Детективы и Триллеры : Классический детектив : Только мертвые молчат : Герчо Атанасов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

Станчев и Михов провозились почти час, пока собрали все свои рыболовные причиндалы. И тот, и другой были не из самых шустрых, мотались вокруг машины с распахнутыми дверцами, засовывали головы в багажник, вползали в салон, по многу раз поднимались и спускались по лестнице в доме Станчевых, а Петранка наблюдала за ними, давясь со смеху. Уже перевалило за девять, солнце начало припекать, а наши рыболовы все никак не могли собраться.

– Надо не забыть складные удочки, ты ведь помнишь?

Станчев-то помнил, только отнюдь не был уверен, положил ли он эти складные удочки или не положил. В шкафу их не было, значит, положил. Только пойди найди их в этих бесчисленных мешках, сумках и коробках.

– Мы же их куда-то сунули, голубчик? – недовольно рычал Михов, с головой погруженный в сбор вещей.

– Миха, я каждый раз даю себе слово укладывать их в пластмассовый футляр…

– Розовый?

– Розовый.

– Если ты помнишь, в прошлый раз я тебе их дал в полиэтиленовом пакете.

– Ну да… – вздыхал Станчев и семенил наверх.

Наконец с помощью своей дочери ему удалось обнаружить пакет, засунутый в какую-то старую коробку из-под душистого перца. Но тут же возникла другая забота – надо было взять запасную леску.

– У меня есть, – заявил сновавший возле багажника худенький Михов. – Я еще с вечера приготовил.

Однако лески не обнаружилось ни в его карманах, ни в сумках. Перерыли весь багаж, перещупали все, что возможно, – лески не было и в помине. Присели выкурить по сигарете.

– Положеньице, – заметил Михов. – Я же помню, что брал ее.

Станчеву хорошо были знакомы подобные «положеньица».

– Надо заскочить к тебе, Миха, лески старые, могут порваться и под тяжестью червяка…

Петранка торжественно проводила их, стоя на балконе, однако не больно удивилась, когда через полчаса снова услышала шум мотора. Ее взору предстала «лада» с распахнутыми дверьми и открытым багажником.

– Что стряслось, рыболовы? – крикнула она, перевесившись через перила.

Оба повернули к ней головы, как черепахи, а Михов, старый шутник, подкрутил ус:

– Что это ты машешь руками, как Гейне при вести о революции?

– Прости, дядя Боря, я думала, вы собирались на рыбную ловлю…

– Петруша, – крикнул отец, – ветчина…

И продолжил объяснения знаками. Они забыли специально оставленную портиться ветчину, незаменимую приманку для раков.

Петранка принесла обернутый в станиоль кусок мяса и брезгливо протянула его отцу.

– Вы неподражаемы, дорогие мои барсуки. Свои свирели не забыли?

Оба указали на набор разобранных бамбуковых палочек.

– А собрать их сможете?

Михов почесал за ухом, его тонкий ус дрогнул.

– В крайнем случае просверлим в них дырки и устроим гала-концерт для рыб… А ты готовь кастрюлю!

Наконец-то выехали в сторону речки в горах Стара-Планины. День обещал выдаться теплым, к обеду могло стать и жарко, и они опустили боковые стекла в машине.

– Запаздываем, Миха-а, запаздываем, – вертел баранку Станчев. – Если бы начальство увидело меня сейчас, точно отправило бы на пенсию.

– Опоздавшие да будут первыми, Коля, еще в древних книгах записано.

Старый холостяк, Михов имел широкие взгляды на жизнь.

Прибыли на место, поставили машину в тень, разделись до трусов, на головы водрузили панамы, потратили еще уйму времени, пока выбрались к обрыву. Внизу вода обмывала замшелые скалы, поросшие травой и орешником, заверчивалась, как в валяльнице, и с веселым журчанием уносилась за поворот. Вокруг не было ни души, среди корневищ на противоположном берегу, подобно молодым жеребятам, прядали ушами канадские тополя, неутомимо шуршал ручей, сновали насекомые. Долина была окружена покрытыми маслянистой зеленью горными склонами, сужавшимися кверху и оканчивавшимися оголенными вершинами. Над ними трепетало побелевшее небо с клубившимися белесыми облаками. Мужчины чувствовали, как немеют и расслабляются в воде ноги, освободившиеся от оков обуви, что возбуждало в них древнее ощущение свободы, которого так не хватает городскому жителю.

– Благодать, Коля, тишина и благодать… – заметил Михов. – Ни тебе римского, ни тебе уголовного, ни тебе гражданского права. Всегда эта мысль лезет в голову, как только выберусь на природу.

Вокруг них бесшумно носились бабочки, внезапно подхватываемые неуловимым ветерком. Михов с удовольствием наблюдал за их полетом, посматривал на них и Станчев.

– А ты осмелишься утверждать, что не существует, скажем, бабочкиного права? Или воробьиного. Есть и такое, природа кроит широко…

Станчев слушал тихий голос своего друга, но не поспевал за своими мыслями, которые перескакивали от следствия к Петранке, от нее к бабочкиному праву, затем к Арнаудову, в памяти мелькало лицо Досева, номер шуменской «шкоды».

– Славная у тебя дочка, – прервал его размышления Михов. – Милый ребенок.

– Какой тебе ребенок – девица на выданье.

– И когда это она успела так вымахать?

Станчев сказал, что у Петранки уже преддипломная практика, осталось только написать работу. Но тема у нее, тема! Как она могла выбрать такую неясную материю, – представляешь, новый экономический механизм в планировании текстильного производства!

– Не бойся, все равно до осени этот механизм не изобретут.

– Если вообще изобретут когда-нибудь, – добавил следователь.

Внизу валяльня ополаскивала скалы и обмывала берег, а рыба не клевала. Они сменили наживку и снова принялись ждать.

– Интересные дела попадаются? – спросил Станчев.

– Я думаю, что интересные дела появятся, когда изменятся наши прерогативы – a l'esprit de loi[1]… Монтескье.

Станчев понял намек.

– Читал я это сочинение, хотя и с запозданием.

– Все мы читаем его с запозданием… в несколько веков. А в нем есть основополагающие вещи.

– Есть, – ностальгически произнес Станчев. – По поводу того, как отделить врача от пациента. Или наоборот.

Михов оценил это наблюдение.

– Теперь мы уже не плебеи, Коля, плебейское ушло из нас, даже в одежках и манерах. Знаешь, что нам требуется первым делом – зрелая аристократичность.

– Аристократичность?

– Да, притом коммунистическая. Широкий и независимый взгляд на вещи, с высоты духа идей.

– Что ты понимаешь под духом идей?

– Что-то подобное духу закона – не только каждодневное удовлетворение интересов, в которое вмешиваются и корыстные ручонки, но и перспективное, стратегическое удовлетворение потребностей, как сказали бы в генеральном штабе. Примерно, чтобы можно было беспрепятственно отдать под суд, например, министра или того же меня, если есть доказательства.

– Это не аристократичность, а что-то иное.

– Не цепляйся за слово. Аристократия – это сословие, аристократичность – зрелость духа.

– На одном голом духе, Миха, далеко не уедешь.

– Почему голом? Голые духи бывают лишь на спиритическом сеансе, зрелый же дух предназначен для зрелой жизни.

– Возможно, но от этого веет твоей французской школой.

– Марксистской, – поправил его Михов, дернув удочку. – Обратная связь, дорогой, осмысление собственных интересов со стороны горизонта… Вот дрянь, не клюет.

Станчев потянул удочку и сменил наживку.

– Видишь, кусала.

– А насчет врача и пациента ты хорошо сказал, надо будет поведать об этом Диманову с просветительской целью.

– Он тебя не поймет.

– Не поймет? Он-то поймет, только неверно истолкует, в этом вся беда.

– Отчего же неверно? – повернулся к нему Станчев.

– Потому что… – Михов наморщил лоб, – Диманов – слабый юрист, это раз. Во-вторых, он появился у нас по протекции – иначе гнил бы в районных отделениях. И, в-третьих, он по убеждению циник, хотя сам это не сознает.

Станчев почесал голую ногу.

– Цинизм как личная философия, в этом ты прав. Но погоди, почему мы с тобой да, скажем, Вылев, Николчин, почему мы не превратились в циников, а Диманов и иже с ним стали таковыми?

– Это риторика.

– Нет, не риторика.

– А если нет, ты что – сам не знаешь, почему?

– У меня имеется одно объяснение личного характера. По-моему, дело в том, что недостатки, к которым имеют предрасположенность люди этого типа, находят питательную среду.

– Ты не обидишься, если я замечу, что твое объяснение носит отнюдь не личный характер? Но почему именно отрицательные черты этих людей находят питательную среду, а не положительные? Вот это уже не риторика.

– Не риторика, ты прав.

– Наше дело, Коля, началось в социальной сфере, но должно закончиться в моральной и духовной. Иначе…

В подпольной организации, которая действовала в окрестностях Лиона, собрался пестрый народ – коммунисты, анархисты, демократы, одно время там подвизался и смуглый корсиканец, неисправимый поклонник своего именитого сонародника и империи. Там-то Михов часто пускался в споры с одним либеральным клерикалом – каких встреч нам только не преподносит жизнь! – мсье Жуве, бывшим пастором сельской церквушки на побережье. Начитанный католик родом из Эльзаса, мсье Жуве прекрасно знал немецкий и немцев, их бесовство, уходящее корнями, по его словам, еще во времена Лютера и зарождения лютеранства… Борис, обращался он к Михову, растягиваясь на солнышке, немцы – плебеи, они угробили Рим, но не смогли унаследовать его культуру, бесплодными были и попытки создать собственную аристократию, за исключением прусской… А Гете и Гейне? – возражал ему Михов, на что тот снисходительно усмехался… Гейне – второстепенный поэт, а господин фон Гете – провинциальный эпик, который испоганил средневековые легенды о немецком докторе, лишив их мистических прозрений и нацепив на них узду разумного и полезного. Но я толкую о другом, Борис, а именно о том, что вам, коммунистам, следует проявлять огромную осторожность именно в плане соотношения «польза-дух». Вы – атеисты, и трудно предположить, как далеко могут зайти дела, если вы победите… Мы боремся не за торжество пользы, а за торжество справедливости, Жак, возражал ему Михов, это разные вещи. Я здесь уже третий год и осмелюсь вам сказать, что не могу себе представить более прагматичного общества, нежели ваше… С одной ма-аленькой поправкой, дорогой Борис, – при всем при том мы верующие, и даже последний лавочник страшится судьбы и больше рассчитывает на французский дух, чем на линию «Мажино»… Жак, говорил ему Михов, можно откровенно? В том-то и дело, что вы рассчитываете на французский дух, который защищают английские крейсеры, американские воздушные крепости и русские танки… Дорогой Борис, а то, что мы с вами – французский католик и болгарский коммунист – встретились именно здесь, разве это проявление материи, а не духа? Что есть Франция, скажем, без Паскаля, Вольтера, Берлиоза и Бальзака? Покоренная провинция, не более того. Так вот, провинция покорена, а Франция живет. Вы меня понимаете?

Михов вроде бы и понимал его и все же не мог понять его до конца. Еще будучи студентом Сорбонны, он душой постиг идеи революционного обновления мира и верил в них не меньше, чем Жак в свой католицизм, который должен был воодушевить растерзанную Европу. О каких плебеях и духовном аристократизме, о какой пользе и духе разглагольствовал пастор из Эльзаса, когда он просто не знал законов истории или же пытался вникнуть в них с амвона сельской церквушки – да еще в годы, когда решалась судьба человечества. Он так ему и сказал: дорогой Жак, мы, болгары, люди бедные и обездоленные, прошло немногим меньше полвека, как мы избавились от пятивекового азиатского рабства, и снова попали в рабство, на сей раз европейского типа – слишком уж много мы пережили и выстрадали, пастор, чтобы рассчитывать лишь на голый дух и провидение. Кроме того, кто вам сказал, что наш идол – полезное? Я повторяю – справедливость плюс гармония – вот наша конечная цель… Сапожник в оппозиции, дорогой Борис, стремится обуть свои босые ноги, сапожник у власти – напялить сапог на все общество. Дай бог, чтобы я ошибался и вы оказались правы…

Корсиканец поджег немецкий склад в Лионе и сгорел в пожаре, Жак погиб, попав в засаду у какой-то придорожной часовни…

Михов повернул голову и с удивлением заметил, что Станчев наблюдает за ним.

– Что ты уставился на меня?

– Размышляю, Миха… От социального, говоришь, к моральному. А где же рубеж?

– Какой, к черту, рубеж? – не понял все еще не спустившийся на землю Михов.

– Между ними… Ну хорошо, ратуем мы с тобой за мораль, но мораль-то тоже бывает разная. Порой я задаю себе вопрос: допустим, поймаю я сто мелких мошенников и упущу или вообще не докопаюсь до одного крупного – что же будет в результате? Мне приходится сталкиваться с разными людьми, от уборщицы до генерала, и что касается морали, то мы пытаемся решить довольно сложное уравнение, по меньшей мере с тремя известными величинами, но знаешь, что нам неизвестно? Принцип их взаимодействия, – Станчев положил удочку на камень. – Что сейчас оказывает влияние на человека? По-моему, три вещи – социальная практика, наука и техника и, конечно же, потребление.

– Плюс информация, – добавил Михов.

– Хорошо, информация. Правда, первые три фактора – не духовные, а практические, они ведут к материальному, которое растворяется в потреблении. Так вот, я задаю себе вопрос: что имеет решающее влияние на мораль? Трудиться, знать и мочь или получать, обладать, потреблять?

Михов внимательно слушал.

– По-моему, последнее. Там требуется усилие, а здесь лишь получаешь удовольствие. И так воспитывается эгоист и прихлебатель, а часто – хитрец и мошенник. Следовательно, нужно очень аккуратно выводить уравнение. Мораль есть там, Миха, где есть справедливость в результатах – причем, без исключений, без единого исключения.

– Я не считаю, что социальная практика и наука – это не духовные сферы, такое мнение – крайность. Другое дело, что они приносят пользу.

– Именно об этом я и говорю…

– Нужно их сочетание, гармония между ними.

– Разве я не это имею в виду, Миха?

Михов поднял голову и устремил взор в ясное небо… Один народ, неожиданно и без видимой причины его пронзила мысль, отстает настолько, насколько опыт времени, в котором он живет, опережает его собственный опыт и осмысление этого опыта… Это наблюдение показалось ему необыкновенно точным, и он зажмурился, чтобы не упустить невидимую нить мысли… Можно сказать и так: народ может быть развит в той степени, в какой его собственный опыт содержит опыт истории. Потому как о мудрости человека или народа можно судить в конечном счете по его отношению к собственным поражениям и заблуждениям, достижениям и взлетам. И насколько в первом случае оно критично, а во втором – сдержанно, настолько он и зрел – надо сказать это Коле…

Увлеченный своими неожиданными рассуждениями, – казалось, он чертил их на небе – Михов не заметил, как Станчев безуспешно пытался вытащить попавшуюся на крючок, но застрявшую в прибрежных камнях крупную рыбину.

– Первая, Миха, а ты небось задремал!

Михов огляделся – его удочка свалилась на сторону, леска трепетала на мелководье… Паршивый из меня рыбак, вздохнул он, спустился вниз и смело нырнул в водоворот… Ну дает, с восхищением подумал Станчев, шестьдесят пять стукнуло, а ныряет, как морж…

Грязные, утопающие в пене камни у берега оказались увитыми в воде корнями водорослей, и леска так запуталась, что немыслимо было сообразить, с какого конца к ней подступиться. Михов приплясывал, держась одной рукой за склонившуюся ветку, а над головой его трепетала белая рыбина, попавшаяся на крючок.

– Хватай ее, хватай, – командовал сверху Станчев, – леску потом распутывать будем…

Михов не слышал и продолжал сопротивляться, пока не выпустил из рук ветку и моментально не исчез в воронке водоворота. Через пару мгновений он вынырнул у противоположного берега и ухватился за камни.

– Не могу вытащить! – крикнул он неподвижно сидящему, как Будда, Станчеву, отчаянно жестикулируя.

– Зацепилась…

Станчев пальцем указывал на рыбу.

– Да не она, а леска зацепилась!

– Отцепи рыбу, – орал Станчев. – Рыбу!

Михов пожал плечами и снова нырнул… Лишь бы не захлебнулся, подумал Станчев, но свою буддистскую позу не переменил. Михов вынырнул и вновь попытался ухватиться за склонившуюся к воде ветку. Наконец это ему удалось, и операция по освобождению рыбы началась. Однако это оказалось непростым делом – приходилось действовать одной рукой, а рыбина вертелась и все время выскальзывала из его пальцев. Станчев понял, что одному Михову не справиться, спустился по крутому склону и вошел в воду со стороны скалы. Дно оказалось коварным, он неожиданно поскользнулся и, не найдя опоры, шлепнулся в воду. Течение быстро выбросило его на мелкое место, он встряхнул головой и кинулся на подмогу своему другу. Однако водоворот в центре водоема снова завертел его, и он почувствовал удар обо что-то мягкое. Это были ноги Михова.

И тут произошло нечто неожиданное. Вместо того, чтобы помочь друг другу, они принялись пихаться, толкаться, то выскакивая над поверхностью, то погружаясь, барахтаясь в упругой и властной воде омута. Сначала они не принимали всерьез свое шаловливое толковище, глотая воздух и выплескивая на голову другого упреки: эй, Коля, погоди… Миха, не мешай… даты сам мне мешаешь…

Тем не менее водоворот все настойчивее затягивал их, запутывал, заталкивал в самую пучину. Ко всему прочему их тела часто цеплялись друг за друга, сталкивались с неподозреваемой силой инерции… Утонем… – пронеслось почти одновременно в головах обоих, не вырвемся из этого трепещущего водного конуса.

Первым выкарабкался Михов, он вцепился старческими пальцами в каменистый берег. Глотнул воздуху и принялся следить за выныривавшей из воды головой Станчева, начальственно командуя: вправо… влево… цепляйся за скалу!

Еще мгновение и он бы ринулся на помощь, но Станчеву удалось ухватиться за выступ скалы, он принялся отплевываться и громко чихать. Они ошеломленно глядели друг на друга – их разделял водоворот, продолжавший рьяно всасывать воду, открывая свой алчный пуп. Вот тебе на – какой-то несчастный ручеек, а сколько шуму и треску…

– Ну как ты? – спросил Михов у повисшего на скале Станчева.

– Дай перевести дух…

– Бросить тебе что-нибудь?

– Что бросить?

– Какую-нибудь хворостину или ветку.

– Где ты возьмешь ветку?

– Где возьму ветку… – Михов огляделся, и в этот момент камень, за который он держался, сорвался, и пожилой человек снова плюхнулся в воду. Теперь они поменялись ролями – Станчев, вытаращившись, следил за Миховым и в свою очередь пытался направлять его действия: давай влево… наоборот, поддай вправо!.. к берегу греби, к берегу!..

Обессиленный Михов совсем сдал, движения стали вялыми, не хватало дыхания.

– Идиотская исто… – не успел произнести он, как глотнул воды, но тут же вынырнул и выплюнул воду. Ступней он нащупал что-то скользкое и холодное и подумал, что это уж, да с такой силой оттолкнулся ногой, что в несколько гребков оказался на мелком месте.

Как мальчик, вскочил на каменистый берег и бросился бежать к старому руслу реки.

Миха рехнулся, подумал висящий Станчев, сменив руку.

– Миха, эй, Миха!

Михов его не слышал. Бежал босиком по острым мелким камням, и только когда он закружил на месте, Станчев сообразил, что тот ищет ветку или сук.

В окрестностях ничего подобного не было и в помине. Валялся лишь мелкий сушняк, рос редкий камыш, да сухим блеском отливал на солнце чертополох… Ни деревца вокруг, так его… – пропыхтел Михов и в тот же момент наткнулся на канадский тополек, вздымавшийся ввысь посреди старого русла. Он потер ушибленное место и вцепился в молодой ствол. Однако тот не поддался ни на миллиметр.

Миха рехнулся, снова повторил про себя наблюдавший за ним Станчев и заорал, как пастух:

– Миха-а!

Михов услышал крик и подумал о худшем. Ринулся обратно и, только выбежав на берег, увидел, что Станчев продолжает висеть, зацепившись за скалу.

– Ничего нет! – прокричал он.

– Вижу.

– Что ты видишь?

– Что ничего нет.

Михов обежал водоем и приблизился к Станчеву.

– Отсюда будет удобнее.

Станчев уже здорово устал от своего пребывания в подвешенном состоянии.

– Отломай какую-нибудь ветку, человече!

– Верно, а где нож?

Он бросился к машине на поиски ножа, но не обнаружил его и неожиданно затрусил по склону холма над скалой. Станчев в недоумении вращал глазами. И пока он соображал, что задумал сотрудник Верховного суда, тот уже спускался вниз с удочкой в руках.

– Эврика, Коля… Держи!

– Ты закрепил стыки? – резонно спросил следователь. Он ухватился за удочку, однако продолжал держаться за скалу.

– Давай сюда, влево, – командовал пришедший в себя Михов. Они принялись считать вслух, и на счет «три» Станчев был извлечен на ровное место.

– Да-а-а, – протянул Михов, – даже и предположить не мог такого…

– Старики мы уже, Миха-а, – закончил какую-то ранее прерванную мысль Станчев.

– Из-за одной несчастной poisson[2] чуть не утопли, как котята…

– Из-за чего?

К Михову возвращалось чувство юмора, утерянное во время барахтанья в воде.

– Пуассон, говорю, – произнес он в нос, – франкоговорящая рыба.

– Пуассон, муассон – измочалила нас, как последних сосунков.

Станчев оглядел свои мокрые штаны, вытащил помятую пачку сигарет и разложил их просушиваться на солнце.

Вздремнув после обеда, они двинули вниз по течению на ловлю раков, оставив подвешенную белую рыбину птицам и ветру. Река извивала свое прозрачное тело меж скалистых берегов и зеленых лугов, то прячась в лозняк, тополя и кусты, то выныривая на солнцепек. Вода ласкала ноги приятным теплом. Местами, в тени, она становилась прохладной, а на быстрине – среди вымытых, сложенных стопками, подобно тетевенским покрывалам, каменных плит – радостно журчала.

Ловля раков началась. С обчищенными и заостренными ножом ветками, на концах которых были нацеплены кусочки подпорченной ветчины, двое мужчин топтались среди прибрежных валунов и интенсивно наполняли мешок жадными до лакомства раками. Большинство из них были мелкими и неопытными, но попадались и крупные серо-бежевые чудовища с зоркими глазами на выкате и сильными хвостами, они время от времени устраивали бучу в мешке. За пару часов удалось поймать более сотни раков, половину из которых – мелюзгу – надо было швырнуть обратно в реку.

Они добрались до кошары, расположились под старой сливой, выкинули ветки и оставшуюся ветчину и после тщательного отбора вернули реке ее мелких питомцев. Загон – покоробившаяся развалюха – буквально тонул в навозе и нечистотах. Не было здесь ни овец, ни худосочной псины, ни старика, знакомого следователю.

– Увел их на пастбище, – заключил Станчев, усевшись под сливой и вытянув ноги. – Дед Стоян – занятный собеседник. Ему скоро, должно быть, стукнет восемьдесят, а башка варит. Овцы, псина и транзистор – вот все его богатство.

– Не забудь еще горы и реку, – дополнил Михов.

– И законы перелета бабочек, – Станчев проследил взглядом невероятный маршрут белой бабочки.

– Ты далеко забрался в расследовании? – неожиданно вспомнил Михов.

Станчев поведал ему о своих предположениях в отношении Арнаудова и своих намерениях.

– И что это тебе даст? Может быть, это просто совпадение.

– Может, Миха, но я хочу убедиться в этом сам.

Они не заметили, как небо над ущельем закрыло пушистое облако. И уже когда они двинули в обратный путь, их настиг хоть и летний, но порядком студеный дождь, так что они вымокли до нитки. До машины добрались размокшие, как впитавшие воду губки. Дождь прекратился, резко похолодало, отовсюду струились вниз мутные ручьи и потоки, и они ехали с опущенными стеклами.

Вечером у Станчева поднялась температура.

* * *

Анетта и Григор лежали в спальне квартиры Таушановых. Таушанов, верный друг Арнаудова, отправился на работу за границу и втайне от жены оставил ключ Григору. Ими было оговорено и объяснение, – дай бог, оно не понадобится! – что Таушанов попросил друга время от времени наведываться в его квартиру. В конце концов всякое может стрястись – вдруг водопроводная труба лопнет или возникнут еще какие-нибудь неполадки, которые чреваты лишними затратами. Квартира находилась на втором этаже, на лестничную клетку выходила еще одна дверь без глазка, там жили какие-то провинциальные людишки, получившие наследство в столице. За почти двухлетний срок своих приключений с Кушевой Григор сталкивался с ними в лучшем случае пару раз. Анетте это выпадало чаще – дело в том, что они приходили сюда по одиночке с интервалом во времени, и если встречались с кем-то на лестнице, то без колебаний продолжали подниматься наверх и вряд ли могли вызвать подозрения у соседей или их посетителей. Порой они приходили с интервалом в час или больше, уходили также порознь.

В квартире Таушановых соблюдали тишину, не высовывались на балконы, не распахивали занавесок, по ночам зажигали свет лишь в подсобных помещениях, в спальне же включали слабо мерцающую под плотным абажуром лампу, непременно поставленную на пол. Закуску и выпивку приносили с собой, кофе и чай готовили на кухне в полной темноте, не включали ни радио, ни телевизора, вздрагивали при звуке телефона, который, впрочем, звонил довольно редко.

Весь этот конспиративный порядок был введен Григором и выполнялся с немыслимой методичностью вплоть до мелочей. Он действовал и за стенами тайного убежища в доме Таушановых, причем с еще большей строгостью. Лишь в экстренных случаях Анетта звонила Григору по его прямому телефону, и тогда разговор носил чисто деловой характер. Обыкновенно он звонил ей домой, и то лишь тогда, когда возникали непредвиденные обстоятельства. За все время их связи они отважились всего лишь раз выбраться на ее машине в Родопы и два-три раза встретиться в провинциальных городках во время командировок. Кушевой нелегко давались служебные поездки, она боялась начальства и сторонилась Ваневой – предпочитала больничный или отпуск за свой счет.

Их встречи у Таушановых происходили в разное время дня, иногда это были считанные часы, правда, порой случались и ночевки с размахом. Все зависело от изобретательности Григора – фиктивная командировка или сэкономленные два-три дня во время поездки в провинцию, вымышленные – для жены и секретарши – деловые встречи, заседания и коктейли, неуточненные в отношении времени и места, внезапные дела – само собой разумеется – особого свойства и прочее. Надо сказать, что Арнаудов пользовался авторитетом и доверием не только в руководимом им объединении, но и дома, вообще ему удалось создать себе имя, которое уже довольно давно работало на него больше, чем он на имя…

Время клонилось к двум пополуночи, любовная истома расслабила их, Григор даже вздремнул под напряженным взглядом бодрствующей Анетты.

– Ты спишь? – спросила она его, поняв, что он уже проснулся.

– Дремлю… А ты почему не спишь?

– Налей мне, пожалуйста, виски без льда.

– Без льда?

– Без, Гриша, и себе тоже.

Григор навострил уши.

– Не рекомендуется, особенно после полуночи.

– Ничего, исполни одно мое желание.

Он поднялся и бесшумными шагами направился на кухню. Ходит, как рысь, проводив его глазами, подумала она. И глядит, как рысь. Я хоть и не видала этого зверя, но слыхала о его норове.

Григор вернулся с двумя стаканами, в бледном отблеске уличного освещения Анетта видела лишь очертания его фигуры: слегка располневший, но без лишнего жира, плечистый, по его годам достаточно стройный. Долго проживет, неизвестно почему решила она, принимая из его рук стакан. Сидя голышом на постели, Анетта высоко подняла стакан, почти до уровня лба. Безошибочно уловив момент, Григор опустился на пол и также поднял стакан.

– Твое здоровье, Григор…

– И твое, Анетта.

Отпили по большому глотку.

– Присядь рядом – полуприказным-полупросящим тоном сказала Анетта. Григор облокотился на подушку. – Итак, venena A, venena В. Помнишь еще?

Григор помнил.

– Почти два года прошло с тех пор. Два года пряток, конспирации, страстей и… пепла. Страсть подернулась пеплом, Гриша.

Он не отвечал, предпочитал сперва выслушать ее.

– Понятно, молчишь. Но мне от этого не легче.

Или она решила порвать со мной, или просто разыгрывает сцену, прикинул Григор. А Анетта пребывала во власти воспоминаний: на нее нахлынули видения их безумных ночей, проведенных здесь, на этом ложе, среди родопских весенних лугов в полуночной росе, в мотеле неподалеку от Сливена, в русенских и пловдивских гостиницах. В ушах ее, словно наяву, зазвучали его слова, с басовыми нотами, завораживающие: мы рождены друг для друга, Ани, мы любим подобно древним… Она верила им, впитывала их каждой возрожденной клеткой тела, шепча: да, да, да… В такие мгновения она забывала обо всем – о родителях и работе, о том, где она находится, ее даже не волновали предстоящие на следующее утро конспиративные выверты и притворство на людях.

– Знаешь, что самое печальное? – спросила она, устремив взгляд на слабо освещенные занавески. – Даже не так обидна эта игра в конспираторов, ни даже твоя внезапная жестокость… – она методично растирала свою левую грудь, – а то, что от нашего варненского вечера в баре не осталось ничего. Я живу с двумя Григорами, дорогой.

– Не понимаю тебя.

Анетта повернулась так резко, что пролила виски на простыню.

– Не понимаешь, значит… А в тот вечер, в баре, перед тем… перед тем, как мною увлекся, ты не помнишь, что вел себя, как охотник…

– Какая охота, ей-богу…

Она наклонилась и ущипнула его за щеку.

– Притвора ты мой… Помнишь, как ты произнес «добрый вечер»?

Таких мелочей Григор не помнил.

– Признаюсь, это было виртуозно, все исполнено благородства. Ты артист, Гриша, и тебе это известно, хотя ты не хочешь в этом признаваться.

– Я думаю, ты ошибаешься. Из педантов не получаются артисты.

– Но из артистов получаются прекрасные педанты, не так ли? – Анетта осушила свой стакан и швырнула его на постель. – А помнишь, что такое яд – мрачная реакция невинного цветка и концентрация зла?

Григор вздрогнул, приподнялся и поцеловал ее в нежный изгиб возле ключицы.

– Ты меня изумляешь… Чтобы столько времени…

– Представь себе, это так. Ведь я наивно поверила.

– Обижаешь. Я был искренен.

– Так же, как сейчас?

– Что – как сейчас?

– А то: привет, как дела? тебя никто не видел в подъезде? на трамвае приехала? приму-ка я душ, так как взмок порядком… раз-два… Потом чуток нетерпения и даже жестокости, и рысь заваливается на бочок и даже слегка похрапывает, довольная, расслабившаяся, в очередной раз полакомившаяся своей жертвой… Хочешь, я тебе напомню все, о чем ты говорил со мной за эти два года? Знаю, не хочешь, но придется на этот раз потерпеть… О своей занятости и служебных заботах, о скуке семейной жизни, о поездках за рубеж, о твоих друзьях, у которых нет имен и профессий, о международном положении, о нашем восхитительном убежище и отлично организованной конспирации, проскальзывало также какое-нибудь благочестивое ученическое воспоминание – и ни одного вопроса, разве что по поводу здоровья, ты никогда не интересовался, как я живу, как коротаю часы и засыпаю без тебя, на что надеюсь… – Анетта всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и даже повысила тон: – Да, дорогой мой Гриша, я здорова, ничего у меня не болит, кроме нанесенных тобой ран, ничего мне не нужно, кроме твоей страсти, ни на что я не рассчитываю, кроме как на наше подполье – не бойся, я тебя не выдам, нам даже не придется поужинать вместе в какой-нибудь захудалой корчме, не придется тебе во второй раз переступать порог моего дома, картина висит там, где ты ее повесил, только нет твоих отпечатков пальцев на ней – все я вытерла и вымыла, днем я торгую ядами А, а ночью глотаю яды В, не бойся, в умеренных дозах, безопасных для здоровья…

Григор не знал, что и ответить.

– Молчишь. Знаю, это удобно, – Анетта потянулась к пустому стакану и отшвырнула его от себя. – А я говорю… Себе во вред… Но хочу, чтобы ты меня хорошо понял: я не жалуюсь и ничего не прошу – нет, Гриша, просто исповедуюсь тебе. Я не упрекаю тебя, насильно мил не будешь. Я отдала тебе все, что имела, пережила с тобой счастливые мгновенья – да, мгновенья – и часы и годы в одиночестве. Вот и хорошо, дорогой, но хватит… – Она выгнула свой тонкий стан, молитвенно сложила руки, ее груди страдальчески обвисли, и она уткнулась лицом в подушку.

Григор допил свой стакан, аккуратно поставил его на табуретку и закурил сигарету из ее пачки. Последнее время он чувствовал возникавшее между ними скрытое напряжение, ожидал неприятного разговора, но такого всплеска не предполагал. В первые месяцы их связи все шло, как по маслу, оба они были захвачены стихией страсти, которой они отдавались без остатка. Изголодавшиеся друг по другу, они с порога кидались в объятия и катались по ковру, как котята или дикие звери в брачный сезон. Ему было известно о капризности страсти и неизбежном охлаждении, но, несмотря на это, он уверовал, что их ожидают долгие-долгие годы бешеной, а потом и кроткой взаимности, ради которой они появились на свет. Однако через пару месяцев он обнаружил, что Анетта влюбилась в него. Это был первый тревожный сигнал, потому как он сам не испытывал никаких других чувств, кроме плотских – в этом он не сомневался. С ее стороны участились демонстрации преданности, забота о нем стала напоминать материнскую, дальними молниями сверкали проявления ревности, в душе ее полыхала скрытая ненависть к его жене. А когда он узнал, что Анетта как-то раз специально подкараулила Тину, чтобы поглядеть на нее, то понял, что дела принимают оборот, грозящий непредвиденными последствиями. Это было заложено в характере Анетты, какой бы послушной она ни казалась. При одном таком ночном анализе он поставил на второе место ее планы в отношении него, которые она не могла не вынашивать, отдавая преимущество ее чувствам.

Его сигарета вспыхивала в темноте, подобно фонарю гнома. Вроде бы опыта ему не занимать, а тут прохлопал ушами и вовремя не заметил опасности. А она показала свои рожки еще в ту ночь, в мотеле под Сливеном, когда сквозь сон он услышал ее намек насчет беременности, так и оставшийся в области предположений, но все-таки, все-таки… К вечеру они отправились на прогулку в поле, она собирала цветы и плела венок, а потом возложила его ему на голову и затихла, словно кошка, но он ощущал ту трепетную тревогу, которая сгущалась в преддверье важного решения Анетта приехала в Сливен, побывав сперва в отчем доме, рассказывала ему о семейных делах, обронила что-то насчет обеспокоенности родителей ее затянувшимся девичеством, была игрива более обычного, а ночью, как раз когда он было задремал, она исподволь подкинула мысль о беременности. Он помнил, как моментально очнулся от сна, – что же это было, попытка захомутать его или небрежность медички?.. Рождение ребенка – это обоюдное решение, моя милая, сказал он, это не шутки… Она же вздрогнула, как ошпаренная, и глаза ее засветились в темноте: ага, испугался товарищ Арнаудов!.. От этого «товарищ Арнаудов» у него засосало под ложечкой, от этого обращения несло дикими желаниями, злобой и жаждой мести – самой жестокой и коварной мести, женской… Я был для тебя товарищем Арнаудовым, спокойно промолвил он, хотя внутри него и клокотала бессильная ярость, и могу снова стать таковым, если ты настаиваешь… Знаю, с виртуозной беззаботностью парировала она, я про тебя все знаю. Но я от тебя ничего не требую, я могу родить, не спрашиваясь тебя и не тревожа – где, что, когда – не имеет значения, достаточно мне самой решиться. Ведь решать-то мне, не так ли?..

Он был застигнут врасплох. Анетта была способна на такое, но вот смогла бы ли она довести дело до конца или просто выпендривалась? Ерунда, им же не по восемнадцать, не по двадцать, чтобы испытывать свои характеры за счет слабого, несчастного существа, способного угробить их жизнь… Я не понимаю твоих зловещих шуточек, сказал он, чем же я заслужил такое?.. Каждый заслужил хотя бы одну зловещую шутку в свой адрес, равно как и великодушное прощение, где-то я об этом читала. А ты испугался… герой, здорово перетрухал!.. И она набросилась на него, как тигрица…

Почти месяц они не виделись и не созванивались. Издерганный от неведения, он ожидал, что она первая нарушит молчание, но логика подсказывала другое, и он подчинился ей: позвонил Анетте и договорился о встрече… Целый час, нет – целый век они молчали, находясь в этой комнате, лежа в этой же постели. Затем она нашарила его руку, стиснула ее с неподозреваемой силой и напрямик, без притворства заявила, что беременности нет и не будет, если только он сам того не пожелает. Она даже поклялась, так как он сперва не поверил…

Григор потушил сигарету и прилег к Анетте.

– Ани…

Она не отвечала.

– Ани…

– Что, дорогой, ты обмозговал свою защитную речь? – она не поднимала головы, и голос ее звучал, как из подземелья.

Он все обдумал в паузах между воспоминаниями.

– Выслушай меня внимательно, Ани… Не будем вдаваться в подробности, нам обоим все прекрасно известно, а это приведет только к лишней ругани.

– А чем мы до сих пор занимались?

– Пока что ругалась ты, а я молчал.

Анетта вздрогнула и поджала колени. Она напоминала маленького изящного Будду, хотя ей и недоставало еще четырех рук.

– Может, мне продолжить вместо тебя? – осторожно сказала она. – Ты не против?

Григор устало глядел на нее.

– Тогда слушай… Ты хочешь, чтобы мы сделали передышку – ведь ты это надумал? Разошлись по домам, зализали раны и трезво все прикинули – тр-резво! Ах, как я ненавижу это словцо, а сама произношу его… Так вот, мы залижем раны, успокоимся, тр-резво покумекаем, и что тогда? Очень просто – мы поймем, что пришел конец, путь пройден, шлагбаум опустился. Едет поезд, два поезда, экспресс и пассажирский, движутся в противоположных направлениях, на различной скорости, в одном – все спальные вагоны международного класса, в другом – зачуханный второй класс, ведь третьего, кажется, уже нет… И каждый из нас едет в своем поезде, семафоры дают зеленый, локомотивы свистят – прощай, любовь, прощай, мираж, прощай… Так ведь, Гриша, пардон, товарищ Арнаудов?

Григор слушал в оцепенении: Анетта безошибочно выворачивала его душу наизнанку, и делала это без страха, без иллюзий, употребляя изящный слог, просто зависть брала. В ее состоянии это было не просто самообладание, а хладнокровие и ясновидение, которое никогда не было доступно ему самому. Сейчас все зависело от одного-единственного его слова. Он напрягся, словно готовился к безумному прыжку, и почувствовал какую-то резкую боль в паху – он не предполагал, что в эти минуты его взорванная страсть разлеталась на кровоточащие кусочки, которые годами будут давать о себе знать, перемещаясь по его телу, все пережитое с Анеттой завертелось в вихре, который подхватил их уютный дом, Роси и Тину, выразительный аккорд на пианино…

– Это так, Ани… – собрав все силы, произнес он. Он ожидал бурной сцены, был готов приняться ее успокаивать, даже овладеть ею на прощанье, как ему уже приходилось однажды, но Анетта взяла себя в руки, сделала беззвучный вдох, глубокий вдох, и так же бесшумно выдохнула.

– Что ж, Григор, благодарю тебя за откровенность. Было бы подло, если бы ты предпочел растянуть агонию, замять ответ этой ночью. Этой ночью… – повторила она больше для себя самой. – А сейчас я попрошу тебя одеться и оставить меня одну.

Анетта не изменила свою странную позу.

Не пошевелился и Григор. Он почувствовал, как с его плеч, с шеи, с темени медленно сваливался груз, о котором он и не подозревал и который тяготил его столько времени. Подобное ощущение он испытывал после сауны, когда выходил на свежий холодный воздух. Однако неожиданное желание Анетты остаться одной вселяло в него тревогу. Что она задумала, какую-нибудь женскую глупость? И куда ему податься посреди ночи?

– Я не могу оставить тебя одну. Могу просто перебраться в гостиную.

– Тогда уйду я, – отрезала Анетта.

Неужели мы до этого докатились? – спросил он себя.

– Не надо крайностей. Спокойной ночи.

Когда он выходил, в комнате стояло гробовое молчание.

* * *

Станчев провалялся около трех недель, подкошенный гриппом. Он не мог похвастаться крепким здоровьем, однако болел редко, особенно в летний период. Но в воскресенье проливной дождь и мокрая одежда сделали свое дело. Поднялась высокая температура, начал бить озноб, пища вызывала отвращение, и он быстро терял силы. За ним неотлучно ухаживала Петранка. Вызывала врача, бегала по аптекам, меняла постельное белье, кормила его, как младенца. Тронутый ее заботой, Станчев в очередной раз – а это бывало особенно болезненно после смерти жены – убедился, что к кровной привязанности к нему у его дочери прибавился какой-то атавистический, суеверный страх потерять и отца. Надо быть осторожнее, корил он себя, она же еще совсем не устроена в жизни… И добросовестно выполнял все просьбы и приказы Петранки.

По вечерам, выключив телевизор, она присаживалась к нему на кровать и заводила разговор о том, о сем, рассказывала о своих мучениях по поводу дипломной работы. Станчев был не очень-то осведомлен в последних проблемах на хозяйственном фронте, однако слушал со вниманием, даже пытался рассуждать на эту тему.

– Папка, я в полном мраке, – говорила Петранка, делясь впечатлениями об увиденном на местной текстильной фабрике. – Что касается владельца и хозяина, это толково, но вот тезис о государстве-владельце довольно спорный…

– Что значит – спорный?

– Очень просто: не государство, а общество – главный владелец. Государство – лишь аппарат общества, а не само общество.

– Оно его представляет, моя девочка.

– Пусть представляет, но не может его подменять. Например, что такое государственная собственность в текстильной промышленности? Это значит, что ею распоряжается министерство, разное начальство.

– Что ж в этом плохого…

– Как что – а субъективизм, волюнтаризм и прочее!

– Когда ты успела наглотаться всяких терминов? – у Станчева глаза полезли на лоб от изумления.

– Но ведь это моя профессия!

– По-моему, это скорее юридические термины. Разве не так, Петруша?

Петранка принималась торопливо объяснять, что совсем нет, и, возвращаясь к предмету разговора, приводила примеры с шоферами, продавцами, поварами – они вполне могут нанимать грузовики, гостиницы, магазины и киоски и распоряжаться их фондами. Станчев соглашался насчет шоферов и киоскеров, но возражал в отношении магазинов и гостиниц. Что же ты предлагаешь – частные магазины и мотели?.. Петранка разъясняла, что они не будут частными, а сданными под наем, для ведения деятельности под контролем государства и банка. А сейчас разве не так? – спрашивал непросвещенный Станчев. Дочь растолковывала ему разницу и доверительно понижала голос:

– Папка, я для себя определила, что главное – это саморегулирование и самоконтроль вот здесь и здесь, – она указывала пальцем на лоб и на сердце. – Я веду хозяйство, от меня требуется то-то и то-то, я делаю все по совести и в срок, но при этом рассчитываю на результаты, а не на какие-то твердые ставки и коллективные премиальные. И пусть тогда меня контролирует кто захочет и когда захочет, особенно банк – мне нечего скрывать, нечего приписывать или перекидывать ответственность на чужие плечи из-за того, что я ни в чем не заинтересована. И если один получает три, а другой – тридцать три, тут уж простите, кто сколько заслужил, столько и…

– Тебя послушаешь – так тебе все ясно, о каком же мраке может идти речь!

Петранка качала головой – одно дело грузовик или киоск, а совсем другое – текстильная фабрика. Как тут рассчитать: эти машины на вас троих, а эти – вам пятерым, поглядим, кто лучше справится. Производство не раздробишь, а раз это невозможно, все в руках коллектива с его чистым алиби, под которое не подкопаешься, – мы работали, сделали, заслужили. И отдельный человек со своим собственным умением, сноровкой, моралью снова тонет в общем котле – поди-попробуй изобрети и примени новый экономический механизм…

Станчев не знал, что ей и ответить, – для него хозяйственная деятельность всегда представлялась чем-то будничным и простым, без загадок, таившихся в человеческой душе и поведении, с которыми он сталкивался ежедневно. Велика премудрость – произвести кусок мыла или метр ткани. Ведь есть же машины, технологии, организация – производи в свое удовольствие, коли взялся за гуж. Из литературы он знал, что это основная сфера, в ней закладывается фундамент не только общества, но и истории, известны ему были и крылатые фразы, подобно той, что политика – это сконцентрированная экономика и так далее. Но его сознанием все это в свое время было воспринято как что-то общее, отвлеченное, он представлял, что все эти механизмы действуют чуть ли не автоматически, по верховному велению жизни и исторической логики. И его практически не посещала мысль, что в эти нерушимые основы вмурованы души, даже тени миллионов людей, для которых все это не только профессия, но и жизнь и судьба. Удивительные дела, заключил он, припомнив недавний разговор с Миховым.

– И что же выходит, Петруша, что в цеху приходится сталкиваться не только с технологией, но даже в большей степени с психологией? Ведь так, насколько я понимаю?

– Не знаю, папа. Могу только сказать, что излишний коллективизм вреден не меньше, чем излишний индивидуализм, хотя его и пытаются наградить обожествленным знаком.

Станчев напряг внимание. Насчет обожествленного знака, это не ее слова, да и вообще похоже, что она повторяет чьи-то речи.

– Прости, но тебя слегка заносит. Какой знак и кто его обожествляет?

– Все мы, папа.

– И что же, ты предлагаешь делать ставку на индивидуализм?

Петранка нахмурилась.

– Я говорю совсем о другом – о степени, а не о сущности.

Станчев почувствовал себя неловко, но, чтобы скрыть свое смущение, перешел в наступление:

– А ты, девочка, отдаешь себе отчет в том, что бы с нами было без обожествленного коллективизма? Как бы мы справились с рабством, как бы освободились и шагали вперед – полагаясь на волю избранных субъектов?..

Наведывался Михов, приносил лекарства, половина – народного, половина – французского происхождения. Выслушивал обе стороны, сперва одну, затем другую – altera pars[3], как он выражался.

– Надо прислушиваться к молодым, Коля, – сказал он, когда Петранка вышла из комнаты. – Дочка твоя мыслит по-мужски, да, да…

У Михова был свой взгляд на вещи. Он считал, что эти проклятые дилеммы разрешат грядущие поколения в будущем веке, – мы же грыземся по инерции, а речь идет о перевороте в мышлении и отношениях. Мы, говорил он, очертили лишь самый общий контур личности, а предстоит разрисовать его плоть, нанести светотени, изучить его анфас и в профиль, de profundis[4], а затем разработать, принять и узаконить ее статус – значительно более дифференцированный, чем мы имеем на сегодняшний день и чем он сформулирован в Magna charta[5]

* * *

Станчев слушал, неубежденный в правоте своего друга, равно как и в своей собственной.

В конце недели во второй раз позвонил Досев, осведомился о здоровье Николы и пообещал его навестить. А пока посылал курьера с важной информацией. Станчев ощутил в его голосе какую-то бодрую таинственность и не ошибся: курьер принес результаты проверки возможных контактов Кушевой и Арнаудова в стране и за рубежом. За границу в командировки вместе они не выезжали, однако один из городов, посещавшийся ими по отдельности, фигурировал три раза. Станчев подчеркнул это место в отчете и чуть не ахнул, опустив взгляд ниже: оба останавливались в один и тот же день в отелях в Русе и Пловдиве и в мотеле неподалеку от Сливена. Годы пребываний в этих отелях не совпадали с годами командировок за границу, которые были значительно позже. Наконец, наконец-то уцепился! – воскликнул про себя Станчев. – Седой выходит на сцену…

Он сразу же позвонил Досеву, оба были единодушны, что они напали на важный след, Досев обещал заскочить в ближайшее время. Готовься серьезно, сказал он Станчеву на прощание, лечись и готовь себя к пахоте…

Станчев позвонил и Михову. Миха, сказал он, ты мне очень нужен… Да, обстановка переменилась, я тебя жду.

Однако вместо Михова неожиданно заявился Балчев. В летнем костюме, загоревший, в отличном расположении духа.

– Здравия желаем, майор! – с порога прокричал он. – Старший лейтенант Балчев явился по собственному желанию…

Станчев засуетился, приготовил кофе, сменил пижаму на брюки с рубашкой.

– Итак, майор, собираюсь я сперва в командировку, потом – в отпуск. И тут мне в голову стукнуло – ану-ка позвоню ему сам, может, случайно понадоблюсь в это время, правда, неизвестно зачем.

– Ты откуда сейчас возвращаешься? – напрямик спросил Станчев.

– С одной деловой встречи с одним крокодилом. Звать его Арнаудов, одно имя чего стоит…

Станчев встрепенулся.

– Что-то знакомое имя…

– Шеф объединения. Сожрет нас, майор, крупная бюрократия! Есть у нас дополнительный план, и лимит есть, время не терпит, а он все согласовывает, согласовывает… Наконец подписал…

– Хорошо, слушаю тебя, – сказал Станчев.

Балчев пожал плечами: я же ведь сказал – долго буду отсутствовать, просто так зашел… Чудак, подумал следователь, прикидывая, что бы у него спросить.

– Слушай, Балчев, это все у меня записано, но ты можешь мне повторить, когда точно вы познакомились с Кушевой, когда расстались, когда она поступила к вам на работу?

Балчев точно припомнил годы и месяцы, и, сравнивая его показания со сведениями из справки, следователь решил, что связь Кушевой и Арнаудова предшествовала ее роману с Балчевым. Значит, они порвали отношения. Но когда и почему? И когда возобновили связь, если вообще такое было – параллельно отношениям с Балчевым или после аборта и их расставания? Очень важный вопрос. Кроме того, есть еще один момент – почему они стали встречаться снова и случайно ли совпадение города Ф. в их зарубежных командировках? Здесь надо щупать, Коля, здесь…

– Еще один вопрос, Балчев. Но прошу тебя быть объективным. Как вы расстались с Анеттой, кто был инициатором?

– Я же тебе говорил, что влез в другие дела на стороне, о чем Анетта не подозревала или, по крайней мере, делала вид, что не подозревает. А к тому же все это совпало с ее беременностью и абортом – тут уж я был категоричен. И она сама решила со мной расстаться, что, впрочем, было мне только на руку…

– Значит – она?

– Да, Анетта была честолюбивой и гордой, в этом ей не откажешь.

– А если бы она не полезла на рожон, что бы ты тогда делал?

Балчев почесал за ухом.

– У нас мужской разговор, ведь так?.. Всему виной ее беременность, майор. Думаю, если бы не это, я от Анетты так просто не отказался бы, она – страшная женщина… Была, земля ей пухом…

– Значит, на два стула хотел сесть?

– Второе приключение было лишь эпизодом, пришло и ушло – так, по крайней мере, я сейчас думаю.

– Но оно еще до сих пор тянется, не так ли?

– Да нет, там все было обрублено, майор! Еще после того нашего разговора у меня дома. Я понял твой намек…

– А партнерша?

– Эх, лучше не вспоминать!

Вот уж донжуан, подумал Станчев, до каких пор за юбками будет волочиться?

– Балчев, у вас налажены связи с городом Ф. С какими фирмами вы сотрудничаете?

Балчев перечислил фирмы и прибавил к ним название одной французской – конкурента.

– Кушева ездила в этот город три раза. Но ведь она не эксперт по оборудованию…

– По оборудованию – нет, а по технологиям – да. Потому-то и ездила.

– Тебе известно что-нибудь об этих ее поездках?

Он знал только о первой ее поездке, тогда Комитов советовался с ним, об остальных ему ничего не было известно. А в чем дело?

– Просто спрашиваю.

– Просто ты ничего не спрашиваешь, такая уж у тебя работа… Погоди, погоди, а ты часом не подозреваешь ее…

– Нет, Балчев. Я спрашиваю тебя, что ты знаешь в связи с ее поездками… Значит, ваше объединение делает заказы, а покупают другие?

– Совершенно верно, но только в отношении оборудования.

– А ездите вы вместе с другими специалистами?

– Не обязательно… Что попишешь – специализация…

– У меня больше вопросов нет, Балчев, если у тебя имеются – прошу, задавай. Кстати, о Кушевой продолжают болтать?

– Забыли о ней, майор! Я-то нет, для меня это невозможно, а вот другие – ни сном, ни духом… Впрочем, это естественно.

– А когда ты о ней вспоминаешь?

– По-разному… – Балчев вздохнул. – Скажу тебе откровенно: чувствую я какую-то вину перед этой женщиной. Залетела она от меня… Иногда спрашиваю себя: если бы тогда все обернулось иначе, если бы она сделала аборт без иллюзий, понимаешь, мне все кажется, что не было бы такого конца.

– Значит, ты связываешь ее смерть с абортом?

– Да нет, конкретно не связываю, а вот в целом… Если бы она осталась со мной, так бы дело не окончилось.

Следователь припомнил давешнее утверждение Балчева, что ее гибель не имеет ничего общего с их связью.

– Ты подозреваешь, что она впуталась в какую-то другую связь?

– Влипла она где-то со всего размаху, с отчаяния и от боли, не оглядевшись и не оценив обстановку.

– Разве она не была предусмотрительна?

– В жизни – да, а в любви теряла голову.

– Тебя кто-нибудь спрашивал о ней, интересовался?

– Кому бы это быть?

– Например, Ваневой.

– Какой Ваневой… аптекарше? Я ее не встречал уже несколько лет.

– А Комитов?

– Комитов? – удивился Балчев. – Что-то я не улавливаю, майор.

Балчев не улавливал ложного направления, по которому его толкал следователь: Станчев хотел, чтобы у того не осталось впечатления о повышенном интересе к городу Ф. и торговцам.

– Ты что, еще не привык к стилю моих вопросов?

– Давай-ка поменяемся местами и поглядим, как ты будешь реагировать…

Станчев проводил его до дверей, попрощались они полюбовно, хотя Балчев был снова предупрежден, что об их разговорах – никому ни слова.

После обеда появился Михов. Он застал Станчева на ногах, в домашнем халате, обалдевшего то ли от лекарств, то ли от новых сведений.

– Читай! – подал ему справку следователь. Михов прочел.

– Что скажешь – это след, а?

– След есть, cheri[6], улик нет.

– Будем их искать, Миха.

– Я думал по поводу твоего пресловутого сближения. Не понимаю, что оно может тебе дать. Вернее всего, он почует неладное и подготовит себе стопроцентное алиби – ежели он замешан. А если нет – еще больший ляпсус выйдет… Впрочем, не знаю.

– Что ты предлагаешь – вызвать его на допрос? Вот тогда-то он все концы спрячет. Ни допроса, ни обыска нельзя предпринимать. Это же, Миха, очевидно.

– А ты его подозреваешь?

– В общих чертах… Особенно из-за этого Ф… Мне нужно срочно проверить, что там закупал Арнаудов, это очень важно. Если окажется, что он подписывал сделки, по которым она была экспертом…

– Признаюсь, эта цепочка важная. Но что ты сможешь доказать? Там же все делается с глазу на глаз. Или ты намерен читать мысли своего Арнаудова?

– Интересные вы люди, черт бы вас побрал… Понаблюдаю за ним вблизи, обменяемся визитами, сходим на рыбалку – что в этом страшного? В конце концов, мы ведь соученики, земляки – случайная встреча, всякое бывает… А ежели он меня расколет, бросаю карты и сажусь за закон божий!

– И где ты будешь его прощупывать, здесь?

– А что мне мешает?

– Чудак ты, Коля. Ведь тебя может выдать любой сосед, мальчишка со двора. Не говоря о том, сколько людей тебя знают в городе.

– Ошибаешься, я не могу соперничать с известностью Бориса Михова.

В дверях показалась Петранка, на лице был написан вопрос: можно ли войти? Михов протянул ей руку и сказал Станчеву:

– Полный тараш[7] в гнездышке мадемуазели, полный.

– Что значит «тараш»? – полюбопытствовала Петранка. Михов объяснил.

– Оказывается, ты и турецкий знаешь?

– Через пень-колоду, Петранка… Как бушуют молодые страсти?

– Не так уж бушуют… – зарделась Петранка.

– Не дело это. Когда собираетесь любить – когда достигнете наших лет? – Михов тихо вздохнул, набрал полные легкие воздуха и Станчев, но Петранка не обратила на это внимание и неожиданно спросила:

– Дядя Боря, верно ли, что французы – вспыльчивый народ?

– Не подцепила ли ты какого-нибудь галла? Берегись.

– Какой там галл… Просто спрашиваю.

– Француз – ужасный индивидуалист, Петранка. Трибун, ворчун и индивидуалист. Внутри каждого из них кукарекает галльский петух. Знаешь, что больше всего меня поражало? Этот галльский петух и поразительное чувство иронии и самоиронии.

– Я вот сейчас читаю Стендаля, и у меня создается такое ощущение…

– Ты Рабле читала? Петранка покачала головой.

– А Франсуа Вийона?.. Нет. А Вольтера, Мольера? Начни с них, а потом уже возьмешься за Бейля.

– А знаешь, что папа у нас читает? Демосфена, Цицерона, Плутарха… И детективы.

– Да-а, Плутарх, – ностальгически произнес Михов. – Мудрые греки и тщеславные римляне. Различные масштабы исторической геодезии…

– Почему геодезии? – не понял намека Станчев.

– Как почему… С одной стороны, город-государство, который можно обойти пешком, а с другой – всемирная империя, облететь которую можно разве что на самолете.

В сущности, по поводу масштабов спор велся еще со студенческой скамьи, в нем участвовала и Ивон, прелестная Ивон, сейчас уже вся в морщинах – она лопотала по-болгарски, периодически переходя на французский и пригубливая красное винцо. Родом из района Бордо, она, также как и Михов, изучала право. Они сблизились незаметно, бывая вместе на прогулках и заводя спор обычно на ступеньках, ведущих к Сакре-Кер. На Монмартре они уже целовались, ароматный кофе дымил на их столике, а внизу тарахтело и скрежетало бальзаковское чрево города. Ивон расспрашивала его о Болгарии. О ее природе, городах и людях, заставляла его цитировать строки поэтов, напевать какую-нибудь болгарскую «шансон», мелодию которой она была не в силах повторить… Я поняла, говорила она весело, вы по крови близки корсиканцам… Но за шуткой сквозила издевка, которую он не мог стерпеть… Ивон, парировал Михов, насколько мне известно, нет ни одного француза или француженки, которые бы не восхищались корсиканцем с указательным пальцем, как бретонская морковь… Ты страдаешь от комплексов, мой мальчик, и именно наполеоновских, отвечала Ивон.

Михова же вгоняли в дрожь иные комплексы, особенно за столиком на Монмартре, под которым беспокойно переступали стройные ножки Ивон. И когда одной ночью между ними пали все преграды, Ивон с немыслимой быстротой изменила свое мнение по поводу мелодичности болгарских песен, звучности языка, страдания как исторического преимущества болгарина перед французом. По утрам она поднималась рано и приносила ему в постель молоко с булочкой, что-то напевала, расхаживая по комнатушке в мансарде на рю де Роз, пропускала лекцию за лекцией – их общая академия оказалась более привлекательной.

Он потерял ее еще в начале оккупации. В последнюю ночь перед нашествием она чувствовала себя неважно, глотала аспирин и кашляла, а он сидел подле нее и что-то бормотал о том, что будет с ними по прошествии времени, которое – хоть они и не подозревали об этом – для них уже истекло. На следующий день всю Францию охватил панический ужас, – уж больно французы рассчитывали на линию Мажино – и из Бордо прилетела телеграмма, чтобы Ивон немедля садилась на первый же поезд.

Михов не мог да и не хотел ее останавливать. На вокзале только отправление поезда смогло прервать их поцелуи, Ивон прослезилась, умоляла его последовать за ней, собрать багаж и приехать завтра, послезавтра, после-после… – когда ему удастся, дала ему ключ от отцовского дома – ах, этот ключ, он пропал вместе с ее фотографией еще на одной из первых его конспиративных квартир – человек в первую очередь теряет то, что ему особенно дорого. Больше они не увиделись да и не узнали друг о друге ничего. После окончания войны он послал ей несколько писем, все остались без ответа. А когда через десять лет он отправился на поиски ее дома в окрестностях Бордо, там уже жили чужие люди, которые ничего не знали о семье Ивон, уехавшей куда-то на юг…

– Пора мне идти… – внезапно поднялся Михов и, несмотря на просьбы хозяев остаться на ужин, быстро двинул восвояси.

К вечеру появился Досев с бутылкой водки – достаточно непривычный для него жест внимания.

– От тебя исходит сияние, как от самого Ивана Рильского[8]! – произнес он с порога. – Как себя чувствуешь?

Станчев выглядел уставшим, но в глазах его сверкали бодрые искорки. Начался разговор, они обсудили новую обстановку и столкнулись лбами, как козлы на мосту. Станчев отстаивал свой план, а начальство отвергало его. Досев считал, что перед тем, как что-нибудь предпринимать, надо как следует понаблюдать за Арнаудовым. Кроме того, через пару дней тот собирался отправляться в отпуск на побережье. Эта новость неприятно кольнула Станчева, но он не подал виду… Наблюдение наблюдением, но, в сущности, это будет слежка, и если Арнаудов замешан, то он и так страшится всего, как огня. А настоящее наблюдение может провести он сам, Станчев, с помощью непосредственного контакта.

– Опять твой психоанализ! – закипал уже Досев. – Снова тебя грызут сомнения и колебания?!

– Досев, не обижайся, пожалуйста… В моих руках след, а не улика, я не могу приняться за допросы и обыски, ты же сам это знаешь! И если хочешь понять меня до конца, то я сомневаюсь и в невиновности, и в возможной вине Григора Арнаудова.

– Иного я и не ожидал! Особенно, когда речь зашла о соученике и земляке…

– Извини, но в прежние времена за такие слова швыряли перчатку.

– Дуэль? – ехидно подхватил Досев. – Ты же стрелять не умеешь, Коля!

– А ты – ждать… Вообще…

– Ну говори!

Они глядели друг на друга, как петухи.

– Скажу, скажу, мне нечего скрывать… В тебе есть много полезных черт, Тодор, но и недостатков хватает. Ты готов обвинить человека в пять минут, только по подозрению. Ты – великий магистр подозрения!

– А ты – игуменка всепрощения! Остается только заняться богослужением…

Станчев поднялся, изогнув более обыкновенного свою ногу.

– В таком случае я и вправду отказываюсь вести следствие – да, отказываюсь!

Досев поглядел на него из-под бровей.

– Не имеешь права.

– Завоюю. Если понадобится, то и до министра дойду – можешь мне поверить!

Досева не надо было в этом убеждать.

– Ну и что – будем разыгрывать из себя оскорбленную добродетель? Какой от этого прок?

Станчев обиженно сопел.

– Послушай, человече… – смягчился Досев, проглотивший обидный намек на маниакальную подозрительность. – Ты выдашь себя на второй день. Кроме того, Арнаудов уезжает на море – ты что, будешь ждать, пока он вернется и двинет в горы, потом в командировку, в странствие, не знаю куда еще…

В глазах Станчева засверкали огоньки.

– Знаешь что… Ты решись на наблюдение, а мне позволь взять отпуск. Я буду действовать частным образом.

– Как это – частным?

– А вот так. Возьму свою дочку, и подадимся мы на десять дней к морю.

– К Арнаудову?

– Да.

– Да в этой толпе тебя и собаки узнают.

– Как раз в толпе это не так просто.

– Не могу тебя понять, – простонал Досев.

– Это не вчера началось, Тодор… Если меня раскусят, отстраните меня от следствия, накажите, отправьте на пенсию. И так время подходит.

– А в случае успеха – орден на грудь, да?

– С мечами.

– Ты упустил лишь одну деталь: если тебя раскусят, следствие провалится.

– Ничего подобного – случайная встреча бывших соучеников не может породить таких подозрений, я не из новичков.

– А Арнаудов, по-твоему, новичок. Эх, Коля, Коля…

– Хорошо, Досев, да можешь ли ты наконец понять, что перед тем, как вызвать его в свой кабинет, я хочу увидеть этого человека, поговорить с ним?

– Нет, не могу! – отрезало начальство, и разговор на этом был закончен.

Вечером Станчев позвонил Михову и поведал ему о своем споре с Лосевым… Миха, сказал он ему после всего, посоветуй – что делать. Пойти к высшему начальству или действовать на свой страх и риск. Мне все равно скоро на пенсию… Михов знал своего друга и задумался… На свой страх и риск, разумеется, не стоит. Попробуй – к высшему начальству… Что очень сомнительно, сказал Станчев… Другой путь еще более сомнителен, Коля… Знаю, Миха, но если наверху не одобрят, буду орудовать сам, у меня уже есть подробный план… Что тебе не сидится, брат, сказал Михов и пообещал выслушать подробное изложение плана под кодовым названием – операция «Сближение».

* * *

В понедельник, после восьми утра, на столе Арнаудова зазвонил городской телефон. Григор автоматически поднял трубку – в это время чаще всего звонило начальство или напористые клиенты. Огромной неожиданностью было для него услышать голос Анетты… Здравствуй, сказала она, это я. Если хочешь, можешь бросить трубку… Он не внял ее совету. Разговор вышел напряженный, что было вполне естественно после нескольких лет, минувших со дня разрыва. Анетта сказала, что звонит со своей новой работы. В свою очередь не пришедший в себя Григор выпалил, что все у него в норме, успешно стареет… Все мы стареем, сказала Анетта, только с различным успехом… Он спросил, не вышла ли она замуж… Представь себе, нет… Эх, при твоей-то молодости это не проблема, успокоил ее Григор, на что она горько рассмеялась – по крайней мере, так ему показалось. На этом разговор словно был исчерпан. Анетта дала ему свой служебный телефон, напомнила и домашний. Григор его не забыл… Если вдруг он вспомнит о ней, может позвонить в любое время. Вместо обещаний Григор пожелал ей здоровья и успехов…

После аборта и разрыва с Балчевым Анетта впала в кризис. С Ваневой она почти не разговаривала, часто забиралась в туалет и тихо плакала, размазывая косметику по лицу. Эти слезы были чем-то новым для нее – если не считать нескольких незначительных случаев, ей по-настоящему не приходилось плакать с очень давних пор, с детства. Что со мной происходит, спрашивала она себя, нервы никуда не годятся…

Ванева видела ее состояние, заговаривала с ней, приглашала на прогулку, в кино. Но ее попытки утешить Анетту оказывались тщетными – та захлебывалась от рыданий посреди фильма, внезапно раскланивалась на прогулке, оставляла недопитый кофе в доме у Ваневой и убегала прочь. Старая аптекарша заметила, что она глотает успокоительные таблетки, из самых сильных препаратов… Как бы беды не вышло, надо что-то придумать… И придумала. Убедила Анетту взять отпуск по болезни и погостить пару недель в родительском доме, у отца с матерью, ведь там и стены помогают.

Анетта провела около трех недель в своем родном городке. Апрель соблазнил природу расслабиться, грело мягкое солнце, пахло землей и древесной корой, распустились первые цветы, набухли сливы. Окруженная родительской заботой, Анетта заставляла себя быть приветливой, подолгу валялась в постели, помогала по хозяйству. Она взяла отпуск за дни дежурства и сдачу крови, да-да, она регулярно сдавала кровь, ведь это полезно для организма, да и группа крови у нее универсальная, самая требуемая. Мать испуганно восклицала: ты погляди, какая ты худышка, совсем без кровушки останешься, деточка моя… Анетта же в ответ насмешливо поглядывала на родительницу: крови-то у нее предостаточно, она молодая и крепкая, так что до старости ей с лихвой хватит да еще останется… Для чего же останется? – недоумевала мать, а Анетта игриво отвечала: для того света, мама, и там не обойтись без крови, ты как думала…

Старый Кушев поддерживал дочку. Сто грамм – это пустяки, Анетта – здорова, как дикая козочка, глянь какой живчик, кроме того, сдача крови засчитывается в актив, особенно на их службе, верно ведь, Ани?.. Анетта кивала и потом отвечала на обойму отцовских вопросов: как движется аптекарство, получает ли премии, значки, отмечает ли ее начальство… В последнее время, сообщала Анетта, зачастили к нам контролеры сверху, проверяют, наблюдают, а осенью отправлюсь на недельку в Румынию, это награда от управления за хорошую работу (Кушева сама не знала, как поездка по линии Балкантуриста, на которую она записалась, превратилась в служебную награду). Кроме того, начальство подбросило моей шефине Ваневой идею послать меня на специализированные курсы с отрывом от работы – ступенька выше по сравнению с обычной фармацевтикой.

После обеда Анетта отсыпалась, компенсируя ночную бессонницу. Обошла всех родственников, наведалась и к старым подругам. У одних уже были дети, другие недавно обзавелись семьями, но всех без исключения поглотили заботы и мелкие радости повседневья – выглядели все располневшими и, казалось, смирились с жизнью. Взять, например, Веси – какая тебе Веси, встретила ее раздавшаяся Ве-еса – за семьдесят кило, двое малышей, летняя прачечная, зимняя прачечная, пристройки к мужниному дому, мебель неведомого стиля, ковры, вышитые салфетки, муж работает у военных, хорошие деньги гребет, а она бросила работу в торговле, так что все в норме, а ты как, Ани? – Веса оглядела ее с макушки до пят оценивающе-завистливым взглядом. – Все еще одна?.. Что значит одна? – ощетинилась Анетта, задетая за живое. – Один – тот, кто решил остаться в одиночестве… Так-то оно так, только… И эта гусыня осмеливается меня жалеть, вскипала Анетта, да у самой талию днем с огнем не сыщешь…

Угощались домашней вишневкой, дедовским напитком, она даже позабыла его вкус. Что знает Веса о жизни – ни черта не знает: дети, пеленки и вишневка… Не бывала в Софии со времени учебы в гимназии, помнишь, как нас возили на экскурсию?.. Анетта помнила бестолково организованные посещения музеев и беглое ознакомление с памятниками культуры. Веса была тогда в школьной форме, ее родители с трудом сводили концы с концами, а Анетта вырядилась в новый туалет – слегка «фантазийный», как выразилась портниха. Столица произвела на нее сильное впечатление, днем – элегантно одетой молодежью и автомобилями, вечером – увеселительными заведениями. Да, здесь текла другая жизнь, бился другой пульс – созвучный ее собственному. Здесь, только здесь…

Она шагала рядом с Веселиной в ее школьном одеянии и белых носочках – неотесанная деревенщина. И Анетта не подозревала о том, что творилось в душе ее соученицы, смущенной пестрыми улицами, разодетым и напыщенным людом, летевшим в машинах и расхаживающим в предвечерние часы. Чем больше она наблюдала этот мир, тем больше сжималась, замыкалась в себе и считала часы, чтобы скорее переступить порог отцовского дома, почувствовать себя по-свойски, засунуть уставшие ноги под благодатную струю из чешмы…

Заглянула Анетта и в больницу в надежде повидаться со своим старым обожателем и учителем танцев – доктором, однако он подался в другие края. Но тут к ней стал клеиться молодой докторишка, психиатр, щеголь с бегающими глазками. Они отправились поужинать в единственный приличный ресторан – оркестр, бархат и просиженная мягкая мебель, певичка выламывалась, выдавая какой-то компот из балканской эстрады, вокруг расположились шумные компании, целый табун молодых жеребцов – кто с отцовскими, кто с собственными денежками.

Поначалу доктор пил умеренно, старался произвести благоприятное впечатление, только молол вздор. Ужасно пестрая компания – его пациенты, от проворовавшихся торговцев до шарлатанов и гадалок. Он их раскусывает с первого взгляда, с полуслова: этот придуривается, этому место в милиции, а не в дурдоме, а этому – взять лопату да землю копать. Наиболее занудным выпаливает на латыни замысловатый диагноз, тот и уставится, как баран на новые ворота, а в это время он-де прописывает ему валерьянку с витамином Це, тоже на латыни, все сходит… Кроме того, нет отбоя от обожательниц. Женский пол здесь голодный, что те волки. Чем тут мужики занимаются? Особенно гимназистки, дерзкие и жадные, как Пенелопа… Пенелопа не была дерзкой, возразила Анетта, хотя сама точно не знала, какой была супруга Одиссея. Однако докторишко, который тоже не знал ничего об этой мифической героине, кроме имени, не согласился… Женщина – дерзкое по природе создание, мозжечок, то бишь маленький мозг, заменяет ей большой. Была у них в институте одна студентка из Нова-3агоры, сущий зверь, на практическом занятии влепила пощечину ассистенту, тот подскочил, как ужаленный, а она, оказывается, разыгрывала этюд по маниакальности, как раз по теме семинара. И пока ассистент лихорадочно соображал, выгнать ее али не стоит, она наградила его таким голивудским поцелуем, что у бедняги аж поджилки затряслись и он весь обмяк, как подогретый воск…

Компания в углу расшумелась, кто-то высоким голосом фальшиво подхватил мелодию, зазвенели стаканы… Я же тебе говорил, воодушевился докторишко, delirium tremens[9]… И сам схватил стакан. Анетта пожалела о своем легкомыслии, стараясь улучить момент, чтобы сбежать. Но это оказалось совсем непросто. Психиатр надрался и заявил, что работа в этой дыре – лишь эпизод в его судьбе, а вообще клиническая практика – это глупость, без которой, увы, ему сейчас не обойтись… Глубоко в душе он чувствовал себя психиатром высокого класса, по ночам лишь два-три часа уделял сну, в остальное время исследовал мании полководцев. Начал с Аттилы и сейчас уже добрался до Наполеона, накатал девятьсот страниц клинического анализа, анализа исторического периода и в его рамках – истории болезней именитых пациентов. После падения Бастилии Франция была сексуально истощена, так как изначальная энергия трансформировалась в социальную. Повсюду – немыслимые менструальные смущения, проявлявшиеся в митингах и эшафотах. Аристократия впала в «меланхолиа прогрессива хроника», а народ – в «делириум тременс историка». А к тому времени потенция славянства растет. Вот тебе еще девятьсот страниц мелким шрифтом…

Верная своим привычкам, Анетта вытерпела доктора до конца и почти на плечах вытащила его из заведения, ко всему прочему и заплатив по счету, – психиатр безуспешно рылся в своих карманах, так ничего из них и не выудив. Но тут их постигло неожиданное кораблекрушение: они даже не успели ступить на аллею парка – кратчайший путь к дому Анеттиных родителей, как великий психиатр, израсходовавший всю накопленную энергию, каким-то фантастическим образом запутался в собственных ногах и шлепнулся, увлекая за собой опешившую Анетту. Они свалились в песок, снизу доктор, сверху – она, со сбитыми локтями и коленями. Не промолвив ни слова, Анетта выкарабкалась из глупой и постыдной позы, врезала своему гениальному собеседнику ногою в пах и кинулась бегом в сторону дома.

На следующий день после обеда, с пластырем на колене, она направилась за город. Тропинка вилась меж усеянных цветами и пчелами кустов, сквозь ветки которых стыдливо выглядывали фиалки. Пахло молодой зеленью и пыльцой, звучал голосок певчей пташки. Здесь, в этих местах, она любила бродить в детстве, с венком на голове и неясными порывами в груди. Это было самое прекрасное время. А годы летят, venena А, venena В, одна авантюра, другая – нет, с Григором это было не авантюрой, а целой подпольной организацией удовольствий, чья деятельность и закончилась шито-крыто: он дома, она дома, как будто ничего и не было… Потрясающий человек, полная противоположность Симеону – богеме с пустыми карманами. От одного она сбежала сама, другой же дал деру при первом намеке на беременность. Высокопоставленные ничтожества…

И все же, несмотря на аборт и горечь расставания с Симо, в глубине души она не таила на него зла. Со своей стороны он, может быть, и был прав – новое отцовство для него стало бы тяжелым грузом, да и для нее тоже – так, по крайней мере, думалось ей сейчас. Скорее промахнулась она – с этой беременностью, легкомысленно допущенным зачатием. Вот так-то. А Симо – просто мужик, от него веет какой-то бесхитростностью и честностью, он, конечно, не хватает звезд с неба, не философствует о цветах и ядах, не разыгрывает спектаклей. Порой он поражал ее своей откровенностью… Я просто балбес, Ани, привилегированный балбес. На том свете мне все отольется, если он, конечно, существует…

Григор – это совсем другое. Он не верит в загробную жизнь так же, как не верит она, – он верит в себя и полагается только на себя. И точка. И еще одна точка, для верности. Недоделанный, но с открытой душой, Симо отдавал себя в любви без остатка, выворачивался наизнанку – и от этого был счастлив. Григор же был зверем, хищником, который терзал и кусал до боли, до крови. А до и после этого был ласков и галантен, его мысль уносилась в поднебесье, если к тому времени не засыпала вместе с утолившим жажду телом. И все же… Противореча любой логике, всему опыту пережитого, она чувствовала, что Симо Балчев легко появился и легко исчезнет воздушным облачком воспоминания, даже несмотря на весь этот ад, связанный с абортом, а Григор останется в ее душе каким-то масляным нерастворимым пятном – так огромные танкеры оставляют целые эмульсионные непроницаемые острова среди морской шири, в то время как беленькие кораблики, чистоплотные и воздушные, просто бороздят море… Она беззаботно рвала стебли цветов и так же небрежно швыряла их прочь. Эти масляные, невыводимые пятна – в них содержалось все и, прежде всего, густота и липкость, которые тянули за собой другую густоту и липкость – непролазных болот страсти…

С холма открывался вид на городок, сжатый в центре и разбросанный по краям, не умещавшийся в своей одежке. Ей была знакома половина домов и дворов, их обитатели со своими привычками и вкусами. Все так почтенно, что даже воздуху не хватает. Она поискала глазами и нашла отцовский дом. Немного в стороне от его крыши – центральная площадь, удобно и приятно. А тебе не хочется возвращаться. Там тебя ждет обильный ужин – о какой фигуре и здоровье может идти речь! – будут глухо стучать тарелки в мойке, заработает телевизор, мать будет вязать и распускать пряжу, распускать и снова вязать, поглядывая одним глазом на экран, отец протянет ноги в носках, чтоб они не парились в туфлях без задников, и будет смотреть программу, которой он до конца не верит. Периодически отрываясь от телевизора, они обсудят прошедший день, упомянут о том и о сем, перемолют косточки того или другого. Пройдет первая волна зевков, заразительных, как грипп. Повздыхают и о ней, их дочери. Что там она делает одна, без надзору, без близкого человека. Для матери это остается тревожной тайной, для отца все ясней ясного: он прекрасно знает, чем бы занимался сам на ее месте. Он легко потягивается. Затем они обсудят планы на завтра – что кому надо будет сделать, обсудят скупо, немногословно. Венчает день развлекательная программа по телевизору. Светящиеся феерии и лес женских ножек немецкого демократического балета – отремонтированное наследие довоенных лет, как выражался Балчев. Прошла вторая волна зевоты, на этот раз со стороны матери. Ну что, будем ложиться? – предлагает она, неодобрительно косясь на длинноногих немок. Отец не торопится. А новости? – осторожно напоминает он, прекрасно зная, что последует в ответ: завтра их повторят по радио. Через четверть часа дом погружается в тишину, прорезаемую лишь отцовским храпом. Повеситься можно…

Она присела на теплый камень и принялась шарить взглядом по долине. Конечно же, она не имела права так строго судить своих родителей, знакомых, Веси, да даже этого несчастного докторишку. В жизни всему находится место, и особенно работе, каждодневной беготне, заботам, заботам. Она столкнулась с трудом и заботами еще в детские годы и понимала, что они неизбежны для большинства людей, что лишь единицы избавлены от них, но их снедают другие заботы. Так уж повелось. Внизу простирался нарядный городок. Местами громоздились новые здания, местами все еще ютились ветхие, ему так и не суждено разрастись и превратиться в солидный город, просто не было возможности, тем не менее он дышал своими маленькими, но здоровыми легкими – не тягаясь со временем и со своими разраставшимися по миру собратьями… Я здесь больше жить не смогу, с предельной ясностью подумала она, но я рождена здесь и выросла, и я не вправе судить… Невесть откуда рядом появился старик с выцветшей рабочей торбой на плече. Он приветливо поздоровался и прошагал мимо.

Этот вечер Анетта посвятила старикам, была ласковой и ловко орудовала по хозяйству. Они выпили с отцом чуть больше обычного, расслабились, припомнили ее детство, старика Кушева, ее деда, с его магазином, припомнили его смерть, легкую, каким был и его нрав. Потом Анетта рассказала о новинках в медицине, о прогрессе в биохимии, разговор перекинулся на инфаркты и рак. Анетта поведала об английском открытии по поводу сходства структуры раковой клетки и клетки вещества, регулирующего рост органов и затягивание ран, увлеклась и принялась расписывать своим благодатным слушателям нашумевшее направление в медицине – восстановление нарушенных иммунных функций, после чего организм – самый могущественный целитель – замещал бесчисленное количество неоткрытых лекарств, выкарабкивался сам, подобно тому, как это происходило в течение миллионов лет до появления медицины и фармацевтики. Она прочла в глазах своих слушателей гордость за свою умную дочь, воспарившую так высоко в небесах знаний, и ей стало тепло и немного горько. Отец сказал, что будущее в руках науки и что она должна попытать счастья в какой-нибудь лаборатории или институте, однако мать воспротивилась: в лабораториях работают с отравами, еще загубит здоровье, а потом придется глотать лекарства, которые сама же изготовила. Лучше остаться в аптеке… Она и без того торчит в аптеке, отрезал отец, а ведь человек должен стремиться к большему, уметь производить впечатление, добиться известности… Эх, известность известности рознь, не сдавалась мать. Взять хотя бы эстрадных певцов, дикторов телевидения. А ученого – кто его знает и понимает? Только люди из его окружения, по пальцам перечесть можно…

Посмотрели телевизор, мать отправилась спать, а они вдвоем с отцом остались за столом. Анетта тайком разглядывала отца. Кушев старел, как жил – с прикидкой, почти незаметно. Так старел и ее дед. А что ждет ее? Этот вопрос она никогда себе не задавала, потому он ее и озадачил. Ко всему прочему, отец еще поинтересовался, есть ли у нее приятель, собирается ли она выходить замуж, ведь время уже подошло. Что она могла ответить ему – рассказать о пережитом с Григором или с Симо? Конечно же, нет, хотя она предполагала, что эти вещи не вызовут у отца удивления. Вообще, ничего не зная о его личной жизни, она всегда чувствовала, что у отца есть свои маленькие тайны, что грешил он не только в молодые годы. Это ощущение было необъяснимо – да она и не пыталась найти ему объяснение, – и появлялось в минуты, когда Анетта подводила итоги своим собственным увлечениям. С отцом мы похожи, говорила она себе, а с мамой – ничуть.

Анетта ответила отцу, что больше времени проводит одна – не то, что кукует, просто не может пока найти подходящую партию, мужчины погрязли в прозе жизни. Внимательно слушавший Кушев спросил, что конкретно она имеет в виду… Как что?.. Разве не ясно – мало зарабатывают, трясутся перед начальством, лебезят, мелко живут. Чувствуют себя неуверенно, понимаешь?.. Кушев понимал, все это было ему прекрасно известно.

– Жизнь изменилась, Анетта, – медленно промолвил он. – Никуда не денешься, нет уже частной собственности, связей, чести. Сейчас мы ходим на службу, а служба – сама знаешь, что такое.

– Знаю, папа.

– Но самое важное то, что в подобном положении окажутся и твои внуки, и правнуки, так что, чтобы спастись, приходится приспосабливаться. Этих людей нужно обхитрить и обскакать – не знаю, понимаешь ли ты меня.

Анетта задумчиво кивнула.

– Засиделась ты в своей аптеке – мать-то не больно слушай. То, что ты говорила давеча о курсах, о поездке, – это хорошо, но этого мало. Мало, Ани. Надо завязать солидные связи – завоевать какое-нибудь мужское сердце, разумеется, не отягощенное брачными узами – с семейными не связывайся, развод – паршивое начало.

Анетта выслушивала отцовские откровения с удивлением и даже с восхищением. Кроме того, он просто был прав.

– Ты прав, папа.

– В свое время я тебе намекал насчет торговли, внешней. Должно быть, ты уже не помнишь.

– Я-то помню, но это непростое дело, дело случая.

– Случай предоставь судьбе. А ты потрудись, не полагаясь на фортуну, исхитрись, как говорят охотники, – суй дичи приманку, иначе крупный зверь на тебя не выйдет, особенно в аптеке. Да к тому же, на кой тебе сдался больной хищник…

Их взгляды встретились и разошлись. Анетте припомнились мытарства, связанные с пропиской. Чего ей стоило попасть в список остро требующихся кадров, с помощью каких ухищрений и какой ценой это далось…

– Случай и судьба – это одно и то же, папа, – продолжила она свою мысль. – Судьба без счастливого случая – словно погребение заживо, разве я не понимаю…

Кушев принимал эту точку зрения, но не без оговорок. Сама по себе судьба слепа, особенно если ты решишь плыть по течению: она непременно выкинет тебя на мель. Инициатива и только инициатива – чтобы обставить ее на поворотах, подкараулить и обогнать, пока ты молод.

– У меня есть знакомые во внешней торговле, – неожиданно выпалила Анетта, – но там предпочтение отдают мужикам. Вообще-то…

– Такая ты мне не нравишься. Кушевы не лыком шиты, не в их привычках задирать лапки кверху.

Здорово постарел, подумала Анетта, бормочет, как на сходке пенсионеров. В ее памяти промелькнули тени Симо и Григора, они менялись местами, мельтешили, подобно солнечным зайчикам, и исчезали. Где же она ошиблась, например, с Григором? Нигде, за исключением встречи в баре. Он для нее, конечно, не партия, как и она для него… Годы прошли в потаенных играх в удовольствия, исполненных скрытого напряжения. Подобно отключенной антенне, которая принимала и накапливала в себе это напряжение без возможности передать его дальше. Вот и я, как отключенная антенна, горько повторила она, мне уж пора ловить волны, исходящие из солидных источников, а принимаю лишь какие-то местные станции. Непутевый я человек…

– Я не задираю лапки кверху, папа, пока еще этого не произошло.

Подвыпивший Кушев разомлел, потянулся к дочери и погладил ее по голове. Анетта заморгала глазами под наплывом воспоминаний и покорно склонила голову: она не хотела, чтобы отец заметил навертывавшиеся на глаза слезы.

– Милая моя детка, – дрогнувшим голосом произнес Кушев, продолжая ее ласкать, – мы с матерью стареем, мы давно уже едем с ярмарки, думаешь, нам легко? Если б ты знала, как часто мы тужим, тревожимся о тебе, матери все внуки снятся, для нас нет большей радости, чем увидеть тебя устроенной в жизни… Ты умная, красивая и здоровая – не теряй времени, оно вводит в заблуждение молодость. И знай, что мы за твоей спиной, что бы ни случилось, за тобой и наш городок, он всегда за тебя замолвит доброе словцо перед вышестоящими инстанциями – я знаю, что говорю… А сейчас пора спать – первые петухи вот-вот пропоют…

Наутро Анетта села на проходящий скорый, в вагон первого класса, билет был заказан в исходном пункте – на вокзале причерноморского города. Она выглядела бодрой, даже чересчур деловая, не раскисла, увидев материнские слезы на перроне, пообещала чаще звонить по телефону, писать, а при первой возможности снова наведаться в гости. Она улучила момент и прошептала на ухо отцу: верь в свою дочку, папа, мне это очень нужно, понимаешь?.. Кушев с силой стиснул ее руку.

Несколько месяцев спустя Анетта повстречала на улице Балчева и, не успев даже опомниться, оказалась принятой на работу в его объединение.

* * *

Ранним июльским утром собственная «лада» Станчева, вымытая, с белыми номерами[10] и снабженная надлежащими документами, выехала на дорогу и взяла курс на море. Станчев натянул на себя полувоенную спортивную форму, извлеченную из чемодана, а Петранка походила на белую бабочку: красочная импортная тенниска, чесучовая юбка с целым рядом блестящих пуговиц, на ногах – белые импортные кроссовки и ослепительно белоснежные гольфы, нежно обрисовывающие линию голени. Рядом с ней на сиденье лежала пляжная шляпа с двумя кармашками на молниях. На шляпе синела эмблема известной фирмы, в чемоданах покоились вечерние костюмы.

Петранка никак не могла свыкнуться со своим новым обликом и время от времени одергивала то блузку, то юбку, опасаясь измять ее. Она ощущала мягкое прикосновение хлопка и холодный глянец шелка, чувствовала себя воздушной и гибкой. На поворотах выгадывала момент, наклонялась к отцу и тайком бросала взгляд на верхнее зеркальце.

Станчев заметил ее чисто женское волнение, но не подавал виду – в этих простых вещичках его дочка расцвела, распустилась, как гладиолус. Она уже женщина, сказал он себе, а я все считаю ее ребенком… И он задумался о ее уже женских заботах, об ее интимной, неизвестной ему жизни, одна мысль о которой отзывалась в нем неприятными уколами атавистичной ревности. Ему были знакомы ее друзья – соученики по институту, которые иногда приходили к ним в гости, участвовали в беседе за чашкой чая или кофе и чинно отправлялись восвояси, словно побывали на официальном приеме. Станчев понимал, что весь этот спектакль разыгрывается из-за него, и на душе становилось муторно.

А в том, что у дочери есть свои тайны, он вновь убедился несколько дней назад, когда посвятил ее в подробности предстоящей операции и возложил на нее роль своей спутницы. Летом Петранка обычно записывалась в стройотряд или сельхозбригаду, а оттуда уезжала в молодежный лагерь на побережье, Станчев же проводил свой отпуск чаще всего дома, периодически выбираясь на рыбную ловлю и на прогулки в горы в компании Михова. В этом году Петранка была освобождена от летних работ, и по ее намекам он понял, что она собирается поехать к морю с друзьями, как она выразилась – дикарем. Сие намерение не особо обрадовало его, но все же он проглотил эту новость. По внезапному поцелую своей дочери он понял, что молодежь, по всей вероятности, разбилась на пары – старая уловка и еще более древняя игра крови… Ознакомив дочь с целями предстоящего путешествия, он заметил, как по ее лицу скользнула тень.

– Петруша, – сказал он, когда они выбрались на магистраль, – ты когда точно собираешься отдыхать дикарем?

Он хорошо понимал, что до предполагаемого срока отбытия молодежной компании оставались считанные дни.

– Я передумала.

– Как так – передумала?

– А вот так.

По обеим сторонам дороги мимо них проносились серые вереницы металлических заборов, сковывавших свободу передвижения и скрадывавших линию горизонта.

– Предпочитаешь отмалчиваться?

– Давай поговорим о другом, папа.

Станчев решил сделать широкий жест. Сказал, что по окончании дел на море он сам доставит ее в южный городок (он еще дома отметил про себя, что его дочка предусмотрительно запаслась личным багажом). Петранка положила руку ему на плечо. Вокруг уже грудились окруженные буками и грабами предгорные холмы, мелькали долинки с ютящимися в их лоне селами и хуторами – ограды по краям дороги исчезли. Петранка засуетилась, налила кофе из термоса, намазала бутерброды, нарезала огурцов и принялась кормить отца, как ребенка. Затем включила радио, из эфира понеслись арии из итальянских опер. Зазвучали чистые, благородные голоса, то взмывающие в поднебесье, то низвергающиеся в пучину печали, когда же ария достигала пика, лавиной врывался смешанный хор, могучий и нежный, земной и окрыляющий.

– Красиво поют, правда?

Станчев не ответил. Вот так они путешествовали и в первой его инвалидной машине, в «москвиче», вместе с женой – подаваясь то в село, то в ее родной городок, редко – к морю. Они были молоды и привязанны друг к другу, он тогда только переступил порог следовательского ада, еще не отдавая себе отчета в том, что его там ждет, жена ходила на работу. Несмотря на первые профессиональные столкновения с людской мерзостью, в иные минуты он испытывал гордость за справедливое возмездие, к которому был причастен, более того, с наивностью неофита он верил в очищающую силу подобного возмездия – в сочетании с быстрым расцветом человечности оно должно было счастливо нейтрализовать жесткость следовательского ремесла. И он ласково поглаживал ладонь жены. Боже, как он был наивен…

А Жечки не стало – неожиданно, нелепо, болезнь скрутила ее за пару месяцев. Никто не мог даже предположить, что такая здоровая женщина может увянуть, как цветок без воды, растаять у них на глазах. И вправду, человеку не ведомо, что уготовила ему судьба, – и в этот миг впервые он вздрогнул при мысли о предстоящей встрече с Арнаудовым. Был ли этот человек виновен или речь шла о случайных совпадениях? По опыту он знал – да и упорное предчувствие, которое он безуспешно пытался отогнать, подсказывало ему, что такие случайности маловероятны. Правда, каких только сюрпризов не преподносит жизнь…

Он поглядел на высунувшуюся в окно Петранку и сказал себе: хорошо, что молодые пока далеки от смерти, да и от преступлений, настоящих, обдуманных, предумышленных. Невзирая на то, что они находятся в плену у своего молодого эгоизма, они все еще чисты, не испачканы мерзостью жизни. Вот и дочь его, увлеченная своим чувством, которого она не может скрыть, несмотря на все свои старания, как она не в силах скрыть естественное постепенное забвение своей матери – по крайней мере в его присутствии она вспоминала мать все реже, со сдержанной скорбью, граничащей с бесчувственностью. У молодых нет воспоминаний, которые их тяготят или угнетают, – в этом их палочка-выручалочка.

А может быть, он несправедлив? Может быть, Петранка вспоминает материнский образ значительно чаще, чем он предполагает, – в тяжелую минуту, наедине с собой, во сне или в мгновения счастливых всплесков? Он не знал этого да и не мог знать, а посему не стоит судить категорично. Вообще, ни о чем на этом свете нельзя судить категорично, даже когда обстоятельства исключают иную возможность…

– Папа, я все вот думаю об этом Арнаудове. Ты его хочешь подцепить на крючок, а сам не уверен, виновен он или нет…

Ему уже приходилось выслушивать подобные суждения от близких ему людей.

– Ни на какой крючок я его не собираюсь цеплять, Петруша, просто я хочу прощупать его и при этом сам испытываю сомнения, понимаешь?

Она хотела сказать, что все это ее озадачивает, что она не может представить себе отца в этой нечистоплотной роли, что, по ее разумению, было бы достойнее вызвать его на открытый разговор, и вообще…

– Знаю, что ты мне скажешь – что в рамках следствия это соответствует морали. Но представь себе, что этот человек не замешан, что они любили друг друга, а потом расстались – в жизни такое часто случается, и что сейчас он тайно приходит на ее могилу, озирается, умирая от страха, кладет цветы и убегает, чтобы никто его не увидел? Представь себе, что, поддавшись сомнениям, ты начнешь подозревать его еще больше, а он окажется невиновным?

Этот ребенок растравлял ему душу.

– Мыслишь честно, но непрофессионально, Петруша. У меня нет намерений подлавливать его и ставить ему капканы – просто хочу понаблюдать за ним в нормальной обстановке, а не в служебном кабинете, на фоне железных решеток.

– Ты мне никогда не говорил, что в твоем кабинете на окнах решетки…

– Они есть там, где проводятся допросы.

– Не могу понять, почему надо допрашивать людей на фоне решеток. Это же гнетет и вообще…

– Что – вообще?

Оперная музыка закончилась, послышался голос румынской дикторши, альтовый, раскованный. Петранка выключила радио.

– Вообще у тебя отвратительная профессия.

– Мучительная – это да, а ярлык «отвратительная» оставляю на твоей совести.

Она почувствовала резкость в отцовском тоне, подумала, что он разгневался, но ошиблась – отец просто почувствовал обиду.

– А насчет кладбища ты права.

Станчев произнес эти слова не без неловкости: о могиле Кушевой он забыл с самого начала, да и начальство упустило эту деталь. Хуже всего было то, что даже если бы они и установили там наблюдение, Арнаудов вряд ли попался бы в эту западню. Не решился бы он наведаться туда в эти первые недели, особенно если был причастен к ее смерти. Предосторожность взяла бы верх. Интересно, смог бы он позднее перебороть страх?..

К обеду они были неподалеку от его родного села, находившегося в пятнадцати километрах от трассы. Станчев сперва думал, что они заглянут туда на обратном пути, погостят день-два у родственников, но обещание, данное Петранке, заставило его сейчас свернуть на сельскую дорогу. Узкое шоссе извивалось между земляными насыпями и насаждениями плодовых деревьев, по обеим сторонам поля чередовались с ухоженными садами. На берегу реки, протекавшей среди зарослей вербы и ракиты, ярко зеленела люцерна. В свое время он любил нырять, как рыба, в ее теплую воду. Где-то там, за дубравой, где начиналось село, и случилось несчастье с его ногой.

У первых домов их встретил выводок бдительных и воинственных гусей, вытягивавших шеи в сторону машины. Они проехали половину села, оставили за спиной родной дом Станчева, побеленный, с пристройками, в котором обитали теперь чужие люди, и остановились около нового кирпичного строения с гаражом. Тут жил двоюродный брат Станчева, работавший техником в соседнем городке. Дверь оказалась на замке.

– В неподходящее время мы заявились, Петруша, все люди на работе.

Станчеву захотелось присесть в тенечке, расположиться по-домашнему, перекусить и поболтать с родными людьми, но об этом можно было мечтать только к вечеру, и они бы потеряли целый день. Он развернул машину, гуси проводили их в вызывавших смех воинственных позах, и к вечеру, измученные от жары, они разместились в меблированной комнате с телевизором и телефоном на базе отдыха у самого берега моря. Передохнув, Станчев оставил свою дочь принимать душ, а сам отправился на разведку.

Санаторий, где остановился Арнаудов, находился приблизительно в двух километрах в северо-восточном направлении, тоже на самом берегу. Станчев там не бывал, но изучил его месторасположение по карте, так что без труда обнаружил отклонение от главной трассы. По предварительным сведениям, для въезда не требовалось пропуска, а стоянка была на заднем дворе.

Он решил выйти из машины и оглядеть стоянку.

Ему повезло. Еще с первого взгляда он заметил новенькое «БМВ» Арнаудова, стоявшее не под навесом, а рядом с хозяйственными пристройками… Или они только что вернулись, или собираются прокатиться, решил Станчев, поглядев на часы. Четверть восьмого. Солнце еще светило, но тени уже были длинными – где-то через час начнет темнеть. Станчев сел за руль и выехал на главный путь, свернул на обочину и открыл капот. По совету техников следовало слегка вытянуть высокочастотный кабель из катушки, чтобы прервать цепь.

Мотор и вправду заглох. Станчев вытащил сумку с инструментами, вынул из нее клещи и отвертки и устроился на переднем сидении, направив зеркальце в сторону развилки. Он не предполагал, что они могут появиться на своих двоих, и сомневался, сумеет ли он проследить за ними, если они рванут на «БМВ». В сущности, он не больно рассчитывал на этот шанс – он упустил из виду, что дорога от дома отдыха к главному пути была довольно крутая, и сейчас понимал, что вся эта затея с поврежденным мотором была слишком наивной: если Арнаудовы решат выбраться в город или просто прогуляться, то непременно воспользуются автомобилем. Они, конечно, могут отправиться в гости или в ресторан без машины, на такси или на автобусе, иначе им нет никакого смысла выбираться на эту загазованную трассу. Мимо него с рычанием проносились машины, набитые курортниками, но никто не обращал внимания на зияющий мотор.

Приблизительно после получаса ожидания Станчев решил, что напрасно теряет время, поехал обратно на стоянку и, развернувшись, остановил машину. Куст, у которого он пристроился, частично прятал «ладу», однако перекрывал и видимость, а на заднем дворе дома отдыха не было ни души. Да, здесь жизнь повернута к морю, а не к суше, а предлога, чтобы сунуться туда, не было. Разумеется, можно было предпринять наиболее тривиальный шаг – завтра утром отправиться с Петранкой на пляж и случайно наткнуться на голого Арнаудова. Но стоит ли?..

Если бы Станчев решился на это сейчас, то он и впрямь бы встретил Арнаудова, но не в плавках, а в спортивном костюме, на одной из узких тропинок. Уже несколько раз Арнаудов выбирался вечером на прогулку «в гордом одиночестве», как он заявлял своей мадам и дочери. Еще в первый день после обеда с балкона их номера он бросил взгляд на шикарный отель, находившийся приблизительно в километре от них. И в памяти его тотчас всплыло видение ночного бара, одинокая Кушева, соблазнительно выгнувшая спину, сидя на высоком стуле, взгляды, которыми они обменялись, первые фразы. Уже несколько месяцев Анетта покоится в сырой земле. Он всякое мог предположить, но только не это, только не с ней… На похороны он не пошел, несмотря на то, что знал о ее гибели, не побывал он на кладбище и позднее – в этой жизни сентиментальность была непозволительной роскошью. Да и нечего было туда соваться – он мог бы столкнуться с родными Анетты, а кем он ей был? Никем.

Однако мысль о ней часто неожиданно посещала его. В его памяти возникало ее лицо, он чувствовал ее взгляд, слышал ее голос, в воображении оживали мгновенья близости, прорывались слова Анетты, ласковые и язвительные, и он с суеверным страхом отгонял эти видения…

Воспоминания особенно стали одолевать его здесь, у моря, в двух шагах от отеля, где они так быстро сблизились. Как назло, он просто не мог оторвать взгляда от громады отеля, ни тюль на окнах, ни плотные занавески не могли скрыть постоянно привлекающий его взор силуэт огромной, поставленной на попа спичечной коробки, светящейся по ночам десятками окон. И Арнаудов не выдержал и направился по тропинке к отелю. Бармен сменился, но обстановка оставалась прежней, и Григору стоило большого усилия удержаться от того, чтобы не занять место у стойки и не обратиться по имени к сидевшей к нему спиной девушке в джинсах – так сильно она ему напомнила Анетту.

Он присел в углу, заказал выпивку и закурил сигарету. Venena A, venena В. Концентрация зла, предупреждение природы в адрес жизни. Что его потянуло в тот вечер на эти заклинания, выглядевшие с сегодняшних позиций пророческими? Судьба играет нами, простыми смертными, а мы, как любопытные детишки, пытаемся ухватить змею за хвост. За свои прожитые полвека он редко задумывался о смерти, ее показ на киноэкранах не больно его трогал – в конце концов ее изображали актеры, остававшиеся после исполнения фатальных сцен в цветущем здравии, да, это было искусство, которому он не больно верил. Прощание с родителями более ощутимо сказалось на нем, особенно похороны матери, но ведь они взяли свое от жизни, все было естественно, хотя и причиняло боль.

Чувство, которое он испытывал к Анетте, нельзя было назвать любовью, вообще подобные страсти были ему слабо знакомы, и нынешняя его жалость была адресована больше себе самому. Жизнь была щедра к нему, природа одарила его крепким здоровьем, о котором не приходилось специально заботиться… А может, гибель Анетты – это высшее предзнаменование того, что всякое может случиться, нежданно-негаданно, без видимой причины – ведь причины чаще всего кроются где-то под спудом – по воле случая? В таких ситуациях обычно говорят: так ей было на роду написано… А что вот написано судьбой на его, Григора, роду – вот в чем заключается вопрос вопросов, все остальное от лукавого. И он потянулся к стакану…

Мимо Станчева проехала машина и свернула на узкую дорогу. Рядом прошла влюбленная пара, они сорвали несколько листьев с куста и продолжили свой путь. Время приближалось к девяти, смеркалось, загорались дорожные фонари. Прокол, сказал себе Станчев. Терпения ему было не занимать, но чем дальше, тем больше эта авантюра под названием «Сближение» начинала казаться непродуманной. Неужели Досев и Михов были правы, когда пытались его разубедить? Откровенно говоря, их доводы поколебали его решимость, они выглядели логичными, с его же стороны чувствовалась скорее авантюра, идея фикс, за которую он ухватился больше из упрямства, нежели из убежденности. Но почему он не мог заглушить в себе внутреннего голоса, интуиции, которая подсказывала ему, что надо рискнуть, что встреча с Арнаудовым приоткроет какую-то потайную дверцу, возможно, к третьему, неподозреваемому лицу, выведет его на какое-то совпадение, которое никто не смог заметить, на какую-нибудь мелочь, на которую в обычных обстоятельствах никто бы не обратил внимания. В этом-то и заключалась его идея фикс.

Станчев потянулся на сидении – усталость в теле и в ноге превратилась в тупую боль, его клонило ко сну. Ну, Шерлок Холмс, пытался он ободрить себя, не хватало еще заснять тебя скрытой камерой, потом бы не было отбоя от насмешек… И в который раз мысль его вернулась к Григору Арнаудову. Ну хорошо, произойдет у них эта случайная встреча, сядут они выпить по чашке кофе или по бокалу вина. А что потом? Григор был птицей высокого полета, и его совсем не просто было заинтересовать и увлечь общением, да и чем конкретно? Как можно было продолжить их встречи в Софии, на какой основе? На семейной? Исключено. На профессиональной? Аналогичная ситуация. Оставалось лишь прошлое: то, что они были соучениками, односельчанами, и, может быть, что-то еще, самое важное, что Станчев никак не мог нащупать.

Это «что-то» крылось в подстроенной случайности, двусмысленной, подстрекаемой сомнениями и предубеждением, которой он уже начинал опасаться, – а самое ужасное, если приглядеться со стороны, то не такой уж и чистоплотной, отнюдь нет. Хотя он совсем не желает Григору зла, ей-богу…

На следующий день вдвоем с Петранкой они забрались под отдаленный зонтик на пляже, читали, болтали о том, о сем и купались. Пляж перед домом отдыха был огражден и заполнен оголенными старшими офицерами и генералами, окруженными челядью. На берегу работал буфет с прохладительными напитками, пункт проката досок для серфинга, на которых пытались балансировать и чаще всего шлепались в воду молодые кандидаты в Одиссеи. Из радиоточки доносилась эстрадная музыка, спасатели тайком разглядывали генеральских внучек, периодически устремляя бинокли в открытое небо, словно именно оттуда ожидалось появление неприятельских подводных лодок.

Во время обеда к столику Станчева приблизился одетый в гражданское платье мужчина с бакенбардами и тихо поздоровался. Это был администратор базы, он осведомился, как они устроились, все ли в порядке, сказал, что если возникнут какие-либо проблемы, он к их услугам, и тихо прошептал номер телефона… Товарищ… Петров может рассчитывать на инкогнито, его пропуск действует в любое время… Станчев поблагодарил и по привычке заметил, что эту сцену наблюдают сидящие за соседними столиками. Администратор его успокоил: здесь любопытных нет, уровень слишком высок. Ах, чуть не забыл, информация для товарища Петровой: на первом этаже по вечерам работает дискотека, так что если желаете, можете потанцевать, имеется также теннисный корт и волейбольная площадка… На этом администратор откланялся.

– Начинает становиться интересно, не правда ли, товарищ Петров? – заметила, проводив его взглядом, Петранка.

– Ешь, – оборвал ее Станчев.

После обеда они отправились в город, прогулялись по приморскому саду, отведали мороженого и по предложению Петранки посетили древние римские термы. К вечеру Станчев снова занял позицию в кустах неподалеку от дома отдыха Арнаудова. Ну, Коля, авось повезет! – произнес он про себя и, как полагается в таких случаях, вытащил газету. Прошло около часа, движение по узкой дороге было слабым, никто не обратил внимания на остановившуюся «ладу» с белыми номерами. К семи часам сверху показались седовласый мужчина под руку с немолодой женщиной. Они направились к стоянке санатория. В скором времени он услышал шум голосов. Со стороны дома отдыха двигались седой мужчина и Арнаудов, также с легкой сединой в волосах, за ними следовали их жены и молодая девушка, по всей вероятности, дочь Арнаудова. Уткнувшись в газету, Станчев напрягся. Явно, компания была в хорошем настроении, женщины смеялись. Арнаудов, изысканно одетый, впрочем, как и его жена и дочь, изящно взмахнув рукой, поглядел на часы. Ждут кого-то или просто заказали такси, прикинул Станчев. Надо было взять с собой Петранку. Тревожило его и ненадежное прикрытие в виде кустов. Арнаудовым достаточно было сделать десяток шагов в сторону, чтобы заметить его. Он вжался в спинку сиденья. Нет, не дело это, надо было дать задний ход. Но тогда его выдаст шум мотора. Он поглядел себе под ноги. В крайнем случае можно было улечься на пол… Уж совсем он рехнулся…

Слава богу, компания потянулась к стоянке, Арнаудов снова поглядел на часы. Через мгновение из-за поворота показалась оскаленная морда «волги»-такси. Станчев использовал момент и завел мотор. Шофер такси заметил его, но не стал рассматривать, так как его внимание было сосредоточено на повороте, и Станчев дал задний ход, укрывая машину в кустах. Слышалось гудение мотора «волги», доносился приглушенный говор. Ждут вторую машину, подумалось Станчеву, откуда только ей здесь появиться? Он оглядел узкую дорогу, превращавшуюся внизу в тропку. Нет, путь был только наверх, к шоссе. И пока он гадал, вылезти ли из машины и отойти подальше по тропинке, прибыло второе такси, «лада», хлопнули дверцы, моторы взревели, и две машины со свистом и грохотом направились в сторону трассы. Через несколько секунд ринулся за ними и Станчев.

Как он и предполагал, они направились к туристическому комплексу. Он следовал за ними на расстоянии, пропуская вперед одну-две машины из потока, хотя шофер ехавшей второй «волги» мог бы и заметить его. Как в детективном фильме, подумал он рассеянно, разве что хуже закручено.

Такси выползли на панорамное шоссе и въехали в лес. Станчев потерял их из виду, прибавил газу и снова увидел зад «волги», которая шла на очередной поворот… Ясно, ресторан «Кошары»… Он проскочил поворот, свернул в аллею и вышел из машины. С холмика виднелась соломенная крыша заведения, холодно сверкали неоновые лампы, доносились музыка и гомон. Станчев пробрался сквозь покрывшие склон кусты и увидел возвращающиеся восвояси такси. Арнаудовых не было видно… Та-ак, сказал он себе, прислушиваясь к затихающему урчанию моторов, ну-ка поглядим, на что ты способен, Кольчо…

Спустя час вдвоем с Петранкой они обводили глазами толпу, шумно устроившуюся за столиками под открытым небом, и лишь после повторного осмотра обнаружили Арнаудовых. Те расположились у самого леса, под старым дубом… Ему легко будет меня заметить, оценил Станчев, это хорошо. Был бы только свободный столик…

А вот как раз свободного-то столика в саду и не нашлось.

– Петруша, – он стиснул руку дочери, – я надеюсь, ты не теряешь спокойствия?

Ладонь у Петранки была потная.

– Сейчас входим. Сперва поищем свободные места в саду, потом внутри, снова возвращаемся в сад и, озираясь, проходим мимо их столика. Спокойно, словно их и в помине нет. Остальное я беру на себя.

Они повертелись в центре сада, Станчев обошел сторону, противоположную той, где устроились Арнаудовы, спросил насчет столика у официанта, и тот послал его поискать внутри заведения. Они зашли в зал, затем снова вернулись на воздух. Станчев кивнул дочери и поплелся в сторону Арнаудовых, оглядываясь по сторонам. И Арнаудов его узрел. Станчев заметил это краем глаза и захромал обратно. Если он все правильно рассчитал, то тому следовало его догнать.

Так и произошло. Он почувствовал ладонь на своем плече и обернулся.

– Никста! – ухмыляющийся Арнаудов протягивал к нему руки. – Ты ли это?

– Визирь! – неизвестно откуда на устах появилось забытое прозвище.

Они обнялись.

– Эх, живой и здоровый!

– Живой и здоровый, Гриша!

– Сколько же лет прошло?

– Много.

Рядом с ними прилежно стояла Петранка. Арнаудов поцеловал ей руку и повел их к столику. Станчев уловил сдержанность на лицах спутников Арнаудова, что было вполне естественно для компании, в которую врывается чужой, и пока его соученик договаривался с официантом еще об одном столике, он заметил, как его внимательно изучает седой мужчина. Этот Вангелов – как порой имена липнут к людям! – немного усложнит сегодняшнее дело, а может быть, оно и к лучшему. Он – либо тоже генеральный директор, либо чуток повыше, что-то в этом роде. Все это время женщины разглядывали смутившуюся Петранку. Особый интерес она вызвала у Роси своим неуместно строгим вечерним платьем, уже слегка старомодным, своими беспомощно повисшими руками… Провинциалка, вынесла приговор Роси.

Притащили столик, стулья, они расположились, заказали ужин. Арнаудов наполнил бокалы.

– За товарища… – и он запнулся.

– Станчева, – подсказал ему Никола.

– За моего соученика и земляка Николу Станчева по прозвищу Никста… И за его симпатичную дочку, ваше здоровье!

И он вкратце припомнил гимназические годы, тридцать пять лет прошло с тех пор – честно говоря, я его позабыл, но одного взгляда, одного жеста было достаточно – а, Коля? Станчев благодарно кивал, а в его памяти далекое эхо повторяло: Визирь, Визирь, Визирь…

Как и полагается в таких случаях, они взаимно осведомились: когда и какой институт оканчивали, где работают, где живут, наведываются ли в родные места и прочее, прочее. Вангеловы слушали с легкой досадой, Тина рассеянно глядела по сторонам, в отличие от своей дочери, которая изучала Петранку. От Станчева не укрылся взгляд Вангелова, когда тот узнал, что земляк Арнаудова занимает должность военного советника. С этого момента все в нем словно переменилось, и он корректно вступил в разговор.

Человек не в силах предполагать, что ему подкинет случай, лепетал оживленный Арнаудов. Кто мог предположить, что они встретятся именно в этих «Кошарах», да еще спустя столько лет. Ты не видал Большого Христо?.. Станчеву не приходилось его встречать. Григор столкнулся с ним совсем случайно на ярмарке в Пловдиве, он женился там и осел, заведует одной строительной организацией, но, несмотря на годы, он все такой же – медлительный, рассудительный, с баскетболом, разумеется, завязал…

– А ты ничуть не изменился, Коля, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Станчев не пропустил мимо ушей народное выражение – Григор так и не стал стопроцентным городским жителем, как и он сам. А вот возбуждение Арнаудова его слегка озадачило. Насколько он помнил, Григор отличался именно обратным – сдержанностью. Вот так-то…

А причина оживленности Арнаудова была очень простой: несколько дней назад у него был день рождения – не будем упоминать даты и цифры – так вот нынешний вечер был посвящен именно этому событию. Выпалив неизбежные пожелания, Станчев пожал ему руку, они выпили до дна, при этом в душе следователя появился укор самому себе: промашка, Коля. Он запомнил уйму подробностей из досье Арнаудова, а день рождения прошляпил.

То ли из-за того, что общая беседа запиналась, то ли просто по традиции, но скоро компания разделилась на мужскую и женскую половину. Трое мужчин сдвинули свои стулья, сдвинули бокалы, Вангелов назвал имя своего знакомого, служащего в Генеральном штабе. Станчев ответил, что слышал о нем, но точек соприкосновения у них нет, несмотря на ежедневную координацию с представительством Объединенного командования. Это подействовало. Ни Арнаудов, ни Вангелов не проронили больше ни слова о его службе, чем подчеркнули не только солидность, но и такт ответственных работников. Станчеву была предоставлена возможность вести нейтральный разговор в диапазоне от перестройки центра столицы до содержания телевизионных программ. Вангелов только того и ждал:

– По мне, так на телевидении нет должного контроля, особенно с развлекательными программами. Эти кривляния, эти полуголые телеса… Так-то мы воспитываем молодежь…

Григор придерживался несколько иного мнения. Эстрада – это эстрада, всемирное явление, может быть, просто надо ее развивать. Вот со спортом у нас развитие и вправду запаздывает.

– Напротив, уж спорт суют-то во все дыры! – отрезал Вангелов. – Из спорта сделали целую империю. А работать кто будет?

Станчев сказал, что в среде молодых заметна определенная распущенность, но виновны-то в этом, в конце концов, мы, старшее поколение.

– Все это так, да не так, – возразил Вангелов. – Это смотря какое старшее… Вы, как я понял, занимаете ответственную должность. Он, – Вангелов кивнул на Арнаудова, – тоже. Моя милость в том числе. Спрашивается, разве мы несем вину за все это?

В памяти Арнаудова всплыл ученический глобус, и он вмешался:

– Что верно, то верно, в свое время мы были более собранными, старались, занимались комсомольской работой, даже танго танцевать стеснялись, а Никста?

Этого человека несет неведомо куда, подумал Станчев, и в его сознании всплыло видение выпускного вечера: он сам, распростершийся в ногах девочки, и разодетый Григор, помогающий ему подняться с пола… Спокойствие, Коля… Он выгадывал удобные мгновения и вглядывался в глаза Григора, полупрозрачные, оживленные спиртным. В них не крылось ни тени угрызений или обеспокоенности, напротив – они смотрели ясно и весело. Можно было только догадываться, какие страсти бушевали у них с Кушевой. Подобное впечатление производил и вид его широких плечей, буйной гривы, все еще упругая походка и энергичные движения. Как возможна такая скрытность при его обезоруживающей общительности? Что-то здесь неладно.

– Было дело, Визирь.

– Мне приходится часто бывать за границей, – продолжал Арнаудов, – на Востоке, на Западе, Стефан знает. И при первой возможности я стараюсь понаблюдать за жизнью там. В Союзе на меня производит впечатление серьезность молодых, чем-то зрелым тянет от них. На Западе картина пестрая, там всякого можно повидать, от хиппи и проституции до демонстраций и безработных. И при этом высокая материальная культура, даже расточительство.

– Гриша, за материальным и мы пытаемся поспеть. Рана не здесь, – снова вмешался Вангелов.

Из глубины заведения со звуками музыки появились переодевшиеся в народные костюмы оркестранты, а за ними с гиканьем и свистом выскочили статные девицы и парни – разряженные в цветастые национальные костюмы, с заученными улыбками на лицах. Хоровод начал виться между столиками, как хвост какого-то дракона, страстно зазывали кларнеты, как из подземелья гремел барабан, то здесь, то там сверкали очки в позолоченных оправах – похоже что немцы, слышались одобрительные возгласы с иностранным акцентом. Танец потянулся в их сторону, с перезвоном колыхались монетки на молодых грудях танцовщиц, взметались передники и развевались юбки, мелькали антерии[11]. Подпрыгивающая цепочка достигла их стола, и Станчев заметил на руке одной из девушек серебристый браслет. Массивный, тяжелый браслет, который он где-то уже видел… Да ведь точно, сообразил он, подобный браслет был у Кушевой, еще на нем было выгравировано большое Вэ. Визирь…

Он посмотрел на Арнаудова. Тот следил за танцующими, со скрытым интересом наблюдая за женщинами, по крайней мере так показалось Станчеву. Его взгляд переместился на Тину Арнаудову. Отставив стул, чтобы было удобней наблюдать за хороводом, она возложила свою полную руку на колени. Станчев глазам своим не поверил: чуть выше кисти блестел на свету такой же браслет, тот же самый, Анеттин. Та же форма, материал, инкрустация. Ни о чем не подозревая, Тина критическим взглядом обводила танцующих и оркестрантов, двигавшихся в такт глухим толчкам барабана. Он перевел взгляд на Арнаудова – тот хлопал в ладоши, расправив плечи и выпятив свою широкую и здоровую грудь.

Наконец хоровод и оркестр потонули в глубине ресторана, музыка захлебнулась, лишь в пространстве кружилось ее слабое эхо, но вскоре и оно заглохло. Компания снова разделилась на две группы.

– Хорошо танцевали, ловко, – выразила свое мнение Цветана Вангелова.

– Наоборот, лишь бы отметиться, – перебила ее Роси.

– Это же корчма, – примирительно отозвалась Тина.

Петранка дипломатично промолчала. Она уже подверглась подробному расспросу об ее образовании, о работе ее отца, о том, где они остановились, сколько раз купались, когда оканчивается смена. Хорошо, что она была смуглой, и при вечернем освещении был незаметен ее слабый загар. Она же сообразительно выкрутилась, сказав, что отец еще не был на пляже из-за высокого давления и сидел в комнате, а она больше лежала под зонтиком – и без того природа наградила ее темной кожей.

– А я сгораю, как ребенок, – призналась белолицая Цветана.

– И я, – присоединилась к ней Тина. – Если бы не солнцезащитные кремы, я бы уже давно коротала время в кожном отделении.

– А вы? – обратилась к Роси Петранка.

– Я? Я влезаю в море рано утром и вылезаю из него к обеду. А вы хорошо плаваете?

Петранка боялась воды.

– Какой у вас знак Зодиака?

Петранка назвала.

– Земной знак, мой антипод, – и мысли Роси моментально унеслись к Ивану. Еще начнет крутить роман с Эми, ничег


Содержание:
 0  вы читаете: Только мертвые молчат : Герчо Атанасов  1  Использовалась литература : Только мертвые молчат
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap