Детективы и Триллеры : Классический детектив : Фантомас и пустой гроб : Марсель Аллен

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  75  76

вы читаете книгу

Отважный Фандор, прекрасная Элен и неподражаемый комиссар Жюв вновь сражаются с коварным Фантомасом.

ЧАСТЬ 1

ПУСТОЙ ГРОБ

1. БОЛЬНИЦА

— Господин профессор уже пришел?

— Еще нет, мадемуазель!

— Это досадно. Ведь уже десять часов с четвертью!

— Наши часы спешат…

— И тем не менее, господин профессор должен был бы уже прийти…

— Его вызвали с утра в город на консультацию… А вы хотели бы поговорить с ним по поводу больной?

— Да… Из палаты номер двадцать восемь.

— А что, она плохо себя чувствует, мадемуазель?

— Не знаю… Я хотела бы поговорить с профессором…

Этот разговор происходил на террасе элегантного особняка, окруженного парком, где располагалась частная лечебница профессора Поля Дропа. Старшая сестра этого заведения, мадемуазель Даниэль, женщина лет сорока, с правильными, хотя и несколько тяжеловатыми чертами и решительным выражением лица, извинилась и стала подниматься на второй этаж по широкой лестнице с красивыми коваными перилами. Ее собеседница осталась на террасе. Это была женщина преклонных лет, уже давно работавшая медицинской сестрой в больнице и пользовавшаяся полным доверием администрации. Ее звали Фелисите, что значит «Благополучие», и ее надежность, старательность соответствовали ее имени. Поэтому мадемуазель Даниэль часто поручала ей ночные дежурства и уход за самыми трудными больными. Как и все сестры больницы, мадемуазель Даниэль носила на голове белую кружевную наколку и белый передник поверх голубого платья в белую клетку. В это утро она была явно чем-то обеспокоена и, что было ей несвойственно, с некоторой досадой посмотрела вслед удалявшейся старшей сестре.

Больница, где директором был молодой, но уже широко известный хирург Поль Дроп, пользовалась высокой репутацией, ее клиентами становились весьма состоятельные люди. Так, в палате № 28 находилась на излечении чрезвычайно богатая старая дама из Перу, по имени Конча Коралес. Два дня назад она подверглась тяжелой операции по удалению фибромы, и состояние ее здоровья внушало опасения.

Погнав плечами, Фелисите стала спускаться с террасы, как вдруг ее лицо осветилось радостью: она увидела, что от входной калитки по аллее идет мужчина, в котором она узнала профессора Дропа. Он оставил свою машину, роскошный лимузин, на улице Мадрид, перед решеткой парка, и теперь шел пешком, подняв воротник плаща (утро было прохладным) и засунув руки в карманы. Он ответил легким кивком на почтительное приветствие Фелисите и поднялся по лестнице особняка.

Казалось, больница только и ожидала его появления, чтобы выйти из состояния утреннего оцепенения. По коридорам зашуршали платья медсестер; многие из них ожидали на пороге палат, чтобы задать профессору вопрос или сделать ему важное сообщение. Родственники, пришедшие с визитом, также старались поймать взгляд и привлечь к себе внимание медицинского светила.

Но профессор, никого не замечая, быстро поднялся на третий этаж, где его поджидала мадемуазель Даниэль. Старшая сестра, будучи начальницей персонала, пользовалась большими правами, чем ее подчиненные. Поэтому она решительно обратилась к Полю Дропу:

— Господин профессор, — это был голос женщины, привыкшей отдавать распоряжения, — прошу вас на два слова по поводу больной из палаты двадцать восемь.

Доктор Дроп нахмурился:

— Потом, Даниэль, потом… Вы же знаете, сейчас время операции. Я и так опоздал, больной, наверное, уже полчаса под хлороформом…

— Только на одну секунду, господин профессор, — настаивала мадемуазель Даниэль, — У двадцать восьмой высокая температура.

— Сколько?

— Тридцать девять и три.

Поль Дроп поморщился:

— Ей ничего не давали?

— Нет, господин профессор. Как вы сказали, строгая диета, только чуть-чуть шампанского, разбавленного водой.

Врач ничего не ответил, он решительно отстранил со своего пути старшую сестру и направился в операционную, не обращая внимания на ее раздраженный и растерянный вид. Однако, сделав несколько шагов, он вернулся:

— В двадцать восьмой лежит эта дама из Перу, Конча Коралес?

— Да, господин профессор.

И она добавила почти умоляющим тоном:

— Уверяю вас, положение серьезное. Если бы вы могли уделить ей две минуты, всего две минуты… Но немедленно…

После секундного раздумья Поль Дроп повернулся и стал спускаться на второй этаж. Мадемуазель Даниэль с просветлевшим лицом последовала за ним. Она распахнула перед доктором дверь палаты № 28. Просторная комната со стенами, выкрашенными, белой краской, была погружена в полумрак. Посредине стояла кровать, в которой на белоснежных простынях лежала женщина. Покоившаяся на подушке голова с желто-восковым лицом казалась мертвой. Глаза больной были закрыты, а из полуоткрытого рта с трудом вырывалось хриплое дыхание. Молодая сестра с тонкими и чистыми чертами лица, сидя у постели, время от времени вытирала батистовым платком крупные капли пота, проступавшие на висках пациентки, которая, казалось, была в полном беспамятстве. Мадемуазель Даниэль не могла не обратить внимания на красноречивый контраст между молодой красавицей медсестрой и старой, обезображенной болезнью, Кончей Коралес.

Бросив взгляд на температурный лист больной, хирург спросил:

— Когда ее прооперировали?

— Позавчера… Вы же сами, господин профессор…

— Да, помню… Кажется, аппендицит?

— Фиброма, господин профессор. Это было утром в пятницу. Помните, еще дождик шел…

Сообщая все эти подробности, молодая сестра, казалось, ничуть не была удивлена забывчивостью профессора. Дело в том, что Поль Дроп проводил в своей клинике по четыре, а то и по пять операций ежедневно.

Скользнув рассеянным взглядом по молодой медсестре, он сказал:

— Спасибо, мадемуазель Жермена, за эти подробности. Теперь я все прекрасно припомнил.

Он еще раз взглянул на больную, быстро прикоснулся своей, холеной рукой к ее запястью и добавил:

— Назначения прежние. Строгая диета. Немного хинина, растворенного в столовой ложке минеральной воды. Это снизит ей температуру…

На прощание, смерив обеих женщин холодным взглядом, Поль Дроп сухо добавил:

— Я ожидаю от вас строжайшего соблюдения всех моих предписаний.

Чуть не бегом он направился в операционную, где его уже давно ожидали ассистенты и хирургические сестры, а также больная, которая, хотя и не находилась под хлороформом, уже почти час ожидала операции.

Клиника Поля Дропа была одной из немногих в Париже, оборудованных по последнему слову медицинской техники. Расположенная в квартале Нейи, на опушке Булонского леса, она даже внешне выглядела чрезвычайно привлекательно. Доктор Дроп придавал удобствам и комфорту больных не меньшее значение, чем самому лечению. С помощью умелой рекламы он сумел привлечь изысканную клиентуру, которая не только платила большие деньги, но и повышала престиж заведения. За два года он так расширил дело, что, кроме главного особняка, в парке пришлось выстроить еще два корпуса для больных, не считая служебных построек.

На третьем этаже главного особняка были оборудованы два просторных операционных зала. В одном из них Дроп оперировал сам, а другой предоставлял коллегам-хирургам из других больниц, которые охотно приходили сюда, чтобы прооперировать своих больных. Медицинский и обслуживающий персонал был многочисленным и отлично вышколенным. Мадемуазель Даниэль, которая не имела в жизни других интересов, отдавала клинике все свои силы. Она жила здесь же, в главном корпусе, и нередко вставала по ночам, чтобы убедиться, что все идет по строго заведенному порядку. Доктор Дроп доверял ей полностью и имел на то все основания.

Несмотря на то, что пребывание в клинике стоило огромных денег, финансовое положение ее было далеко не блестящим. Рекламный имидж обязывал. Огромные средства уходили на обновление медицинской техники, ухищрения комфорта и оплату работы персонала. И если профессор Дроп нередко казался задумчивым и недовольным, это объяснялось не только озабоченностью здоровьем пациентов, но и делами гораздо более меркантильного свойства. Он не был собственником клиники, которая принадлежала одному богатому промышленнику, вложившему и продолжавшему вкладывать в нее большие деньги. Однако с некоторых пор дела этого промышленника пошатнулись и встал вопрос о ликвидации клиники.

Чтобы спасти дело, пришлось создать акционерное общество и часть акций пустить в открытую продажу. Но на бирже, несмотря на усилия специально нанятых маклеров, акции шли плохо, и дело запахло банкротством. Часть долгов Поль Дроп взял на себя и теперь не очень ясно представлял, как выйти из затруднительного положения. Он мечтал о том, чтобы кто-нибудь принял на себя финансовые заботы и дал ему возможность заниматься исключительно медицинской практикой.


День прошел бесшумно и монотонно, как обычно проходят дни в лечебных заведениях, и ночь наступила рано, накинув свой темный покров, сотканный из печали и тайны, на обширный парк со старыми деревьями, уже сбросившими осеннюю листву, и на молчаливые строения, где отдыхали больные.

Было уже около полуночи, когда мадемуазель Даниэль отправилась спать. С восьми часов, исполнив свои обязанности старшей медсестры, она занималась хозяйственными делами. Сняв белый халат и вооружившись счетами, она проверяла ведомости и накладные, заполняла конторские книги, подбивала приход и расход. Поднимаясь наконец в свою комнату, она предупредила старую Фелисите:

— В случае необходимости разбудите меня.

В палате № 28 по-прежнему дежурила сестра Жермена. Лечение, прописанное доктором, дало весьма слабый результат. Больная постепенно пришла в сознание, но страдать от этого стала еще больше. В течение нескольких часов она с монотонной регулярностью издавала прерывистый и хриплый стон, впрочем, очень тихий, так как была ослаблена операцией и предписанной ей диетой. Молодая сестра с искренней жалостью смотрела на несчастную женщину, которую все ее баснословное богатство не могло избавить от мучительных страданий.

Запекшиеся губы госпожи Кончи Коралес произносили нечто бессвязное на непонятном для Жермены языке. Одно слово, тем не менее, она произнесла по-французски:

— Пить… пить… — без конца повторяла несчастная.

Потом, как и все послеоперационные больные, она стала просить болеутоляющее. Возможно, она даже преувеличивала свои страдания, чтобы получить лекарство. Хорошенькая медсестра, следуя предписанию Поля Дропа, оставалась глухой к ее мольбам, становившимся все жалобнее и настойчивее среди тишины наступившей ночи.

Палата была освещена слабым светом ночника. В ней стоял удушливый запах хлороформа и бинтов. Пробило полночь. Больная страдала все сильнее. Жермена бесшумно поднялась, на цыпочках подошла к двери в коридор и тихонько позвала:

— Фелисите!.. Фелисите!..

Дежурная медсестра, спавшая в кресле, не сразу пришла в себя. Наконец она подошла к двери палаты и спросила:

— Что случилось?

— Больной очень плохо, — сказала Жермена. — Может быть, стоит предупредить мадемуазель Даниэль?

— Старшая сестра очень устала и просила, разбудить, ее только в случае крайней необходимости. Ведь ваша больная не безнадежна?

— Надеюсь, что нет… Но она очень страдает.

Фелисите пожала плечами, давая понять, что такова судьба всех послеоперационных больных и что через это необходимо пройти.

— Вы ей давали сегодня болеутоляющее? — спросила она.

— Нет еще… Вы же знаете, болеутоляющие могут повредить процессу выздоровления, поэтому их предписано давать только в самом крайнем случае…

— Знаю, знаю, — сказала старая медсестра, которая не испытывала к врачебным предписаниям такого почтения, как ее младшая коллега. — Но нельзя же оставить человека всю ночь стонать от боли! Дайте что-нибудь вашей даме — она это заслужила.

— Честное слово, я тоже, так думаю, — обрадовалась Жермена.

Старая Фелисите, так до конца и не проснувшаяся, снова повалилась в свое кресло, а Жермена вернулась в палату, где хрипела больная.

— Господи, как я страдаю! — повторяла Конча Коралес.

Молодая сестра наклонилась над кроватью:

— Сейчас я дам вам успокаивающее, мадам. Оно вам поможет: вы выпьете и уснете…

При свете ночника она приготовила своими тонкими, изящными руками снотворное и поднесла его больной. С профессиональной ловкостью она осторожно приподняла Кончу за плечи, а другой рукой приблизила к ее губам стакан с микстурой. Больная проглотила лекарство и, хотя ее усилие было минимальным, бессильно откинулась на подушку.

— Мне очень плохо, дитя мое, — прошептали ее губы.

Сквозь закрытые ставни палаты стали пробиваться первые лучи рассвета. Жермена, задремавшая на стуле после того, как больная перестала стонать, открыла глаза. Ей приснился очень приятный сон, в котором жизнь предстала в виде очаровательного веселого праздника. Вернувшись к реальности, она ожидала, когда Конча Коралес вновь начнет стонать. Но та молчала. Это могло означать одно из двух: либо больная пошла на поправку, либо умерла. Но и в том, и в другом случае она покинет палату, ей на смену придет другая больная, той на смену третья, и так далее до бесконечности они будут сменяться перед Жерменой, всю жизнь. Но разве это жизнь? Разум Жермены бунтовал против такой перспективы. Она чувствовала себя молодой, привлекательной, образованной, умной. Разве не имела она права на другое существование?

Но вдруг она вздрогнула, побледнела и бросилась к постели. Больная лежала без движения, что само по себе не могло удивить медсестру. Но, скользнув взглядом по ее лицу, Жермена заметила, что болезненная желтизна уступила место смертельной бледности. Молодая сестра уже не раз видела смерть и не могла ошибиться. Но на всякий случай она схватила с туалетного столика зеркало и поднесла его к губам Кончи Коралес: ни малейший след дыхания не затуманил блестящую поверхность.

— Кончено! — сказала Жермена и перекрестилась.

Наскоро она навела порядок на туалетном столике, отодвинула в сторону ставшие теперь ненужными лекарства, оправила одеяло, покрывавшее тело бедной Кончи Коралес, и вышла из палаты. Без четверти семь Даниэль уже была в своем рабочем кабинете и ничуть не удивилась, увидев входящую Жермену.

— Номер двадцать восемь умерла, не так ли? — спросила старшая медсестра.

— Да. Я как раз пришла сообщить вам об этом.

— Я подам докладную записку профессору. Какая была температура вечера вечером?

— Немного упала: тридцать девять.

— Пульс?

— Беспорядочный, от шестидесяти до ста двадцати.

— Видимо, следствие послеоперационного шока, — заключила старшая сестра. — Она очень страдала во время агонии?

— Нет, — сказала Жермена. — Она приняла сильную дозу экстракта валерианы.

При этих словах мадемуазель Даниэль подскочила на месте:

— Снотворное? Вы ей дали снотворное?

Жермена смутилась:

— Она так страдала, мадемуазель! Я хотела ей помочь… Я посоветовалась с Фелисите, которая дежурила ночью, и она была того же мнения…

Мадемуазель Даниэль была вне себя.

— Несчастная, что вы наделали! — вскричала она. — У больной было слабое сердце, доктор еле-еле согласился на операцию. А вы ей дали снотворное! Это чистое безумие! Знайте же: это вы убили ее!

Молодая медсестра пошатнулась и рухнула на низенькую банкетку, стоявшую возле письменного стола. Она зарыдала, закрыв лицо руками:

— Боже мой!.. Боже мой!.. Я не виновата… Я не нарочно… Если бы я знала… О, не говорите, что я ее убила!

Даниэль была тронута горем девушки и стала ее утешать. Кроме того, она была женщиной практичной и понимала, что в интересах клиники не предавать случай огласке. Она обещала Жермене замолвить за нее слово перед профессором.

— Возвращайтесь в палату, — добавила она. — И пусть пока никто не знает, что ваша пациентка умерла. Вы знаете наш принцип: у нас никто не умирает от операции. Когда придут родственники, вы поговорите с ними и сделаете так, чтобы не было шума. В общем, все как обычно. Успокойтесь и вытрите слезы.


Около пяти часов вечера в дверь палаты тихонько постучали. Жермена вздрогнула. «Родственники пришли», — подумала она.

Уже днем от родственников прибыли букеты цветов с просьбой положить их у постели умершей. Но это было строго запрещено распорядком клиники, и цветы были задержаны привратником. Смерть Кончи Коралес держалась в секрете, чтобы не волновать других пациентов. Когда наступит ночь, ее тело, как обычно делалось, отнесут в морг.

А сейчас Жермене предстоял неприятный разговор. Она не сомневалась, что явился племянник покойной, молодой человек по имени Педро Коралес, который неоднократно приходил в клинику с визитами. Он слыл богатым парижским банкиром, одевался чрезвычайно изысканно и элегантно, и его горячие темные глаза производили на Жермену большое впечатление, которого не портили слишком черные волосы Коралеса и чрезмерное обилие перстней на пальцах. И сейчас молодая девушка спрашивала себя, как он отреагирует на смерть своей тетки, единственной родственницы, которая у него была на свете?

Дверь палаты приоткрылась, и один из служителей передал Жермене просьбу спуститься в салон для свиданий. В салоне посетитель стоял спиной к двери и не обернулся, когда неслышно вошла медсестра. Но она сразу узнала Педро Коралеса. Перуанец с задумчивым и меланхолическим видом смотрел в окно. За окном с самого утра, не переставая, шел дождь. Педро был одет в строгий черный костюм, который очень ему шел. Почувствовав присутствие Жермены, он обернулся и приветствовал ее почтительным светским поклоном.

— Прошу извинить меня, мадемуазель, — сказал он, — но, узнав о кончине моей бедной тетушки, я хотел прежде всего переговорить с вами.

Он сел и указал Жермене кресло напротив. Медсестра покраснела, но не села, так как это было запрещено инструкциями мадемуазель Даниэль.

— Спасибо, я не устала, — сухо сказала она.

Тогда Педро Коралес тоже встал.

— Моя бедная тетушка была обречена заранее, не правда ли, мадемуазель? — заговорил он. — Я так и подозревал. Когда она ложилась на операцию, которая была ей совершенно необходима, какой-то внутренний голос говорил мне, что ей уже не встать.

Не отводя взгляда от лица Педро Коралеса, Жермена проговорила бесцветным голосом:

— Профессор Дроп творит чудеса. Никогда не надо заранее сомневаться в результатах операции.

Перуанец чопорно поклонился. Потом произнес, пристально глядя Жермене в глаза:

— Я знаю, что профессор Дроп — первоклассный хирург и, кроме того, весь его персонал достоин высочайшей похвалы. Во время моих посещений я имел возможность убедиться, с каким профессиональным умением и с какой самоотверженностью вы заботились о моей бедной тетушке. То, что вы для нее сделали, заслуживает с моей стороны не только благодарности, но и вознаграждения, принимая во внимание все тяготы вашей трудной, но благородной профессии. Я надеюсь, вы не будете против этого возражать?

Педро Коралес подошел к Жермене и попытался пожать ее руку. Девушка почувствовала, что сердце готово выпрыгнуть у нее из груди. Слова перуанца заронили глубокое смятение в ее душу. Ей было мучительно выслушивать слова благодарности, зная при этом, что своей неосторожностью она привела больную к гибели. И она не выдержала:

— Ах, сударь! Я не могу принять вашу благодарность… Я недостойна её… Напротив, я виновата, очень виновата!

Педро Коралес опешил:

— Вы? Виновны?.. Но в чем?..

Его взгляд смущал девушку все больше и больше. Нарушая все правила профессиональной этики, она упала в кресло и залилась слезами:

— Ах, сударь! Ваша тетушка умерла по моей вине!.. Ах, если бы вы знали… Я в отчаянии… Но я хотела сделать как лучше!

И, рыдая, она рассказала ему все. От слез комната плыла у нее перед глазами. Временами ей казалось, что она теряет сознание…

Жермена пришла в себя, чувствуя, что ее сжимают крепкие мужские руки и черный ус щекочет ей шею. Или это только снилось? Вдруг она почувствовала, как страстный поцелуй обжег ей губы. Возмущенная, Жермена резким движением освободилась из объятий перуанца.

— Сударь! — воскликнула они, — Что вы себе позволяете?

Но ей ответил голос, исполненный нежности и страсти:

— Я вас люблю… О, восхитительная, божественная!..

И растерянная Жермена увидела, что Педро Коралес стоит на коленях у ее ног…

2. ФИНАНСИСТ МИНИАС

Ноябрьский день был серым и беспросветным, как это бывает поздней осенью. С утра шел проливной дождь, затем он прекратился, но ему на смену пришел густой туман, накрывший Париж траурным покрывалом. В домах, окружавших площадь Биржи, спозаранку зажгли газовое освещение. На улицах газовые фонари горели мигающим светом, в то время как электрические лампадеры, окруженные туманным ореолом, излучали ровное сияние. Голубоватый электрический свет отражался в лужах и придавал всем предметам фантастическое обличье.

Несмотря на туман, уличное движение было весьма оживленным. По улице Четвертого сентября в направлении Больших бульваров катился целый поток роскошных экипажей и рычащих автомобилей, в котором с трудом прокладывали себе путь большие автобусы, похожие на мастодонтов. Спасаясь от потоков разбрызгиваемой колесами воды, пешеходы жались к стенам и подъездам домов.

Вокруг Биржи толпа людей сгущалась и чувствовалось нервное напряжение, которое, казалось, излучают сами стены гигантского здания, внутри которого бушевали страсти и свирепствовала самая заразная болезнь нашего времени — золотая лихорадка… Под сводами огромного зала стоял гул от сотен голосов, сливавшихся в какой-то непрерывный, чудовищный, надсадный вопль обезумевшего чудовища. Множество фигур биржевых маклеров, торговых агентов, мелких жучков и крупных воротил сновали во всех направлениях, размахивали руками, кричали, что-то наспех записывали в своих записных книжках.

В этот день на Бирже назревала гроза. Стало известно о странном заказе на пушки, который был размещен на французских заводах представителями иностранной державы. Это известие тут же обросло целым клубком комментариев, сплетен, предположений. Сердце Биржи забилось лихорадочно и неровно. Группы дельцов собирались, шушукались и вновь разбегались в разные стороны.

— Это война! — говорили одни. — Я продаю свои акции золотых приисков!

— А я продаю медные рудники!

— Скажите, а что делает Ротшильд?

Биржевая мелюзга старалась узнать намерения крупных спекулянтов. Что надлежало делать? Покупать или продавать? Играть на повышение или на понижение? Неизвестно откуда распространилась информация, что надо продавать.

— Знаем мы эти трюки, — говорили скептики. — Завтра произойдет повышение на два пункта, и те, кто сегодня продают, завтра окажутся в дураках.

Тем не менее, котировки шли вниз. Слабонервные кинулись продавать. Более опытные спускали акции мелкими партиями, готовые в любой момент перейти к игре на повышение.

И действительно, за час до закрытия Биржи произошел резкий поворот. Биржевая конъюнктура изменилась. Прошел слух, что крупные банки, объединившись, целыми пакетами скупают обесценившиеся акции. Те, кто продавал, в свою очередь кинулись покупать, но было уже поздно. Курс акций резко пошел вверх. Целые состояния оказались развеянными в прах.

Среди всеобщей суеты человек лет сорока, одетый со скромной элегантностью профессионального финансиста, улыбался, стоя у одной из колонн. На его лице читалось удовлетворение от удачно проведенной операции.

— Просто поразительно, — ворчал он себе под нос, — сколько дураков поддаются каждый раз на одну и ту же комбинацию! В этом проклятом вертепе никогда нельзя быть уверенным, богат ты или беден.

— Вы большой скептик, Миниас, — сказал какой-то человек, стоявший тут же рядом и что-то записывавший в свою книжку.

Элегантный финансист, чьи лицо и фамилия указывали на греческое происхождение, повернулся к своему соседу:

— Ах, это вы, Жорж! Как ваши дела?

— Как нельзя лучше! Но я слышал ваше рассуждение, оно меня позабавило!

— Вот как! Стало быть, вы выиграли?

Человек, которого Миниас фамильярно называл Жоржем, неопределенно улыбнулся:

— Я не выиграл. И не проиграл.

— Как так?

— Я вообще не играл.

— Это вы-то не играли? — поразился Миниас. — Не может быть! Но почему?

— У меня были для этого веские основания.

Молодой человек по имени Жорж закрыл свою книжку, положил ее в карман и добавил:

— Причина очень простая; у меня нет ни гроша за душой, я полностью разорен. Прощайте!

И, не дав собеседнику опомниться, он исчез в толпе. Впрочем, Миниас недолго пребывал в растерянности. Он покачал головой и пожал плечами, что должно было означать на языке биржевиков: «Ну что ж, тем хуже для него: вот и еще один неудачник, который сегодня вечером пустит себе пулю в лоб».

Финансист накинул на плечи плащ, который до этого висел у него переброшенный через руку, заломил цилиндр назад, как того требовала мода, и направился к выходу, помахивая тросточкой с золотым кольцом, обтянутой крокодиловой кожей, и сверкая моноклем и черепаховой оправе, вставленным в правый глаз. На пороге он обернулся и окинул зал Биржи пронзительным и волевым взором.

— Здесь можно поработать, и еще как! — пробормотал он себе под нос. — Эх, дураки, дураки!..

Финансист не успел сделать и нескольких шагов по улице, как услышал, что кто-то окликает его по имени. Миниас остановился и пожал руку подошедшему к нему высокому человеку с черной шевелюрой и смуглым цветом лица. Это был хорошо ему известный богатейший биржевой игрок, перуанец по национальности.

— Каков ваш сегодняшний результат, Луиджи? — спросил Миниас.

— Пятьсот тысяч франков.

— Плюс, или минус?

— Разумеется, плюс! Да, жаркий был сегодня денек… Даже если бы я проиграл, то все равно но пожалел бы…

И резко поменяв тему, перуанец добавил:

— Вы не в курсе, что происходит в Жокей-клубе? Там, кажется, разразился какой-то скандал?

— Я не член Жокей-клуба, Луиджи. Я пустяками не занимаюсь…

— Но вы догадываетесь, о чем я говорю?

Миниас пожал плечами:

— Честное слово, нет… Вчера вечером я был у одной моей хорошей знакомой из кабаре «Стрекоза»… Так что ни о чем таком не слышал. А в чем дело?

— Зайдемте в бар, — предложил Луиджи. — Там я вам все расскажу.

Минуту спустя они уже сидели на высоких табуретах перед стойкой бара, примыкающего к зданию Биржи. Сюда часто заходили биржевики, чтобы за рюмкой абсента потолковать о текущих делах или договориться о совместных махинациях.

— Так вот, — начал Луиджи, потягивая через две соломинки коктейль, который бармен приготовил ему по специальному рецепту, — вы, конечно, знаете, что члены Жокей-клуба должны были избрать нового президента. На этот пост имелось два претендента…

— Одним из них был граф Мобан, а другим — миллионер Максон, — прервал его Миниас. — Это мне известно…

— Но есть одна тайна, которая вам не известна! Мой дорогой, держитесь крепче за табурет: оказалось, что граф Мобан…

— Граф Мобан — мошенник и вор…

— Если бы только это!

— Что же он, убийца?

— Хуже того!

— Право, Луиджи, я уж и не знаю…

Перуанец повернулся к своему собеседнику, уперся руками в колени и отчеканил:

— Дорогой мой, граф Мобан не кто иной, как Фантомас!

От удивления Миниас чуть не свалился с табурета:

— Не может быть! Как вы сказали?

Перуанец повторил:

— Я сказал, что граф Мобан, которого мы все так хорошо знали, имя которого не сходило со страниц светской хроники, граф Мобан, один из самых элегантных аристократов Парижа, на самом деле был Фантомасом! Его разоблачил полицейский комиссар Жюв с помощью журналиста Фандора![1]

Луиджи сделал эффектную паузу и добавил со смехом:

— Скажите, Миниас, только откровенно: могли ли вы предположить что-либо подобное?

Финансист казался совершенно ошеломленным.

— Да, должен признаться, что скажи мне это не вы, а кто-нибудь другой, я бы не поверил! Но если это так, если граф Мобан действительно Фантомас, то весь Париж должен был бы об этом говорить…

— Весь Париж только об этом и говорит!

Миниас помолчал.

— Мир биржевых дельцов, — сказал он наконец, — это совершенно особый, замкнутый мир. Он интересуется совсем другими новостями, а похождения Фантомаса его весьма мало волнуют. Но что касается меня лично, то я не могу прийти в себя от изумления… Граф Мобан — Фантомас!

— Не вы один, не вы один, дорогой Миниас! — воскликнул со смехом Луиджи. — Члены правления Жокей-клуба тоже не могут прийти в себя! Мне рассказали, что их последнее заседание проходило прямо-таки в похоронной атмосфере. Представляете себе: Фантомас — член самого аристократического клуба Парижа! Но дело не только в этом…

— Дело в выборе президента?

— Вот именно! Но теперь на этот счет не может быть сомнений. Изберут, конечно, Максона, соперника и заклятого врага Мобана, то есть врага Фантомаса, тем более, что Максон немало способствовал его разоблачению…

В этот момент к двум собеседникам подошел тучный человек с лысым черепом и гладко выбритым лицом, похожий на англичанина.

— Вы слышали новость? — спросил он, дымя сигаретой.

— Уж не про похождения ли Фантомаса вы собираетесь нам рассказать?

— Плевать мне на Фантомаса! — отрезал толстяк. — Есть вещи поважнее. Знаете ли вы Коралеса?

— Коралеса? — осведомился Миниас.

— Племянника…

— Бедняга! — рассмеялся Луиджи. — Никогда он не станет самостоятельной фигурой. Всегда за его спиной будет маячить его тетушка со своими миллионами.

— Маячила… — поправил его толстяк.

— Что вы хотите сказать? Он что, больше не племянник своей тетушки Кончи Коралес?

— Нет, уже не племянник… Он ее наследник!

— Значит, тетушка умерла?

— Вот именно! И Педро Коралес, который еще недавно был гол, как сокол, — если не считать нескольких элегантных костюмов! — теперь десять раз миллионер!

— Когда же она умерла? И от чего?

— Вчера вечером или сегодня утром, точно не знаю. И самое интересное, что она и больна-то не была. Так, пустячная операция, на которую она легла скорее из снобизма, чтобы привлечь к себе внимание и соболезнование своих подруг. И вот она легла в клинику, что на улице Мадрид, в Нейи…

— Это клиника доктора Дропа, — сказал Миниас. — Ее как раз должны продавать с молотка.

Но толстяк не давал себя сбить, он обязательно хотел закончить свой рассказ.

— Конча Коралес, — продолжал он, — должна была выйти из больницы не позже чем через три дня. И вдруг — крак! — скоропостижно отправляется на тот свет. То-то, должно быть, племянник прыгал от радости!

И толстяк расхохотался так, что его объемистый живот заходил ходуном.

В этот момент дверь отворилась и в баре появился новый персонаж. Он был одет очень скромно, в пальто зеленоватого цвета, на голове у него была поношенная шляпа-котелок, в руках он держал зонтик, с которого капала вода. Окинув взглядом помещение, он увидел Миниаса и направился прямо к нему.

— Господин Миниас, — воскликнул он, — я вас разыскивал повсюду! Нам необходимо срочно поговорить…

— Вот, прошу любить и жаловать, — сказал финансист, обращаясь к своим собеседникам, — месье Картере, торговый, посредник, большой дока по части торговли недвижимостью. Один из моих друзей, — добавил он с непередаваемой улыбкой.

Картере казался нервным и озабоченным.

— Господин Миниас, прошу вас, — настаивал он, — всего на две минуты…

Миниас нехотя слез с табурета и отошел с ним на несколько шагов.

— Итак, вы хотите говорить со мной о делах? — спросил он.

— Конечно… Вы приняли решение?

— Какое решение?

— Но я же вам говорил: о покупке заведения доктора Дропа.

— Ах вы про эту клинику… Мне как раз только что рассказали, что там умерла одна пациентка. Это неважная реклама для медицинского учреждения! Впрочем, это всего лишь шутка. Дело, которое вы мне предлагаете, весьма заманчиво. Но почему же, в таком случае, вам не удается пристроить ни одной их акции, хотя вы знаете всех деловых людей Парижа?

Картере улыбнулся:

— Вы большой шутник, господин Миниас. С вами просто невозможно говорить серьезно. Кто вам сказал, будто я не могу пристроить акции компании доктора Дропа? Само имя этого хирурга — уже реклама. Я мог бы продавать акции направо и налево. Но разве вы сами не сказали мне прошлый раз, что хотите купить весь пакет?

Греческий финансист перестал улыбаться и на минуту задумался.

— А какова продажная цена всего пакета? — спросил он.

— Шестьсот тысяч франков.

— Картере, это несерьезно. Такую цену вы можете называть простакам. Договоримся на пятистах тысячах.

— Мы могли бы совершить сделку прямо сейчас.

— Как вы, вероятно, догадываетесь, я не ношу пятьсот тысяч при себе…

— Я могу подождать дней восемь.

— Как вы торопитесь, Картере!

— Дела — это дела, господин Миниас.

— Совершенно справедливая мысль, хотя и не вы ее придумали. Итак, за пятьсот тысяч вы продаете?

— Да, если вы покупаете…

Грек прикрыл глаза и снова задумался. Он знал, что от Картере могли исходить самые неожиданные предложения. Откуда он мог знать Поля Дропа? Почему знаменитый хирург поручил провести сделку именно ему? Впрочем, это не имело особого значения. Конечно, он получает хороший процент комиссионных и заинтересован в том, чтобы вздуть цену. Но полмиллиона — это, видимо, реальная цена…

— За пятьсот тысяч я покупаю, — сказал Миниас. — Но предупреждаю: вы не получите от меня ничего сверх этой суммы.

— Договорились! — быстро ответил Картере. — Когда подпишем акт?

— Когда угодно.

— Тогда — прямо сейчас, если не возражаете.

Через десять минут составленное по всей форме гарантийное письмо было уже в руках у Картере. Срок платежа был назначен не позднее, чем через восемь дней. Лысый толстяк и Луиджи подошли к ним.

— Ну как, сплетены все интриги? — шутливо спросил перуанец.

— Господа, — торжественно провозгласил Миниас, — вы можете меня поздравить! Я купил клинику Поля Дропа. Завтра об этом будет говорить весь Париж. И уж я не пожалею денег на рекламу!

3. ЗАБОТЫ ПОЛЯ ДРОПА

У себя дома, в своем личном рабочем кабинете, доктор Дроп грел руки у пылающего камина, когда дверь отворилась и в кабинет вошла довольно миловидная женщина. Это была супруга доктора, которая только что вернулась после посещения магазинов. На голове у нее все еще была шляпка, а на плечах накидка из дорогого меха. Доктор обернулся:

— Это ты, Амели? Добрый день. Что тебе нужно?

Его тон был достаточно резок. Однако Амели Дроп ничуть не удивилась и ответила ему так же холодно:

— Я рискнула тебя побеспокоить только для того, чтобы узнать: ты пойдешь завтра вечером на банкет или будешь обедать дома?

В ответ на этот простой вопрос Поль Дроп в раздражении топнул ногой:

— А тебе-то что за дело?

— Мне это совершенно безразлично, — ответила мадам Дроп ледяным тоном. — Но если ты пойдешь на банкет, то я отправлюсь обедать к подруге, и следовательно…

Поль Дроп не дал ей закончить:

— Ты можешь обедать, где угодно, и делать все, что тебе угодно… Ты свободна, и я свободен…

Он снова повернулся к камину и продолжал уже более спокойно:

— Я сам еще не знаю, что буду делать завтра. Хотя мои дела тебя не интересуют, я считаю нужным сообщить тебе, что подвел некоторые итоги… Они крайне неутешительны. Лично у меня не осталось ни гроша. Дела клиники идут хуже некуда. Картере, которому я поручил найти покупателей, никого найти не может… Таким образом, одно из двух: или произойдет чудо, или в ближайшие дни я закрываю лавочку.

Голос Поля Дропа дрожал от волнения. Его жена, напротив, казалась совершенно спокойной.

— Что ж, будем надеяться на чудо, — сказала она. — Хотя в наше время чудеса случаются не часто…

Она повернулась и вышла из комнаты. Доктор, вновь оставшись один, стал нервно шагать от камина до окна и обратно. С его губ срывались отрывистые фразы:

— Вот… Вот во что превратилась моя семейная жизнь… всего за шесть лет после свадьбы! И ради этого я пошел на все уступки… пожертвовал своими профессиональными интересами… своими надеждами и амбициями… своей мужской честью, наконец! Моя жена богата, очень богата. Ей достаточно было бы выделить какие-нибудь сто тысяч, чтобы спасти меня… Но она предпочитает, чтобы я потерпел позорное банкротство… Я был известным хирургом… Я был почти знаменит… Но согласился стать директором этого заведения и превратился в торговца супом… И вот вознаграждение: я разорен!

Доктор подошел к своему письменному столу, взял из коробки сигарету с золотым ободком, закурил ее и несколько раз яростно затянулся. Затем он бросил сигарету в камин и продолжал свой монолог:

— Я чувствую, как мужество оставляет меня… А теперь ко всем финансовым неприятностям добавилась эта история с Кончей Коралес. Если о ней станет известно, под вопрос будет поставлена моя врачебная репутация… Поневоле задумаешься, не покончить ли со всем разом…

В это время в дверь постучали, и появившийся на пороге лакей доложил:

— Господин доктор, какой-то человек желает вас видеть. Он пришел из клиники, от мадемуазель Даниэль.

— Он передал свою визитную карточку?

— Да, господин доктор.

— Дайте сюда!

Взглянув на визитную карточку, которую протянул ему лакей, доктор побледнел.

— Вы уже сказали посетителю, что я дома? — спросил он у лакея.

— Да, господин доктор.

— Идиот!

Поль Дроп закусил губу от ярости. «Теперь я не могу его не принять, это вызвало бы подозрения», — подумал он.

— Пригласите посетителя в салон и попросите подождать, — приказал он лакею.

Еще несколько минут доктор Дроп в нерешительности прохаживался по кабинету и бормотал себе под нос:

— Ужасное положение!.. Как я буду говорить с этим человеком? А вдруг он догадывается о том, что произошло? О небрежности этой Жермены? Отвечать-то все равно должен я!.. А что я смогу ему ответить?

Наконец, так ничего и не придумав, он открыл дверь, соединявшую кабинет с салоном, и пригласил посетителя войти. Посетителем был не кто иной, как Педро Коралес…

— Дорогой доктор, извините меня за беспокойство! — заговорил перуанец легким и даже несколько развязным тоном. — Но у меня к вам срочный разговор.

Вид у Педро Коралеса был столь жизнерадостный, что доктор невольно подумал: «Может быть, он еще не знает о смерти своей тетки и мне надлежит ему об этом сообщить?»

— Вы, вероятно, пришли ко мне в связи с прискорбным исходом болезни вашей тетушки Кончи Коралес? — спросил доктор. — Поверьте, сударь, что, выражая вам мое искреннее соболезнование…

Но перуанец не дал ему закончить.

— Прошу вас, доктор! — сказал он, и ослепительная улыбка появилась под его черными усами. — Не надо никаких соболезнований! Зачем все эти церемонии между нами… Вы же знаете: я — наследник!

Это признание было столь внезапным и откровенным, что Поль Дроп опешил.

— Вы — наследник? — забормотал он. — Наследник вашей бедной тетушки?

— Конечно! И должен признаться, что умерла она как нельзя более кстати! Вчера я был беден, как церковная мышь, а сегодня баснословно богат! И благодарить за это я должен прежде всего вас!

Словно не подозревая о низости своих слов и своего поведения, Педро Коралес протянул доктору руку, которую тот предпочел не заметить.

— Ведь болезнь моей тетки не была очень серьезной, — весело продолжал перуанец, — И если она все-таки сыграла в ящик, то заслуга принадлежит целиком вам!

Доктор Дроп наконец овладел собой.

— К сожалению, — заговорил он, — мой предварительный диагноз оказался ошибочным. Да, я сам сказал вам вначале, что у вашей тетушки нет ничего серьезного. Но болезнь, за которой всегда остается последнее слово, опровергла меня. Так что я приношу вам свои извинения и присоединяюсь к вашему горю.

В ответ Педро Коралес расхохотался доктору в лицо:

— Да не мучайтесь вы так, господин Дроп! Я-то знаю, что мою тетку прикончила вовсе не болезнь, а небрежность вашей медсестры, мадемуазель Жермены. Но я не собираюсь никого обвинять… Вообще я пришел к вам по другому поводу…

— По какому же? — растерянно спросил доктор.

— Я хотел поговорить с вами относительно, мадемуазель Жермены.

— И что же вы собирались мне сказать?

— Вот теперь, доктор, у нас начинается настоящий, доверительный, мужской разговор! Я уверен, что вы поймете меня. Дело в том, что ваша медсестра мне нравится, правится очень, чрезвычайно, необыкновенно! И я хотел бы ее у вас похитить!

— Я вас не понимаю…

— А чего тут понимать, — продолжал нахальный перуанец. — Вы отдаете мне Жермену, и дело с концом! Считайте, что я хочу ее вознаградить за все те заботы, которыми она окружила мою покойную тетушку!

«В общем, он предлагает мне постыдную сделку, — с отвращением подумал Поль Дроп. — В обмен на его молчание я должен выступить в роли сводни…» Вслух же он ответил:

— Об этом надо прежде всего спросить саму Жермену…

— О, она согласна! — воскликнул Педро Коралес. — Я уже имел случай в этом убедиться…

— Нет! — решительно сказал доктор. — Жермена связана с клиникой годовым контрактом, и я буду требовать, чтобы она отработала этот контракт до конца.

Педро Коралес и усом не повел.

— Я понимаю, — сказал он, — что расторжение контракта связано с материальным ущербом. Что ж, я теперь богат и готов заплатить вам необходимую компенсацию. Давайте заодно подобьем все итоги.

Вытащив из кармана чековую книжку, перуанец продолжал:

— Скажите, во-первых, сколько я вам должен за пребывание в вашей клинике моей тетушки?

Дрожащей рукой доктор Дроп стал набрасывать счет:

— Стоимость одного дня пребывания в клинике — пятьдесят франков. За семь дней это составляет триста пятьдесят… Пятьсот франков составляет гонорар лечащего врача… Еще двести франков — на оплату ночных дежурств… Вот, пожалуйста, общая сумма.

Педро Коралес выслушал его с улыбкой.

— Вы проявляете чрезмерную скромность, доктор, — сказал он. — Будем считать, что пятьдесят тысяч возместят ваши расходы, плюс десять тысяч за расторжение контракта с Жерменой… Вы молчите — я принимаю ваше молчание за знак согласия. Видите? Я заполнил чек на шестьдесят тысяч. И при этом я еще считаю себя вашим должником! Я всегда буду с благодарностью вспоминать о вашем заведении: я потерял в нем старую тетушку, а приобрел солидное наследство и хорошенькую девушку в придачу! Ну же, доктор, по рукам — и расстанемся друзьями!

Ужасный посетитель снова протянул Полю Дропу руку, но доктор снова ее не принял.

— Сударь… — начал он охрипшим от волнения голосом. Но его прервал звонок внутреннего телефона. Лакей сообщил доктору, что его желает видеть господин Миниас.

— Пусть подождет, — сказал доктор и, обращаясь к Педро Коралесу, продолжал: — Сударь, чек, который вы мне предлагаете…

Его голос прервался от волнения, и перуанец воспользовался этим.

— Ни слова больше, дорогой доктор, — воскликнул он, хватаясь за шляпу. — Умные люди понимают друг друга без слов. Я ухожу. Только, пожалуйста, не оставляйте этот чек валяться на столе! Люди так глупы и недоброжелательны. Они могут подумать… или догадаться…

И Педро Коралес удалился танцующей походкой, оставив Поля Дропа в полном замешательстве. Но уже через несколько секунд доктор пришел в себя и в ярости скомкал чек в кулаке.

— Подонок! Негодяй! — бормотал он. — Он считает, что я намеренно убил несчастную женщину! Если я приму этот чек, я действительно стану убийцей!

Он кинулся к столу, схватил лист бумаги и стал лихорадочно писать. «Господину Прокурору Республики», — вывел он вверху страницы. И остановился: он не очень представлял себе, как и на что он собирался писать жалобу. В этот момент его взгляд упал на ящик для бумаг, где сверху лежало письмо стряпчего, уведомлявшего его о том, что клиника должна быть продана с торгов. В его сознании происходила мучительная борьба. Деньги Педро Коралеса могли бы спасти клинику от банкротства. Может быть, ради этого стоило бы переступить через веления совести?

Поколебавшись несколько минут, Поль Дроп отложил перо и позвонил лакею, чтобы тот ввел нового визитера. «Какого черта нужно от меня этому Миниасу?» — подумал доктор.

Через две минуты греческий финансист приветствовал директора клиники, с которым уже был знаком.

— Какой добрый ветер вас принес? — любезно осведомился Поль Дроп.

— Добрый ветер? Вы, видимо, не в курсе последних событий, мой милый доктор…

— А что случилось?

— Случилось то, что в моем лице вы имеете нового компаньона. Я только что виделся с Картере и оформил с ним покупку вашего заведения.

Поистине, это был вечер неожиданностей для доктора Дропа. Но он быстро оправился и сердечно пожал финансисту руку:

— Я очень рад услышать эту новость, дорогой Миниас! Вы помогли мне выйти из крайне сложной ситуации… Надеюсь, вы понимаете, что моя клиника — совсем не плохое предприятие. Она может приносить хороший доход. Нам только надо преодолеть временные затруднения… Нет худа без добра: я рад, что все так сложилось. Теперь я наконец смогу полностью отдаться медицине!

— А также — вашей великой любви! — не без иронии добавил ехидный грек.

Лицо доктора омрачилось.

— Не будем говорить о моей любви, — ответил он. — Достаточно того, что перед вашим приходом я чуть было не совершил низость, в которой мне пришлось бы потом раскаиваться всю жизнь… И это ради каких-то шестидесяти тысяч франков!

Поль Дроп собирался продолжить, но Миниас прервал его:

— Кстати, доктор, я надеюсь, вы не забыли о нашем уговоре? Вы обещали взять на работу одного моего знакомого по имени Клод…

— Признаться, я не помню этого… Но в любом случае я готов выполнить вашу просьбу.

— Только должен вас предупредить, что Клод — не совсем обычный человек. Ему свойственны некоторые странности, неожиданные поступки… Я прошу вас отнестись к нему снисходительно. А в общем-то он неплохой малый и старательный работник. Все, что требуется, — это не стеснять его свободу…

— Обещаю вам, что ваш протеже будет пользоваться полной свободой. Это ведь сущий пустяк по сравнению с той услугой, которую вы мне оказываете…

Миниас снова прервал его:

— Простите, я не сообщил вам еще об одной маленькой детали. Я действительно подписал купчую на вашу клинику, но с правом внести деньги только через восемь дней…

— Ну и что?

— А то, — холодно продолжал Миниас, — что у меня нет ни гроша за душой. Десять дней назад я полностью прогорел на бирже…

Полю Дропу показалось, что потолок обрушился ему на голову.

— Но это же ужасно, Миниас! — забормотал он. — Вы, наверное, шутите?

Но грек только пожал плечами:

— Я никогда не шучу в деловых вопросах. Я сказал, что взял отсрочку на восемь дней. Это значит, что через восемь дней я должен буду найти деньги… Да, что там вы начали мне рассказывать относительно шестидесяти тысяч? Это, должно быть, интересное дельце. Еще несколько таких, и финансовые проблемы вашего заведения были бы решены… Объясните же мне, в чем суть комбинации.

Обессилев, доктор Дроп тяжело опустился в кресло и сунул в дальний ящик своего стола мужественное письмо, которое он начал писать Прокурору Республики…

4. НОВЫЙ САНИТАР

В дождливый темный вечер, около одиннадцати часов, автомобиль с потушенными фарами спускался вдоль бульвара Майо в направлении улицы Мадрид. Рядом с водителем сидел человек, закутанный в просторную пелерину, воротник которой он поднял, спасаясь от холода. Приблизившись к заведению доктора Дропа, машина не остановилась у главного входа, но, углубившись в узкую боковую улочку, подъехала к калитке, ведущей в парк с противоположной стороны. Водитель заглушил мотор, а его спутник, выйдя из кабины, стал нажимать кнопку электрического звонка возле калитки.

В низком подвальном помещении клиники звонок разбудил дремавшего там служителя. Тот вскочил, натянул куртку и пошел открывать. Сквозь прутья ограды он разглядел странную машину, остановившуюся у калитки.

— Так это вы похоронная служба? — спросил он у человека в пелерине.

Услышав утвердительный ответ, служитель отпер калитку и повел приехавшего к старшей сестре. Та, как обычно в это время, занималась бухгалтерскими делами. В этот вечер улыбка не сходила с лица мадемуазель Даниэль: несколько часов назад доктор Дроп сообщил ей, что все финансовые трудности клиники благополучно улажены. Появление служащего похоронной компании не нарушило ее хорошего настроения. Речь шла о рутинной в общем-то процедуре: надо было незаметно вывезти с территории клиники тело скончавшейся Кончи Коралес.

Даниэль быстро заполнила формуляр и протянула его служащему вместе с пятью франками чаевых. Тот поблагодарил, приподняв шляпу, потом добавил:

— Все-таки надо, чтобы кто-то мне помог. В одиночку мне не дотащить…

— А водитель? — спросила Даниэль.

— У него приказ не покидать машину.

— А вы, Максим? — обратилась сестра к служителю. — Не согласитесь ли вы помочь?

Но служитель отказался, сославшись на то, что это не входит в его обязанности и что он страсть как боится мертвецов.

— Ладно, ладно, — сказала старшая сестра, — У нас есть новый санитар Клод, пошлите за ним.

Вскоре появился Клод. Это был крепкий детина лет сорока пяти с обильной шевелюрой, бакенбардами и усами. Его глаза скрывались под кустистыми бровями. Он беспрекословно пошел выполнять поручение мадемуазель Даниэль, и через пять минут на гравийной дорожке парка послышались тяжелые шаги двух мужчин, несших гроб к задней калитке парка.

Выполнив поручение, санитар Клод вернулся на место своего дежурства в корпусе А. Он уселся в удобное кресло, стоявшее в конце коридора, вдоль которого располагались двери палат, и раскрыл какую-то книгу. Но в этот момент раздался тихий звонок. Посмотрев на сигнальную доску, Клод увидел, что его вызывает больной из палаты № 7. В ней находился старик по фамилии Кельдерман, один из старожилов клиники. Семь месяцев тому назад он поступил для проведения легкой операции, но затем не захотел выписываться и продолжал жить в больнице, как в пансионате. Будучи человеком одиноким и состоятельным, он имел возможность оплачивать свое пребывание в заведении доктора Дропа. Спустя два или три месяца он перенес инсульт и с тех пор передвигался в инвалидной коляске, но сохранил ясность ума и неистощимую общительность. Бог знает как, но он умудрялся быть в курсе всего, что происходило в клинике.

Вот и сейчас, стоило Клоду переступить порог его палаты, как старик ошеломил его вопросом:

— Ну как, отправили в последний путь старушку Коралес?

Клод попытался уклониться от этого вопроса, но Кельдерман прервал его:

— Не пытайтесь морочить мне голову. Я все слышу и все знаю. Сон у меня плохой, зато слух хороший. Я слышал, как к задней калитке подъехала машина, раздался сигнал клаксона. Потом до меня долетел звук шагов по гравию — двое человек несли по дорожке что-то тяжелое. Поскольку вас куда-то вызвали и вы только что вернулись, мне ясно, что вы были одним из тех, кто выносил гроб… Эта техника здесь отлично отработана: был человек — и исчез… Скоро и мне предстоит отправиться по такому же маршруту…

— Не надо предаваться мрачным мыслям, — сказал Клод. — Расскажите мне лучше что-нибудь из вашей жизни. Помните, прошлый раз вы мне рассказывали, что во время войны у вас был неразлучный друг, отец маленького мальчика…

Санитар явно хотел переключить внимание больного на более веселые предметы, но, казалось, он преследовал при этом и какие-то свои цели. Что же касается Кельдермана, то, видя, что Клод не собирается уходить и готов составить ему компанию, он очень оживился:

— Да, да! Я много видел на своем веку и пришел к убеждению, что никогда не надо отчаиваться. Вот и этот малыш, о котором я вам рассказывал, сын моего друга Перрона, — каким же слабеньким и хилым он явился на свет! Его мать умерла родами, говорили, что и ребенок не жилец на свете… Так вот, можете себе представить, он окреп, вырос и стал таким молодцом, что любо-дорого посмотреть! Подумать только, маленькому Себастьяну Перрону теперь сорок лет! Недавно я увидел его портрет в газете. Он сделал великолепную карьеру в магистратуре. Теперь он председатель суда департамента Сены… А ведь он ничего бы не добился, если бы не один человек… по имени Мариус…

— А кто такой этот Мариус?

— Спросите лучше, кем он был… так как я сомневаюсь, что он еще жив. Но в то далекое время Мариус был сыном егеря, служившего у Перрона-отца, и лучшим товарищем по играм маленького Себастьяна. Целыми днями они пропадали в лесах в окрестностях Диня и на морском побережье, опустошая птичьи гнезда и охотясь на мелких зверей. Себастьян, отличавшийся хрупким сложением и привыкший к опеке нянюшек, вынужден был тянуться за своим старшим товарищем, а этот Мариус, должен вам сказать, был отчаянным сорванцом. В результате этой дружбы папенькин сынок превратился в крепкого здорового мужчину, который стал пользоваться большим успехом у женщин.

Санитар слушал рассказ с видимым интересом.

— А что потом случилось с Мариусом? — спросил он.

— Дружба двух молодых людей продолжалась, пока Себастьяну не исполнилось восемнадцать лет. Затем их жизненные пути разошлись. Молодой Перрон, окончив коллеж, поступил на юридический факультет, а потом началась его успешная юридическая карьера. Мариус стал плотником в маленькой деревушке Брак, в нескольких километрах от Диня. Впрочем, плотничал недолго: вскоре он завербовался в колониальные войска и отправился на Мадагаскар. С тех пор Себастьян не имел о нем никаких известий.

— Откуда вам это известно?

— Я интересовался судьбой Мариуса и каждый раз, когда я видел Себастьяна, я справлялся о нем… Увы! — продолжал старик со вздохом. — Такова жизнь человеческая: люди встречаются, дружат, любят друг друга, потом расстаются — и забывают… Я уверен, что, явись сейчас Мариус перед Себастьяном, тот его даже не узнал бы!

Санитар Клод почему-то встал и заходил по комнате.

— Вы уверены в этом? — спросил он.

— В чем? Что Себастьян не узнал бы Мариуса? Увы, зрительный облик быстро стирается из памяти. Да и Мариус сейчас выглядел бы не так, как в юности… Впрочем, я более чем уверен, что он погиб в одной из колониальных кампаний. Вы, мой друг, работаете санитаром и, стало быть, знаете, как ненадежна жизнь человеческая!

Но Клоду было не до философских рассуждений. Следуя какой-то своей мысли, он продолжал расспрашивать Кельдермана:

— А как выглядел Мариус?

— Да вам-то что? — насторожился старик. — Почему вас интересуют эти подробности?

— Дело в том, — ответил Клод, — что я тоже служил в колониальных войсках и как раз на Мадагаскаре. И мне кажется, что я знал этого Мариуса…

— Странно, странно… — проворчал Кельдерман. — Мне почему-то кажется, что, если бы Мариус дожил до ваших лет, он выглядел бы примерно так же, как вы… А сейчас, мой друг, я прошу прощения, но я несколько устал. Спасибо вам за то, что согласились поболтать со стариком… Уходя, не забудьте, пожалуйста, погасить свет.

Вернувшись на свое место, санитар Клод и не подумал снова взяться за популярный роман, который валялся раскрытый тут же рядом. Вместо этого он погрузился в напряженные размышления, и время от времени его губы непроизвольно шептали: «А что?.. Было бы здорово… Можно попробовать… Я должен сделать все, чтобы освободить этого несчастного…» Наконец, словно подводя итог своим размышлениям, он пробормотал:

— Надо действовать осторожно… все тщательно подготовить. Впрочем, время у меня есть. Надо постараться выведать у старика как можно больше подробностей относительно Мариуса и Себастьяна Перрона.

5. ДРУГ ДЕТСТВА

Этим утром господин Себастьян Перрон, председатель суда департамента Сена, как обычно, поднялся в рабочий кабинет. Несмотря на свои сорок лет, он еще был, что называется, «красивый малый». Его лицо было мужественным и одновременно утонченным, что особенно нравится женщинам!

По складу своего характера он обладал чертами, которые способствуют успеху на административном поприще. Он был образован, хорошо воспитан, умел быть обаятельным, а когда нужно, решительным и властным. Он был находчив, красноречив, прекрасно владел всеми оттенками своего красивого низкого голоса. У него не было прямолинейности и сухости судебных чиновников старой школы. Сочетая профессиональные навыки с обходительностью светского человека, он являл собой идеальный тип государственного сановника эпохи Третьей Республики. Всего за шесть лет пребывания в Париже он успел завязать, в Министерстве юстиции многочисленные полезные связи. Его карьера шла по восходящей, и ему уже пророчили место в Государственном кассационном суде. Причем немалую роль в этом быстром продвижении играли женщины, к которым он относился с большим вниманием и большим разбором.

Едва Себастьян Перрон уселся за письменный стол в своем просторном кабинете во Дворце правосудия, как служитель почтительно доложил ему, что какой-то человек настойчиво просит об аудиенции.

— Он дал свою визитную карточку?

— Нет, господин председатель… У этого господина вид не очень-то… изысканный.

— Спросите, как его зовут.

— Господин председатель собирается его принять?

Видимо, в это утро Себастьян Перрон был в хорошем настроении:

— Почему бы и нет? — сказал он. — Только спросите, по какому он делу.

Через минуту служитель вернулся:

— Этот человек просит принять его по личному вопросу.

— Как его фамилия?

— Он назвался господином Немо…

Себастьян Перрон побарабанил пальцами по столу. Слово «Немо» означает «Никто». Человек, добивавшийся приема, явно давал понять, что не хочет называть, своего имени. Как поступить?

— Просите, — решил Себастьян.

Несколько секунд спустя в его кабинет вошел скромно одетый человек и отвесил сановнику почтительный поклон. Он казался смущенным и нерешительно мял в руках кепку, ожидая, чтобы служитель вышел из кабинета.

— Я действительно говорю с господином председателем? С господином Себастьяном Перроном? — произнес наконец посетитель.

— Да, — ответил сановник, принимая холодное и суровое выражение лица.

— Ей-Богу, я так и знал, господин председатель. Я узнал бы вас среди тысячи человек! А ведь сколько лет прошло! Сколько воды утекло!

«Наверное, какой-нибудь попрошайка, которому я в свое время помог и который снова пришел что-нибудь клянчить», — подумал про себя Себастьян.

— Ну и дела! — продолжал посетитель. — Ты что, действительно меня не узнаешь?

Судья Перрон встал:

— Что означает это «тыканье», сударь? Я проявил снисходительность, согласившись принять вас, однако…

Тут он осекся, потому что посетитель произнес всего одно слово: «Мариус». На лице Себастьяна начальственная холодность сменилась растерянностью, затем — радостной улыбкой.

— Возможно ли! — воскликнул он. — Мариус! Мариус! Ты ли это, мой друг?.. Честно говоря, никогда бы тебя не узнал. Ты очень изменился!

— Путешествия… Колонии… — неопределенно бормотал посетитель.

— Конечно, я помню: ты поступил в колониальные войска, участвовал в походах…

— Да, да… Но по газетам я не переставал следить за твоими успехами… И каждый раз я говорил себе: «Этот маленький Себ хорошо шагает!»

Глаза сановника увлажнились от волнения.

— Ах, Мариус, Мариус! Ты назвал меня Себом, как раньше, в детстве… — Значит, ты все помнишь?

— Еще бы! У меня был только один друг в жизни, это — ты! Конечно, мне не очень-то повезло. Но я всегда утешался тем, что ты стал настоящим человеком! И вот, я вижу, ты все такой же молодой и красивый, окруженный успехом и, наверняка, любовью женщин!

Лицо Себастьяна омрачилось:

— Не думай, что моя жизнь — одно сплошное счастье! Это далеко не так. Я много страдал… и продолжаю страдать. Когда-нибудь я расскажу тебе о драмах, которые мне довелось пережить…

Судья Перрон остановился и пристально посмотрел в глаза Мариусу; ему пришло в голову, что перед ним единственный человек, которому он может полностью довериться.

— А что если я дам тебе тайное поручение? — продолжал он, — Могу ли я рассчитывать на тебя сегодня так же, как раньше маленький Себастьян рассчитывал на своего друга Мариуса?

Судья Перрон был так взволнован, что не обратил внимания на странное выражение, которое промелькнуло на лице его собеседника и тут же исчезло.

— Ты можешь на меня положиться, Себ, как на самого себя! — воскликнул тот.

В этот момент на пороге кабинета появился служитель.

— Господин председатель, — объявил он, — заседание суда начинается.

— В самом деле! — спохватился Себастьян. — Я совсем забыл…

Обратившись к Мариусу, он добавил:

— Дождись конца заседания, — мне надо срочно с тобой переговорить… Дело не терпит отлагательства, ты сам в этом убедишься. Само небо посылает мне тебя!

И судья Перрон исчез за дверью, которая вела из его кабинета прямо в зал заседаний. Что касается посетителя, назвавшегося Мариусом, то он преспокойно уселся с кресло, взял газету и приготовился ждать конца заседания. Но почти тут же вскочил, удовлетворенно потер руки и зашагал по кабинету, в котором он уже чувствовал себя как дома.

Таинственный посетитель, так победоносно вторгшийся в кабинет Себастьяна Перрона, был не кем иным, как слегка загримированным санитаром Клодом. Но зачем, с какой целью он выдал себя за Мариуса?

6. НЕОБЫЧАЙНОЕ ВТОРЖЕНИЕ

За несколько дней до описываемых событий, буквально накануне того дня, когда греческий финансист Миниас решился на покупку заведения доктора Дропа, странная, и в высшей степени трагическая сцена разыгралась в этой обители горя и страданий.

Было около трех часов ночи. Мадемуазель Даниэль, изнемогавшая под грузом своих многочисленных обязанностей, все еще сидела над грудой счетов, а старая Фелисите готовилась заступить на ночное дежурство, когда резко и нервно зазвонил звонок у входных ворот клиники. Фелисите, ворча, накинула шаль и пошла через парк посмотреть, кто бы это мог быть в столь поздний час. Старая медсестра не была трусихой, однако ей стало не по себе, когда она очутилась в пустынном парке в эту темную осеннюю ночь. Тем не менее, она продолжала отважно семенить по дорожке к воротам, где не переставал надрываться звонок. Не открывая ворот, она спросила сквозь решетку;

— Кто вы? Что вам угодно?

— Профессор Дроп находится здесь? — услышала она резкий, прерывающийся от волнения голос.

Вглядевшись, Фелисите различила по ту сторону решетки мужскую фигуру, одетую в черное. Ворчливым тоном она сказала:

— Доктор Дроп живет здесь, это так же верно, как то, что он давно лег спать и никого не принимает.

Не обращая внимания на её слова, человек продолжал:

— Скорее отворите и предупредите профессора, что мне необходимо его срочно увидеть!

— Профессор спит, и будить его я не стану! Что вам угодно, наконец?

— Я не могу вам сказать… Но мое дело не терпит отлагательства!

— Зайдите завтра, после одиннадцати.

— Мадам, это невозможно! Я должен увидеть профессора немедленно! Подождите! Не уходите! Вот… возьмите!

Фелисите увидела, что человек протягивает ей сквозь решетку банковский билет. Это был веский аргумент, и если бы дело происходило днем, он, несомненно, оказал бы свое действие. Но в эту темную, зловещую ночь какой-то иррациональный страх овладел старой медсестрой. «Что это за человек? — подумала она. — Может быть, какой-нибудь злоумышленник или маньяк?»

— Нет! — сказала она вслух, — Существуют правила, и я обязана их соблюдать. Я не могу будить профессора в этот час. Он примет вас завтра. До свидания!

Она повернулась и направилась обратно к зданию клиники.

— Мадам! Не уходите! Умоляю вас! — кричал ей вслед человек и дергал, ворота так, что вся решетка сотрясалась.

«Так и есть, это грабитель!» — подумала Фелисите. Бледная от страха, она чуть не бежала к дому. И тут она услышала за собой торопливые шаги. Сомнений не было: грабитель перелез через ограду и теперь гнался за ней. Задыхаясь, она пустилась бежать. Однако, верная служебному долгу, она не кричала, чтобы не напугать больных. Человек настигал ее. Понимая, что ей не уйти, Фелисите остановилась, ожидая удара ножом или выстрела из револьвера…

Однако ничего такого не последовало. Человек тоже остановился.

— Да не бойтесь же вы, глупая старуха! — вновь заговорил он. — Я не бандит и не убийца! Я порядочный человек… У меня на руках больная! Речь идет о человеческой жизни!

Услышав эти слова, Фелисите несколько успокоилась.

— Что же вы сразу не сказали? — проворчала она. — Если речь идет о больной, тогда другое дело… Что с ней?

Совершенно неожиданно человек опустился перед ней на колени:

— Умоляю вас, не будем тратить времени! Вы видите, я не злоумышленник. Разбудите профессора! Дорога каждая минута!

Фелисите окончательно успокоилась. «Это ненормальный», — подумала она. В слово «ненормальный» она вкладывала много значений: это мог быть и слишком мнительный больной, и беспокойный родственник, и навязчивый посетитель…

— Вы ненормальный, — сказала она человеку. — Пойдемте со мной.

Минуту спустя незнакомец очутился в малой приемной, обставленной со всем уютом, какой допускали требования гигиены.

— Садитесь! — приказала ему медсестра. — Я пойду узнаю…

Фелисите предстояло выполнить неприятную миссию. Она долго крутила ручку внутреннего телефона, пока наконец на другом конце провода не послышался сонный голос доктора Дропа.

— Ради Бога, простите меня, профессор, — начала Фелисите, — но здесь один человек обязательно хочет, чтобы вы посмотрели его больную. Он перелез через ограду и ворвался сюда чуть ли не силой… Это ненормальный…

— Что вы плетете? Какой ненормальный?.. Спросите, что ему нужно…

— Мне он ничего не говорит… Требует свидания с вами… Так вы спуститесь?

Доктору Дропу, который всегда требовал от своих подчиненных неуклонного выполнения врачебного долга, не оставалось ничего другого, как процедить, скрепя сердце:

— Хорошо… Пусть подождет… Сейчас приду.

Через четверть часа, одетый в коричневую пижаму, с глазами, опухшими от сна, он спустился в приемную. Посетитель стремительно поднялся ему навстречу:

— Господин профессор, я знаю, что вы крупнейший специалист по переломам тазовых костей. Баша диссертация на эту тему произвела сенсацию. Умоляю вас выслушать меня. Только вы можете спасти несчастную девушку, которую через несколько минут доставят в вашу клинику. Я опередил карету скорой помощи, чтобы предупредить вас…

— Но кто вы? Как ваше имя? И кто ваша больная?

— Я не могу назвать имен… даже вам, профессор. Не подумайте, что за этим скрывается какая-нибудь неблаговидная история. Я порядочный человек. Я постараюсь все вам объяснить.

Человек помолчал несколько секунд, как бы собираясь с мыслями, и продолжал:

— Молодой человек и юная девушка обожают друг друга. Но они не могут пожениться. Я им не отец и не родственник, но я люблю их как собственных детей. Теперь представьте себе, что с девушкой происходит ужасное несчастье — и отчасти по моей вине! Она находится на волосок от смерти, и единственный человек, который может ее спасти, это вы! Но имен я вам назвать не могу…

Говоривший был в страшном смятении. Однако его искренность не вызывала у Поля Дропа сомнений.

— Я ничего не понимаю, — сказал он. — Объясните мне толком, что произошло. И чего вы ожидаете от меня?

Незнакомец сделал над собой усилие и заговорил снова:

— Только что девушка, о которой я вам говорил, стала жертвой ужасного несчастного случая. Мне кажется, у нее перелом таза. Умоляю вас осмотреть ее и сделать все возможное, чтобы она осталась в живых, чтобы она выздоровела! Я взываю к вашему милосердию…

Его голос пресекся. Доктор Дроп, между тем, погрузился в размышления. Принять в свою клинику тяжелую больную, оказать ей помощь, даже не зная ее имени, с профессиональной точки зрения было рискованно и даже опасно. И в то же время это был его врачебный долг, от которого он считал себя не вправе уклониться.

— Где ваша больная? — спросил он.

— Мне удалось вызвать карету скорой помощи. Она направляется сюда. Но больная в тяжелом состоянии, поэтому карета вынуждена ехать шагом… Я помчался на такси вперед…

— Хорошо, — сказал доктор. — Вашей больной будет оказана помощь, включая хирургическую операцию, если она потребуется… Это я беру на себя. Если вы считаете необходимым сохранить ее инкогнито, я готов пойти навстречу вашим желаниям… Но персоналу надо будет сообщить если не фамилию, то хотя бы ее имя…

Незнакомец колебался.

— Вы можете называть ее мадемуазель Маргарита, — сказал он наконец.

— Хочу вас предупредить, — заметил доктор, — что больные под наркозом обычно разговаривают и могут назвать свое имя. Поэтому, во избежание недоразумений…

— Я вас понял, — сказал незнакомец. — Вы совершенно правы. От волнения я совсем потерял голову. Ее зовут Элен…

В этот момент доктора Дропа как будто осенило. «Черт возьми, — воскликнул он про себя, — лицо этого человека мне почему-то знакомо… И будь я проклят, если это не знаменитый детектив Жюв!..»


Но что же произошло в доме миллионера Максона после того, как в подвале грохнул оглушительный взрыв?

Жюв, Фандор и Максон бросились в погреб, ожидая найти там труп Фантомаса, убитого взрывом сейфа, начиненного порохом[2]. Развороченный взрывом сейф валялся в углу, засыпанный кусками обвалившейся штукатурки. Но едва они добрались до него, как из их груди, вместо крика торжества, вырвался вопль ужаса.

— Элен! — вскричал Фандор, бросившись к распростертому возле сейфа телу, в то время как Жюв и Максон буквально окаменели на месте.

Да, такова была ужасная, невероятная реальность: вместо Фантомаса в расставленную Жювом западню попалась Элен, нежная и любящая невеста Фандора! Как подкошенный, комиссар рухнул на, колени и закрыл лицо руками.

— Это я виноват!.. Я убил ее!.. — рыдал он в отчаянии.

Между тем Фандор приник к телу своей возлюбленной и убедился, что она еще жива. Нельзя было терять ни минуты. Журналист подхватил девушку на руки. Она застонала и очнулась от обморока.

— Это вы, Фандор? — прошептала она. — То, что произошло, случилось по моей вине… Я знала, что мой отец… то есть Фантомас… собирается ограбить сейф Максона… Я думала, что Максон в отъезде… И я решила опередить Фантомаса, чтобы спасти Максона от ограбления… Я попыталась вскрыть сейф… Я усомнилась в бдительности Жюва… И вот теперь я наказана…

Произнеся эти слова, Элен снова потеряла сознание.

— Бедное дитя! — воскликнул Жюв, рыдая. — Она так страдает! И при этом еще думает о том, как снять с меня вину!

Тем временем Максон выскочил на улицу, где перед его домом уже собиралась толпа зевак.

— Ничего страшного! — крикнул он. — Произошел взрыв газа в подвале. Никто не пострадал.

Любопытные стали расходиться.

Элен перенесли в салон. Максон осмотрел ее. Когда-то он получил медицинское образование и даже практиковал в качестве врача.

— Если не ошибаюсь, у бедной девушки перелом таза. Случай очень сложный, я не знаю, как быть…

Жюв вновь обрел присутствие духа.

— Если мы хотим ее спасти, — сказал он, — мы должны сохранить абсолютную тайну. Главное, чтобы Фантомас ни о чем не узнал. Мы должны как можно скорее перевезти Элен в клинику доктора Дропа, лучшего специалиста по переломам таза. Я знаю кучера одной кареты скорой помощи, который мне предан и сохранит все в тайне. Я дам ему знать, чтобы он приехал немедленно. А сам поеду к доктору Дропу, чтобы заранее с ним договориться и приготовить все необходимое к прибытию Элен…

Когда карета прибыла на улицу Мадрид, Жюв и Дроп уже ожидали больную. Хирург сразу же ее осмотрел.

— Случай серьезный… Очень серьезный, — сказал он. — Но больная молода, я сделаю все возможное… Будем надеяться на благополучный исход…

7. ВСЕСИЛЬНЫЙ МОРФИЙ

Прошло несколько дней. Однажды утром доктор Дроп сидел у себя в кабинете и занимался ненавистным делом — разбором деловых бумаг, когда дверь отворилась и кто-то без стука вошел в комнату.

— Это вы, Даниэль? — спросил доктор, но поднимая головы. Он был немало удивлен, когда ему ответил мужской голос:

— Нет, профессор, это не его лишь я!

Перед Полем Дропом стоял Миниас, как всегда спокойный, холодный, уверенный в себе. Доктор особенной радости не выказал, — не то что несколько дней назад, когда он видел в Миниасе своего спасителя.

— Чему я обязан столь ранним визитом? — спросил он.

— Как, вы не догадываетесь?

— Честное слово, нет…

— Тогда я вам напомню. Дело в том, мой дорогой доктор, что сегодня понедельник; то есть восьмой день после того, как я подписал купчую на вашу клинику. Сегодня я должен выплатить Картере пятьсот тысяч франков.

Произнося эту тираду, Миниас снял лакированный цилиндр, положил его на стол, бросил в него свои лайковые перчатки и прислонил к дивану драгоценную крокодиловую трость. Доктор Дроп с неподвижным лицом наблюдал за его действиями.

— Я помню, — сказал он, — что именно сегодня срок вашего долга. Но это не объясняет мне причину вашего визита.

Миниас удобно расположился в кресле, словно приготовившись к длинному разговору.

— Связь здесь существует, и самая прямая, — начал он. — Мне нужно платить долг, а у меня нет ни одного су. Вот я и пришел узнать, не найдётся ли у вас денег…

— Не найдется ли у меня денег? Вас осеняют блестящие идеи, дорогой Миниас! Если бы у меня были деньги, я бы сам выкупил свою клинику… Что же до наших затруднений…

— …То вам, разумеется, на них наплевать! Вам безразлична моя репутация. Вам безразлично, что станут болтать на Бирже, когда станет известно, что Миниас не может рассчитаться по своим обязательствам!

Дроп встал, прислонился к камину и жестко ответил, глядя посетителю прямо в глаза:

— Из-за всех этих финансовых дел я не сплю уже третий месяц. Я обрадовался, когда узнал, что вы решили купить клинику, так как думал, что это избавит меня от денежных забот. И вот теперь вы хотите на меня же эти заботы и взвалить! Полно шутить, Миниас! Когда неделю назад вы подписывали купчую, вы должны были понимать, что по ней придется платить.

Миниас сохранял полное спокойствие, во всяком случае, внешне.

— Ба! — воскликнул он. — Положение вовсе не так безнадежно! До шести часов вечера у меня еще есть время, чтобы найти четыреста тысяч…

— Почему четыреста? Вы же купили за пятьсот тысяч!

Миниас улыбнулся:

— Вы забыли, что шестьдесят тысяч мы уже заработали! Вы забыли о чеке милейшего Педро Коралеса!

Доктор вздрогнул и побледнел Позорная сцена, которую ему пришлось вытерпеть, до сих пор жгла его память. Он тогда же хотел вернуть чек наглому перуанцу и не сделал этого только по настоянию Миниаса. И вот теперь хитрый финансист дернул за эту ниточку, как рыболов, подсекающий неосторожную рыбу…

— Это так… — сказал Дроп, стиснув зубы. — Мы действительно «заработали», как вы выражаетесь, шестьдесят тысяч… Остается достать всего четыреста сорок тысяч!

С этими словами он выдвинул один из ящиков письменного стола, вытащил из-под пороха бумаг злополучный чек и с отвращением бросил его на бювар. Миниас, ничуть не смущаясь, тут же подхватил его своими длинными пальцами, аккуратно сложил и спрятал в бумажник.

— Вот именно, — сказал он, словно но замечая иронии Дропа, — нам остается найти всего четыреста сорок тысяч… Кстати, сейчас к вам придет с визитом наш милейший Педро Коралес. Полчаса назад я встретил его на улице Гранд-Арме…

— Педро Коралес направляется сюда? Не может быть!.. Он не посмеет!..

— Почему? — искренне удивился Мнниас.

— Этот негодяй осмеливается вести себя таким образом, как будто мы с ним сообщники!

Финансист весело рассмеялся:

— Честное слово, доктор, вы становитесь отчаянным ригористом! Так дела не делаются. Педро Коралес отличный малый, он допустил маленькую бестактность, но стоит ли ставить ему каждое лыко в строку? Что ни говорите, а он щедро оплатил ваши услуги. Сейчас, когда нам нужны деньги, совсем не время ссориться с ним. Поэтому прошу вас, когда он придет, не только принять его, но и быть с ним максимально любезным!

Последние слова Миниас произнес твердым, повелительным тоном.

— Вы уже отдаете мне приказы? — спросил Дроп.

— Это всего лишь совет, — ответил финансист. — Вы должны, доктор, решить, готовы ли вы пойти на кое-какие жертвы ради нашего общего дела и ради своих профессиональных интересов.

— Да, конечно…

— Вот видите! Значит, когда придет Педро Коралес, вы будете вести себя разумно…

Но Поль Дроп еще не сложил оружия.

— Не понимаю, — воскликнул он, — зачем вам нужен этот Педро Коралес! Вы что, собираетесь занять у него денег?

Миниас встал, подошел к окну и забарабанил пальцами по стеклу.

— Занять? — переспросил он. — Нет… Я не люблю занимать. Это означает, что придется отдавать… Я предпочитаю брать!

И, словно пожалев о неосторожно вырвавшемся слове, он добавил:

— Впрочем, это всего лишь шутка… А вот и Коралес — я вижу, как он разговаривает с мадемуазель Даниэль. Сейчас о нем доложат.

С этими словами греческий финансист взял цилиндр, трость и вышел в салон, примыкавший к кабинету; при этом он задернул портьеру, но дверь оставил открытой. Минуту спустя Даниэль доложила о Коралесе.

— Просите, — сказал Поль Дроп.

Когда Педро Коралес вошел в кабинет, доктора поразила произошедшая в нем перемена. На его смуглом лице проступила свинцовая бледность, нос заострился, под глазами появились темные мешки, руки непроизвольно дрожали… Поль Дроп не сомневался, что, получив наследство, перуанец пустился в дикий загул, в непрерывные кутежи.

— Счастлив вас видеть, — сказал доктор сухим тоном, который не соответствовал его словам, — И буду еще более счастлив узнать, чему я обязан честью вашего визита.

Педро Коралес, казалось, был в затруднении.

— Дело в том, доктор, — промямлил он, — что я нуждаюсь в вашем совете… и в помощи… Можно сказать, медицинской помощи… Должен признаться, я неважно себя чувствую…

— Вид у вас, действительно, нездоровый…

— Да, я подхватил ужасную невралгию… Она доставляет мне невероятные страдания…

— Вы хотите, чтобы я выписал вам рецепт?

— И да, и нет… — Коралес говорил с видимым трудом, зубы его стучали. — Вы хирург, и я понимаю, что не ваше дело — лечить невралгию… Но есть средства, которые могли бы умерить мои страдания… Например… Например, морфий! Я думаю, морфий мог бы мне помочь!.. Разумеется, я заплачу…

Услышав эти слова, Поль Дроп подошел к Коралесу, взял его под руку и увлек к окну.

— Довольно шуток! — сказал он, пристально всматриваясь в его лицо. — Я наблюдаю вас уже несколько минут, и не надо быть волшебником, чтобы понять, в чем тут дело. Никакая у вас не невралгия. Вы наркоман и пришли сюда в надежде получить морфий. Вы рассудили, что и клинике, где делают операции, морфий должен быть обязательно. Не так ли?

На Педро Коралеса было жалко смотреть. Слова доктора Дропа попали в точку. Перуанец действительно пользовался наркотиками, и пагубный недуг, постепенно усиливаясь, завладел им окончательно. Сейчас был как раз такой момент, когда очередная порция морфия была ему нужнее, чем воздух. В его глазах читались отчаяние и мольба.

Доктор Дроп видел, что этот человек находится полностью в его власти. Давая ему наркотик, порция за порцией, он мог добиться от несчастного всего, чего угодно.

— Вот что, сударь, — продолжал хирург. — Наркоман — это конченый человек, это покойник в отпуске. А тот, кто дает ему наркотик, заслуживает имени убийцы! Если бы ко мне пришел здоровый человек и стал бы обращаться со мной как с вором и убийцей, я заставил бы его дорого заплатить за такую дерзость. Но вы больны и не отвечаете за свои слова и поступки. Поэтому я ограничиваюсь тем, что прошу вас покинуть этот дом и никогда здесь больше не появляться!

Поль Дроп позвонил и приказал появившемуся служителю проводить посетителя. Едва за ним закрылась дверь, как в кабинет ворвался Миниас. Он слышал весь разговор и был в ярости.

— Идиот! — закричал он, встряхивая хирурга за плечи. — С вашей щепетильностью вы будете спать под мостом. Вы что, не понимаете, что если я сегодня вечером не заплачу по купчей, вас выкинут из клиники, и тогда конец не только вашей профессиональной карьере, Но и вашей великой любви! Если бы вы любили по-настоящему, разве стали бы так носиться со своей моральной щепетильностью?

И, оттолкнув от себя Поля Дропа, он бросил ему с презрением:

— Трус! Вы просто трус!

Доктор Дроп, только что давший гневную отповедь Коралесу, склонил голову перед властной напористостью Миниаса. Но дело было не только в энергии финансиста. За его словами о любовной истории в жизни доктора скрывалась какал-то тайна, лишавшая Дропа воли к сопротивлению. И когда Миниас потребовал у него ключ от аптечки, он ему этот ключ беспрекословно отдал.

— Благодарите судьбу, что я оказался рядом! — воскликнул таинственный грек, потрясая ключом от аптечки. — Видно, мне суждено вытаскивать вас из болота и делать за вас всякие неприятные вещи! Сидите дома, никуда не выходите и ждите моего звонка!


— Здесь живет господин Педро Коралес?

— Да, месье.

— Передайте ему мою визитную карточку и скажите, что его желает видеть господин Миниас, компаньон доктора Дропа.

— Очень сожалею, — сказал лакей, — но господин Коралес болен и никого не принимает.

— Все-таки передайте ему мою визитную карточку. У меня есть основания предполагать, что меня он все-таки примет.

Посетитель не ошибся. Через несколько минут его ввели в кабинет, где на диване лежал несчастный Педро Коралес. Он был в ужасном состоянии, и только имя доктора Дропа могло вывести его из прострации, в которую он впал, вернувшись из клиники.

— Вы от доктора Дропа? Вы принесли мне морфий? — с надеждой спросил он, глядя на посетителя. — Ради Бога, скорей, — вот уже целые сутки, как я мучаюсь… Ну чего же вы ждете?

— Извините, — сказал Миниас, — но укол стоит пятьдесят тысяч.

— Какое это имеет значение! — воскликнул перуанец. — Колите скорее, я заплачу!

— Нет. Сначала деньги, потом укол.

Педро Коралес, как безумный, вскочил с дивана и кинулся в угол комнаты, где стоял секретер красного дерева. На самом деле это был сейф, замаскированный под деревянный секретер, чтобы обмануть грабителей. Перуанец лихорадочно набрал шифр, распахнул дверцу, схватил наугад пачку банкнот и швырнул их Миниасу:

— Вот, возьмите!.. Этого достаточно?

— Да, сударь, — ответил финансист, — Теперь я готов сделать вам укол.

Коралес снова растянулся на диване. Он весь дрожал, его зубы выбивали дробь, а на губах показалась пена. Миниас подошел к нему со шприцем в руке.

— Не двигайтесь! — скомандовал он, вонзая иглу в предплечье несчастного наркомана.

На губах у перуанца появилась счастливая улыбка. Но продержалась она не долго. В следующее же мгновение судорога исказила его лицо, глаза закатились, губы побелели, тело несколько раз дернулось и застыло.

Миниас спокойно смотрел на дело своих рук.

— Ну вот, так-то лучше, — сказал он. — В аптечке у Дропа, кроме морфия, много всяких снадобий. Кажется, я выбрал именно то, что надо. Коралес мертв. Идиот, он даже не позаботился запереть сейф! Его слуга — один из моих людей, он будет молчать. Так что — концы в воду!

До пяти часов вечера Поль Дроп просидел в каком-то оцепенении у себя в кабинете. Ровно в пять ему принесли короткую депешу от Миниаса:

«По получении этого письма немедленно берите такси и приезжайте к нотариусу. Деньги я достал. Ваша клиника спасена. Но мне нужна Ваша подпись».

Несколько минут хирург молча глядел на записку, словно не понимая ее смысла. Затем он встал и быстро оделся. По улице, мимо ворот клиники, мчался мальчишка-газетчик, выкрикивая: «Покупайте экстренный выпуск «Столицы»! Смерть перуанца Педро Коралеса! Миллионер Коралес умирает, приняв огромную дозу морфия!»

Дропу показалось, что земля поплыла у него под ногами. Как автомат, он сделал несколько шагов и остановил проезжавший экипаж. Ослабевшим голосом он едва мог назвать кучеру адрес нотариуса. И без сил рухнул на сиденье…

8. ЗАЯВЛЕНИЕ О РАЗВОДЕ

Вот уже двое суток как полиция Нейи вела наблюдения за двумя странными субъектами, регулярно появлявшимися в районе бульвара Майо и улицы Мадрид. На первый взгляд они производили впечатление то ли бродяг, то ли пьяниц… Но под своими широкими засаленными плащами они прятали какие-то предметы неизвестного назначения.

— Возможно, это опасные злоумышленники, — сказал комиссар полиции и приказал не спускать с них глаз.

Однако вести за ними слежку было не так-то просто. Эти типы, казалось, прекрасно знали полицейские предписания и не делали ничего такого, что могло бы дать повод для их легального задержания и обыска.

Однажды, около четырех часов дня, служитель Булонского леса, дежуривший у входа в парк со стороны улицы Мадрид, увидел, как два подозрительных типа бежали во весь дух вдоль аллеи Пальмариума, затем скрылись за деревьями в районе перекрестка Рон-Пуэн. Там они просидели добрые полчаса, наблюдая за автомобилями, особенно за теми, которые направлялись в квартал Нейи. Когда они возвращались в город, служитель подошел к ним. Он заметил, что при его приближении они переглянулись и обменялись какими-то знаками, как люди, которые что-то замышляют.

— Не очень-то подходящая погода для прогулок в Булонском лесу, — сказал им служитель.

Действительно, погода была пасмурная и начинал накрапывать дождь.

— Это как сказать… — услышал он в ответ. — У каждого свой вкус…

— Вы, наверное, бродячие торговцы, — продолжал служитель, указывая на довольно объемистые предметы под их плащами.

— Да, нет, — сказал тот, что был ростом повыше, — мы не торговцы, мы фотографы…

— Мы сыщики-любители, — добавил тот, что был пониже. Эти слова показались служителю маловразумительными, и он потребовал дальнейших объяснений. Вот что ему удалось узнать. Два подозрительных индивида были фотографами-профессионалами, и предметы, которые они прятали под своими плащами, были фотоаппаратами и штативами для их установки. Для занятия своей профессией они имели разрешение городской префектуры, что они и подтвердили соответствующим документом. Но с чем было связано их таинственное поведение? И почему они все время крутились в районе Нейи и Булонского леса? На эти вопросы они предпочитали отмалчиваться.


Господин Тирло занимал должность поверенного при гражданском суде департамента Сены. Этим утром он, как обычно, сидел в своей конторе, когда младший клерк доложил ему, что его желает видеть какая-то дама.

— Шикарная дамочка, видно, из светского общества, — пояснил клерк.

— Проси, — сказал поверенный.

В кабинет вошла элегантная женщина, одетая в строгий черный костюм. Ее лицо было скрыто под темной вуалеткой. Посетительница опустилась в кресло, подняла вуалетку и спросила:

— Ну как, мэтр Тирло, есть какие-нибудь новости?

Видно было, что она приходит сюда не в первый раз. Судебный поверенный, маленький, толстенький, жизнерадостный человечек, почтительно поклонился:

— Разумеется, мадам! Каждый день приносит что-нибудь новенькое, и постепенно мы приближаемся к нашей цели.

Посетительница прервала его нетерпеливым жестом;

— Пожалуйста, ближе к фактам, господин Тирло!

— Конечно, конечно! — заторопился поверенный, раскрывая перед ней папку, в которой находились разнообразные бумажки. — Вся документация уже подготовлена… Вот мотивированное заявление… вот иск с изложением претензии… Хотите, я вам зачитаю?

— Это я и так знаю наизусть… Дело уже передано в суд?

— Нет еще, дорогая мадам! Не надо ставить телегу впереди лошади! Все должно идти своим чередом. Я уже провел предварительные переговоры, используя свои связи во Дворце правосудия. Я знаком с председателем суда, он расположен в нашу пользу. Есть все основания предполагать, что дело будет быстро решено. Особенно если ваш муж не будет чинить препятствий…

Дама помолчала.

— С моей точки зрения, — сказала она, — оснований для развода более чем достаточно. Но как посмотрит суд? Ему нужны ясные материальные доказательства…

Господин Тирло с довольным видом откинулся в кресле, словно предвкушая свое торжество.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Я имею в виду несомненные доказательства неверности моего супруга… И мне кажется, вы обещали, что такие доказательства будут!

Поверенный выдержал эффектную паузу.

— Мадам, — сказал он торжественно, — свое обещание я выполнил. Такие доказательства у меня есть!

Его слова произвели эффект, на который он не рассчитывал. Его собеседница вздрогнула и побледнела, ее руки лихорадочно теребили тонкий кружевной платок.

— Что вы говорите! — воскликнула она. — У вас есть несомненные доказательства неверности моего мужа?

— Разумеется! — самодовольно ответил поверенный, не обращая внимания на волнение клиентки. — Если уж я берусь защищать ваши интересы, мадам, то делаю это на совесть! И при этом соблюдаю полную конфиденциальность и деликатность.

Мэтр Тирло еще некоторое время распространялся на эту тему, пустив в ход все свое красноречие. В глубине души он сожалел о том, что стал поверенным, а не избрал поприще адвоката.

— Месье, все это только слова, — нетерпеливо прервала его посетительница. — Где же доказательства?

Несколько уязвленный, мэтр Тирло замолчал на полуслове и нажал на кнопку звонка.

— Эти господа пришли? — спросил он у появившегося клерка.

— Да, мэтр.

— Пусть войдут.

Несколько секунд спустя в кабинет вошли два странных субъекта — один высокий, другой низенький, оба одетые в поношенные плащи, с видавшими виды цилиндрами на голове. Это были те самые подозрительные типы, которые в течение последних дней крутились в районе Нейи и Булонского леса.

— Кто это такие? — спросила дама с удивлением, смешанным с тревогой.

— Это агенты частной сыскной полиции, мадам, — пояснил поверенный, — Я поручил им следить за вашим мужем…

И, обращаясь к тем двоим, он продолжал:

— Доложите, какие данные вам удалось собрать об известном вам лице.

— Наши данные, уважаемый мэтр, — сказал высокий, — не оставляют ни малейших сомнений, что известное вам лицо находится о незаконном сожительстве с некоей особой, которую он тайно содержит в своем доме.

— У нас такие доказательства, — добавил коротышка, — что спорить против них все равно, что против ветра плевать…

Мэтр Тирло подскочил на месте.

— Господа! — воскликнул он. — Я прошу вас выбирать выражения!

Посетительница, с пылающим от гнева лицом, вскочила с кресла. Но гнев ее был вызван не грубостью выражений, а их сутью. С непоследовательностью, свойственной женщинам, она заявила:

— Вы имеете дерзость утверждать, что мой муж обманывает меня! Я требую доказательств!

— Пардон, мадам, — ответил коротышка, — но мы здесь для того и находимся, чтобы эти доказательства представить… И поверьте, — добавил он, обращаясь к мэтру Тирло, — чтобы их добыть, нам пришлось попотеть…

И он передал даме пачку фотографий, которые та стала перебирать дрожащими руками. Качество снимков было весьма невысоким, но тем не менее она узнала на них своего мужа, который обнимал за талию молодую женщину со стройной, изящной фигурой. На других фотографиях можно было увидеть их же то сидящими на садовой скамейке, нежно прижавшись друг к другу, то гуляющими рука об руку… Дама побледнела и закусила губу.

— Любо-дорого смотреть на этих голубков! — заметил коротышка.

Высокий толкнул его локтем в бок и прошептал:

— Заткнись! Ты что, не понимаешь, что здесь находится его жена…

Дама продолжала просматривать фотографии. Они действительно не оставляли сомнений. Так могли вести себя только влюбленные. На одном из снимков можно было увидеть, как они целуются, спрятавшись за деревьями.

— Мэтр Тирло, — дрожащим голосом заговорила наконец дама, — признаюсь вам, что когда я рассказала вам о своих подозрениях, я все еще не верила до конца в виновность моего мужа… Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений; этот подлец, этот негодяй обманывает меня самым бессовестным образом! Более чем когда-либо, я полна решимости требовать развода и добиваться его. Прошу вас принять меры для того, чтобы бракоразводный процесс завершился как можно быстрее!

С этими словами она опустила вуалетку, кивнула поверенному и покинула кабинет. Некоторое время она шла по улице, стараясь успокоиться и повторяя про себя: «Лучше полная ясность, чем сомнения и неуверенность… Мое решение принято… Надо перестать волноваться, а то у меня будут красные глаза…»

Она остановила проезжавшее мимо такси и бросила шоферу:

— Улица Мадрид, клиника профессора Дропа! Несколько минут спустя такси остановилось перед воротами парка.

— Мой муж дома? — спросила дама у вышедшей ей навстречу Даниэль.

— Господин профессор только что вернулся, мадам. Он в своем рабочем кабинете.

9. СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

Дверь кабинета резко распахнулась, и доктор Дроп увидел, что на пороге стоит его жена. Ее появление не сулило ничего хорошего. Уже давно отношения между двумя супругами разладились и теперь находились на грани полного разрыва.

— Мне необходимо с вами поговорить! — произнесла Амели Дроп, испепеляя мужа гневным взглядом.

Доктор постарался ответить как можно спокойнее:

— Не имею ничего против. Но будет лучше, если этот разговор произойдет не здесь, а в нашей квартире.

Личные апартаменты доктора и его жены находились в том же здании, двумя этажами выше.

— Я хочу, чтобы наш разговор состоялся немедленно! — настаивала мадам Дроп.

Но в этот момент, пользуясь своей привилегией, в кабинет без стука вошла мадемуазель Даниэль.

— У пациента из седьмой палаты снова произошел мозговой криз, — сказала она, — Сейчас опасность миновала, но он желает, чтобы господин профессор его осмотрел. Я сочла возможным обещать ему это…

— Хорошо, — сказал доктор. — Сейчас приду.

— У девушки, которая поступила позавчера, высокая температура, — продолжала старшая медсестра. — Хотелось бы, чтобы вы ее посмотрели.

— Я сделаю это до обеда, — сказал Поль Дроп. И, обернувшись к жене, добавил: — Прошу вас, Амели, поднимитесь в наши личные апартаменты. Вам не место здесь, среди больных…

— Надеюсь, что ваши многочисленные обязанности не помешают вам выкроить десять минут для разговора со мной, — сухо сказала мадам Дроп. — Я буду ждать вас в своем будуаре ровно в шесть тридцать.

С этими словами она покинула кабинет.

Профессор отправился осматривать больных, на которых ему указала Даниэль. Каждому из них он посвятил чуть больше времени, чем это было необходимо. Сам себе не признаваясь в этом, он старался оттянуть разговор с женой. Тем не менее, без пятнадцати семь он постучал в дверь ее будуара.

При виде вошедшего мужа Амели Дроп встала с канапе, на котором она полулежала в очаровательном голубом пеньюаре, и бросила ему в лицо;

— Сударь, вы негодяй!

Конечно, Поль Дроп предполагал, что разговор будет неприятным, но такой атаки он не ожидал. Он побледнел и пошатнулся. С тех пор как злая судьба связала его со зловещим Миниасом, толкавшим его на все более и более скользкий путь, совесть доктора была нечиста. И сейчас он задавался вопросом, что имела в виду его жена, бросая ему ужасное оскорбление. Он почувствовал почти облегчение, когда Амели добавила:

— Вы мне изменяете самым подлым образом!

Поль Дроп ответил как-то вяло, почти машинально:

— Я не знаю, что вы имеете в виду, Амели… Объяснитесь.

— Не считайте меня идиоткой! — сказала молодая женщина с дрожью в голосе. — Мне прекрасно известно, что у вас есть любовница… Именно так — любовница, и не пытайтесь этого отрицать! Вас видели вместе с ней! Вас застали на месте преступления… Именно так — на месте преступления!

Если бы доктор более внимательно посмотрел в глаза своей жене, он бы понял, что, при всей резкости ее слов, она надеется на то, что он станет возражать и попытается опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Но он смотрел себе под ноги и заговорил тихо, не поднимая головы:

— Я не хотел бы вам лгать, Амели… Лучше уж я расскажу вам все как есть. Вы обвиняете меня в том, что у меня любовница… Но это не так… Клянусь вам…

— Лжец! Я видела фотографии…

— Каковы бы ни были свидетельства против меня, я повторяю: у меня нет любовницы… Но я признаюсь… Да, Амели, я изменил вам… Я полюбил другую женщину… всем сердцем, всей душой! Эта женщина не является моей любовницей… может быть, ока и не станет ею… Но всю жизнь я буду любить ее и отдавать ей всего себя, все мои помыслы, все мое врачебное умение…

— Имя этой женщины?!

— Позвольте мне не называть его. А кроме того, — добавил он с иронией, — коль скоро вы сочли возможным прибегнуть к услугам осведомителей, дальнейшую информацию вы можете получать у них же…

Гнев мадам Дроп уступил место глубокому горю. Слезы полились из ее глаз.

— Поль! — воскликнула она. — Это немыслимо! Ведь когда-то вы любили меня…

— Не пробуждайте печальных воспоминаний о нашем былом союзе! — сказал доктор с улыбкой страдания на губах. — Вы знаете, при каких обстоятельствах мы вступили в брачные отношения… Я говорю, — в брачные отношения, ибо это самые точные слова… Не знаю, как для вас, но для меня они слишком часто были мучительными!

— Какое счастье, — снова вспыхнула Амели, — что в нашей стране браки заключаются не на всю жизнь… Существует развод!

— Как раз об этом я и собирался с вами поговорить…

— И опоздали! Знайте же, что я подумала о разводе раньше вас и уже приняла соответствующие меры!

Ярость обманутой супруги достигла апогея при мысли, что развод, который она задумала, соответствует намерениям ее мужа. До последнего момента она надеялась услышать от него слова раскаяния. И поскольку моральное давление не возымело действия, она решила прибегнуть к последнему средству. Встряхнув головой так, что ее роскошные золотистые волосы красиво рассыпались по плечам, она слабо вскрикнула, закатила глаза и упала на канапе в изящной и соблазнительной позе. Она ожидала, что муж поспешит ей на помощь, но прошла минута, другая… Она открыла глаза. Возглас возмущения вырвался из ее груди:

— Нет, это уже слишком! Он даже не заметил, что я упала в обморок!..

Действительно, Поля Дропа уже не было в будуаре…

10. СУДЬЯ СЕБАСТЬЯН ПЕРРОН

Сидя у себя в кабинете, Себастьян Перрон с раздражением взирал на груду папок, громоздившуюся на его рабочем столе.

— Что означает этот беспорядок? — спросил он у вошедшего в комнату служителя.

— Это текущие дела, — ответил служитель. — Я положил их на стол, потому что господину председателю надлежит ознакомиться с ними перед ближайшим заседанием.

Судья вздохнул с обреченным видом:

— Конечно, вы правы, Доминик. Но все-таки выносить такое количество дел на одно заседание — это слишком… Наш министр хочет превратить нас в каких-то поденщиков!

В последнее время на Себастьяна Перрона все чаще находило мрачное раздражение. Вот и сейчас, вместо того, чтобы сесть за работу, он мерил шагами кабинет и бормотал себе под нос:

— Нет, это просто необъяснимо! Почему от Мариуса до сих пор нет никаких вестей?.. Ведь он же мне обещал!..

Его брови были нахмурены, у рта залегла горькая складка. Было видно, что этого человека гложет какая-то забота. «Нет, не надо впадать в отчаяние, — пытался он успокоить себя. — Ведь если бы случилось что-то плохое, Мариус обязательно дал бы мне знать! Стало быть, отсутствие новостей — хороший знак… Все-таки, я хотел бы быть уверенным…»

Каких новостей ожидал с таким нетерпением Себастьян Перрон? Какое тайное задание возложил он на Мариуса, вернее, на того, кого он считал Мариусом, другом детства?

Размышления судьи были прерваны появлением служителя Доминика, который положил перед ним бумагу, на которой красовалась красная печать министра юстиции. Себастьян сразу догадался, что это «кирпич», — так называлось на судейском жаргоне неприятное поручение, которое спускалось с административных высот. Доминик подтвердил его предположение:

— Вы знаете, господин председатель, что дела о разводе в нашей секции обычно рассматривает судья Борниш… Но с ним сегодня произошел несчастный случай: он попал в автомобильную аварию и вывихнул ногу.

— Мне очень его жаль, — сказал Себастьян.

— Вас мне тоже жаль, — сказал Доминик с фамильярностью старого служителя. — Потому что вам поручается заменить судью Борниша на сегодняшнем бракоразводном процессе… О чем вас и уведомляет эта бумага.

Себастьян Перрон стукнул кулаком по столу:

— Это уже слишком! Они считают меня ломовой лошадью! Мало того, что я тяну по три заседания в неделю, теперь на меня, председателя суда, взваливают работу рядового судьи!

Но, сообразив, что возмущаться все равно бесполезно, он обратился к Доминику:

— Когда явятся стороны для примирения?

— Да они уже явились, — ответил служитель.

Кряхтя и ворча, Себастьян стал снимать пиджак, в то время как Доминик уже доставал из шкафа его судейскую мантию…

Процедура требовала, чтобы, прежде чем начинать бракоразводный процесс, судья предпринял попытку «примирения» супругов. Желая поскорее покончить с этой церемонией, имевшей чаще всего чисто формальный характер, судья Перрон быстрыми шагами направился в комнату, предназначенную для собеседования. Он был в полном неведении относительно дел, которые ему в пожарном порядке предстояло рассмотреть. Но это его не очень смущало ввиду рутинного характера всей процедуры.

В коридоре он увидел приглашенных на собеседование, которые четко делились на две группы: в одной были жены, в другой мужья. И те, и другие держались на расстоянии и старались не смотреть друг на друга. Войдя в маленькую, обтянутую зеленым сукном комнату, где едва помещались стол для судьи и два кресла для клиентов, Себастьян Перрон пригласил первую пару. Он не очень вслушивался в слова супругов, излагавших друг другу взаимные претензии. Когда они замолчали, он сказал отечески-нравоучительным тоном:

— Но подумали ли вы о ваших детях?

Перрон не очень рассчитывал на силу этого аргумента, но совершенно неожиданно он возымел действие. И через десять минут супруги покинули приемную, согласившись забрать свои заявления о разводе.

«Неплохое начало, — подумал Себастьян. — Хоть бы и дальше все пошло так же быстро…»

Затем в комнату вошел один мужчина. Себастьян предложил ему хорошенько подумать и постараться восстановить отношения с женой.

— Я бы попробовал, — ответил клиент, — но вот уже полгода, как моя жена сбежала с любовником в Америку…

Судья Перрон быстро подписал решение о назначении дела к слушанию и отпустил клиента. Затем он открыл следующее дело, но, едва взглянув на фамилии участников, подскочил на месте.

— Нет, этого не может быть… — забормотал он. — Это просто совпадение…

А между тем служитель уже впускал в приемную следующую пару, объявив при этом:

— Мадам Амели Дроп и профессор Поль Дроп, хирург…

Судья Перрон побледнел, как полотно, в то время как Амели Дроп, едва переступив порог, вскрикнула от удивления… Что касается доктора, то, погруженный в свои мысли, он, кажется, ничего не заметил.

11. СОБЕСЕДОВАНИЕ И СОВПАДЕНИЕ

Разводящиеся супруги заняли свои места, друг против друга. Наступило молчание. Судья, чтобы скрыть волнение, сделал вид, будто разбирает бумаги. Амели Дроп опустила вуалетку.

Наконец Себастьян Перрон поднял голову.

— Господин Поль Дроп, доктор медицины и хирург, не так ли? — спросил он.

— Да.

— Ваш возраст?

— Тридцать два года.

— Домашний адрес?

— Я живу в том же здании, где находится хирургическая клиника, на улице Мадрид, в Пейи.

— Да, мне известно, что эта клиника пользуется высокой репутацией, равно как и хирург, ее возглавляющий…

Произнося эти слова, судья Перрон явно намеревался выразить хирургу свои добрые чувства. Дроп грустно улыбнулся:

— Надеюсь, сударь, что ваши слова справедливы и что мое заведение продолжает пользоваться уважением моих коллег…

Судья обратился теперь к мадам Дроп и задал ей те же вопросы, что и мужу. Но, чтобы не встречаться с ней глазами, он делал вид, будто погружен в чтение бумаги.

— Ваша девичья фамилия, — спросил он, — была?.. Амели… Амели…

— Амели Тавернье, — подсказала мадам Дроп. — Мои родители жили в Либурне.

Казалось, Себастьян Перрон вздрогнул. Но он овладел собой и задал следующий вопрос:

— Ваш возраст?

— Двадцать семь лет.

Закончив опрос, судья начал свою речь. Он говорил о важности брака, о том, что, вступая в него, супруги принимают на себя всю тяжесть взаимных обязательств и взаимной ответственности, что развод, хотя и освященный законом, является крайним средством, к которому следует прибегать только тогда, когда все другие возможности исчерпаны.

— Мадам Дроп, — продолжал он, — поскольку вы выступаете в качестве истца, уверены ли вы, что ваш муж совершил нечто такое, что вы не могли бы ому простить?

— Уже долгое время мой муж не оказывал мне никакого внимания. И вот недавно я узнала, что он мне изменяет… что у него любовница… Он, впрочем, и сам этого не отрицает… Это вполне достаточное основание для развода, что и предусмотрено законом…

Судья обратился к Полю Дропу:

— Признаете ли вы обвинения вашей жены? Действительно ли у вас есть любовница?

Доктор Дроп старался сохранить невозмутимое выражение лица.

— И да, и нет… — сказал он. — Я надеюсь, вы разрешите мне не вдаваться в подробности. Наши супружеские отношения с мадам Дроп прекратились по взаимному желанию. Действительно, за пределами семьи у меня есть привязанность, очень искренняя, серьезная, захватившая меня целиком… Но было бы неверно сказать, что у меня есть любовница…

— Сударь, — сказал судья, — вы выразились о вашей привязанности с большой силой чувства. Но вы не уточнили, кто является предметом вашей привязанности. Быть может, есть факты, которые вы не сочли возможным сообщить вашей жене, но могли бы сообщить мне как официальному лицу, чтобы я мог наиболее успешным образом способствовать вашему примирению?

Поль Дроп встал.

— Это бесполезно, — сухо проговорил он. — Я не могу ответить на ваш вопрос.

Судья не настаивал. Он спросил Дропа, как он себе представляет свою дальнейшую жизнь.

— Это будет зависеть от того, какую позицию займет моя жена, — ответил хирург. — Если она желает публичного развода и полного разрыва, я подчинюсь ее желанию. Если она захочет избежать огласки и согласится продолжать носить мое имя и сохранять видимость семейной жизни, я охотно пойду на такое решение… Я полагаю, что даже тогда, когда между мужем и женой прекращаются супружеские отношения, ничто не должно помешать им сохранять взаимное уважение и оставаться партнерами, в самом широком и благородном смысле этого слова…

Себастьян Перрон склонил голову в знак согласия:

— Я здесь нахожусь не для того, чтобы навязывать собственные оценки. Однако не могу не сказать, что ваша позиция представляется мне весьма разумной. И если бы я мог дать совет мадам Дроп…

В этот момент Амели решительно встала и откинула вуалетку. Судья Перрон запнулся, словно сраженный красотой ее бледного, тонкого и одухотворенного лица.

— И это вы, господин председатель суда, — проговорила она сильным и взволнованным голосом, — вы, лицо официальное, предлагаете мне пойти на подобный компромисс? Возможно, ваш профессиональный долг побуждает вас поступать таким образом. Но если вы действительно хотите во что бы то ни стало примирить меня с мужем, в вашем распоряжении есть иной, гораздо более весомый аргумент, а именно — интересы нашего сына… Ибо у нас с мужем есть сын… Вернее, был… К несчастью!

— Господин судья, — сказал Поль Дроп, — прошу вас прекратить этот неприятный разговор. Нам с женой больше нечего сказать друг другу…

Себастьян Перрон встал и проводил посетителей до дверей.

— Я очень сожалею, — сказал он, — что мне не удалось способствовать вашему примирению. Вашему иску, мадам, будет дан официальный ход.

Но едва он сел на свое место, как дверь его кабинета распахнулась, затем резко захлопнулась, и мадам Дроп, вся трепеща, бросилась ему в объятия.

— Ах Себастьян, Себастьян! — лепетала она, осыпая его лицо поцелуями. — Какая неожиданная, какая невероятная встреча! Здесь, в его присутствии… Как это случилось, что именно тебе выпала задача нашего примирения?.. Но ты должен был бы уступить свое место другому судье… Подумай, в каком положении я оказалась!

Судья Перрон с неменьшей страстью сжимал посетительницу в своих объятиях. Потом осторожно усадил ее в кресло.

— Амели… Амели! — повторял он, целуя ей руки. — Это чистая случайность, что в последний момент и совершенно неожиданно я вынужден был заняться делами по примирению. Я не имел возможности заранее ознакомиться…

— Я рада… Я всегда считала тебя безукоризненно тактичным человеком…

Себастьян Перрон старался скрыть от молодой женщины свое смущение. Встреча с ней словно перенесла его на семь лет в прошлое, когда Амели еще была для него «мадемуазель Тавернье». Он служил председателем суда в маленьком провинциальном городке Либурн, что в департаменте Дордонь. Молодой, красивый, прекрасно воспитанный, он занимал видное место в общественной и светской жизни. Тогда-то Себастьян и влюбился в одну молодую девушку, которая стала его возлюбленной. Это была не кто иная, как мадемуазель Тавернье. Молодые люди собирались пожениться, но на их пути возникло серьезное препятствие. Отец Амели был человеком непримиримых политических убеждений, заклятым противником республиканского строя. Он никогда не согласился бы иметь в качестве зятя чиновника, находящегося на службе Республике.

Быть может, время и помогло бы смягчить непримиримость господина Тавернье, но судьба судила иначе. Летом родители послали Амели на юг ухаживать за больной теткой. И в это же время Себастьян узнал, что по ходатайству влиятельного сенатора его переводят в Париж, членом коллегии суда департамента Сена.

Молодой юрист отправился в столицу, намереваясь вступить в должность, а затем вернуться в Либурн и завершить браком свои отношения с мадемуазель Тавернье. Но дела задержали его в Париже, а по прошествии двух месяцев он получил анонимное письмо, сообщавшее, что Амели беременна и что она решила покончить с собой. По почерку Себастьян понял, что письмо написано самой мадемуазель Тавернье.

Себастьян Перрон не колебался ни секунды. Будучи порядочным человеком, он готов был немедленно загладить браком свою вину. Взяв на работе отпуск, он срочно помчался в Либурн. Но Амели он там не застал, — ему сказали, что она отправилась путешествовать вместе с родителями. Терзаемый страхом, что его возлюбленная может в любой момент исполнить свое ужасное намерение, он сделал невозможное, чтобы напасть на след уехавшего семейства Тавернье и, проявив недюжинные способности детектива, разыскал их в Биаррице. И там его опасения сменились совсем другими чувствами…

Когда Себастьян после долгой разлуки увидел наконец Амели в нарядной толпе посетителей казино, он был немало поражен как цветущим видом девушки, так и тем, что она равнодушно прошла мимо него, сделав вид, будто она его не заметила. Себастьян ощутил болезненный укол ревности, увидев рядом с мадемуазель Тавернье красивого молодого человека с тонким, одухотворенным лицом, нежно державшего ее под руку.

В полной растерянности, пытаясь разобраться в своих чувствах и объяснить себе поведение Амели, Себастьян Перрон стоял в углу зала, когда к нему решительно подошла сама виновница его терзаний. На этот раз она была одна. Дерзко глядя в глаза своему возлюбленному, она сказала ему с вызывающим видом:

— Долго же вы медлили, мой дорогой, прежде чем соблаговолили увидеться со мной! Но я не стала вас дожидаться. Ухаживая за моей больной тетушкой, я познакомилась с очаровательным человеком, который в настоящее время является моим женихом, а через пятнадцать дней станет моим мужем. Если желаете, я вас ему представлю.

— Нет, благодарю, — сухо ответил судья Перрон и в тот же вечер отбыл поездом в Париж.

Он уезжал разгневанный и оскорбленный. Нельзя сказать, чтобы он испытывал такую уж великую страсть к своей возлюбленной. Однако, узнав, что ему предпочли другого, он был уязвлен в своем мужском достоинстве. Но еще больше волновал его вопрос о том, что будет с ребенком, которого Амели готовилась произвести на свет и который, вне всякого сомнения, был одной из причин столь поспешного брака. «Но это же мой ребенок, — думал судья Перрон, — я не хочу, чтобы его отцом считался кто-то другой, чтобы он носил чужую фамилию!»

Как бы то ни было, но изменить он ничего не мог и решил поскорее забыть свою неверную возлюбленную. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Судьба словно нарочно подбрасывала ему сведения о ней. Себастьян Перрон знал, что мадемуазель Тавернье носит теперь фамилию своего мужа, известного хирурга Поля Дропа. Однако их бракоразводный процесс оказался для судьи Перрона полной неожиданностью.

Встретив свою давнюю любовь после долгих лет разлуки — и при столь необычных обстоятельствах, — Себастьян почувствовал, как прежние чувства ожили в его сердце. И, заметив в глазах молодой женщины выражение глубокой печали, он спросил:

— Что с тобой, Амели?

— Себастьян, — ответила она с выражением упрека, — почему ты не спрашиваешь меня о нашем сыне, о Юбере?

Лицо Себастьяна исказилось волнением, он побледнел и отвернулся. После минутного колебания он превозмог себя и ответил:

— Только что ваш муж отклонил разговор на эту тему с такой резкостью, что я подумал… Может быть, с вашим сыном… с нашим сыном… что-то случилось? Вы сказали: «У нас был сын»… Неужели он умер?

— Я не знаю… — с дрожью в голосе сказала мадам Дроп. — Дело в том, что вот уже восемнадцать месяцев, как наш сын… исчез!

— Что значит «исчез»?

— Себастьян! — воскликнула Амели. — Я расскажу тебе все! Это очень серьезно! И я обращаюсь к тебе сейчас не как к возлюбленному, но как к представителю правосудия!

Судья хотел ее остановить:

— Есть вещи, которые возлюбленный может знать, но относительно которых официальному лицу лучше оставаться в неведении…

— Нет, нет! — настаивала она. — Я хочу, чтобы ты знал все, все, что я думаю… что я чувствую… что приводит меня в отчаяние!.. Восемнадцать месяцев назад произошло крушение поезда на линии между Парижем и Лионом. Было много жертв… В этом поезде ехал мой муж с маленьким Юбером… Поль Дроп вернулся домой один и сообщил мне, что мой ребенок погиб…

— Он так и сказал: «Ваш ребенок…»? Он не сказал: «Наш ребенок…»?

— Он сказал так, потому что он знает… Знает, что это не его ребенок… Знает, что у меня был любовник… Все очень просто: когда мы с ним встретились, Поль Дроп был беден… он был ничем… А я была богата! Это все и решило!

— Твоему мужу известно, кто отец ребенка?

— Нет. Зачем ему знать? Впрочем, ему это было совершенно безразлично.

И молодая женщина продолжила прерванный рассказ:

— Сначала я поверила мужу и горько оплакивала смерть сына. Но потом в мою душу закралось сомнение. Я стала выяснять подробности и обнаружила много странностей. Юбера не было в списке погибших, не было и в числе раненых… Когда я стала вести свое расследование, реакция мужа показалась мне подозрительной…

— Что ты хочешь этим сказать?

Амели оглянулась по сторонам и понизила голос:

— Это очень серьезно… Но у меня нет бесспорных доказательств. Я хочу сказать, что Поль Дроп похитил моего сына… И держит его в заключении… Для чего? Очень просто: он намеревается меня шантажировать!

Себастьян Перрон недоверчиво улыбнулся и пожал плечами. Надо сказать, что во время рассказа Амели об исчезновении Юбера он вел себя несколько странно. Отец ребенка, которого он любил, хотя и не видел никогда в жизни, при известии о гибели сына должен был бы проявить признаки если не потрясения, то хотя бы глубокого переживания. Однако этого не случилось. Себастьян не вскочил с места, не закричал, даже не побледнел. Он слушал рассказ несчастной матери скорее с любопытством, чем с состраданием. И Амели Дроп, как ни была она взволнована, в конце концов это заметила.

— Как! — вскричала она. — Ты улыбаешься и пожимаешь плечами? И э


Содержание:
 0  вы читаете: Фантомас и пустой гроб : Марсель Аллен  1  1. БОЛЬНИЦА : Марсель Аллен
 2  2. ФИНАНСИСТ МИНИАС : Марсель Аллен  4  4. НОВЫЙ САНИТАР : Марсель Аллен
 6  6. НЕОБЫЧАЙНОЕ ВТОРЖЕНИЕ : Марсель Аллен  8  8. ЗАЯВЛЕНИЕ О РАЗВОДЕ : Марсель Аллен
 10  10. СУДЬЯ СЕБАСТЬЯН ПЕРРОН : Марсель Аллен  12  12. ПРИЗНАНИЯ ПРОФЕССОРА : Марсель Аллен
 14  14. ШАНТАЖ : Марсель Аллен  16  16. НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ : Марсель Аллен
 18  18. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ : Марсель Аллен  20  20. РОКОВОЙ ПОБЕГ : Марсель Аллен
 22  22. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ ПРИСЯЖНЫХ : Марсель Аллен  24  24. БЕДНОЕ ДИТЯ! : Марсель Аллен
 26  26. ЗАМУЖЕСТВО НА ПОРОГЕ СМЕРТИ : Марсель Аллен  28  ЧАСТЬ 2 СОЗДАТЕЛЬ КОРОЛЕВ : Марсель Аллен
 30  3. ДОСТОИНСТВО ФАНДОРА : Марсель Аллен  32  5. ПЛЕННИК АПАШЕЙ : Марсель Аллен
 34  7. ЛЮБЕЗНЫЕ ЧИНОВНИКИ : Марсель Аллен  36  9. ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО : Марсель Аллен
 38  11. ОДИН МАТРОС ЛИШНИЙ… : Марсель Аллен  40  13. БОБИНЕТТА : Марсель Аллен
 42  15. СО ВЗЛОМОМ… : Марсель Аллен  44  17. КОРОЛЕВА ГОЛЛАНДИИ : Марсель Аллен
 46  19. ПРОШЕНИЕ О ПОМИЛОВАНИИ : Марсель Аллен  48  21. СПАСЕННАЯ ЖЮВОМ : Марсель Аллен
 50  23. ИМЯ ФАНТОМАСА : Марсель Аллен  52  1. СПАСАЯ ЭЛЕН : Марсель Аллен
 54  3. ДОСТОИНСТВО ФАНДОРА : Марсель Аллен  56  5. ПЛЕННИК АПАШЕЙ : Марсель Аллен
 58  7. ЛЮБЕЗНЫЕ ЧИНОВНИКИ : Марсель Аллен  60  9. ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО : Марсель Аллен
 62  11. ОДИН МАТРОС ЛИШНИЙ… : Марсель Аллен  64  13. БОБИНЕТТА : Марсель Аллен
 66  15. СО ВЗЛОМОМ… : Марсель Аллен  68  17. КОРОЛЕВА ГОЛЛАНДИИ : Марсель Аллен
 70  19. ПРОШЕНИЕ О ПОМИЛОВАНИИ : Марсель Аллен  72  21. СПАСЕННАЯ ЖЮВОМ : Марсель Аллен
 74  23. ИМЯ ФАНТОМАСА : Марсель Аллен  75  24. НАСТОЯЩАЯ КОРОЛЕВА ГОЛЛАНДИИ : Марсель Аллен
 76  Использовалась литература : Фантомас и пустой гроб    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap