить ее молчаливый кивок, что означало: она давно уже догадывалась о сути услышанного во время беседы.

Дьюит сел рядом с ней, и она, внимательно посмотрев на него, сказала:

— У вас утомленный вид. В деле уже много трупов, или бал только начинается?

— Только начинается, — улыбнулся Дьюит.

— Как видите, мы явились немедленно, — вмешался Клэгг, — хотя…

— Хотя у нас есть десяток других поручений, что, однако, неправда, — с иронией заметила Стелла. — Так в чем там дело, Патрик?

Только она могла позволить себе называть Дьюита по имени. Болтали, что между ними что-то есть, но напрасно. Стелла была помолвлена с инженером из Канады, и свадьба планировалась на начало будущего года.

— Дело в том, что в этом маленьком приморском городишке, — и Дьюит разложил открытки на столе, — убита молодая женщина, и я очень боюсь, что она будет не последней, кто найдет на этом живописном кладбище, — он постучал пальцем по соответствующей открытке, — преждевременное пристанище. Весьма возможно, что в эту минуту, когда мы так мило пьем кофе и так разумно совещаемся, за одной из этих стен, — он указал на другую открытку, — скрывается убийца с готовым планом уничтожения следующей жертвы.

Когда Дьюит закончил свое сообщение, Стелла деловито спросила:

— Итак, мне предстоит взять на себя Финнигана? Что он собой представляет?

Дьюит показал фотографию и дал краткую характеристику, а затем обратился к мисс Айнс.

— А вас я прошу узнать все, что говорят о семье Скроггов. Вы же, Клэгг, соберите информацию о Лайне, прежде всего за последние дни.

— Как поступим с Эррисом? — спросила Стелла.

— Такие типы становятся иногда под влиянием обстоятельств хладнокровными убийцами. Надо узнать хотя бы, где он скрывается. Хотя это забота О'Брайена. Возможно, Эррис сам по себе неожиданно обнаружится, — неуверенно ответил Дьюит.

— Уже заранее ясно, — вздохнул Клэгг, — что расследование может затянуться, а следовательно, расходы…

Дьюит выписал чек и перебросил ему через стол.

— Клэгг так поэтично рассказывал нам, что по Килдару бродит привидение, — начала Айнс, отставляя пустую чашку. — Учитывая, что привидения согласно традиции убивают людей, только пугая их, я хотела бы высказать свое твердое убеждение, что привидение в Килдаре — алчный к деньгам человек. Это подтверждает канитель с завещаниями Скрогга.

— Ну а как же любовь, ненависть, страсть? — спросила Стелла, закуривая сигарету.

— Не пытайтесь выглядеть глупее, чем вы есть, — перебила мисс Айнс, вынимая сигарету из пачки Стеллы. Девушка поднесла ей зажигалку. — Все, о чем вы сказали, существует только в зависимости от денег. Иметь или не иметь — основной вопрос существования в наши дни. Возьмем, к примеру, ревнивого супруга, который кровожадно точит нож, чтобы перерезать горло своей согрешившей супруге. Дайте ему столько денег, чтобы он смог купить себе любую женщину, сколько угодно женщин, и он сразу же бросит нож и забудет, зачем за него хватался.

Мисс Айнс упрямо сжала губы и раздавила только что начатую сигарету. Обращаясь к Дьюиту, она продолжала со злобным безразличием:

— Взгляните на меня и представьте себе, что у меня есть сто миллионов. Тогда я не бегала бы повсюду в этой нелепой шляпке с дурацкой ласточкой на полях; я в течение суток доказала бы вам, что безграничная власть денег способна превратить даже такую желчную старую деву в добрую фею, которая просидела бы в девушках не дольше, чем, например, Стелла, хотя в применении к ней это почти невероятно.

— Да, ты совершенно права, — сказала, задорно улыбаясь, Стелла, — я уже давно потеряла невинность. Но это ничего не меняет в моих намерениях. В следующую пятницу у меня экзамен по гражданскому праву, а кроме того, я спешу поскорее заработать на весенний костюм.

Дьюит поднялся.

— Встретимся завтра. Если случится что-нибудь чрезвычайное, то звоните, но осторожнее, так как в маленьких городках прослушивается вообще все прямо на телефонной станции.

Как только Дьюит вышел, мисс Айнс коротко и деловито спросила:

— Сколько?

— Тридцать фунтов.

— Он становится скупым, — заметила Стелла. — И все-таки он самый симпатичный из всех мужчин, кого я знаю, кроме моего жениха.

— Была бы я твоим женихом, — сказала мисс Айнс, — потребовала бы согласие на развод еще до свадьбы.

Стелла расхохоталась. Она была молода, красива и талантлива. Деньги пока не играли для нее решающей роли.

— У меня такое чувство, что на этом деле мы заработаем больше тридцати фунтов, гораздо больше, — заявил Клэгг, надувая щеки и дергая плечом, как будто от зуда. На самом деле он поправил кобуру с револьвером под мышкой.

* * *

На подходе к станции показался поезд. Сначала в тумане возникло неясное пятно, потом оно приобрело более четкие угрожающие очертания локомотива, и, наконец, он с грохотом подлетел к перрону, словно черный устрашающий колосс из железа и огня, сметающий все на своем пути и превращающий все живое в кровавое месиво… Стелла взглянула на открытку, оставленную Дьюитом на столе. На ней была изображена гостиница «Под бледной луной». Девушке вдруг стало как-то неуютно, но она сама не знала, отчего.

Глава седьмая

На развилке Дьюит резко затормозил, так как, задумавшись, пропустил дорожный указатель. Дорога вправо вела в Килдар, влево — на Чезвик, где находился приют святой Барбары. Немного подумав, Дьюит свернул налево, хотя вовсе не планировал визит к миссис Скрогг.

Шоссе вело вглубь страны мимо холмов и лугов, где паслись большие стада, но почти не было людей. Часто попадались села, где по крайней мере треть домов пустовала. Чернели оконные проемы, двери были выломаны, не вился дымок, не лаяли собаки и не кудахтали куры. Унылая местность, тихая, как кладбище, население будто вымерло от чумы.

Приют святой Барбары, здание, построенное в стиле эпохи Тюдоров, стоял посреди равнины, и можно было уже издалека заместить его башенки и круглые крыши. Заходящее солнце освещало старые кирпичные стены, заросшие плющом, а окна давали золотой отблеск. На этом фоне резко выделялась неестественно яркая зеленая листва. Не доезжая ста метров до богадельни, Дьюит вылез из своей машины и пошел пешком. Солнце село, и сумерки быстро сгущались, но ни одно окно не засветилось. Что же, и тут полное запустение?

Однако, судя по тому, что Дьюит уже узнал о богадельне, она не могла пустовать. Ее населяли состоятельные пожилые одинокие люди, а кроме того — старые актеры и актрисы с громким прошлым. Беззубыми ртами они пережевывали свою блестящую ушедшую жизнь, греясь у камина, но жар углей уже не мог изгнать смертельный холод из их мыслей и суставов.

Темнота в окнах объяснялась очень просто: было время ужина, и все обитатели богадельни собрались в столовой. Четыре огромных арочных окна на фасаде сияли в темноте, приглашая заглянуть внутрь. За длинным столом сидели тщательно причесанные и разодетые дамы и господа. Во главе его возвышалась дама лет шестидесяти, очень бодрая и решительная для своего возраста. Это была директриса миссис Хейнетт.

Дьюит вошел в холл, поднялся по лестнице и, отворив ближайшую дверь, оказался в библиотеке. Какой-то господин читал у камина. Дьюит спросил, как найти миссис Скрогг.

— Второй этаж, вторая комната налево, — ответил господин. — Но мне кажется, у нее сейчас гость. Полчаса назад ее спрашивал молодой человек.

Дьюит поблагодарил и поднялся на второй этаж. У комнаты миссис Скрогг он остановился. За дверью слышны были два голоса — дребезжащий женский, сообщавший, что ей уже лучше, что она уже может дышать, и глуховатый мужской:

— Не надо так волноваться, поберегите себя.

— Но как она могла на это решиться? Почему? Именно Энн! — слабо прозвучал женский.

— Я тоже не перестаю об этом думать, — проговорил мужчина. — Может быть, из-за болезни? Молодые женщины тоже болеют. Она давно жаловалась на боли внизу живота, может, у нее был рак. Тогда такой конец легче. — Видимо, смерть Энн не очень опечалила сообщавшего о ней.

— Единственное, о чем я молю Господа, это чтобы он поскорее прибрал меня к себе! — тихо воскликнула миссис Скрогг, но в ее голосе не было той страдальческой интонации, которая делает жалобу истерзанного человека непереносимой для окружающих. — Я солгала, если бы сказала, что оплакивала Джерома, хотя и прожила с ним тридцать лет. Но то, что совершила Энн, поразило меня в самое сердце, а я даже не могу пойти на ее похороны, не в силах встать. Врач сказал, что я уже никогда не смогу ходить.

— Не забывай, что у тебя есть еще Гилен и Лайна.

— Ты же сам знаешь, какие у меня с ними отношения. От Энн я хоть изредка слышала доброе слово, а эти две будут только рады, когда меня наконец похоронят. И не возражай, Финн, так оно и есть.

Финниган! Дьюит еще внимательнее стал слушать, хотя и сам уже догадывался, кто в гостях у миссис Скрогг.

— Да, они своеобразные, — признал Финн. Его приход к Алисе Скрогг и тон беседы не слишком-то совпадали с тем, как описывал вдову О'Брайен.

— Своеобразные? Они злые, они скверные, — с неожиданной силой возразила старуха. — Они ни во что не верят, и у них нет чувства долга. Они живут только для собственного удовольствия, а на все прочее им наплевать. И поэтому я тебе, как сыну, советую: не связывайся с ними. Они гордятся своим образованием, какое бы оно ни было, и они слишком хороши, чтобы относиться к тебе с уважением. Из-за своего высокомерия они будут презирать тебя.

— Если окажется, что Энн не сама лишила себя жизни, я сам воткну этому негодяю нож под ребра, клянусь Богом! — поклялся Финниган, не слушая ее.

— Не говори так, — остановила его больная. — На твоей совести и так много грехов, за которые ты должен вымаливать у Бога прощение, и тебе вовсе не к лицу изображать ангела мести. Брось заниматься контрабандой, зарабатывай честным трудом, тогда я верну тебе деньги, которые якобы задолжал тебе Джером.

— Якобы? — Финниган рассвирепел. — А что можно заработать честным трудом, если на твоей шее дюжина пиявок, а землю арендуешь один. Клянусь тебе…

— Клянусь, клянусь, — перебила его миссис Скрогг негромким, но достаточно твердым голосом. — Когда отдавать тебе деньги, решаю я, и хватит об этом.

— Хватит, не хватит, не твоя забота, — рявкнул Финниган, хватив по столу кулаком, но сразу же рассмеялся. — Даже стоя одной ногой в гробу, ты остаешься упрямой, как осел. Но не забывай, Алиса, я не из вашей священной братии. Так или иначе, но свои деньги я возьму. И для тебя было бы лучше отдать их сразу.

— Да отстань ты от меня наконец, — со злостью отмахнулась Скрогг. — Я даже не знаю еще, где они лежат.

— Зато я знаю. Там же, где и завещание, по которому ты остаешься нищей, — где-то в твоем доме. Может быть, одна из твоих дочечек уже его нашла. Это была бы действительно высшая справедливость.

Внизу в вестибюле раздались шаги — ужин закончился. Дьюиту пришлось отойти от двери. Он прикинул, есть ли смысл начинать беседу с миссис Скрогг в присутствии Финнигана, и решил, что лучше ее отложить.

На улице уже стемнело. Вместо того чтобы кратчайшим путем вернуться к машине, он прошелся вокруг богадельни. Рядом с корпусом для прислуги стоял сарай, к которому пристроили гараж. В нем находился хорошо сохранившийся «форд». В конце двора была прачечная, а за ней начинался огород.

Вернувшись к главному зданию, Дьюит увидел все тот же яркий свет в окнах столовой и заглянул туда. Две сильные молодые крестьянки с грубоватыми веселыми лицами отодвинули стол и расставляли декорации, придвинутые раньше к стене: звездное небо, картонный утес, дерево и несколько колонн. Едва они закончили, как появились первые персонажи. Неуверенной походкой вошли две дамы в кринолинах и белых париках. Черные мушки украшали немолодые напудренные лица. Дамы играли веерами и кокетничали с сопровождавшими их кавалерами в парадных костюмах восемнадцатого века и с маленькими шпагами на боку. Любому из них было больше семидесяти. Видимо, разыгрывалось что-то вроде мистерии, потому что на скалу, отдуваясь, с трудом взобрался персонаж в черном плаще и черной шляпе с красным пером. А между колоннами возник старец в белом. Каждый держал на палке маску из папье-маше — такие всегда продаются на ярмарках к Рождеству.

У господина в черном маска изображала искаженную злобой гримасу, а у старика в белом было просветленное лицо апостола. Пока нарядные дамы и господа мелкими шажками выделывали па менуэта, с трудом передвигая старые больные ноги, появилась новая фигура, изображавшая смерть с косой в руках. Смерть была в сером трико с нарисованными мелом ребрами и держала перед собой маску-череп с тремя черными дырами вместо глазниц и рта. Обе крестьянки захихикали. Им было очень весело.

Глава восьмая

Дьюит дернул за колокольчик у двери в гостиницу, и на пороге появилась Лайна. Она очень приветливо поздоровалась, но приятные сюрпризы на этом не кончились. Лайна приготовила ему лучшую комнату с эркером, очень уютную. Стены в ней были обклеены новыми обоями, потолок заново побелен, а пол хотя и не покрашен, но чисто выскоблен и покрыт ковром. В камине пылал огонь, постель застелена чистым бельем, а стол накрыт к ужину.

Лайна нагрела даже ванную комнату в конце коридора. Старомодная пожелтевшая ванна была отчищена до блеска, голубые нимфы на стенах, игравшие среди стилизованных водяных лилий, должны были радовать взор купающегося, на вешалке висели два белоснежных полотенца. После того как Дьюит помылся, Лайна подала яичницу-глазунью с салом, сыр, компот и бутылку вина, хотя ей было известно, что он вообще не пьет.

Дьюит взглянул на девушку, но не смог разгадать ее намерений. На Лайне было голубое облегающее бархатное платье без отделки, которое ей очень шло. Ее волосы отсвечивали зелотом, а лицо было совсем гладким, так как маленькие морщинки вокруг глаз и рта, заметные при дневном освещении, исчезли в полусвете настольной лампы. И Дьюит, бывший до того утомленным и расстроенным, сразу забыл, что собирался уединиться. Преобразившаяся Лайна отвлекла его от мрачных мыслей. Не дожидаясь приглашения, девушка села в большое кресло у камина и смотрела, как он, внезапно проголодавшись, с аппетитом поглощает яичницу.

— О'Брайен снова заходил, — задумчиво сказала она. — Он старался быть слишком уж приветливым, и это меня встревожило. Он что-то скрывает, но не подает виду.

— У меня другое предложение, Лайна. — Дьюит поднес ей стакан вина. — Давайте не касаться гибели Энн и всего того, что с этим связано. Поговорим о чем-нибудь другом. Расскажите немножко о себе.

— Она лежит в гробу там внизу, в баре. — Казалось, Лайна не слышала его слов. — Эти люди из похоронного бюро задвинули под стол, на котором стоит гроб, ящик со льдом. Ужв конец августа, но еще очень тепло… Почему, ну почему смерть так ужасна, Патрик? Я долго рассматривала лицо Энн, зажав нос надушенным платком. На свете нет ничего безобразнее смерти. — Она выпила вино и снова протянула стакан Дьюиту, чтобы он налил еще. — Сегодня весь день я думала о вас, — продолжала она. — Вы не слишком жизнерадостный человек, Патрик. Но это и неудивительно при вашей профессии. Только одного не пойму, почему вы занимаетесь расследованием таких дел, как, например, наше? Энн умерла, у нее все позади, и разве теперь важно, кто ее убил? Это же теперь не имеет никакого значения, разве вам так не кажется?

— Нет.

Но она снова не обратила внимания на его ответ и продолжала:

— Все в жизни не имеет значения…

— Ваши слова, Лайна, абсолютная чушь. Да вы и сами это понимаете.

— Нет, не чушь, — настаивала она. Держа стакан с красным вином против огня, она любовалась игрой красок. — Знаете, о чем я часто думаю по вечерам перед сном? Я думаю, как чудесно было бы, если бы кто-нибудь сумел погасить мою жизнь во время сна, чтобы я никогда уже не пробудилась в этом гнусном Килдаре.

— Лучше бы вы чем-нибудь занялись, стали бы работать или учиться, тогда вы ложились бы спать с разумными мыслями. — Дьюит отхлебнул немного компота, он был уже сыт. — Разве Килдар виноват в том, что вы сами не знаете, куда приложить свои силы?

Лайна поставила стакан на стол и встала с кресла. Ноздри ее раздувались.

— Уж очень вы самоуверенны, мистер из Дублина!

— Напротив. — Тайная усмешка пряталась в глазах Дьюита. Усмешка не была ни радостной, ни добродушной, но и не злой. — Совсем напротив, — повторил он. — Вот если бы я себе вообразил, что вы затопили камин, прибрали комнату, чтобы без всякой задней мысли сделать мне приятное, тогда бы вы были правы. И если бы мистер из Дублина позволил себе подумать, что вы нарядились, чтобы ему понравиться, — он и вправду был бы самодовольным дурнем. Но, к сожалению, я не такой. Я слишком хорошо понимаю, что вы хотите быть красивой не для меня, рассчитываете на то, что я — и тут вы глубоко ошибаетесь — возьму вас в Дублин и вы таким образом спасетесь от этой рутины, в которой обречены жить.

— Ну а если вы правильно угадали, то что? Что бы вы мне посоветовали?

Дьюит пожал плечами.

— Когда вы получите свою долю наследства, то выходите замуж, рожайте детей, не смотритесь так часто в зеркало, заведите себе садик, выращивайте розы и огурцы. Если же вы и после этого будете ночью лежать без сна, то скажите сами себе сто раз: я счастлива и готова на коленях возблагодарить Господа.

— Счастье в шалаше, не так ли? — Лайна прикусила губу.

— Оно зависит лишь от вас.

— Вы просто стараетесь вывести меня из себя, потому что надеетесь таким образом что-то у меня выпытать, — сказала она странным приглушенным голосом. — Да, Патрик, вы умны, вы очень умны. Но послушайте, что я вам скажу. Пусть у вас достаточно денег, пусть вы неустанно кочуете из одной страны в другую, пусть у вас сколько угодно женщин, пусть вы можете купить себе любые книги, романтику лунных ночей и прекрасную музыку, но все это совсем не поможет. В принципе вы так же страдаете от одиночества, как и я. И только поэтому вы стали адвокатом для бедняков, только поэтому охотитесь за преступниками, как за дикими зверями. Право, справедливость? Точно так же, как и я, вы ищете способ убить время, чем бы ни заниматься. Эту тоску можно прогнать любовью или тем, что принято здесь называть любовью. Можно разогнать тоску, охотясь за убийцей, а можно — может быть, это самое надежное — придумать и осуществить убийство. Вот вы хотите поймать убийцу Энн. Рассказать, как она умерла?

— Очень вас прошу. Налить вина?

— Давайте сядем у камина. Я буду у ваших ног, как юная леди Макбет, которая хочет сделать своему супругу маленькое признание в первую брачную ночь. — Она взяла подушку из черного бархата с вышитым на ней шелком букетом желтых роз и села на нее. Молча посмотрев в огонь, она начала: — Вы, конечно, знаете, что Энн была тяжело больна. Вероятно, это последствия аборта. Несколько месяцев назад Финн бросил ее, и она хотела покончить с собой. Написала записку, открыла газ и… испугалась. Силы воли не хватило. А записку я спрятала у себя. Это подлинная записка, только написана давно.

— А зачем вам было убивать Энн? — спросил Дьюит.

— Может, из-за Финна, а может, и из-за денег. Ее доля наследства достанется мне и Гилен пополам, по три тысячи фунтов каждой. Я уже давно так одичала от одиночества, что способна на самый нелепый поступок без всякого повода. Не верите? — Она рассмеялась. — Вам нужны еще доказательства моей вины? Пожалуйста. Когда я решила, что убью Энн, то стала думать, на кого бы свалить это преступление. И банка с горчицей, на которой отпечатки пальцев Эрриса, и морской узел — все это не случайно. Эррис сам научил меня вязать его. Кстати, он уже снова здесь. О'Брайен разыскал его в пивнушке.

Дьюит согласно кивнул и заговорил:

— Прежде чем позвонить в колокольчик у двери, я обошел весь дом и проверил ставни. Вы заперли их не только изнутри, как обычно, но и снаружи. А в кухне вы даже закрепили оконный засов новым винтом. Почему? Только из страха. Вы боитесь, что убийца Энн придет и за вами. И сейчас вы сели к моим ногам не просто, чтобы приятно поболтать, а потому, что вам жутко в комнате одной. Признайтесь, Лайна, кого вы боитесь? Кто забрал у вас записку Энн?

— Не знаю, она все время лежала у меня в ящике письменного стола и однажды пропала.

Дьюит не стал больше ничего выпытывать. Он был уверен, что она что-то скрывает, но понимал, что не добьется от нее признания. Поэтому он попытался завоевать ее доверие другим путем.

— Допустим, кто-то хочет войти. Все окна, ставни и двери закрыты. Нет ли какой-то другой возможности проникнуть в дом?

— По-моему, нет. Окна в подвал закрыты решетками.

— А вы проверили решетки? — быстро спросил Дьюит. — Кто-нибудь мог надпилить решетку, чтобы потом легко выломать.

— Об этом я уже подумала, — призналась Лайна. — С тех пор как стемнело, я не выходила из комнаты, боялась. Слава Богу, около семи пришел Эррис. Мы вдвоем наглухо закрыли ставни и простучали все решетки молотком. Они все совершенно целы, никто их не трогал.

Дьюит встал и помог Лайне подняться.

— Пойдемте, проверим все еще раз.

Она хотела что-то сказать, но промолчала, и они вышли в коридор. На лестничной площадке второго этажа стоял Эррис со свечой в руке. Он был страшно бледен, а его одежда красноречиво свидетельствовала о том, что два дня и ночь он провел как бродяга.

— Мне показалось… я не понял… может, это были ваши голоса… — Тень от его свечи плясала по стене, так дрожала его рука. Не расспрашивая, о чем говорил с ним О'Брайен, Дьюит включил карманный фонарик и предложил пойти вместе осмотреть дом.

— А что, сегодня ночью ожидается новое убийство? — спросил Эррис дрожащим голосом, но с циничной интонацией. — Черт побери, могу я наконец выспаться?

Но все-таки он присоединился к Дьюиту и Лайне, и они начали с подвала. С дотошной тщательностью, не упуская ни малейшей детали, Дьюит проверил каждый замок и каждый засов, заглянул во все углы, осветил внутренность всех шкафов, заглянул под каждую кровать. Оконные решетки во всех четырех окнах были нетронуты, засов на двери и висячий замок не использовались десятилетиями. Одна дверь вела из коридора в наружную пристройку, и засов так проржавел, что вообще не поддавался. Так же надежны были и другие двери и ставни.

Пройдя через кухню, все трое вошли в бар. Чувствовался приторный запах, несмотря на лед под гробом. Гроб был открыт, Дьюит шагнул поближе к нему и убедился, что Лайна сказала правду. Даже на первый взгляд Энн не была похожа на спящую.

— Можно мне зайти к вам на пару минут? — жалобно попросила Лайна, когда Дьюит открыл дверь своей комнаты.

— А я прочту вам то, что написал сегодня, — предложил Эррис. — Все равно не смогу уснуть.

Дьюит подбросил в камин несколько поленьев, затем снова наполнил стакан и подал его Лайне, которая молча странно глядела на него. В это время вошел Эррис с бутылкой коньяка под мышкой и несколькими исписанными листками в руках. То, что он им прочел, напоминало поэму и было так же печально, как пожелтевшее любовное письмо, воспоминание о чем-то несбывшемся.

— «Учительнице снилось, что она еще не старая, — читал Эррис, — не иссохшая, что волосы ее не седые и редкие, что глаза не потухшие и безжизненные. Взяв зеркало, она увидела в нем свои глаза-звезды, они сияли, как черные кристаллы, свои чудесные волосы, падавшие на ее белые плечи, и полную грудь. Она была счастлива, что так хороша, молода и любима. И она спустилась к морю, где он ждал ее, ощутила его любовь, запах крепкого табака и чистой кожи, исходивший от него, и его силу, и сказала ему: "Сэм, жизнь прекрасна. Мы построим свой дом там, где ручей впадает в море, у нас будет много детей, а в них повторится наша жизнь и наша любовь…" И она увидела своих детей и услышала их смех, а затем проснулась. Было серое утро, такое, как десятки и сотни других, и толпа детей с хохотом бежала в школу мимо ее окон, но это были не ее дети. На спинке стула висел шиньон из чужих волос, и нигде не пахло табаком и кожей, и не было ее любимого, имя которого Сэм, ибо он утонул тридцать лет назад со своим баркасом и его скелет, в котором играют рыбки, лежит на дне моря. А когда учительница взглянула в зеркало, она увидела, что еще жива, но глаза подернуты серой пылью, и в той пыли погасло сияние ее снов. Она встала, умылась холодной водой, вымыла свою жилистую шею и обвисшую грудь, которой не вскормила ни одного ребенка, а потом оделась в черное — тридцать лет она носила траур по Сэму — и отправилась исполнять свой долг. Она учила детей ирландскому, английскому и Священному писанию, она учила их, что дважды два четыре и тому, что святой Георг был ирландцем, и говорила о Всемогущем Боге на небесах, который добр ко всем и всех понимает… Верила ли она сама, старая дева Хитч, которую в Килдаре никто больше не вспоминает, могила которой заросла травой и на ней пасутся козы пономаря, когда он нарочно забывает закрыть калитку на кладбище…»

Эррис читал листок за листком и ронял их на пол. Лайна слушала с непроницаемым лицом, но больше ее занимали шаги и голоса на улице. Она села на ручку кресла к Дьюиту и перебирала его волосы. А Дьюит не замечал яркого пламени в камине, не слышал слов Эрриса и не чувствовал прикосновений Лайны. У него появилась возможность связать все известные ему факты и людей воедино! Сложилась картина насильственной смерти Энн, но она была совершенно фантастической, несмотря на строгую логику событий.

Только когда Эррис замолк и, покачиваясь, встал, Дьюит очнулся. Видимо, алкоголь притупил чувство страха у Эрриса, и его потянуло ко сну. Он попытался что-то сказать, но его невнятное бормотание никто не расслышал. Парень вышел, шатаясь, в дверь и исчез. Лайна смотрела ему вслед.

— И мне тоже уйти? — Она пыталась улыбнуться, но не могла скрыть своего страха, который еще усилился. Ей жутко было пробираться по темному, загроможденному старой мебелью коридору, жутко остаться одной на целую ночь в своей комнате. — Можно, я посплю у вас в кресле, пожалуйста, — жалобно попросила она. — Я знаю, что наговорила всякой ерунды, на самом деле я так не думаю, я просто хотела бы жить, как все нормальные женщины.

— Лайна, еще раз прошу, скажите, — Дьюит взял ее за руку, — почему вам так страшно? Кого вы так боитесь? Скажите мне, доверьтесь мне хоть немного!

Она печально покачала головой.

— Я не могу ничего сказать вам, я сама не знаю. Убийцей мог быть любой, кто жил в этом доме, кто хорошо знал Энн, знал всю семью. Разве вы это не понимаете?

— Что ж, тогда есть только один выход, — сказал Дьюит жестче, чем хотел. — Вы уйдете сейчас в свою комнату и ляжете в постель, как всегда. Дайте волю своей фантазии, представьте себе, что кто-то наблюдает за вами через щель в ставнях. Ведите себя так, как будто ничего не случилось. А двери… нет, лучше хорошенько запритесь.

— Так вы полагаете, что кто-то попытается…

— Да. Но вам ничего не угрожает.

— А если…

— Что — если?

— Не знаю… Конечно, вы правы… Как можно напасть, если окна и двери надежно заперты? Но вам, Патрик, я открою дверь… если вы придете…

Стоя на пороге, она положила руки ему на плечи и крепко поцеловала в губы. Когда она ушла, он оставил свою дверь полуоткрытой.

Взяв книгу, он снова сел к камину. Но не мог прочесть и десяти строк. Наступила полночь, прошел еще час, а он так и не сдвинулся с места. В доме было тихо, как будто специально для привидений. Этой теплой августовской ночью не шевельнулся ни один лист, не было ни малейшего дуновения ветерка, не слышно было шума прибоя. Только раз Дьюит испугался, услышав, как кто-то скребется в коридоре. Подкравшись поближе, он увидел быстро мелькнувшую серую тень — это оказалась крыса.

Подойдя к окну, он заметил сквозь стекло слабый огонек вдали, там, где находились заброшенные хижины. В одной из них жил О'Гвинн. Огонек удалился вдоль берега и погас.

Без четверти два — громко и протяжно где-то в городке пробили часы — Дьюит как раз собрался налить себе порцию свежего кофе, но невольно выругался шепотом. Из комнаты Эрриса, как и двое суток назад, раздалась органная музыка Баха, так громко, что заглушила все остальные звуки. Из-за нее не был бы слышен даже скрип половиц и стук шагов.

Дьюит хотел заставить Эрриса прекратить, но потом решил иначе. Он бесшумно прокрался по лестнице в коридор, где была комната Лайны. Все было пусто, только орган заполнял весь дом, словно бесплотные духи играли заупокойную мессу для Энн. Прошла четверть часа. Ничего не изменилось. И все же Дьюита охватила тревога. Он подошел к двери и нажал на ручку. Дверь была заперта. Он подождал немного, Лайна не открывала. Тогда он позвал ее через замочную скважину. Почувствовав запах газа, он стал трясти ручку изо всех сил, стучать в дверь кулаком — никто не отзывался. Дверь, сколоченная из дюймовых досок, не поддавалась. Нужен был какой-то инструмент.

Дьюит заорал, подзывая Эрриса, но это не помогло. Растолкать Эрриса опять не удавалось, как и в прошлый раз, но Дьюит не стал попусту терять время и опрокинул на него кувшин холодной воды. Добудившись, он потащил его с собой вниз. В кухне нашелся очень острый топор, однако он оказался слишком легким. Не меньше десяти минут понадобилось на то, чтобы взломать дверь. Ворвавшись в комнату, Дьюит немедленно открыл окно и перекрыл газ.

Лайна лежала с застывшим лицом, и сердце ее было неподвижно, как камень.

— Я не додумался бы до этого, — произнес Эррис голосом, полным сознания своей вины, как если бы он был обязан охранять Лайну.

Даже поверхностного осмотра кухни и обратной стороны дома


Содержание:
 0  вы читаете: Роковое наследство : Петер Адамс  1  Глава первая : Петер Адамс
 2  Глава вторая : Петер Адамс  3  Глава третья : Петер Адамс
 4  Глава четвертая : Петер Адамс  5  Глава пятая : Петер Адамс
 6  Глава шестая : Петер Адамс  7  Глава седьмая : Петер Адамс
 8  Глава восьмая : Петер Адамс  9  Глава девятая : Петер Адамс
 10  Глава десятая : Петер Адамс  11  Глава одиннадцатая : Петер Адамс
 12  Глава двенадцатая : Петер Адамс  13  Глава тринадцатая : Петер Адамс
 14  Глава четырнадцатая : Петер Адамс  15  Глава пятнадцатая : Петер Адамс
 16  Глава шестнадцатая : Петер Адамс  17  Глава семнадцатая : Петер Адамс
 18  Глава восемнадцатая : Петер Адамс  19  Глава девятнадцатая : Петер Адамс
 20  Глава двадцатая : Петер Адамс  21  Глава двадцать первая : Петер Адамс
 22  Использовалась литература : Роковое наследство    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap