Детективы и Триллеры : Криминальный детектив : Ассирийское наследство : Наталья Александрова

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Если вы думаете, что очень легко призвать в мир зло, то вы жестоко ошибаетесь. Пытаясь похитить артефакт, необходимый для воскрешения ассирийской богини смерти, служители мистического культа затеяли такой переполох, что в нем под силу разобраться только детективу-любителю Надежде Лебедевой. Тут и серия загадочных убийств, и проделки ловких мошенников Лолы и Маркиза, стремящихся завладеть статуэткой богини и вернуть ее хозяину за вознаграждение. В общем, не видать этому круговороту конца и края, если бы не проницательность и острый ум Надежды...

Ассирийское наследство

Убаюкиваемый мягким покачиванием «шестисотого» «мерса», Толстый подремывал на заднем сиденье. Рустам, его телохранитель, вполголоса рассказывал шоферу похабный анекдот, и тот смеялся – тоже тихонько, чтобы не потревожить хозяина.

День выдался удачный, до виллы оставалось минут пятнадцать по хорошей дороге, а там его ждали необъятная джакузи и заводные сестрички Саша и Даша, непревзойденные мастерицы тайского массажа... В общем, все в кайф.

Вдруг машину тряхнуло, подбросило, повело по дороге юзом и развернуло поперек шоссе. Шофер, матерясь, крутил баранку.

Наконец ему удалось справиться с управлением, и «мерседес» остановился.

– Что за дела?! – рявкнул Толстый, приподнимаясь на сиденье. – Ты что, водяры нажрался? Ты понимаешь, блин, мразь поганая, кого возишь? Я тебя в выгребной яме похороню!

Шофер, бледный как полотно, обернулся к боссу и начал оправдываться:

– Колесо проколол. Колючка на дороге брошена, не увидел. Хорошо, с управлением справился. Не виноват я, шеф! Слава те, что дорога пустая, на встречной полосе никого не было!

В этот поздний ночной час на шоссе действительно не было ни одной машины.

Точнее, одна все-таки была: метрах в двадцати от развернувшегося поперек трассы «мерседеса» стоял темный автомобиль с погашенными фарами.

Почувствовав неладное. Толстый вытащил из кобуры пижонскую «беретту», щелкнул предохранителем и сказал Рустаму:

– Ну-ка, разберись, кто там с нами поиграть решил.

Рустам кивнул, вытащил из-под сиденья бронежилет, неторопливо надел его, приготовил к бою короткий десантный автомат, открыл дверцу и неожиданно исчез.

Толстый, хоть и знал Рустама не один год, никак не мог привыкнуть к его способности мгновенно исчезать и также мгновенно появляться. Именно эта способность помогла Рустаму выжить в Абхазии и в Чечне, в кровавых разборках начала девяностых, и именно за эту способность Толстый, влиятельный лидер одной из крупнейших группировок города, взял Рустама в свою личную охрану.

Прошло пять или семь бесконечно долгих минут, и Рустам возник возле приоткрытой дверцы «мерседеса».

– Шеф! – сказал он почему-то шепотом, низко наклонившись к хозяину. – Там никого нет.

– Ну и что? – недоуменно спросил Толстый. Настороженность Рустама, который никогда и ничего не боялся, передалась ему, и он тоже понизил голос:

– Ну и что, что никого нет? Может, они просто машину бросили?

– Не нравится мне все это! – прошептал Рустам, и вдруг лицо его исказилось короткой судорогой, он покачнулся и сполз по лаковому борту «мерседеса».

Толстый тихо выругался, открыл дверцу пошире и огляделся. Вокруг не было ни души.

Тогда он толкнул носком ботинка тело Рустама. Телохранитель перекатился на спину, подставив звездному небу бледное мертвое лицо с широко открытыми пустыми глазами.

– Что за хренотень? – пробормотал Толстый и влез обратно в машину.

На переднем сиденье трясущийся водитель бормотал всплывшие в памяти обрывки молитв. В остальном царила тишина. Прошло несколько минут. Совершенно ничего не происходило.

– Ну и долго ты будешь тут трястись? – прорычал наконец Толстый. – Давай меняй колесо, и поехали!

Водитель дрожащей рукой открыл переднюю дверцу, и в это мгновение из темноты возникли две призрачные фигуры.

Белые складки длинной бесформенной одежды струились, как лоскутья тумана, а над этой колышущейся одеждой сверкали золотые маски с черными прорезями глаз и вьющимися крутыми кольцами ярко-красными бородами.

– Что еще за цирк? – вскрикнул Толстый, поднял «беретту» и открыл огонь по одному из призраков.

Пистолет ходил ходуном в дрожащей руке, призрак приближался, никак не реагируя на выстрелы.

– Отче наш... – бормотал водитель на переднем сиденье, – да сбудется воля Твоя...

Толстый отбросил бесполезный пистолет, выскочил из машины и тяжелыми прыжками помчался к лесу.

Однако он не успел пробежать и половины пути, когда его схватила за плечо могучая рука. Даже сквозь одежду Толстый почувствовал ее леденящий, могильный холод.

Страшным рывком незнакомец развернул бандита к себе лицом и заставил опуститься на колени. Толстый поднял глаза. Над ним возвышались два призрака в струящихся белых одеждах и золотых масках. Один из них поднял руку, и в ней блеснуло широкое лезвие короткого меча.

От всего этого веяло таким древним мистическим ужасом, что Толстого наконец проняло. Он побледнел, так что лицо его цветом напомнило сырую картофелину, и севшим от страха голосом проговорил:

– Мужики, ну чего вам надо-то? Договоримся! Денег, может? Так об чем базар?

Однако призраки не издали ни звука. Широкий меч описал короткую дугу, и голова Толстого покатилась по асфальту.

– И прости нам грехи наши... – шептал шофер «мерседеса» синими от ужаса губами.

Монгол посмотрел на Степу своими змеиными ледяными глазами, закусил незажженную сигарету и прошипел:

– Придется, однако, с Шубой встретиться, перебазарить эти дела. Если это он Толстого упаковал – мало ему не покажется. Что он, однако, о себе думает? Он тут не один в городе, если что – быстро остановим.

– Шуба говорит – он не при делах, – вставил Степа, – просит «стрелку» в эту субботу, место – где скажешь.

– У Левы, однако, встретимся, – мгновенно ответил Монгол, – место хорошее, проверенное, второй выход есть. Ребят, однако, расставь загодя, чтобы без сюрпризов.

В субботу на дверях ресторана «Золотой барашек» появилась табличка «Закрытое мероприятие». Этот небольшой ресторанчик знающие люди обычно называли «У Левы», по имени хозяина, жизнерадостного и пузатого Левы Ашкенази.

Лева и сам неплохо готовил, но последнее время он передоверил кухню замечательному повару-армянину Хачику Айвазяну, а сам больше бывал в зале с клиентами.

Платил Лева Монголу, но тем не менее не ссорился ни с кем из конкурентов своего покровителя, и в его ресторане часто проводили «стрелки», зная, что веселый еврей, когда надо, нем, как рыба, и надежен, как автомат Калашникова.

Степа подъехал в ресторан за два часа до назначенного времени, обошел на всякий случай хорошо знакомое помещение, осмотрел все кладовки и чуланы, специальным прибором проверил отсутствие «жучков», расставил охрану.

Монгол приехал за пять минут до восьми, сверкнул от дверей ледяными недоверчивыми глазами. Лева вышел навстречу, без излишней угодливости приветствовал покровителя и предложил выпить для аппетита. Монгол попросил боржоми, сел за столик, взглянул на часы.

Ровно в восемь на трех джипах подъехал Шуба с охраной. Бойцы остались снаружи, Шуба вошел в зал вдвоем с Джафаром, своей правой рукой и «вторым я».

Худой, мосластый, с уродливым, изрытым мелкими шрамами лицом, Шуба слыл человеком жестоким, опасным и непредсказуемым.

Шрамы на лице остались у него от осколков противопехотной мины, которую в девяносто втором году конкуренты подложили в его подъезд. Шуба выжил благодаря чуду и бронежилету, конкурентов переловил поодиночке и убил с такой изощренной жестокостью, что слухи об этой расправе не затихали года два.

Шуба с Джафаром пересекли зал, поздоровались, сели за стол рядом с Монголом и Степой. Лева мелькнул в дверях, спросил, не нужно ли чего, и тактично исчез.

Верхний свет в зале был притушен, на всех столах горели свечи, создавая ощущение уюта и покоя.

Шуба достал сигареты, предложил Монголу, услышав ожидаемый отказ, закурил.

Выдержав приличествующую случаю паузу, начал:

– Монгол, Толстого я не мочил.

Монгол присматривался к собеседнику узкими холодными глазами, словно пытался влезть в его черепную коробку и понять – врет тот или говорит правду. Достал сигарету, закусил, не зажигая, – бросил курить, но старая привычка осталась. По-волчьи поведя головой, принюхался – в зале пахло чем-то сладковатым, пряным, незнакомым, а все незнакомое вызывало у Монгола недоверие. Подумав, что запах идет от ароматических свечей, успокоился и заговорил:

– Если ты ни при чем, почему на следующий день наехал на Шоту? Ты же знаешь, Шота всегда платил Толстому, если Толстого замочили – нужно на сходе решать. По понятиям хозяйство Толстого должно Фрунзику отойти, если не согласен – на сходе перебазарим, а ты сразу на Шоту наехал! Сам понимаешь, что люди подумали!

Вдруг Степа почувствовал какое-то внутреннее беспокойство. Что-то было не так, какая-то не правильность ускользала от его сознания. Он встал из-за стола, сказал Монголу, что хочет проверить охрану, и вышел из зала.

В коридорчике между залом и кухней сидел на табурете, прислонившись спиной к стене, молодой рыжеволосый боец с автоматом на коленях. Его поза насторожила Степу.

– Ты что, спишь, блин? – вполголоса окликнул он бойца.

Тот не шелохнулся. Степа одним прыжком подскочил к парню и прикоснулся к плечу. Этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы боец мешком свалился на пол. Степа, тихо выругавшись, нагнулся к нему и прижал палец к шее, чтобы прослушать пульс. Пульса не было. Парень, был мертв.

Степа выхватил из мертвых рук автомат, бросился к заднему выходу из ресторана, где должен был стоять еще один боец, но уже издали увидел распростертое на полу безжизненное тело. Резко развернувшись, побежал к залу, чтобы предупредить Монгола, но неожиданно почувствовал легкий укол в шею. В глазах потемнело, воздух стал тяжелым и колючим, как битое стекло. Степа попытался вдохнуть, но дышать битым стеклом невозможно. Он споткнулся и тяжело рухнул на пол.

* * *

Монгол снова принюхался. Этот сладковатый запах ему определенно не нравился.

Степа подозрительно долго отсутствовал...

В зале вдруг стало светлее, хотя по-прежнему горели только свечи на столах. И все звуки стали громче, отчетливее, и душу Монгола наполнила странная беспричинная радость... Привычная звериная настороженность, оттесненная в темный уголок души, кричала об опасности. Все ощущения были такими, как будто Монгол принял большую дозу дури.

Он дернулся, потянул руку к кобуре, закрепленной под мышкой, но рука не слушалась, она стала чужой, посторонней. С трудом переведя взгляд на Шубу, Монгол увидел, что тот тоже явно не в себе. Шуба пытался что-то сказать, но из его горла вырывалось только бессвязное мычание. Большие руки лежали на столе и тряслись мелкой дрожью, в глазах горела адская смесь паники, ужаса и ненависти.

«Нас обоих подставили, – понял Монгол, – он точно так же, как я, не может шевельнуть рукой. Какая же сволочь все это устроила? Неужели Степа?»

В зале повеяло странным сырым холодом, и в дверях появились две призрачные фигуры.

Белая бесформенная одежда колыхалась, как плотный утренний туман. Лица незнакомцев закрывали золотые маски с черными провалами глаз, из-под масок на грудь ниспадали ярко-красные, вьющиеся крупными кольцами бороды.

«Дурью обкурили, – подумал Монгол, – что за хреновина мерещится?»

Он попытался шевельнуться, но тело было совершенно чужим. Не удавалось двинуть даже пальцем.

Привидения в золотых масках медленно, торжественно приблизились к столу, за которым, как манекены, сидели парализованные бандиты. Одни из краснобородых поднял руку, и в ней появился короткий широкий меч. Тускло блеснув в свете свечей, меч описал плавную кривую, и голова Шубы с гулким стуком покатилась по полу. Из разрубленной шеи ударил кровавый фонтан и тут же иссяк.

"Я сплю, – думал Монгол, – я сплю.

Проснуться бы, проснуться бы, проснуться бы!"

Но проснуться он не успел. Короткий широкий меч поднялся еще раз.

– Ну, что смотрела на выходных? – спросил Коля с хрустом потянувшись.

Магазин был пуст, делать совершенно нечего.

– «Рыбу-меч» взяла в прокате, – охотно ответила Татьяна, – ничего, приличный боевичок, Траволта в главной роли.

– Кончай базар! – прикрикнул Илья Борисович. – Жирный карась плывет!

Действительно, дверь магазина открылась, и, поддерживая под локоток удивительно красивую блондинку в кремовом кашемировом пальто, еле сходящемся на животике восьмого месяца беременности, вошел вчерашний крупный покупатель.

Илья Борисович, сложив руки на животе и маслено поблескивая предвкушающими прибыль глазками, вышел навстречу дорогому гостю.

– Стул даме вынеси! – вполголоса скомандовал он Коле.

– ..и до сих пор в салоне полно собачьей шерсти! – договорила женщина начатую на улице фразу.

Мужчина улыбнулся, подвел ее к моментально возникшему стулу и пошел за Ильей Борисовичем в святая святых, в директорский кабинет, где происходили самые интересные и приятные события – оплата самых крупных покупок черным, как негритянский вождь, налом.

– Что у вас творится? – капризным голосом обратилась дама к продавцам. – Вся улица перерыта, не подъехать! За углом пришлось парковаться – А мы-то тут при чем! – фыркнула невоспитанная Татьяна, с завистью взиравшая на отвратительно богатую блондинку с ее чудным пальто, сногсшибательными сапогами и умопомрачительным мужем.

Коля пнул некультурную коллегу под прилавком и, чтобы загладить ее мелкое хамство, подкатился мелким бесом к клиентке с развязно-угодливой улыбкой.

Он ценил свое место в приличном ювелирном магазине и не хотел рисковать им из-за такой мелочи, как скверный характер напарницы. Перед женой богатого клиента нужно прогибаться, вылизыватьее, забыв чувство меры и приличия.

– Может быть, вам кофейку сварить?

– Не надо! – огрызнулась блондинка. – Кофе в моем положении вреден.

– А может быть, вы пока посмотрите еще какие-нибудь украшения?

– Молодой человек, не расходуйте на меня свой энтузиазм. Я сегодня так насмотрелась всякой дряни и так находилась по магазинам, что хочу просто посидеть в тишине, пока муж рассчитывается с вашим хозяином! Все, что хотели, мы уже выбрали.

Неожиданно дверь магазина с грохотом распахнулась, и в него ввалился работяга в грязном комбинезоне. Появление такого персонажа в ювелирном магазине ничуть не лучше, чем коллективное акробатическое выступление стада слонов в посудной лавке.

Коля бросился навстречу нежелательному посетителю, но тот с порога заорал:

– Чей, блин, там джип? Какая, тля, раззява его поставила? Мы там работы ведем, а он, блин, свое корыто пристроил! А ну уберите его сейчас же, к чертям собачьим, а то, блин, я его бульдозером в яму сворочу и скажу, что так и было!

Беременная блондинка тихо взвизгнула и умоляюще посмотрела на Колю:

– Молодой человек, зайдите скажите Толе. А то этот козел действительно своротит «лендкрузер»!

Коля с пониманием кивнул и бросился в кабинет Ильи Борисовича.

Работяга повернулся к блондинке и рявкнул:

– За козла, блин, ответишь! Да не была бы ты баба, да беременная, я бы тебя саму бульдозером утрамбовал!

Рыкнув на окружающих, он выскочил из магазина и пропал.

Из кабинета директора выбежал разъяренный клиент, помчался к двери. Илья Борисович кричал ему вслед:

– Не беспокойтесь, я вам все упакую!

Через минуту все будет готово! Я вам к машине вынесу.

Клиент хлопнул дверью, не оборачиваясь на блондинку. Та вскочила и бросилась следом. Илья Борисович проводил посетителей сочувственным взглядом и значительно произнес:

– Какие люди! Вы не представляете, какую сумму он у нас оставил! – и, выразительно подняв глаза к потолку, удалился в свой кабинет.

Через минуту беременная блондинка снова вошла в магазин и сказала:

– Я заберу покупку. Анатолий там ругается с работягами, это надолго.

Илья Борисович с подобострастной улыбкой вынес даме аккуратно упакованную коробку, проводил ее до дверей, снова воздел очи к потолку и повторил со священным трепетом:

– Какие люди! Какая сумма!

Еще через пять минут дверь магазина снова распахнулась, и вошел тот самый «жирный карась», крупный покупатель, муж беременной блондинки.

– Чего же вы? – с легким недовольством обратился он к Илье Борисовичу. – Обещали к машине вынести...

– Но.., но ведь покупку забрала ваша супруга, – робко проговорил Илья Борисович, бледнея от страшной догадки.

– Какая еще супруга?! – взревел покупатель. – Ты что такое несешь? Ты кому отдал мои бриллианты?!

– Но ведь.., дама, которая была с вами.., она сказала, что вы...

– Ты, скотина, ври, да не завирайся!

Я эту телку беременную первый и последний раз в жизни видел! Машины рядом припарковали, помог дверь открыть! Двадцать тысяч баксов, как одну копеечку, тебе, скотина, выложил, а ты отдал все какой-то беременной шлюхе?

Илья Борисович икнул и сел на оставшийся от блондинки стул. Метаясь по салону, как раненый слон, едва не сокрушив витрины, клиент, с которого в мгновение ока слетела вся респектабельность, перемежая рассказ отборным матом, поведал, как было дело. Он припарковал свой джип в стороне от магазина за углом, и тут же рядом остановился роскошный белый «мерседес» – купе, из которого выпорхнула шикарная блондинка с несколько тяжеловатой фигурой. Встретившись глазами с хозяином джипа, блондинка улыбнулась ему открыто и дружелюбно, затем ее ясное личико несколько омрачилось – дорога к магазину была перерыта. Хозяин джипа не растерялся и предложил милой даме в интересном положении свою помощь. Рука об руку они дошли до магазина, причем блондинка мило лепетала что-то о муже, который послал ее приглядеть себе подарок к рождению ребеночка, о собачке, оставленной дома без присмотра.., клиент не очень-то слушал обычный бабский треп.

Таким образом, у продавцов и хозяина ювелирного магазина создалось впечатление, что богатый клиент пришел с супругой. Блондинка не только не опровергла это утверждение, но открытым текстом назвала находящегося в кабинете клиента своим мужем.

Теперь всем стало ясно, что хамский работяга с бульдозером был подставной. Мошенническая операция прошла как по маслу.

– Подставили, – бормотал Илья Борисович, потирая левую сторону груди.

Его, опытного человека, умевшего с первого взгляда определить, на какую сумму можно раздоить клиента, провели, как последнего лоха на рынке! Бриллиантовое колье ценой в двадцать тысяч баксов уплыло в неизвестную туманную даль!

Продавец Коля думал о том, какое счастье, что хозяин сам, своей собственной рукой отдал колье мошеннице. Если бы это сделал Коля, не миновать увольнения, да, пожалуй, и часть долга на него повесили бы...

Продавщица Татьяна вдруг вспомнила прошедший выходной, когда она познакомилась в баре с очень привлекательным молодым мужчиной. Они выпили по паре коктейлей, потом он предложил пойти в ресторан. Она слегка опьянела от шампанского и много болтала. А ее спутник внимательно слушал, умело наводя разговор на место ее работы, и все подливал и подливал вина, и Татьяна выболтала ему и про строительные работы, ведущиеся возле магазина, и про богатого клиента, который присмотрел замечательно дорогое бриллиантовое колье и в понедельник утром придет с деньгами.

Они расстались очень мило, молодой человек дал Татьяне свою визитку, просил звонить. Сейчас Татьяна поняла, в чем там было дело. Визитка лежала в сумочке.

«Выбросить скорее!» – подумала Татьяна, хотя визитка, естественно, была фальшивой.

Клиент подошел к Илье Борисовичу и тронул его за плечо.

– Деньги назад отдашь! – потребовал он.

– Позвольте! – проскрипел Илья Борисович. – У меня нет уверенности, что вы сами не приложили к этому руку.

Он втянул голову в плечи, ожидая, что разъяренный клиент применит рукоприкладство.

Клиент же отчего-то успокоился. Он нагнулся к Илье Борисовичу и произнес ему на ухо несколько слов.

Илья Борисович послушал и понял, что деньги придется вернуть.

* * *

Надежде Николаевне снилось, что ее похитили дикари из племени мумбо-юмбо, как в рекламе жевательной резинки. Они утащили ее в пещеру, где было страшно жарко, положили на раскаленную сковородку, а сверху прижали чем-то тяжелым, как цыпленка табака. Надежда пробовала кричать, но не получалось – рот забили мягким. Она шевельнулась, и в грудь впились тысячи игл, а точнее – десять. Надежда чихнула и проснулась.

На ее груди лежал кот Бейсик и в такт мурлыканью регулярно впускал и выпускал когти. Это была его утренняя зарядка. В комнате была страшная жара, судя по всему, включили-таки паровое отопление, несмотря на то что сентябрь в этом году выдался на удивление теплый – днем доходило до двадцати градусов, как летом. Но положено топить – они и топят. Надежда отбросила одеяло и перевернулась на живот, с трудом сбросив кота. Однако все равно дышать было нечем, тогда она села и попыталась раскрыть глаза.

«Видел бы кто-нибудь меня со стороны, определенно посчитал бы, что тетя мается тяжеленным похмельем», – невесело подумала Надежда.

Она тут же порадовалась, что никто, кроме кота, ее не видит в таком ужасном состоянии. Мужа не было дома, и вернется он очень нескоро. Надежда немножко погрустила по этому поводу, но решила, что все к лучшему.

Глаза удалось разлепить с большим трудом, но когда в них попал солнечный свет, Надежда охнула и прикрыла их снова рукой.

– Бейсик, сколько же времени? – жалобно протянула она.

Кот, отреагировав на свое имя, рявкнул в ответ злобным мявом, мол, давно пора кормить домашнее животное.

Тогда, повернув голову в ту сторону, где по ее предположениям должны были находиться настенные часы, Надежда осторожно приоткрыла один глаз. На часах, если не врали, было четверть двенадцатого, стало быть, сегодня Надежда Николаевна спала всего четыре с половиной часа.

– Очевидно, в моем возрасте нельзя так наплевательски относиться к собственному здоровью! – произнесла Надежда вслух, сразу стало противно, потому что вспомнился этот возраст.

Дело в том, что весной Надежде Николаевне исполнилось пятьдесят лет. И хоть торжественный юбилей удалось по чистой случайности замотать, то есть не было торжественных поздравлений от начальства с пожиманием рук и троекратным лобызанием, и мужчины не глядели с лицемерным удивлением – мол, кто бы мог подумать? – а на вид такая молодая, – и сотрудницы помоложе не улыбались злорадно, как будто сами через несколько лет не будут в таком же положении, заразы, но все равно перед самой собой Надежда не могла хитрить: факт остается фактом, возраст уже солидный.

Собственно, на здоровье Надежда не жаловалась, но в экстремальных случаях, вот как вчера, организм уже не мог работать как часы. Она наконец полностью открыла глаза и потянулась. Спина и плечи ныли, как будто по ним проехался паровой асфальтовый каток. Надежда поморщилась, нашарила тапочки и побрела в ванную.

Невзирая на яростные протесты кота, который требовал, чтобы она немедленно направилась на кухню и предоставила ему полноценное питание, Надежда приняла контрастный душ и почувствовала себя если не хорошо, то более или менее сносно. Теперь требовалась большая чашка крепкого горячего кофе, и хорошо бы позволить себе нормальный бутерброд с колбасой, для поднятия жизненного тонуса.

Надежда Николаевна последние пять лет очень следила за своим весом, то есть регулярно взвешивалась, и с грустью отмечала, как стрелка медленно, но неуклонно ползет вправо, и в конце концов, как женщина, твердо оценивающая свои возможности, пришла к выводу, что без посторонней помощи она вряд ли сумеет резко похудеть и что в ее силах только задержать стрелку весов на месте. Однако и это при ее всегдашнем отличном аппетите оказалось трудновато, тем более что муж Надежды Сан Саныч в свои пятьдесят пять лет был подвижен, подтянут, худощав, ел что хотел и ворчал на Надежду, чтобы не маялась диетами – все равно ничего не поможет, а только здоровье пошатнется.

Словом, в этом вопросе муж Надежду совершенно не понимал и не поддерживал.

Во всем же остальном между супругами наблюдалось полное согласие вот уже восемь лет их совместной жизни. Брак у обоих был второй, дочка Надежды Алена жила с мужем и ребенком в Северодвинске – муж ее был военным моряком.

У Сан Саныча тоже были взрослый сын и внук, он был к ним очень привязан, но, по наблюдению Надежды, больше всех на свете он обожал рыжего кота Бейсика, во всяком случае, смотрел на кота он гораздо ласковее, чем на собственную жену. Кот это чувствовал и расцветал рыжим махровым цветом, доводя понемногу их однокомнатную квартиру путем располосовывания обоев и раздирания. мягкой мебели до уровня ночлежки, красочно изображенной в пьесе Горького «На дне».

Сан Саныч уехал к родственникам в подмосковный город Загорск. Его двоюродный брат стал что-то прихварывать и очень просил приехать повидаться хоть на недельку, Надежда заправила кофеварку, включила ее и открыла холодильник. Там жались друг к другу банка кошачьего корма и пачка обезжиренного творога, очевидно, вдвоем им было не так одиноко.

– М-н-да, – протянула Надежда, – бутерброд с колбасой возможен только при наличии самой колбасы.

У нее совершенно вылетело из головы, что позавчера, проводив мужа, она решила употребить эту неделю на то, чтобы немного похудеть и приструнить кота.

Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад.

Вывалив коту в миску полбанки «Китикета» (лопай, негодяй, пока я добрая), Надежда уныло ковыряла несладкий обезжиренный творог. Несмотря на выпитый кофе, настроение было отвратительным. Нет, не выйдет ничего из ее намерения похудеть!

И виновата в этом никоим образом не Надежда, а судьба-злодейка, на этот раз принявшая образ тети Васи.

Вспомнив все, что произошло вчера ночью. Надежда почувствовала сильнейшее желание совершить какой-нибудь антиобщественный поступок – выбросить из окна пивную бутылку, отшлепать кота газетой или, на крайний случай, поругаться с соседкой. Но в такое время все соседи были на работе, кроме одной – пенсионерки Марии Петровны, с которой как раз Надежда жила в большой дружбе, так что ругаться с ней не было никакого резона, срывать злое настроение на бессловесном животном – последнее дело, а уж пустых пивных бутылок в их доме не водилось, потому что Сан Саныч пиво не любил.

Надежда снова вздохнула. А какая чудесная могла бы выдаться у нее неделя! В научно-исследовательском институте, где Надежда работала много лет, с осени установили новый порядок работы. Дело в том, что начальство сдало большую часть помещений института разным фирмам, начиная с крошечного магазинчика автодеталей и кончая Северным Экономическим банком. Естественно, это происходило не сразу, так что сотрудники понемногу привыкли к постоянным перемещениям, некоторые даже не распаковывали коробки, а доставали только самое необходимое – кружку и кипятильник – дескать, все равно переезжать. Но когда к первому сентября по устоявшейся еще с советских времен привычке народ стянулся на работу, выяснилось, что так жить нельзя, то есть совершенно невозможно работать в такой тесноте. Директор не растерялся и подписал приказ о том, что сотрудники могут работать дома и приходить в институт два раза в неделю – по вторникам и четвергам. Таким образом снимался вопрос о тесноте, да еще получалась солидная экономия электричества.

Проводив мужа в Москву, Надежда предвкушала, как она будет вставать не очень рано, съедать стаканчик йогурта и садиться за компьютер. Поработать часа три-четыре – вполне хватит, ведь никто не будет мешать разговорами, отрывать по пустякам, а телефон можно на это время вообще отключить.

К часу примерно работу можно закончить. Затем – второй завтрак, или ленч – тарелочка овощного салата и стакан сока.

После ленча можно заняться хозяйством либо же (что гораздо предпочтительнее) своей внешностью, а именно – давно пора посетить парикмахерскую, заглянуть в косметический кабинет и прикупить кое-что из дамских мелочей. Кроме того, накопилась пара-тройка приятельниц, с которыми просто необходимо встретиться и поболтать, желательно – вне дома, чтобы никто не мешал. Погода сейчас отличная, можно прогуляться и совместить приятное с полезным и, если отважиться выпить где-то чашечку кофе, то можно посчитать это обедом. На ужин – классические два яблока, как советуют все без исключения диеты, немного почитать, а потом наступает глубокий и здоровый сон. :

«Разумеется, если сможешь заснуть, – говорил Надеждин ехидный внутренний голос, – не помешает ли урчание в животе?»

Так или иначе план выглядел превосходным, и Надежда уже предвкушала, как она расцветет и похорошеет от такого здорового образа жизни, но судьба немедленно внесла свои коррективы.

Проводив в воскресенье утром мужа в Москву – Сан Саныч предпочитал ездить дневным сидячим поездом, он плохо спал в дороге, – Надежда рассеянно бродила по квартире. Новую жизнь она решила начать с понедельника, а сейчас колебалась – позвонить близкой подруге Алке либо расположиться на диване с детективом и котом под боком.

Судьба потревожила телефонным звонком.

– Надя, – как-то неуверенно говорила на том конце линии мать, – тут мне принесли телеграмму.

– Телеграмму? – встревожилась Надежда. – Какую телеграмму, откуда?

– Из Нукуса, – ответила мать.

– Какого еще Нукуса, что это?

– Это такой город, – против обыкновения мать не пришла сразу же в ярость от непонятливости Надежды, а терпеливо отвечала на все вопросы, – это город такой, в Каракалпакии.

– Знать бы еще, где эта Каракалпакия, – проворчала Надежда. – Ну так что Нукус? От кого телеграмма-то?

– Подписана – В. Сперанская, – объяснила мать.

– А кто такая В. Сперанская? – спросила Надежда, потому что ей эта фамилия ни о чем не говорила.

– Понятия не имею, – честно ответила мать, но в ее тоне Надежда не услышала категоричности. – Вот послушай:

"Буду в Ленинграде пятнадцатого, встречайте поезд шестьсот четырнадцать, вагон четвертый.

В. Сперанская".

– Все ясно, – Надежда облегченно вздохнула, – перепутали на почте адрес.

– Да нет, я уже звонила на почту, все правильно, – обреченно ответила мать.

– Значит, перепутали не у нас на почте, а в этом, как его... Укусе. – Надежда понемногу начинала раздражаться, потому что неведомая В. Сперанская грозила испортить будущую радостную неделю.

– Нукусе, – поправила мать, и снова Надежда поразилась ее терпению. – Знаешь, Надя, – продолжала мать задумчиво, – что-то такое брезжит в мозгу... Сперанская... Нукус.., но не могу вспомнить, склероз видимо, все-таки у меня есть.

– Что ты, мама. – Надежда забеспокоилась, не заболела ли мать, потому что у той всегда была отличная память, и ни о каком склерозе речи не заходило.

– Пятнадцатое – это сегодня, – продолжала мать, – и если окажется, что мы должны знать эту Сперанскую, получится очень неудобно. Человек едет из такой дали.., а мы даже встретить не можем.

– Ну, знаешь, – вскипела Надежда, – я лично уверена на двести процентов, что никогда в жизни не слышала этой фамилии – Сперанская! То есть слышала, – поправилась она, – это министр такой был в девятнадцатом веке при Александре Первом – Сперанский.

– При чем тут Александр Первый? – вскипела в свою очередь мать. – Надежда, не валяй дурака! – И, поскольку Надежда угрюмо молчала, она заговорила потише:

– Знаешь, надо бы ее встретить. Если выяснится, что это ошибка – ну, проводишь ее до нужного места, у кого-то же она остановится? Или в гостиницу...

– Так я и знала! – вскричала Надежда. – Так я и знала, что ты пошлешь меня туда, не знаю куда! Ну сама подумай, кого я должна встретить? И где, на каком вокзале?

Куда приходит поезд и когда? Может, од уже пришел? Где находится эта самая, как ты говоришь, Каракалпакия? На Кавказе?

– Кажется, да, – неуверенно пробормотала мать, – рядом с Адыгеей...

– Да ты что! Адыгея – это на Дальнем Востоке! – уверенно заявила Надежда, роман такой есть – «Последний из адыге».

Дерсу Узала его звали, я точно помню...

– Ага, – ехидно ответила мать, – Дерсу Узала, говоришь? Надежда, ты меня, конечно, извини, но это уже не склероз, это – маразм! Потому что роман называется «Последний из удэге», и этот самый Дерсу Узала к Адыгее не имеет ни малейшего отношения!

– Слушай, при чем тут вообще Адыгея? – не выдержала Надежда. – Мы же ищем Каракалпакию!

– И правда! – обрадовалась мать. – Значит, Бог с ней, с Адыгеей. А как ты думаешь, где может быть эта Каракалпакия?

– Ну, если Кавказ тебе не подходит, тогда, я думаю, она где-нибудь в низовьях Волги, там степи такие.., еще президент у них миллионер...

– Надежда, – закричала мать так громко, что кот Бейсик отпрыгнул от телефона, – ты ведь училась в школе гораздо позже меня!

Географию своей страны нужно знать! Там, в низовьях Волги, – Калмыкия, это у них президент Илюмжинов – миллионер!

– Ты точно знаешь? – расстроен(tm) переспросила Надежда. – Ну тогда я и не знаю, где ее искать, эту Каракалпакию.

– Значит, так, – строго сказала мать, – кончаем эту самодеятельность. Я сейчас достану карту Советского Союза и отыщу там Каракалпакию. А ты будь добра, позвони в справочную и выясни, когда и на какой вокзал прибывает поезд номер шестьсот четырнадцать.

«Больше мне делать нечего!» – хотела сказать Надежда, но промолчала – с матерью спорить, себе дороже обойдется.

Поезд номер 614 оказался московским и прибывал он на Московский, соответственно, вокзал ровно в двадцать три часа пятьдесят пять минут по московскому времени.

Чтобы выяснить это, Надежде понадобилось всего-то минут сорок повисеть на телефоне, чтобы пробиться в справочную. Как только она повесила трубку, позвонила мать.

– Слушай, Каракалпакия, оказывается, в Средней Азии! – обрадованно закричала она. – С одной стороны ее омывает Аральское море...

– Какое море? Его же нет давно, – перебила Надежда.

– А Каракалпакия – есть! – стояла на своем мать. – В общем, она входит в состав Узбекистана. Наверное, через Ташкент поезд идет... , – Да-да, я уже знаю.

Выслушав все про поезд, мать помолчала.

– Знаешь, я тут все думала, думала.., и вспомнила. У твоего отца была тетка.., нет, кажется, двоюродная сестра.., нет, все-таки это была тетка.., двоюродная, а может, троюродная.

– Никогда в жизни у отца в родне не было никаких Сперанских! – заявила Надежда. – Мы бы знали.

– А вот ее фамилия, кажется, была Сперанская, – гнула свое мать, – хотя замужем она вроде бы не была.., а может, была как-нибудь случайно и недолго, а фамилия так и прилипла.

– Мама, твои рассуждения притянуты за уши! – Надежда представила, как ей придется торчать поздно вечером на Московском вокзале, и была очень зла.

– Но ведь кто-то с такой фамилией едет к нам из Каракалпакии, – резонно возразила мать, – так я тебе скажу, что, кроме этой тетки, больше некому.

– Тетка отца... – протянула Надежда. – И сколько же ей может быть сейчас лет?

– За восемьдесят, – дипломатично ответила мать.

– Замечательно! Встречать полоумную старуху, которую я никогда в жизни не видела! Как она хоть выглядит?

– Откуда я знаю? – удивилась мать. – Я тоже никогда в жизни ее не видела. Дело в том, что ее сослали в Каракалпакию в пятьдесят втором году. А до этого она еще лет пять пребывала в местах отдаленных.

– Дальше Каракалпакии? – удивилась Надежда.

– На Севере, – отмахнулась мать, – и не спрашивай больше, ничего про это не знаю. Мы с твоим отцом поженились в пятидесятом, ты родилась в пятьдесят первом.

Сама посуди, откуда я могла ее знать?

– За что ее посадили и сослали?

– Ой, да какая теперь разница! – рассердилась мать. – Знаю только, что потом, когда можно было вернуться, она наотрез отказалась уезжать из своего Нукуса. Так и сказала: я, говорит, не желаю болтаться по всей стране, как цветок в проруби! То меня сюда, то теперь обратно туда! Знать ничего не знаю!

– Характер, – заметила Надежда.

– Вот-вот, отец рассказывал, что характер у нее всегда был скверный.

– В этом мы скоро будем иметь возможность убедиться, – зловеще проговорила Надежда и оказалась права.

К вечеру Надежда поехала к матери на Литейный – оттуда ближе было до вокзала.

Мать напоила ее чаем и показала выцветшую любительскую фотографию. Большая семья сидела за столом на дачной веранде.

Надежда узнала совсем молодого отца и бабушку, было еще несколько знакомых лиц.

– Вон там в углу, за самоваром, – сказала мать, – это она, тетя Вася.

– Что? – изумилась Надежда. – Как ты ее назвала?

– Васса Иринарховна Сперанская, сокращенно – тетя Вася, – посмеивалась мать.

– Господи помилуй! – воскликнула Надежда. – Придется орать возле вагона, потому что я не могу ее разглядеть – самовар отсвечивает. Слушай, я понимаю, Нукус – это, конечно, край света. Но телефонная связь-то там имеется? Неужели нельзя было позвонить и предупредить? Или хотя бы выяснить – а может, нас нету? Может, мы в отпуск уехали? И вообще, какого черта она едет?

Мать пожала плечами.

Московский вокзал ночью – не самое подходящее место для одинокой интеллигентной женщины. Надежда седьмой раз прошла мимо молодого краснощекого милиционера и в ответ на его подозрительный взгляд дружелюбно улыбнулась.

Поезд номер 614 опаздывал почти на три часа. Купив у полусонной тетки в круглосуточном бистро еще один стаканчик кофе, чтобы отогнать сон, Надежда посмотрела на электронное табло.

Мурманский поезд прибыл по расписанию, скорый из Нижнего Новгорода опоздал всего на каких-то двадцать минут, и только «шестьсот четырнадцатый веселый», как назвал его бойкий носильщик, не подавал никаких признаков жизни.

Надежда уже выяснила, что этот неторопливый поезд согласован с маршрутом Ташкент – Москва, а поскольку ташкентский опаздывает по определению, то и 614-й тоже никогда не приходит вовремя.

Электронные часы показывали уже без четверти три, самое глухое время, когда бороться со сном почти невозможно. Несколько полусонных встречающих, так же как Надежда, слонялось по залу, возле памятника Петру бренчали на гитаре неугомонные туристы, развалившись на груде рюкзаков и спальников, да пара бдительных мешочниц-челноков пасла отару необъятных клетчатых сумок.

Снова обойдя зал, Надежда остановилась возле лотка с разноцветными книжками. Небритый продавец проснулся и забормотал:

– Дама, возьмите любовный роман номер шестьсот четырнадцать – отличное чтение в дорогу...

– Что это за число такое магическое? – удивилась Надежда. – Поезд – шестьсот четырнадцатый, роман – шестьсот четырнадцатый.., как-то это не к добру. Я, вообще-то, любовные романы не читаю, мне бы лучше детектив, да и не еду я никуда, я встречаю поезд.

– Ну если детектив – возьмите Мымрину, «Похороненный в зоопарке», отличная вещь!

– Да ведь тут написано – серия «Детектив на ночь», то есть вместо снотворного, а мне бы наоборот, чтобы не уснуть!

– Ну тогда возьмите Неспанского – «Загрызенные бульдозером». Леденящая вещь!

Вообще спать перестанете!

Надежда вежливо поблагодарила и оглянулась на табло. На нем наконец появилась долгожданная надпись: «Пассажирский поезд № 614 Москва – Петербург прибывает на третью платформу, правая сторона».

Узнав, что нумерация вагонов начинается от Москвы, Надежда отправилась на платформу.

Пассажиры этого поезда разительно отличались от тех, кто приезжает на деловой традиционной «Красной стреле», представительном «Николаевском» или скоростном респектабельном «Р-200». Если на тех поездах из Москвы прибывают хорошо одетые, энергичные, выспавшиеся деловые люди с маленькими чемоданчиками и большими бумажниками, постоянно курсирующие между двумя столицами, то на 614-м приехали люди, чье путешествие началось в горных кишлаках Таджикистана, в узбекских поселках или захиревших пограничных воинских гарнизонах, люди, преодолевшие тысячи километров и четыре границы, свыкшиеся с поездом, как с родным домом, и не ждущие от будущего ничего хорошего.

Навстречу Надежде брели по перрону худые, сожженные солнцем таджички неопределенного возраста, нагруженные поклажей, как верблюды, и пытающиеся не растерять своих бесчисленных детей, седобородые аксакалы в замызганных ватных халатах и позолоченных тюбетейках, обиженные на весь мир военные отставники, растерянные узбеки с мешками чарджоуских дынь, запах которых мгновенно наполнил вокзал, перебив тяжелые и тоскливые запахи толпы, запахи немытых тел и бесконечной дороги.

Толпа равнодушно обтекала обозленных носильщиков, на всякий случай собравшихся к поезду, хотя и знающих по опыту, что пассажиры 614-го их услугами не пользуются.

Четвертый вагон был почти в самом конце перрона, и пока Надежда дошла до него, толпа понемногу поредела. У входа в вагон на Надежду Николаевну набросилась маленькая коренастая проводница с криком:

– Это вы старуху встречаете? Ну слава Богу, у меня больше сил нет!

Надежда подозрительно взглянула на коротышку. За ее спиной в тамбуре возвышался величественный силуэт, при виде которого сразу пришел на память Константин Сергеевич Станиславский.

Проводница ловко метнула на перрон огромный чемодан, помогла монументальной старухе преодолеть последнее препятствие и поспешно скрылась.

При свете люминесцентных ламп сходство со Станиславским усилилось: то же удлиненное породистое лицо с выражением брезгливого недоверия, то же пенсне с черной шелковой лентой...

– Тетя Вася? – неуверенно осведомилась Надежда.

– Ну наконец-то! – Старуха откинула станиславскую голову и оценивающе оглядела Надежду. – Я уже думала, что за мной никто не придет! Ты кто?

– Я дочка Татьяны Васильевны, – робко доложила Надежда, она неожиданно почувствовала себя маленькой девочкой и страшно захотела сделать книксен. Остановило ее только то, что она смутно представляла себе, что это такое.

– У Тани есть дочка? – изумилась старуха. – Ах да, мне, кажется, писали, что она вышла замуж.

Надежда решила разговоры и выяснение родства отложить на потом и замахала рукой носильщику. Тот радостно подкатил свою тележку, но старуха величественно мотнула головой:

– Что за барские замашки! В жизни не пользовалась носильщиками! У меня всего-то багажа – два места. Интеллигентный человек должен ездить налегке.

Носильщик разочарованно удалился. Надежда тяжело вздохнула и шагнула к теткиному багажу. Этот багаж состоял из небольшой черной сумки и огромного допотопного фанерного чемодана с металлическими уголками. Тетка подхватила сумку и быстро зашагала по перрону. Надежда взялась за ручку чемодана и охнула. Этот монстр весил не меньше центнера.

Кое-как протащившись первые десять метров, Надежда закричала гордо удаляющейся старухе:

– Тетя Вася? Не бегите так, мне за вами не успеть!

Тетка обернулась на нее с высокомерным недоумением и пробасила:

– До чего изнежена нынешняя молодежь!

Причисление к молодежи Надежде Николаевне очень польстило, и она прохромала на чистом энтузиазме еще метров двадцать.

Рука отрывалась, плечо ныло, сердце колотилось в грудную клетку, как граф Монте-Кристо в стену своей камеры.

– Тетя Вася, постойте минутку! – взмолилась несчастная. – Что у вас там такое?

– Только самое необходимое! – отчеканила старуха, но все-таки остановилась, снизойдя к слабости молодого поколения.

С огромным трудом, останавливаясь через каждые десять шагов, что неизменно вызывало теткино ворчание, Надежда доволокла неподъемный чемодан до стоянки такси.

К пущему расстройству она заметила, что железные уголки чемодана вдрызг разодрали хорошие новые колготки.

«А еще семьдесят ден! – с обидой подумала она. – Прочные называется! Хотя этаким чемоданом и чертову кожу порвешь!»

Единственный на стоянке частник заломил несусветную цену. Тетка гордо заявила, что за такие деньги ни за что не поедет и вообще нельзя поощрять спекуляцию, но Надежда была окончательно сломлена чемоданом, мечтала только о том, чтобы доставить обоих – чемодан и тетку – до места ночлега, и согласилась, не торгуясь.

В довершение ко всем прочим удовольствиям в доме у матери не было лифта, так что чемодан пришлось еще и поднимать на третий этаж.

Мать, совершенно зеленая от перенесенных волнений, открыла дверь. Надежда первым втолкнула в прихожую чемодан, и это чудовище неожиданно распахнулось, вывалив на пол груду каких-то зеленовато-серых черепков, кое-как обернутых белыми, чистенькими тряпочками.

– Что это?! – завопила Надежда, подняв с полу особенно замызганный черепок, покрытый какими-то чудовищными каракулями. – И вот это я тащила на себе через весь город?

– Осторожно! – вскрикнула тетка, ворвавшись в квартиру и выхватив черепок у Надежды. – Ты не представляешь, какое сокровище держишь в руках!

Она поправила пенсне, гордо вытянула перед собой руку с черепком и торжественно прочла начертанные на нем клинописные каракули, сделавшись еще больше похожей на Станиславского, которого Надежда, конечно, никогда не видела:

– О, приди же к нам, приди, львиноголовая Ламашту!

* * *

– О, приди же к нам, приди, львиноголовая Ламашту! – нараспев проговорил высокий жрец с длинными черными волосами, перехваченными белой лентой, одетый в белые одежды. – О, приди к нам, поднимись из своих подземных чертогов, приведи за собою своих страшных спутников! Приведи за собой уттуков и асакков, тени мертвых и духов преисподней! Приведи за собой этимли и галле, злых демонов черной полночи!

Приведи голодные призраки галле лемнуте!

Жрец ударил коротким жезлом в медный гонг, и гулкий тоскливый звон поплыл по святилищу, отражаясь от его сырых неровных стен и заставляя колебаться пламя дымных, чадящих факелов.

– Слушай, слушай нас, великий Бел-Энлиль, двуединый Бел-Ашур! Слушай нас, мудрый! Молимся мы тебе и славу поем тебе, но призываем сегодня черную твою дочь, порождение тьмы, львиноголовую Ламашту.

Ей, вечно живой и вечно мертвой, приносим мы сегодня великую жертву!

Жрец снова ударил в гонг, и из-за парчового покрывала, скрывавшего темный угол святилища, появились двое его прислужников – двое высоких людей в белых одеждах и золотых масках с черными провалами глаз.

Или не были эти двое людьми? Страшным, неземным холодом повеяло в святилище при их появлении.

Правда, здесь, в этом тайном подземелье, и без того было холодно и сыро, дымные факелы едва рассеивали мрак, в котором теснились несколько десятков посвященных.

Только жрец с жезлом власти в руке и позолоченный алтарь были ярко освещены, как сцена в театре, и теперь на эту освещенную факелами сцену вышли двое златолицых.

– Прими, прими, львиноголовая, нашу великую жертву! – проговорил жрец нараспев сильным и красивым голосом.

Прислужники подошли с двух сторон к алтарю и одновременно с новым ударом гонга бросили на его сверкающую поверхность три темных круглых предмета, извлеченных из складок белых развевающихся одежд.

Свет факелов стал на мгновение ярче, и в этом свете посвященные разглядели, что прислужники возложили на алтарь три отрубленные человеческие головы.

Вздох ужаса, пробежал по святилищу, но не успел еще стихнуть этот вздох, как новый звук наполнил подземелье: низкий звериный рев, одновременно тоскливый и радостный, завораживающий и леденящий кровь...

Посвященные отшатнулись от алтаря, сбились в плотную кучу, как овцы сбиваются плотнее при приближении хищника. Каждому хотелось почувствовать человеческое тепло соседа, отгородиться этим теплом от ледяного ужаса преисподней...

Едва лишь стих звериный рык, жрец пропел радостно и победно:

– Слава, слава тебе, львиноголовая! Ты приняла нашу жертву, приняла наш дар!

Приди же, приди к нам, оставь ненадолго свое подземное царство! Знаю, диким зверем рыщешь ты по ночам, отгрызаешь головы одиноких путников, лакомишься ими, хищная, как люди лакомятся шербетом и виноградом. Мы – верные твои слуги, мы принесли тебе сегодня жертву и впредь будем неустанно служить! Приди, приди же к нам, львиноголовая Ламашту!

Голос жреца затих, и некоторое время в святилище стояла тишина. Наконец он снова ударил в гонг и заговорил:

– Боги, великие боги, Ану, Энлиль и Эйя, боги земли, неба и подземного мира!

Сегодня к вашему стаду прибилась еще одна овца, еще один новый слуга пришел, чтобы служить вам! Один из древних, верный сын сураев, он хочет предстать сегодня перед вашим лицом!

Златолицые служители жреца подошли к толпе посвященных и вывели из нее за руки смуглого юношу с черными курчавыми волосами. Подойдя к алтарю, юноша, повинуясь знаку жреца, опустился на колени.

– Повторяй за мной, ягненок! – произнес жрец тихо и непривычно мягко, а затем снова возвысил свой голос:

– Я, сураи, ассириец, потомок древних властителей Земли...

– Я, сураи, ассириец... – как эхо, повторил юноша.

– Пришел сегодня, чтобы предстать перед алтарем своих отцов...

– Перед алтарем отцов...;:

– Пришел, чтобы служить вам, великие боги, Ану, Энлиль, Эйя, вам, Бел-Энлиль и Бел-Ашур, и тебе, дочь тьмы, ужас преисподней, львиноголовая Ламашту! Мой народ во славе правил Землей, когда не было даже имен всех других народов, когда только владыка ветра Адад пас свои стада на безлюдных равнинах! Мы, айсоры, сураи, древнее древних, и наше право священно.

Я пришел к алтарю своих предков, чтобы вернуть эту священную власть. Примите меня в свое лоно, великие боги Ассирии!

В подземелье раздался вдруг исполинский вздох, и порыв холодного ветра на мгновение погасил все факелы, все светильники. Но тьма недолго царила в святилище, снова дымные факелы вспыхнули сами собой. Все было как прежде, только на позолоченном алтаре не было человеческих голов.

– Боги приняли жертву! – радостно провозгласил жрец. – Теперь ты – один из нас, сын мой!

С этими словами жрец достал из складок своей одежды короткий золотой нож и провел им по вытянутой вперед руке нового собрата. Капля крови упала на алтарь, и жрец еще раз ударил в гонг.

Когда томительный звон затих, он провозгласил нараспев:

– Посвящение совершилось!

В унылой задумчивости Надежда пила остывший кофе и тяжело вздыхала. О том, чтобы сегодня работать, не могло быть и речи. Голова гудела, как медный котел, казалось, что вместо волос на голове растут змеи и ящерицы, как у Медузы-Горгоны.

Вчера Надежда так разозлилась на зловредную старуху, которая заставила ее тащить какие-то глиняные черепки, что, едва дождавшись открытия метро, опрометью выбежала из квартиры матери, чтобы не устроить скандал. Впрочем, тетя Вася и не заметила, надо думать, ее отсутствия. Сразу же по приезде она удалилась в отведенную ей комнату и начала разбирать свои драгоценные глиняные черепки, бормоча при этом какие-то заклинания.

Уже у двери Надежда выразительно покрутила пальцем у виска и показала глазами в сторону теткиной комнаты. Мать только тяжело вздохнула.

Хорошее воспитание не позволило им поинтересоваться, за каким чертом тетя Вася притащилась в Санкт-Петербург, который, кстати, она упорно именовала Ленинградом, и сколько времени собирается здесь провести.

Несколько минут Надежда боролась с упорным желанием отключить телефон, и как раз в эту минуту он зазвонил.

– Надя, – мать бормотала вполголоса, – если ты меня хоть немножко любишь, ты приедешь... У меня больше нет сил!

– А что еще она устроила? – нехотя поинтересовалась Надежда.

– Да ничего особенного. Просто после твоего ухода она заявила, что это у нас в городе сейчас шесть утра, а у них, в Нукусе, – другой временной пояс, и сейчас там позднее утро.

– Все ясно – девять часов – это у нее позднее утро, – вздохнула Надежда.

– Вот именно. А она, дескать, привыкла вставать рано.., в общем, мы не ложились.

– Так-так, – зловеще вставила Надежда, – а сейчас ее нету, что ли?

– Сейчас она в ванной, да и вообще она глуховата, слышит, если громко говорят.

И хочет идти по делам, а как ее одну пустить?

Она же к нашему транспорту не привыкла...

– Господи, да какие у нее там могут быть дела? – не выдержала Надежда. – Ты выяснила, зачем она приперлась?

– Как-то неудобно было спрашивать, – протянула мать, – а она не сказала.

Внутренне Надежда уже смирилась с неизбежным, она поняла, что придется тащиться сегодня к матери и присматривать за тетей Васей. Не понимала она только одного: за какие грехи Бог послал им такое наказание? Ну да ладно, Ему там сверху виднее.

Мать была бледная, с синими кругами под глазами – еще бы, после бессонной ночи, а тетя Вася выглядела как обычно. То есть Надежда понятия не имела, как выглядит тетя Вася обычно, но тетка была бодра и язвительна, как ночью.

– Ну и порядки у вас в Ленинграде! – вместо приветствия высказалась тетя Вася. – Второй час уже дня – а по-нашему – пятый, а они сидят себе, прохлаждаются! Ты что, пораньше приехать не могла? У меня дел невпроворот!

«А если тебе наши порядки не нравятся, то и сидела бы в своем Нукусе», – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала.

– Тетя Вася, может, вы приляжете? – предложила мать без надежды на успех.

– Я прекрасно выспалась в поезде! – заявила старуха. – И вообще у меня бессонница, сплю очень мало. – Итак, мы будем прохлаждаться или займемся наконец делом?

– Так-так, – произнесла Надежда и уселась на диван поудобнее, – давайте-ка присядем для начала и выясним, что у вас за дела и зачем вы вообще приехали в наш славный город Санкт-Петербург, да еще так срочно, что не смогли даже предупредить о своем приезде?

Мать делала ей за спиной тетя Васи укоризненные знаки, но характер у Надежды от природы был твердый, просто вчера ее выбили из колеи тяжеленные глиняные таблички и бессонная ночь на вокзале, но теперь она несколько отошла и решила не давать старухе спуску.

Тетя Вася выпрямилась во весь свой немалый рост, поправила пенсне и стала еще больше похожа на Станиславского. Однако, встретив твердый Надеждин взгляд, она как-то стушевалась и пробормотала, что она же послала телеграмму заранее, надеясь, что уж за четыре-то дня она дойдет до адресата. Поскольку Надежда с матерью молчали, ожидая продолжения, тетя Вася принесла из своей комнаты какие-то бумаги и, время от времени саркастически критикуя современную молодежь, под каковой она подразумевала всех людей моложе семидесяти лет, начала рассказывать..

Оказывается, Васса Иринарховна Сперанская была искусствоведом. Она стала искусствоведом еще в Ленинграде, больше шестидесяти лет назад, и так и оставалась им по сей день. Там, в Нукусе, как-то постепенно за годы Советской власти образовался замечательный музей, потому что в Каракалпакию, оказывается, ссылали в свое время много культурных людей. То есть ссылали всюду, но директор Художественного музея в Нукусе привечал сосланных искусствоведов и даже брал их на работу. Взял он и тетю Васю. И она до сих пор там работает, хотя директор, конечно, давно умер.

Тетя Вася специализировалась на древнем ассирийском искусстве и в нукусском музее она была единственным специалистом. Но достигла в своих исследованиях таких результатов, что ее не только не забыли в бывшем Союзе, а даже узнали за рубежом. Она состояла в обширной переписке со многими учеными и музеями, но никуда не выезжала из своего Нукуса.

В процессе теткиного монолога Надежда украдкой переглядывалась с матерью, и мать, в ответ на ее вопросительные взгляды, кивала головой – дескать, все правда, кое-какие сведения просачивались и раньше, пока был жив Надеждин отец.

– И вот пришло письмо из Эрмитажа, – тетка трясла письмом, – скоро откроется выставка, будет называться «Ассирийское наследство». Экспонаты из коллекции немецкого барона фон Гагенау.

Потрясающая коллекция! Мне очень нужно ее посмотреть! И сравнить некоторые записи на табличках, а для этого нужно было обязательно своими глазами увидеть оригиналы и поработать с ними без помех! Потому что Гротефенд, на мой взгляд, совершенно не правильно толковал некоторые вещи!

– Кто такой Гротефенд? – не удержалась от вопроса Надежда, и это было ее ошибкой.

Тетка немедленно впала в ярость.

– Каждый школьник должен знать, кто такой Гротефенд! – завопила она. – А уж тебе-то совершенно непростительно! Живешь в большом городе и такая необразованная, Может быть, ты не знаешь даже, кто такой Шлиман или Китченер?

Надежда знала, что Шлиман – это немецкий археолог, который раскопал Трою, и смутно помнила, что англичанин лорд Китченер, кажется, нашел гробницу фараона Тутанхамона, они там еще потом заболели неизвестной болезнью и умерли, и пресса сваливала все на мумию Тутанхамона – дескать, нечего тревожить царскую могилу, там специальное заклятие от воров было наложено.

Но насчет Гротефенда был полный провал в памяти.

– Это ученый, который первым расшифровал шумерские надписи, – милостиво пояснила тетя Вася. – Каждый школьник...

– А у нас каждый школьник знает, кто такой Билл Гейтс! – невежливо перебила Надежда. – Ему это нужнее. А вы знаете, кто это такой?

Вопрос был провокационный, но хитрая старуха сделала вид, что не слышала.

– И вот, – продолжала она как ни в чем не бывало, – обещали мне оплатить дорогу и проживание в гостинице, но, как водится, потом оказалось, что денег нету, и пришлось мне ехать на свои кровные. А так бы я вас не обеспокоила. – Она покосилась на Надежду.

– Что вы, тетя Вася, – забормотала пристыженная мать, – живите сколько хотите, место у меня есть...

– И на том спасибо! – припечатала зловредная старуха.

Надо отдать ей должное: тетя Вася была подвижна, легка на подъем и ела что дают, так что, наскоро перекусив, Надежда с престарелой искусе гвоведшей отбыли в Эрмитаж, причем Надежда заранее сочувствовала сотрудникам отдела искусства Древнего Востока.

* * *

Очаровательная блондинка в свободном кремовом пальто бросила белый «мерседес» в ближайшем от ювелирного магазина переулке, прошла два квартала пешком и села в весьма подержанную бежевую «девятку». Водитель «девятки» уже успел снять и выбросить рабочий комбинезон, засаленную кепочку, и теперь о скандальном работяге, грозившемся раздавить бульдозером чужой джип «лендкрузер» напоминали только жиденькие усики и совершенно невыносимые бачки.

– Ну? – произнес он и, внимательно глядя на дорогу, протянул руку.

Блондинка отдала ему красиво упакованную коробку. Водитель скосил на коробку заблестевшие глаза и убрал ее за пазуху простой плащевой куртки.

Блондинка расстегнула пальто и провела некоторые манипуляции, после чего вытащила из-под свободного свитера подушку.

Благополучно разрешившись таким образом от бремени, блондинка сняла парик и превратилась в шатенку. Убрав подушку и парик в полиэтиленовый пакет, девушка достала косметичку и занялась лицом. Она стерла яркую помаду, и ротик из кукольного и капризного стал обычным. Она смочила ватку тоником и стерла вообще весь макияж, оставив только слегка подкрашенными длинные ресницы. Теперь в зеркальце отражалось лицо миловидное несомненно, но абсолютно не бросающееся в глаза.

Водитель в это время оторвал поочередно оба бакенбарда и усы и выбросил их в окно машины, после чего подмигнул девушке в зеркальце.

– Кузьмич ждет? – спросила девушка.

– Как обычно, – последовал спокойный ответ, после чего двое в машине не разговаривали больше.

Водитель притормозил у помойки, и девушка выбросила пакет с подушкой и париком. Увидев, что она оставила пальто, мужчина нахмурился и поглядел на нее строго-вопросительно. Девушка рассмеялась и подошла к бомжихе, непременной обитательнице каждой приличной помойки. Бомжиха сидела у стены, подложив под себя картонные коробки, и грелась на мягком осеннем солнышке.

– Бабушка, держи! – обратилась к ней девушка и бросила на колени бомжихе дорогое кремовое пальто.

– Какая я тебе бабушка! – заворчала было бомжиха, но, разглядев пальто, примолкла.

Она подняла глаза на девушку, но ее уже и след простыл.

На этот раз девушка села на заднее сиденье – там удобнее было переодеться. И когда машина остановилась во второй раз, из машины вместе с водителем вышла молодая женщина, подчеркнуто скромно одетая – черные джинсы, черная кожаная куртка, прямые темные волосы с рыжеватым отливом едва достигают плеч.

Двое действовали быстро и согласованно. Мужчина по предварительной договоренности должен был сейчас отнести колье скупщику – нельзя долго держать у себя такую дорогую вещь.

Не доходя до нужного дома, они разделились. Девушка чуть сжала руку своему спутнику и свернула в небольшое кафе типа «Макдоналдса» – там подавали так называемую быструю еду. Взяв у стойки пластиковый стаканчик с кофе, она устроилась за столиком у окна, положив перед собой мобильный телефон. Не оглянувшись, мужчина скрылся в подъезде.

Двое работали вместе уже немало времени и успели изучить друг друга. И к скупщику они обращались не впервые. Маловероятно, чтобы он надул или ограбил. Его также не стали бы грабить – куда потом ворованое понесешь, если всех скупщиков извести? Но какой-нибудь сообразительный браток мог бы догадаться, что человек, выходящий от скупщика, вполне может иметь при себе большие деньги. На такой случай следовало подстраховаться.

Девушка пила кофе маленькими глотками и посматривала на мобильник. По первому сигналу она войдет в подъезд и будет ждать там своего напарника.

* * *

Леня Маркиз не был вором в обычном понимании этого слова. Не был он и бандитом – никогда не отнимал у людей деньги с оружием в руках. Напротив, он так умел организовать свои операции, что люди сами отдавали ему деньги и ценности.

Леня Маркиз был мошенником. Но не мелким жуликом, который обирает доверчивых провинциалов на вокзале или возле станции метро зазывает замотанных женщин на беспроигрышные лотереи.

Нет, Леня Маркиз динамил только богатых лохов, в этом был высший пилотаж, от этого он получал наибольшее удовлетворение. Его целью было провести этих хозяев жизни, которые сами считали себя умнее других, ну и разумеется, прихватить солидный куш.

Все операции Маркиз тщательно разрабатывал сам и очень редко действовал по наводке, он никому не доверял. Напарницу он тоже подбирал тщательно, долго присматривался к ней и не ошибся.

Они заключили между собой негласное, чисто деловое соглашение, их связывала только работа. В свободные от операций дни они вообще не встречались.

– В нашем с тобой союзе, – говорил Маркиз, – есть только один неприятный момент: мы вынуждены доверять друг другу.

– В разумных пределах, – отвечала его партнерша со смешком.

От такого смешка Маркиз каждый раз испытывал легкое беспокойство. Но как партнерша она полностью его устраивала.

Они договорились в начале знакомства, что не будут интересоваться личной жизнью друг друга, так что он не хотел начинать слежку за ней, хоть и знал, что это необходимо будет сделать.

Они познакомились случайно. Маркиз забежал выпить кофе в «Синий попугай» – довольно приличное кафе в центре, недалеко от вокзала. Он оказался в этом районе по делам, и нужно было скоротать сорок минут.

В кафе было свободно. Маркиз удобно расположился в уголке и с удовольствием вдыхал запах свежемолотого кофе. Официантка улыбнулась ему весьма приветливо, когда приняла заказ, таким образом он был уверен, что кофе сварят отменный. Леня Маркиз закурил и откинулся на спинку стула.

В дверях кафе возникла пара – немолодой, весьма представительный господин в аккуратной, но несколько потертой пиджачной паре и молоденькая девица, по растерянному взгляду и розовым щекам которой нетрудно было распознать приезжую.

Старик бережно взял свою спутницу под руку и подтолкнул к столику. Они сели не очень далеко от Маркиза, и он от скуки принялся разглядывать случайных соседей.

У девицы явно сегодня был не самый удачный день. Выглядела она неважно: волосы всклокочены, нос красный. Девица часто сморкалась и всхлипывала, из чего Маркиз сделал вывод, что она не больна, а просто долго плакала. Тушь с ресниц уже вся вытекла, и теперь девица размазывала остатки ее по щекам носовым платком не первой свежести.

Маркиз опытным взглядом окинул парочку и сразу же просек ситуацию. Слишком благообразно выглядел старичок для того, чтобы быть порядочным человеком. Черная шляпа, потертый пиджачок и чистая белая рубашка. Просто классический вариант благородного отца из Саратова, как говорилось в старых театральных пьесах.

Все ясно: девица приехала из какого-нибудь Замухрыщенска, и на вокзале ее обокрали. И тут рядом случается симпатичный, вызывающий доверие старичок, напоминающий не то артиста на пенсии, не то бывшего учителя литературы. Вполне возможно, а скорее всего так оно и есть, тот ворюга, что украл у дурехи последние деньги, действовал в сговоре со стариком. Дедуле главное заманить дурынду в кафе, а уже там он сумеет вызвать ее полное доверие.

И вовсе не будет он девицу спаивать, для этой цели и выбрал он приличное кафе, и возьмет ей только кофе и что-нибудь сладкое. Заболтает бесконечными разговорами, убедит в своем хорошем отношении, и дурочка сама пойдет к нему домой, потому что больше некуда идти А уж там старый негодяй найдет способ подчинить ее своей воле, сначала сам попользуется, а потом передаст в «надежные руки». И все, пропала девчонка! Сама виновата – нечего было рот разевать на вокзале.

Маркиз отвернулся к окну, потому что ему стало неинтересно смотреть на такое безобразие. Когда он снова взглянул на парочку, им уже принесли заказ – кофе и пирожные.

Девица сняла серенькую, непритязательную курточку и осталась в бесформенном зеленом свитере с грязно-белыми разводами. Потом она взяла чашку и стала пить, смешно оттопырив мизинец. Старикан что-то тихо и проникновенно ей говорил вполголоса, очевидно, вешал лапшу на уши. Вот достал из старомодного бумажника фотографию – небось семейная, дети, внуки . Вот врет-то! Вообще-то не такой уж он и старик, нарочно себе возраст прибавляет, чтобы девица к нему доверие почувствовала.

Вот, видно, предложил поехать к нему домой переночевать – дескать, жена будет рада, мы все должны помогать друг другу, и все такое прочее.

Девица растерянно хлопала глазами и даже отодвинулась чуть-чуть. Никуда не денешься, поедешь как миленькая!

Маркиз взглянул на часы – пора уходить. В это время растяпа-девица уронила пирожное на пол. Засмущалась, покраснела как рак, подняла его и завернула в салфетку, а сама вроде снова собиралась заплакать.

Старичок отечески погладил ее по руке и отправился к стойке за новым пирожным.

Маркиз поднял уже руку, подзывая официантку, но в это время случилось такое, что он схватил с соседнего столика забытую кем-то газету и сделал вид, что внимательно ее изучает. Девица, осторожно оглянувшись по сторонам и убедившись, что старик занят у стойки и никто за ей не наблюдает, капнула в его кофе что-то из пузырька, невесть как оказавшегося в ее руке.

Маркиз не верил своим глазам, он буквально разинул рот. Девица вдруг зыркнула в его сторону, он еле успел отвести взгляд.

Маркиз раздумал уходить, хоть время уже поджимало, он просто не мог не разобраться во всей этой истории. По всему выходило, что девица – динамистка. Старикан потеряет сознание – и она вытащит его бумажник, а дальше – поминай как звали. Мало ли стариков, которым стало плохо на улице!

История самая обычная, но Маркиза поразило другое. Как он мог так обмануться?!

Девица выглядела совершеннейшей деревенской дурой. И дело было не в одежде.

Весь внешний вид, повадки, взгляды, разговор.., это растерянное хлопанье ресницами.., даже плакала она совершенно натурально!

И больше того: она сумела провести старика, а уж у него-то глаз на таких наметан будь здоров! Это его работа.

Старик вернулся с пирожным, девица благодарно улыбнулась ему и стала отъедать по маленькому кусочку. Через некоторое время движения старика стали какими-то замедленными, он отер платком вспотевший лоб, сделал попытку расстегнуть пиджак и откинулся на стуле. В ту же секунду девица вскрикнула:

– Иван Галактионович, вам плохо?

Немногочисленные посетители лениво повернули головы на крик. Девица уже шарила по внутренним карманам поношенного пиджака, бормоча: «Лекарство, лекарство, нитроглицерин...»

Маркиз готов был поклясться, что бумажник уже перекочевал в ее руки. Он понял, что девица совершенно сознательно остановила свой выбор именно на этом старике, она-то, в отличие от него, поняла, кто перед ней. Маркиз восхитился простотой и изяществом продуманных действий.

В самом деле, в большом городе полно девиц, которые знакомятся с мужчинами, приходят к ним домой или в гостиницу, капают снотворное в спиртное и, после того как мужчина отрубается, забирают деньги, ценные вещи и исчезают. Их так и зовут – клофелинщицы. Но риск в этой профессии большой. Во-первых, клиент может оказаться не один в номере гостиницы или в квартире, а с двумя справиться труднее. Во-вторых, он может не выпить, или лекарство не подействует, или клиент что-то заподозрит... Сдадут в милицию или сами отметелят – мало не покажется...

В данном же случае старикан сам был озабочен, как бы половчее охмурить деревенщину, не ждал от нее никакого подвоха и потерял бдительность. И денег в бумажнике у него не как у рядового пенсионера, а все же побольше будет. И в милицию он обращаться ни за что не станет – у самого, что называется, рыльце в пушку, ни к чему ему милицию вмешивать.

– Я платок намочу! – крикнула девица, сорвавшись с места.

Туалет находился у входа в кафе, так что Маркиз справедливо посчитал, что ни посетители, ни персонал кафе, ни тем более старикан больше девицу не увидят. Но он сам так просто не хотел девицу отпускать. Поэтому, бросив на столик деньги, Маркиз, стараясь не выглядеть спешащим, вышел следом.

Девица задержалась в туалете недолго, Маркиз как раз успел ее увидеть. Она сняла бесформенный свитер и спрятала его в яркий пакет. Теперь на ней была надета бордовая футболка с надписью «Наф-Наф». Волосы расчесала и распустила. Лицо закрыли темные очки. Девица выскользнула из кафе, никем не замеченная, и, пройдя с десяток метров, попала в объятия Маркиза.

– Заждался! – весело сказал он.

– Отвали, – процедила девица, и Маркиз не мог не удивиться.

Даже тембр голоса у нее изменился А также все было другое – походка, движения, поворот головы...

Он ловко снял с нее темные очки и по ее взгляду понял, что она его узнала – успела срисовать там, в кафе. Наблюдательная, значит, это в их деле обязательно.

– Отвали, мент поганый! – отбивалась девица.

– Я похож на мента? – Он поглядел ей в глаза.

– Нет, – неуверенно ответила она.

– То-то же. Тогда – садись в машину, уедем отсюда и поговорим в более спокойном месте.

Девица оглянулась на дверь кафе и согласилась.

Она представилась Лолой.

– Лолита Писаренко.

– Самое то имечко, – усмехнулся Маркиз, – очень тебе подходит.

Он не сомневался, что имя выдуманное.

С тех пор они очень плодотворно сотрудничали, Лола ни разу его не подводила, и он ни разу не пожалел, что выскочил тогда за ней из «Синего попугая».

* * *

Маркиза долго разглядывали в глазок.

Наконец загремели бесчисленные замки и запоры, и знаменитая бронированная дверь, способная по ее виду выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда, приоткрылась на четверть. В проеме показалась подозрительная физиономия Кузьмича.

– Ты, Маркизушка? – спросил он, будто в глазок не разглядел. – Заходи скорее, а то квартиру выстудишь!

Старый черт боялся, конечно, не сквозняка, а ограбления.

Маркиз вошел в квартиру. Коридор был завален, как обычно, немыслимым хламом – кипами старых газет и журналов, рваными упаковочными коробками, велосипедными камерами, стоптанной обувью. Обои, ободранные кошачьими когтями, лоскутьями свисали со стен. В довершении эффекта запах этих самых котов был так густ, что на глазах у Маркиза немедленно выступили слезы. Раньше он, бывало, спрашивал Кузьмича, отчего тот так запустил свою квартиру, на что старик в обычной своей слезливой, жалкой манере отвечал, что человек он бедный и на всякие там ремонты денег не хватает. Прекрасно зная, что Кузьмич – один из богатейших людей в городе, по крайней мере среди околокриминальной публики, Маркиз решил, что тот нарочно живет в такой грязи и запустении, чтобы не вводить в соблазн случайного гостя. Хотя случайных гостей Кузьмич к себе никогда не пускал, а его бронированная дверь так или иначе наводила на мысль о том, что в квартире есть чем поживиться.

Кряхтя и охая, потирая поясницу, старик провел Маркиза в свой кабинет. Здесь тоже царил немыслимый беспорядок, хотя бедностью, конечно, не пахло: в углу были стопкой сложены холсты восемнадцатого и девятнадцатого века, на столе и на низком комоде в беспорядке громоздились бронзовые и серебряные подсвечники, статуэтки, столовые приборы. Больше всего этот кабинет напоминал тайное убежище, куда разбойники складывают награбленную добычу...

Впрочем, эта аналогия вполне соответствовала действительности.

В кабинете не пахло не только бедностью, но и котами; Кузьмич, совершенно распустив и разбаловав своих полосатых иждивенцев, в одном был строг: в эту комнату им вход был запрещен под страхом изгнания из рая, то есть из квартиры.

Кузьмич сел за стол, водрузил на нос очки и потер руки:

– Ну, что принес, Маркизушка?

Тощий, старый, бесцветный, в бесформенной вязаной старушечьей кофте поверх сношенной тельняшки, в вытянутых на коленях тренировочных штанах, Кузьмич был на самом деле человеком жестким, цепким и безжалостным, хотя обычно он это тщательно скрывал. Даже свою старость и беспомощность он нарочито преувеличивал, старательно горбясь и немощно шаркая ногами. Пару раз Маркизу случалось наблюдать проявления его недюжинной силы.

– Ну-ка, ну-ка... – Кузьмич осторожно развернул коробку, которую Маркиз поставил перед ним на стол, достал колье. Неторопливо вставил в глаз увеличительное стекло и надолго замолчал, то так, то этак поворачивая украшение под ярким светом настольной лампы.

Маркиз, хорошо знакомый с отвратительной медлительностью старого скупщика, приготовился к ожиданию. Бриллианты ослепительно вспыхивали в потоках света, играли многоцветными отблесками. Кузьмич задумчиво сопел, тяжело вздыхал, то склонял голову набок, то нагибался к самому столу. Наконец он поднял глаза на Маркиза.

– Ну? – спросил тот в нетерпении. – Сколько дашь, старая крыса?

– Нисколько, – безразличным тоном ответил скупщик.

– Что значит – нисколько? – закричал Маркиз, привстав. – Ты мне что, таракан довоенный, будешь впаривать, что эти брюлики фальшивые? Да я их у Лейбовича взял!

Уж он-то в камешках толк знает, фуфло у себя в магазине держать не станет!

– Сядь! – рявкнул Кузьмич.

Лицо его напряглось и помолодело, в глазах загорелся бандитский бесшабашный огонь, а в правой руке невесть откуда появился ловкий вороненый «вальтер».

– Сядь, сявка! Сядь и не забывай, с кем разговариваешь! Ты мне, профессор гребаный, будешь лекцию о камешках читать? Да я в камешках разбирался как бог еще в те недавние времена, когда ты ездил по полу на горшке, пытаясь увернуться от папашиного ремня! Лейбович! Знаю я, кто такой Лейбович! Десять лет назад он, так же как я, скупал краденое, а сейчас Лейбович, видите ли, ювелир, магазин держит! Я тебе не говорю, что эти камни фальшивые. Это хорошие, приличные камни, и я заплатил бы тебе за них честную цену – половину от того, что они стоят. Но дело в том, что ты, паршивец, взял их не у того человека.

– Лейбович...

– При чем тут Лейбович! – прервал скупщик Маркиза. – Дался тебе этот Лейбович! Если бы Лейбович – я тебе ни слова бы не сказал. Ты взял это колье у Зарудного!

– Ну и что? – Маркиз в недоумении пожал плечами. – Кто такой этот Зарудный?

Я наводил справки – бизнесмен, председатель акционерного общества. И когда ты, старая крыса, все это успел разнюхать?

– Ох, Маркиз! – простонал Кузьмич, схватившись за голову. – Справки ты наводил! Если я сказал ша – значит, ша! Этот Зарудный такой человек, что, встретив его на улице, нужно перейти на другую сторону, издали раскланявшись. Его боятся даже те люди, которых очень боимся мы с тобой.

И почему, ты думаешь, я так быстро узнал об этом колье? Так что вопрос закрыт.

Как бы иллюстрируя свои слова, Кузьмич прикрыл тяжелыми веками глаза, сразу резко постарев. Чувствуя, что старик еще что-то скажет, Маркиз молчал.

И оказался прав. Кузьмич снова открыл глаза и протянул:

– Если только...

– «Если только» – что? – поторопил его Маркиз, не дождавшись продолжения.

– Экий ты торопливый, Маркизушка, – Кузьмич снова начал играть в дряхлого добряка, – все-то ты спешишь да меня, старика, торопишь... Вот поспешил с побрякушками, – он ткнул толстым пальцем в колье и подтолкнул его к краю стола, – поспешил, да без толку. А вот если ты одно дело сделаешь для меня, старика.., да и не для меня, взаправду, а для очень-очень большого человека, вот тогда и камушки эти несчастные тебе с рук сойдут, и хорошие деньги срубишь.

– Что за дело? – осторожно осведомился Маркиз, обоснованно ожидая от старого барыги какой-нибудь пакости.

– Немцы выставку к нам привезти собираются, – неторопливо начал Кузьмич, снова откинувшись на спинку кресла, – всякое старье допотопное – черепки глиняные, фигурки разные.., несусветной, в общем, древности. Так вот, среди этого старья есть одна фигурка... – Старик полез в ящик стола и вытащил оттуда тонкий цветной буклет. – Вот глянь-ка, голуба!

Маркиз придвинул к себе тонкую книжечку, прочитал: "Ассирийское наследство.

Выставка произведений искусства и материальной культуры Древней Ассирии из собрания барона Гагенау. Государственный Эрмитаж".

Ниже стояли даты проведения выставки.

Маркиз перевернул несколько глянцевых страничек. Крылатые быки, драконы, бородатые боги, высеченные плоскими рельефами на керамических табличках – выразительные, мощные фигуры. Диковинное рогатое чудовище привлекло внимание Маркиза, и он прочел под его изображением: «Рыбокозел – символ бога Эйя».

– Надо же – рыбо-козел! – усмехнулся Маркиз, подняв глаза на старика. – Чего только не выдумают?

– Ты, голуба, дальше, дальше посмотри! – с отеческой улыбкой посоветовал Кузьмич.

Маркиз перевернул страницу и обмер.

Перед ним была фотография золотой статуэтки. Женщина со звериной головой, головой львицы. Маркиз застыл, у него перехватило дыхание.

– Хороша фигурка? – с ласковой усмешкой спросил старый скупщик, заметив, что Маркиза зацепило.

– Хороша, – неожиданно охрипшим голосом ответил тот.

У него даже закружилась голова, так неожиданно и странно подействовала на него львиноголовая женщина. Никогда прежде с ним такого не бывало. Маркиз почувствовал, что все отдаст, только бы завладеть этой статуэткой.., ну хотя бы подержать ее в руках.

И одновременно он понял шестым чувством, хорошо развитой интуицией ловкого и везучего мошенника, что эта золотая фигурка принесет всем неприятности, крупные неприятности... Это было видно в каждом изгибе ее тела, в каждой складке золотой кожи. Эта древняя стерва приносит с собой зло и радуется злу...

С трудом оторвав взгляд от статуэтки, Маркиз прочел надпись внизу страницы:

«Львиноголовая Ламашту».

– Нет, – решительно произнес он, подняв глаза на старика.

– Что – «нет», голуба? – ласково спросил Кузьмич.

– Все – нет! – решительно ответил Маркиз.

– Ты еще не выслушал, чего я от тебя хочу, а уже отказываешься! – В голосе старого скупщика зазвучали жесткие ноты. – Ты, голуба, не спеши!

– Даже слушать не хочу! Что же вы – хотите, чтобы я из Эрмитажа экспонат украл?

Да там вокруг этих привозных выставок всегда толпа народу и взвод охраны! Я себе не враг, за мной потом вся городская милиция будет гоняться вместе с прокуратурой и ФСБ!

И потом, – закончил он чуть тише, – мне внутренний голос подсказывает, что с этой статуэткой лучше не связываться. А я своему внутреннему голосу привык доверять, он меня еще ни разу не подводил. Поэтому я пока жив и пока на свободе. – С этими словами Леонид постучал по столу, чтобы не сглазить.

– Маркизушка! – заныл снова Кузьмич в своей отвратительной слезливой манере. – Подумай, Маркизушка! Не губи старика! Ты себе не представляешь, какие люди меня об этом попросили! Таким большим людям нельзя отказывать, для здоровья вредно. До утра ведь не доживем, Ленечка! Ты вспомни, голуба, чье колье спер!

– Да забирай ты это гребаное колье! – закричал Маркиз. – Только от меня отвяжись!

Он вскочил и шагнул к дверям кабинета.

– Сядь! – заорал Кузьмич ему в спину. – Сядь, мелочь пузатая, и дослушай! Я тебя на тридцать лет старше и в тридцать раз умнее!

Маркиз обернулся, насмешливо взглянул на старика и бросил:

– Что-то незаметно.

Однако вернулся и снова сел за стол.

– Больно ты, Маркизушка, пылкий да прыткий, – с легкой обидой в голосе, но уже снова спокойно заговорил Кузьмич. – Во-первых, кто тебе сказал, что нужно брать вещь из Эрмитажа. До Эрмитажа она не должна доехать. Брать ее нужно в дороге. Ну да что я тебя учу, ты это сам лучше меня понимаешь! Привезут выставку через три дня...

Во-вторых, ты даже не спросил, сколько я тебе за нее заплачу. Точнее, не я, а покупатель. – С этими словами Кузьмич придвинул Маркизу по столу листочек с написанными на нем цифрами. – Ну что, интересно? Это тебе не колье у Лейбовича слямзить! Это – сумма, а? Что касается твоего внутреннего голоса, так ты ему эту сумму назови – сразу успокоится! А самое главное, голуба, – кто тебя, сявку, спрашивает, хочешь ты за это дело браться или не хочешь? Ты его сделаешь. Сделаешь – или пожалеешь, что на свет родился. Заказчик – такой человек, с которым не спорят, а просто делают, что он велел, и говорят «спасибо».

– Нет! – решительно ответил Маркиз. – Я берусь только за те дела, в которых не чувствую подвоха. А от этого дела за версту воняет.

– Ты – покойник, – вполголоса проговорил Кузьмич.

– Посмотрим, – ответил Маркиз, решительно встал из-за стола и направился к выходу из квартиры.

Кузьмич заспешил следом, чтобы запереть за гостем свою знаменитую дверь. Маркиз, не прощаясь, вышел на лестничную площадку.

– Ты – покойник, – прошипел старик ему в спину.

* * *

Лола взглянула на часы и поняла, что она сидит в этой забегаловке уже почти час.

Что-то Маркиз сегодня задержался. Казалось бы, дело недолгое – отдать колье, взять деньги. Кузьмину понадобится немного времени, чтобы определить подлинность бриллиантов. У них с Маркизом все честно, без обмана.

Лола тихонько рассмеялась: вот именно, без обмана.

– Ишь какая веселая! – раздался голос у нее над головой.

Лола подняла глаза. Рядом с ее столиком стоял здоровенный парень, одетый так же, как она, просто – кожаная куртка, джинсы.

Лола окинула взглядом широкие плечи, не очень чистые руки – все ясно, работяга или шофер. Да кто еще ходит в эту забегаловку?

Парень глядел на Лолу с улыбочкой, В руке он держал тарелку в гамбургером и бутылку пива, как видно, хотел перекусить и пообщаться.

– Ты скажи, чему смеешься? – продолжал он. – Может, мне тоже повеселиться охота. Подвинься. – Не дожидаясь разрешения, он плюхнулся рядом.

Лола видела, что он уже принял сегодня достаточно пива, а может, это было и не пиво – попахивало от парня здорово.

– Слушай, – спокойно начала она, – я ведь тебя не приглашала. Мест свободных сколько угодно, а я приятеля жду. Так что извини уж, компании тебе составить не могу.

Парень в это время поставил бутылку пива на стол и откусил половину гамбургера. Услышав Лолу и поняв по ее спокойному, серьезному тону, что здесь ему ничего не светит, парень попытался ответить, но рот был забит булкой и котлетой, так что он вытаращил глаза и жестами дал понять, как расстроен. Это вышло так уморительно, что Лола, не выдержав, снова рассмеялась.

– Вот так всегда, – заметил парень, прожевав наконец гамбургер, – если красивая и веселая, то обязательно чья-нибудь. А нам ничего... – Неожиданно он облапил Лолу и крепко прижал к себе, залезая под куртку требовательными руками.

– Ты что – рехнулся? – закричала Лола, вырвавшись, и официант за стойкой сделал было движение в их сторону.

– Понял, понял, понял! – Парень встал, прижал руки к сердцу. – Извини, сестренка, все понял, удаляюсь...

– Проваливай, – процедила Лола и придвинула ближе мобильный телефон, но он молчал.

Маркиз появился через три минуты, когда настырный парень уже куда-то исчез.

Лола поглядела на него и еще издалека поняла, что дела неважные. Он был взволнован, причем это не было радостное возбуждение, нет, он был серьезно озабочен и даже зол.

Когда он подошел и сел рядом, Лола поняла, что он взбешен. Тому могло быть только одно объяснение: бриллианты оказались фальшивыми. Каким образом хитрый Лейбович не побоялся впарить богатому клиенту фальшак, это уж не Лолиного ума дело. Но вот то, что на фальшак купились Маркиз с Лолой – это очень плохо. Лола не любила рисковать задаром, а ведь она в утренней операции сильно рисковала.

– Ну? – сказала она едва слышно. – Тебе кофе принести?

На сердитого мужчину никогда не нужно сразу набрасываться с расспросами и нельзя показывать, что ты тоже волнуешься. Наоборот, нужно отвлечь его посторонними разговорами, тогда он малость успокоится и соизволит ответить. А что ты сама сидела здесь почти час и мучилась неизвестностью – ему на это наплевать, если не сказать хуже.

– Воды принеси! – очнулся Маркиз от своих мыслей.

Лола принесла ему большой стакан ледяной минералки. Он залпом выпил половину и соизволил наконец обратить внимание на Лолу.

– Все плохо, – тихо произнес он.

Она глазами показала, что давно это поняла.

– Колье настоящее, – ответил он на ее невысказанный вопрос, – брюлики чистой воды, но...

– Но? – процедила Лола.

– Все дело в его владельце, не в этом жулике Лейбовиче, а.., в общем, мы взяли колье у Зарудного.

– Кто такой Зарудный?

– Это хорошо, что ты не знаешь. Я тоже до сегодняшнего дня с ним не пересекался. Это очень крупный и очень богатый бизнесмен. Имеет огромные связи с нашим криминалом и за границей.

– Не понимаю, нам-то что до этого? -Лола пожала плечами. – Ты же обожаешь щипать богатых лохов.

– Он не лох! – Маркиз чуть повысил голос, но тут же осекся. – Кузьмич боится его до смерти и отказывается брать колье.

– Ну так и что? Отдашь другому...

– Нет! – Голос Маркиза был тверд. – Этого я делать не буду. Раньше я имел дело только с Кузьмичом и действовал по отлаженной схеме. Найти покупателя на такую дорогую вещь будет непросто. Кроме того, этот старый паук Кузьмич запросто может продать меня Зарудному. Мало того что никто не возьмет колье, так вдобавок будут большие неприятности.

– Ты хочешь сказать, что я зря торчала в магазине и изображала из себя беременную дуру? Ты хочешь сказать, что я зря рисковала? А учитывая, что клиентом был Зарудный, я рисковала очень сильно!

– Да, именно это я хочу сказать, – Маркиз уже успокоился, – в нашем деле бывают неудачи и надо принимать их спокойно.

– Допустим, – протянула Лола, внимательно глядя ему в глаза, – где же колье?

– Я оставил его у Кузьмича, пусть вернет его Зарудному.

– А не может ли так быть, – вкрадчиво заговорила Лола, – что вы с Кузьмичом решили разыграть эту карту без меня? Что ты можешь исключить меня из нашего кооператива? Почему я должна тебе верить?

– А у тебя нет выбора, – усмехнулся Маркиз. – Я же говорил, что в наших отношениях есть один очень неприятный момент: мы должны доверять друг другу.

– В разумных пределах, – напомнила Лола. – Но допустим, ты не врешь, и в этот раз нам не повезло. Так чего мы ждем? От колье ты избавился, ляжем на дно, и через некоторое время все утрясется.

– Есть еще заморочка, – вздохнул Маркиз. – Кузьмич, скотина, сватал мне очень опасное дело. Я отказался, и это хуже всего, потому что дело это очень плохо пахнет.

– Леня! – вскрикнула вдруг Лола, глядя за плечо Маркиза.

Он повернулся в направлении ее взгляда. На мостовой недалеко от бистро стояла его машина – его собственная, ни у кого не угнанная, неброская, серая «девятка».

И около этой машины крутился какой-то мелкий уличный вор. Оглядываясь по сторонам, он возился с дверцей «девятки».

Маркиз вскочил, чтобы выбежать из бистро и как следует отделать наглеца, но тот уже справился с замком, открыл дверцу и залез внутрь машины, рассчитывая прихватить в ней что-нибудь ценное, пока хозяева не спохватились.

Маркиз почти добежал уже до двери бистро, когда раздался оглушительный грохот.

«Девятка» подскочила метра на два от земли, вспыхнула и рассыпалась на мелкие куски, рухнув на асфальт тысячей пылающих обломков.

Маркиз ахнул, в два прыжка вернулся за Лолой и потащил ее за стойку, где хозяйничал персонал бистро.

– Куда, куда? – попробовал встать на пути у них молодой парень с детскими пухлыми щеками. – Сюда нельзя! Туалет в конце зала!

Но Маркиз молча оттолкнул его и, проскочив через кухню, вылетел в полутемное складское помещение.

Оглядевшись, он нашел неплотно закрытую дверь и выскочил через нее на улицу.

Они оказались во дворе позади бистро.

– Что случилось, Маркиз? Куда ты меня тащишь? – спросила Лола, остановившись и всем своим видом показывая, что не сделает ни шагу дальше, пока не получит объяснений.

– Ты видела, как взорвалась машина, – зло бросил Маркиз, – что еще непонятно?

Бомба предназначалась нам. То ли Кузьмич, старый людоед, успел стукнуть кому надо, и эти гады за считанные минуты, пока мы с тобой расслаблялись и выясняли отношения, успели заминировать машину, то ли они уже висели у нас на хвосте и только ждали результатов разговора со скупщиком.

Второе вероятнее. Короче, если бы не этот несчастный ворюга, мы с тобой сейчас распевали бы псалмы на небесах. Или жарились в аду. В общем, разговаривать будем после, уже поговорили, чуть не сдохли, до того договорились.

С этими словами Маркиз бросился через двор, махнув рукой Лоле, чтобы не отставала. Выбежав на улицу, они огляделись. Лола подняла было руку, чтобы остановить частника, но Маркиз схватил ее за руку:

– С ума сошла! Когда за тобой охотятся, нельзя садиться в случайную машину – в ней может сидеть охотник. Пользуйся только общественным транспортом!

В десятке метров от них на остановке стоял троллейбус. Двери уже захлопнулись, но Маркиз подбежал к кабине водителя и замахал перед ней руками. К счастью, за рулем сидела женщина. Увидев симпатичного молодого человека, она пожалела его и снова открыла двери. Маркиз подсадил Лолу и впрыгнул за ней сам.

Леонид осторожно огляделся по сторонам и только тут заметил, как Лола бледна.

Очевидно, до нее только что дошло, что они чудом избежали смерти. Проехав три остановки, беглецы вышли.

– Кажется, за троллейбусом никто не ехал, – неуверенно проговорил Маркиз. – Но у меня на душе как-то неспокойно. Береженого Бог бережет. Надо несколько раз пересесть и уехать как можно дальше.

Они проехали несколько остановок на первом попавшемся автобусе, потом пересели на трамвай, потом еще на один автобус. Наконец Маркиз успокоился.

– Пожалуй, мы от них оторвались, но, прежде чем двигаться дальше, нужно переодеться.

Оглядевшись, он зашел в подъезд. Там снял светлую куртку-ветровку, под которой был темный свитер ручной вязки, надел синюю кепку-бейсболку и очки с простыми стеклами.

– Всегда нужно носить с собой кое-что из реквизита, – сказал он напарнице.

– Мой реквизит остался в машине, – вздохнула Лола, и Маркиз помрачнел, вспомнив о взрыве.

На улицу вышел совсем другой человек.

– И что делать с тобой?.. – задумчиво проговорил он, глядя на Лолу, и затем решительно двинулся в направлении вывески «Женский трикотаж».

Войдя внутрь магазина, Лола схватила Маркиза за руку, закатила глаза к потолку и простонала:

– Ленечка, неужели ты хочешь, чтобы я что-нибудь такое на себя надела? Это же фирменный магазин трикотажной фабрики «Красное веретено»!

– Не до шуток, – огрызнулся Маркиз, – выбери что-нибудь и переоденься. И прекрати валять дурака, нашла время!

Лола отыскала более-менее приличный трикотажный костюм с длинным плотным жакетом и удалилась в примерочную.

Маркиз, чувствовавший себя в полупустом магазине, с уныло бродящими в помещении редкими женщинами, слишком заметным, отошел в сторонку, завернул за стойки с развешанной одеждой и сделал вид, что разглядывает свитера, краем глаза наблюдая за входом в магазин и за примерочными кабинками.

Дверь магазина распахнулась, и на пороге появился мужчина в длинном бежевом плаще. К этому плащу и всему респектабельному облику вошедшего плохо подходили наушники плейера – эта деталь была явно не по возрасту.

Маркиз насторожился и внимательно следил из своего укрытия за мужчиной в плаще.

Мужчина не спеша прошел по торговому залу и приблизился к примерочным кабинам.

Маркиз насторожился: поведение незнакомца явно ему не нравилось. К счастью, тот остановился не перед кабинкой, где переодевалась Лола, а перед соседней, куда только что вошла высокая неухоженная девица с обесцвеченными перекисью волосами.

Человек в плаще на секунду замер перед кабиной, и Маркиз, весь превратившийся в зрение и слух, различил негромкий, но очень характерный хлопок, который ни с чем нельзя спутать: это был выстрел из пистолета с глушителем.

Киллер тут же развернулся и быстро пошел к выходу из магазина. Правая его рука была в кармане плаща, и Маркиз заметил на бежевой ткани пулевое отверстие с чуть обгорелыми краями.

Как только мужчина в плаще вышел на улицу, Маркиз бросился к кабинке Лолы, но пока он пересекал зал, произошло следующее.

Закрывавшая вторую кабину занавеска с громким треском разорвалась, и крашеная девица, судорожно вцепившаяся в занавеску и повисшая на ней всем телом, рухнула на кафельный пол торгового зала. Какая-то посетительница истошно завизжала, к ней сразу присоединились еще два или три голоса, продавщицы бросились к убитой. Началась паника.

Маркиз отдернул вторую занавеску, за которой стояла Лола, уже переодетая в ядовито-зеленый костюм от «Красного веретена».

– По-моему, мне не идет этот цвет, – обратилась она к Маркизу, – может быть, померить еще бордовый?

– Уходим отсюда быстро! – крикнул Маркиз. – Я потом тебе все расскажу!

– Я тоже.

Маркиз удивленно взглянул на напарницу, но задавать вопросов не стал. Пробегая мимо кассы, он бросил кассирше деньги: жульничать по мелочи было не в его правилах. Кассирша сидела за своим окошечком в полной прострации, наблюдая за происходящим в зале. Увидев перед собой деньги, она на время опомнилась и закричала:

– Постойте, постойте, а чек? – Но странные покупатели уже выскочили из магазина.

На улице Маркиз быстро свернул в первый попавшийся проходной двор и на бегу в двух словах рассказал Лоле о появлении киллера.

– Значит, нам не удалось оторваться от них, – сказал он, – непонятно только, почему он выстрелил не в тебя, а в твою соседку.

– Все понятно, – ответила Лола, стараясь не сбиться с шага. – Когда я переодевалась в кабинке, увидела на своем свитере «жучок», и я только теперь догадалась, когда они успели его прицепить. Еще в бистро привязался ко мне какой-то тип. Я-то подумала – выпил парень и познакомиться хочет. А он облапил да «жучок» незаметно и прилепил. Это явно был радиомаяк, они следили за ним, потому нам и не удалось сбить их со следа. Я отцепила маячок от свитера и подсунула его в соседнюю кабинку. Там была такая маленькая щелочка...

Потом туда зашла другая женщина... Но я не хотела ничего плохого, думала, мы уйдем, а они за магазином будут следить...

– Да, не повезло ей... Но теперь, – Маркиз подвел итог, – мы можем оторваться от преследования. Если, конечно, на нас нет еще одного маяка. Ну ты-то переоделась, так что можно считать, что чиста, а вот я...

– Да негде им было еще и на тебя маяк цеплять! К тебе же никакая девица не липла!

Тем не менее Лола осмотрела его одежду, прощупала швы. «Жучков» они не нашли.

В дверь Кузьмича позвонили. Старый барыга кряхтя прошел по коридору, посмотрел в глазок. Увидев знакомое лицо, загремел запорами.

Этот человек – средних лет, с длинными темными волосами и слишком яркими, блестящими глазами не нравился Кузьмичу, вызывал у него чувство недоверия и опасности, но дело есть дело, а в окружении Кузьмича ангелы попадались так же часто, как орхидеи в Антарктиде.

– Проходи, – кивнул барыга гостю, – есть кое-что для тебя.

Войдя в кабинет, он выставил на стол несколько бронзовых канделябров, потемневшую от времени медную жаровню, бронзовую кадильницу – ту, что Сверчок притащил из квартиры старого профессора.

– Вот погляди, – проскрипел Кузьмич, всячески изображая старческую немощь, – может, что пригодится..

Гость брякнул бронзой, повертел в руках кадильницу:

– Это возьму.

Отложил еще жаровню, полез в карман за деньгами, и вдруг взгляд его упал на немецкий буклет, который выглядывал из-под старинного фолианта на краю стола. Гость ловко выхватил буклет и уставился на старика пристальными, немигающими яркими глазами:

– Вот что у тебя есть! А когда они прилетают?

Кузьмич потянулся было рукой к ящику стола, где лежал верный «вальтер», но вдруг расхотел, им овладела тусклая, безвольная слабость, стариковская болтливость, и он начал говорить, говорить...

Когда Кузьмич пришел в себя, гостя уже не было. Старый скупщик удивленно моргнул, взглянул на старинные, но очень точные каминные часы. Прошел без малого час. Кузьмич сидел за столом в своем кабинете. В квартире стояла тишина. Приснился, что ли, этот скверный гость? С чего бы тертый, опытный старик так при нем разговорился? Да может, и не приходил никто?

Скупщик внимательно огляделся. На столе лежали деньги – плата за медную жаровню и кадильницу профессора-востоковеда.

Значит, не приснилось.

Кузьмич тяжело вздохнул. Его охватило предчувствие неотвратимой беды. Что же он разболтал этому длинноволосому уроду?

* * *

Слава Таракан прижался сзади к толстой крашеной тетке, повторяя плавную раскачку вагона, стараясь не привлечь ее внимания резкими движениями. Обычно женщины носят деньги в сумках, но эта толстуха только что убрала большой кошелек желтой тисненой кожи в карман пальто.

Таракан засек ее возле книжного лотка на станции «Невский проспект», где толстуха долго выбирала детектив. Там-то он и увидел ее кошелек.

Вагон чуть сильнее качнуло, толстуху прижало к Славе, и его рука как бы нечаянно скользнула в карман темно-синего пальто.

И в ту же минуту в самое ухо Таракана жарко прошептали:

– Убери руку, дурак! Не оборачивайся!

На следующей станции выйдешь!

Слава попробовал хорошо отработанным маневром скользнуть вниз и вбок, но железные пальцы, как тисками, сжали его плечо, а в спину ткнулось что-то холодное и острое.

Таракан подумал, что это – нож, а уточнять ему не захотелось.

– Не дергайся! – прошептали в ухо. – Делай, что сказано!

Проигрывать надо уметь. Слава замер, надеясь, что в более удачное время все же сумеет удрать.

Поезд остановился, двери распахнулись, и сильные руки незнакомца буквально вынесли Таракана на перрон. Слава извернулся и взглянул на своего обидчика.

Коренастый широкоплечий парень, смуглый и черноволосый, смотрел на него с явным интересом.

– Ты, падла, чего вяжешься? – истерично взвизгнул Таракан, когда поезд отошел и на перроне стало пусто. – Я здесь всегда работаю, кого хочешь спроси!

Смуглый парень заговорил на каком-то тарабарском языке. Впрочем, для Славы Таракана все языки были тарабарскими, способности к языкам и времени заниматься ими у него не нашлось, но английский он кое-как отличал на слух, а этот был совсем ни на что не похож.

– Че те надо? – снова попробовал Таракан завестись. – Что ты тут иностранца разыгрываешь?

– Плохо, Слава, – с отеческой грустью проговорил парень, – родного языка не знаешь! По карманам шаришь! А ведь ты сураи, древний повелитель мира.

– Чего? – Слава отшатнулся от парня: послал же Бог психа. – Что ты несешь такое? Крыша поехала, что ли?

Он снова попытался вырваться из сильных рук психа, но тот держал его крепче любых наручников.

– Ох, Слава, Слава! – с прежней грустью протянул тот. – Ну куда же ты собираешься бежать? Побираться да карманы чистить?

Только теперь до Таракана дошло, что незнакомый парень называет его по имени.

– Ты кто? – спросил он растерянно. – Ты откуда меня знаешь? Тебя что, Ахмед прислал? Так я Ахмеду плачу, без базара!

– Не ты Ахмеду, а Ахмед тебе платить должен!

– С чего бы это? – Таракан рассмеялся, хотя положение его было очень странным и не способствовало веселью.

– С того, – терпеливо и медленно, как глухому, повторил парень, – что ты – сураи, айсор, ассириец. Ты – и я тоже. Наш народ – самый древний народ на земле, мы властвовали миром, когда другие племена жрали в лесу лягушек и змей.

– Что ты несешь? – Слава, как уж, пытался вырваться из рук психа. – Ну, айсор я, а радости-то с того? Вот Ахмед придет, глаза выбьет, а то и кишки выпустит – будет тебе древний народ. Ты что, тоже айсор?

Парень кивнул.

Слава Таракан слышал, что в городе есть небольшая айсорская группировка, которая «разводит» своих соплеменников – по большей части холодных сапожников и мастеров по мелкому слесарному ремонту. Группировка маленькая, незначительная, существующая только потому, что крупным бандам неохота заниматься такой мелочью, как чистильщики обуви...

– Где твоя гордость? – продолжал внушать Таракану смуглый парень. – Ты, потомок гордого и великого народа, шаришь по карманам и платишь дань какому-то кривоногому Ахмеду!

«Ох, надоел! – думал Таракан. – Вот ведь привязался, нудит и нудит».

Вдруг, взглянув через плечо болтливого агитатора. Таракан заметил, что к ним приближается, переваливаясь на коротких кривых ногах, Ахмед.

«Вот только помянули его, и он тут как тут. Будет тебе сейчас древний народ!» – злорадно подумал воришка.

Ахмед приблизился, яростно сверкая маленькими колючими глазками, и выхватил из рукава выкидной нож.

Однако болтливый айсор, как будто у него были глаза на спине, чуть отклонился в сторону и не глядя ударил назад ногой. Нож вылетел из руки Ахмеда и свалился под перрон.

Ахмед охнул, схватившись за руку. Айсор необычайно ловким и грациозным движением ноги ударил Ахмеда в солнечное сплетение, и тот, отброшенный к стенке, затих.

К перрону подходил следующий поезд.

Таракан, воспользовавшись тем, что ловкий айсор отвлекся, нырнул в сторону и бросился бежать, но этот неутомимый парень в два прыжка догнал его, схватил за шкирку, как кошка хватает котят, и потащил вдоль перрона. У самого его конца, перед входом в туннель, он спрыгнул на рельсы, почти под догоняющий их сзади поезд, и молниеносно юркнул в узкое темное отверстие под перроном, втащив туда за собой Славку.

– Слушай, – Таракан обрел наконец дар речи, – где ты так драться научился?

– Где надо, – буркнул недовольно парень. – Ты и дальше будешь вырываться и удирать? Снова хочешь к Ахмеду в шестерки?

– А ты правда айсор? – невпопад спросил Таракан, еле поспевая за новым знакомым по узкому темному коридору, слабо освещенному маленькими лампочками в защитных сетках. Айсор больше не тащил его за собой, но в этом коридоре Таракан не хотел остаться один и поэтому старался не отставать.

– Айсор, айсор, – послышался впереди ответ, – сколько раз тебе повторять? Такой же ассириец, как ты!

– А что, есть айсорская мафия? – спросил Таракан.

Парень так резко остановился, что Таракан налетел на него, повернулся и зло выкрикнул:

– Не мафия, дурья ты башка, не мафия, а тайное общество! Мы собираем древний народ по крупицам, чтобы разбудить его, вернуть ему былое могущество! Нас мало, очень мало, поэтому я и вожусь с таким дураком, как ты, которому хочется ползать в грязи и жрать помои! Нам дорог каждый человек!

– Да брось ты, не кипятись, – Таракан опустил глаза, – а зовут-то тебя как?

– Шоша, – ответил парень, успокаиваясь.

– Что за имя такое?

– Ассирийское имя. Я принял его после посвящения.

– Что еще за посвящение?

– Посвящение в ассирийское братство.

Каждый мужчина нашего народа должен пройти посвящение, но перед этим он должен что-то сделать для своего народа, для своих богов.

– Час от часу не легче! – пробормотал Слава. – У вас еще и боги свои какие-то.

– Не «у вас», а у нас! Это наши древние ассирийские боги, а ты – тоже ассириец. Сегодня ты увидишь храм и великое таинство.

Шоша пошел вперед, Таракан, заинтригованный всем услышанным, еле поспевал за ним. Дойдя до очередной развилки, Шоша остановился, дождался Славу и достал из кармана большой белый платок.

– Я должен завязать тебе глаза. Ты пока что не посвящен в таинство, поэтому не должен знать, где находится храм.

Несмотря на слабые протесты Таракана, он завязал ему платком глаза, несколько раз повернул, чтобы полностью сбить представление о направлении, и повел дальше по бесконечным подземным коридорам, придерживая за плечо.

Пару раз Слава спотыкался, но сильная рука удерживала его от падения.

Коридоры стали более сырыми, усилился запах плесени. Дорога шла под уклон.

Даже сквозь платок Слава почувствовал, что стало совсем темно. Судя по звуку, Шоша вынул и включил фонарь. Так они шли еще очень долго. Таракан полностью потерял всякие представления не только о расстоянии, но и о времени – может быть, прошло полчаса, а может быть – и несколько часов.

Наконец они остановились. Незнакомый голос произнес что-то на том же тарабарском языке – судя по интонации, задал вопрос, и Шоша ему ответил. Лязгнула металлическая дверь, они прошли еще немного, и Шоша наконец снял платок с глаз Таракана.

Слава увидел, что находится в большом помещении с неровными сырыми стенами – что-то вроде огромной пещеры. Пещера была освещена неровным колеблющимся светом чадящих факелов, там и сям укрепленных на стенах. Рядом со Славой и его проводником стояло человек сорок мужчин, по большей части молодых, смуглых и черноволосых. Все напряженно смотрели в центр пещеры, где около сверкающего позолотой каменного стола колдовал высокий длинноволосый мужчина в белой одежде. Он положил на стол горку сухой травы, протянул к ней руку, и трава вспыхнула. К потолку поднялся столб белого дыма, в пещере запахло сладковато и неприятно. У Таракана чуть-чуть закружилась голова и захотелось смеяться, но все люди вокруг него были такими серьезными и так напряженно смотрели на длинноволосого, что Слава тоже замер и уставился на него, ожидая, что тот устроит.

А длинноволосый фокусник поднял руки и заговорил нараспев:

– Приди, приди же к нам, о львиноголовая Ламашту! Поднимись из своего подземного царства, приведи за собой страшных чудовищ мира мертвых! Приведи за собой злых демонов и голодных духов! Обрушь свою ярость на наших врагов, покажи им свою великую силу, ввергни их в страх и ужас! Приди, приди, львиноголовая! Пусть вслед за тобой поднимутся призраки ночи и страшные обитатели могил, чье лакомство – человеческое мясо, чье вино – кровь убитых! Пусть враги наши в страхе бегут от тебя, пусть познают они силу древних богов и власть древнего народа!

После длинноволосый произнес много совсем непонятных слов и насыпал на стол еще травы. Дым, поднимавшийся от золоченого стола, стал зеленоватым.

– Приди, о Ламашту! – громко выкрикнул длинноволосый, и все остальные, как один человек, крикнули за ним:

– Приди, о Ламашту!

И Слава Таракан кричал вместе со всеми, он почувствовал себя одним из этих людей, и ему хотелось остаться с ними навсегда, стать таким же, как они...

– Приди, львиноголовая! – вскрикнул жрец, и остальные повторили за ним, как эхо:

– Приди, львиноголовая!

И вдруг под сводами пещеры раздался страшный и грозный звериный рев, одновременно унылый и злорадный. От этого рева кровь заледенела в жилах, волосы на голове зашевелились, сердце забилось как бешеное. В этом реве слышались жестокость и коварство, злоба и неутолимый голод хищника. Переходя в утробное рычание и страшное, тоскливое мяуканье, рев этот начал понемногу затихать, как будто издававшее его чудовище удалялось, спускалось в породившие его глубины преисподней.

– Великая не хочет подняться к нам! – закричал жрец, когда затихли последние отзвуки рычания. – Она ушла, спустилась в глубины своего подземного царства, в свои темные чертоги! Львиноголовая не хочет прийти в наш мир! Мы не угодили ей! Чего ты хочешь, о великая черная мать, скажи своим детям?

С этими словами жрец подбросил новую щепотку травы в тлеющую на золотом столе горку. Поднимающийся к потолку дым пожелтел, стал золотистым, сгустился местами, будто обрисовав очертания женского тела...

Плотнее и гуще становились клубы золотистого тумана, и наконец нельзя уже было сомневаться: дым оформился в подобие золотой женской фигуры с львиной головой на плечах.

В святилище стало необыкновенно тихо, и в этой тишине как гром прозвучали слова жреца:

– Великая желает, чтобы ее древнее золотое изваяние заняло подобающее ему место в нашем храме! Только тогда, когда мы найдем древнее изваяние и принесем его в храм, только тогда львиноголовая Ламашту одарит нас своими милостями, только тогда она обрушит свой ужасный гнев на наших врагов!

* * *

– Вот теперь ты знаешь об этом деле столько, сколько я. – Маркиз отодвинул пустую тарелку. – Спасибо, все было очень вкусно.

– Это полуфабрикаты, – отмахнулась Лола, – я ничего не готовила, только разогрела.

Она отвернулась к кухонному столу, чтобы заварить чай.

Кухонька была крошечной, вообще вся квартирка была крошечной, но очень уютной.

Лола привела сюда Маркиза часа два назад.

Он сказал, что ему нельзя появляться у себя дома – могут найти. И вообще, им нужно было посидеть и спокойно поговорить. Лола сказала, что квартиру эту она снимает.

Тихонько урчал холодильник, Маркиз прихлебывал горячий, хорошо заваренный, ароматный чай и исподтишка поглядывал на Лолу. Она уверенно и привычно двигалась по кухне.

– Ты что, умеешь готовить? – спросил он.

– Конечно! – улыбнулась Лола. – И очень люблю. Но делаю это крайне редко – времени нету.

Ему захотелось узнать, чем же она так занята, ведь для своих операций он отвлекал ее не больше одного-двух раз в неделю. Но сейчас было не время.

– Вот что, милая, – начал он совершенно другим, очень серьезным тоном, – нам нужно расстаться. Думаю, что ты не будешь представлять для них интереса без меня.

– Я – твой равноправный партнер, – обиженно проговорила Лола.

– Это было раньше, – мягко возразил Маркиз. – Мы славно с тобой поработали, и я очень тебе благодарен.

Лола вскинула на него глаза, удивленная странной мягкой интонацией.

– Свою благодарность ты выражал в денежном эквиваленте, – заметила она, – я вполне довольна нашим сотрудничеством.

– На этом оно заканчивается, – твердо сказал Маркиз. – Видишь ли, глупо было бы думать, что те, кто за нами охотится, хотят отомстить по приказу Зарудного за кражу колье. Вернее, не глупо, а слишком самонадеянно. Нет, коль уж они так серьезно настроены, что привлекли столько народа, чтобы поймать и убить нас, то дело касается кражи этой несчастной статуэтки.

Деньги огромные, а поскольку я отказался, то следует срочно заткнуть мне рот.

– Ты сам себе противоречишь, – сказала Лола. – Хотели взорвать машину, где мы ехали бы вместе. И киллер стрелял в меня.

Маяк подсунули мне еще до того, как ты вышел от Кузьмича. Нет, они начали следить за нами гораздо раньше, думаю, что колье тут ни при чем.

– Как это ни при чем? – возмутился Маркиз. – Ведь про ассирийскую статуэтку мне стало известно от Кузьмича, когда я принес ему колье!

– Все сходится на Кузьмиче...

– Ладно, нам больше не нужно об этом думать, – решительно сказал Маркиз, – нам нужно убираться из этого города как можно скорее!

– Я не могу. – Лола отвернулась к окну.

– Не валяй дурака! – вскричал Маркиз. – Дело идет о жизни и смерти! Ты должна уехать хотя бы на несколько месяцев;

В комнате зазвонил телефон. Лола сорвалась с места и побежала отвечать. Маркиз, не долго думая, неслышно поднялся и подкрался к плотно закрытой двери.

– Да, – отвечала Лола по телефону, – разумеется, буду. Как обычно.

Когда она вернулась, Маркиз спокойно допивал остывший чай.

– Я ухожу, – он вышел в прихожую, – вернусь через полтора часа с машиной. Ты должна быть готова. Вещей бери немного, а денег – побольше. Я вывезу тебя из города, а там уж сама езжай куда хочешь. Поняла?

– Поняла, – ответила Лола покорно.

– Будешь готова?

– Буду.

«Врет, – понял он, заглянув ей в глаза, – ох уж эти бабы! Одна морока с ними».

Маркиз вышел из парадной. Был ранний сентябрьский вечер. На детской площадке прочно обосновались дети. Старушки оккупировали все лавочки. Маркиз отошел чуть в сторону от подъезда и скрылся за высокими кустами, с которых еще не облетела листва. Он достал сигареты и сделал отрешенное лицо. Подозрений у прохожих и старух он не вызовет – стоит просто одетый парень, может, девушку ждет, а может – собутыльников. Кому какое дело, если он ведет себя, тихо и не ломает зеленые насаждения?

Маркиз был очень сердит.

«Какая дура! – ругал он Лолу. – У нас на хвосте висят очень опасные люди, сегодня два раза уходили от верной смерти, а она, видите ли, не может уехать! Что у нее – хахаль, семеро по лавкам или престарелая тетя в больнице?»

Самое умное было бы плюнуть на девчонку и уходить, но Маркиз решил немного подождать. Если Лола выйдет, он проследит за ней и выяснит, кто же она такая. Потому что, поразмыслив, Маркиз сообразил, что все, что он знает о ней, – не правда. И вовсе она не Лолита, и не Писаренко, и квартиру эту она не снимает. Кто же будет устраивать такой уют в снятой квартире? И ремонт там хороший, денег стоит. Если только это все не оплачивает любовник. Вот тогда Маркиз со спокойной совестью оставит Лолу, а сам даст деру. Пускай о ней хахаль заботится!

Ровно через двадцать пять минут Лола выскочила из подъезда. Хоть вечер был теплый, на ней было надето довольно плотное длинное пальто – значит, собирается вернуться поздно, а ночи в сентябре все же прохладные. Лола была тщательно причесана и накрашена. Маркиз даже ощутил, как от нее пахнуло дорогими духами, хотя стоял далеко, и запах, понятное дело, не мог до него долететь. Интересная, хорошо одетая, уверенная в себе молодая женщина.

Стуча каблучками, Лола обогнула дом и выскочила на улицу. Маркиз припустил за ней, стараясь не делать резких движений, – наблюдательная, хоть и дура, он сам ее учил. А вот если ума нет, то чужой не приставишь...

Лола выскочила на проезжую часть дороги и замахала рукой. Слава Богу, сообразила хоть не садиться в первую остановившуюся машину! Куда она так спешит? Любовник и подождать может, не пожар...

Лола села в серый «опель», и Маркиз тут же махнул голубой «девятке».

– Вот за тем «опельком» давай, – сказал он молодому парню за рулем, – да не рядом, а то заметит.

Водитель вытянул шею, высматривая Лолу, потом перевел пренебрежительный взгляд на простую одежду Маркиза. К свитеру, пока он скрывался в кустах, прилип опавший листок.

– Бросил бы ты это дело, – доброжелательно посоветовал парень Маркизу, – сразу скажу, что с такой бабой тебе ничего не светит. Она себе покруче найдет, уже нашла!

– Брошу, – покладисто согласился Маркиз. – Вот выслежу хахаля ее, морду обоим набью – и брошу.

– Ну, как знаешь! Мое дело – отвезти, куда скажешь...

Лола вышла из машины на Петроградской и скрылась в неприметной подворотне.

Водитель «девятки» тут же приткнулся к обочине, и Маркиз выскочил, волнуясь, что он упустит девчонку. Войдет в подъезд, а там ищи ее!

Но он напрасно волновался. Пройдя проходным двором, он увидел впереди знакомый силуэт. Женщина так торопилась, что почти бежала. Вот она попыталась открыть дубовую дверь подъезда в самом углу двора и, когда та оказалась закрытой, стукнула в окошко рядом. За стеклом появилось лицо, которое нахмурилось и скрылось из виду.

Через минуту дверь подъезда открылась, Лола быстренько проскочила внутрь и исчезла, а открывшая дверь тетка самого простого вида зорким глазом заметила Маркиза, поглядела на него строго и захлопнула дверь перед носом. На стук в окно она выглянула и, сделав сердитое лицо, махнула рукой куда-то вбок.

Ясно было только одно: Лола пришла вовсе не к хахалю. Ее торопливость и озабоченный вид говорили о том, что пришла она в этот дом по делу.

«Что же это за место? – полюбопытствовал Маркиз. – Бордель, что ли?»

Он обошел дом снаружи, для этого понадобилось вернуться на ту же улицу, где его высадили из машины, потом пройти по ней направо два квартала, потом свернуть налево по маленькому переулочку, который упирался в проспект, и снова повернуть налево.

Маркиз вычислил нужный дом и все понял. Парадный подъезд под аркой был красиво освещен разноцветными фонариками.

«Театр Трубадур»", – было написано на вывеске. Стало быть, Лола так спешила не в бордель, а в театр. Ну один черт!

Значит, она прошла в театр со служебного входа. Спектакль начинается в девятнадцать тридцать. А сейчас, Маркиз взглянул на часы – девятнадцать пятнадцать. Маловероятно, чтобы Лола так торопилась в театр просто поглядеть пьесу. Нет, эта дрянь играет в театре, она, видите ли, актриса! И как он раньше не догадался, наблюдая за ее перевоплощениями? У девчонки определенно способности. Непонятно только, зачем смешивать жанры. Либо уж ты актриса, либо – мошенница. Каждый должен заниматься только своим делом. А иначе получается дилетантство.

Он поглядел на афишу – сегодня шла пьеса Гольдони. И фотография, изображающая, надо полагать, сцену из спектакля: Лола в объятиях какого-то длинноволосого хмыря.

И подпись: Ольга Чижова, Юрий Заплатан.

Ольга, значит, Чижова. И вовсе не Лолита Писаренко. Имена на все случаи жизни. Дико разозлившись на весь свет и на себя в первую очередь, Маркиз купил билет и пошел смотреть пьесу.

Театрик был маленький, но все там было по-настоящему: и фойе, и буфет, и зал с бархатным занавесом.

Зрители, как ни странно, в зале были, и даже свободные места не зияли, как дыры в заборе.

Текст пьесы был остроумен, актеры молодые и подвижные, пели по ходу дела приятными голосами и танцевали умело, а самое главное – Лола была потрясающе хорошенькой в напудренном паричке и с тонко затянутой талией. В другое время Маркиз получил бы большое удовольствие от пьесы.

Но только не сегодня. Сегодня он скрипел зубами и поносил Лолу чуть не вслух, а также проклинал тот день, когда вообще решил зайти в кафе «Синий попугай» и встретил там Лолу. Казалось бы, чего проще, взять и уйти прямо сейчас. У него огромные неприятности, и если он не поторопится, то может быть поздно Ладно, дадим девчонке последний шанс. В антракте Маркиз незаметно шагнул за сцену, а там схватил какую-то деталь декорации и пошел по узкому коридору с деловым видом. Какой-то толстый потный мужик вышел из маленькой дверцы, продолжая говорить что-то, и Маркизу показалось, что он слышит голос Лолы.

Толстяк удалился, шумно дыша и отфыркиваясь, как морж. Маркиз тихонько приоткрыл дверцу. Так и есть, эта идиотка сидела перед зеркалом и накладывала грим. Напудренного паричка на ней уже не было, темные волосы затянуты гладко, чтобы не мешали.

Маркиз одним прыжком подобрался к ней сзади и схватил за плечи.

– Ax! – вскрикнула Лола, то есть теперь это была не Лола, а Ольга.

Она глядела на него в испуге, грудь, едва прикрытая шелковым кимоно, бурно вздымалась. Такая эффектная женщина, многообещающая молодая актриса...

– Как ты меня напугал! – Ольга взмахнула ресницами и прижала руку к сердцу.

– Еще в обморок упади! – фыркнул Маркиз. – Тоже мне – артистка погорелого театра!

– Я думала, ты уже в бегах, – спокойно сказала Ольга и отвернулась.

– Ты соображаешь, что делаешь? – прошипел Маркиз, оглянувшись на дверь. – Тебя ищут, а ты.., выставляешься на всеобщее обозрение!

– Не преувеличивай, – усмехнулась Ольга, – театр маленький, зрителей человек пятьдесят всего. Я же сказала, что не могу с тобой поехать.

– По-моему, ты так и не поняла, чем рискуешь, – взяв себя в руки, начал Леонид, – девочка, это уже не шутки, это очень серьезно.

– Я все понимаю, – перебила его Ольга, – но уехать не могу. Уйти из театра в начале сезона! И это теперь, когда наконец у меня появились две главные роли!

– Да зачем тебе все это надо? – Маркиз махнул рукой. – Театр этот задрипанный...

– А затем, что, в отличие от тебя, я занималась мошенничеством и воровством вовсе не из любви к искусству, – вспыхнула Ольга. – Просто деньги очень нужны. Ты представляешь, сколько мы тут, в театре, зарабатываем? Мне пришлось бы покупать одежду на барахолке да еще спать с этим жирным


Содержание:
 0  вы читаете: Ассирийское наследство : Наталья Александрова    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap