Детективы и Триллеры : Криминальный детектив : Тайна моего двойника : Татьяна Гармаш-Роффе

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу

Париж… Ничто не предвещает беды. Но если ты всего-навсего подруга политика – ты уже в опасности. Ты видишь свое лицо в толпе. Кто эта девушка? Твой двойник или сестра-близнец? И кто стоит за взрывом автомобиля и убийством приемной матери? Может быть – одна влиятельная дама, некогда родившая девочек-двойняшек? Или ее бывший любовник, генерал КГБ, заметающий следы? Ольге жизненно необходимо найти ответы на эти вопросы, узнать истину…

ЧАСТЬ I

МОСКВА – ПАРИЖ

Глава 1

ПОЧТИ КАК У ТОЛСТОГО: ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ. НО ОЧЕНЬ КОРОТКО

В детстве я жутко комплексовала перед мерцающими женскими портретами в Третьяковке. Тонкие, нежно светящиеся овалы лиц, округлые покаты плеч, подернутые великолепными кружевами, не оставляли мне надежды. У меня отовсюду торчат косточки, а локти и коленки такие острые, что об них можно уколоться. Моя мама, полненькая хлопотунья (в кого это я уродилась такая шкетка!), с сожалением в голосе говорила: худышка ты моя, личико-то у тебя еще ничего, а вот тельце – как у муравья! Бабушка, еще более кругленькая хохлушка, к которой я ездила в деревню под Полтавой, каждое лето горестно качала головой и называла меня «худорба», стараясь впихнуть в меня побольше сметаны и вареников. Папа не говорил ничего: они развелись с мамой, когда я была маленькая, и поскольку он был человеком сильно пьющим, то не интересовался ничем, кроме водки.

Но мне подвезло: подоспела мода на худых, и ближе к концу школы я стала самой модной девочкой не только в классе. Не только потому, что я была худая. Я была высокая. И льняные – некрашеные, заметьте! – волосы спадали по моим худым плечам пышной гривой. Да и глаза у меня ничего… Голубые. Ресницы-то белые, брови тоже, и до старших классов я была бесцветна, как моль. Но потом освоила технику макияжа и…

Грудь уже круглилась под моей белой кружевной кофточкой, которую я нахально выдавала за «пионерскую». А короткая юбка открывала мои стройные и слегка синие ноги – кожа у меня белая и тонкая, вены просвечивают. Но летом – под загаром не заметно, а зимой – под чулками не видно. Кажется, это был последний год пионерских форм и пионерии вообще.

Примерно в том же возрасте, когда определилась моя внешность, определился и мой характер. Тоже не сразу и тоже неожиданно. А все дело в том, что мама сумела меня пристроить в английскую спецшколу. Уж не знаю, в чьи задницы маме пришлось делать уколы (она у меня медсестра), чтобы меня туда взяли… И я оказалась в революционной ситуации: бледная и худая пролетарка против буржуазии. Это были детки завмаг и завсклад, как говорил Райкин, – они переняли у своих родителей высокомерные замашки и фальшивые вежливые лица, они знали, как жить и как себя держать, какой надо вилкой-ложкой-ножкой; они судили, по-старушечьи поджав губы: это вульгарно, это неприлично, – и косились трусливыми глазами на меня.

Трусливыми, потому что знали, что я могу и треснуть. Я была проста, как Ленин, который был прост, как правда.

Постепенно я все же научилась не обращать на них внимания, я научилась защищаться, я научилась не изменять себе и не терять достоинства в любых ситуациях. Было неимоверно трудно всему этому научиться, но я, как птица Говорун в мультяшке, отличаюсь умом и сообразительностью. И потому однажды маленький гадкий и очень закомплексованный утенок превратился в лебедя, в королеву.

Со мной стали считаться, передо мной стали заискивать те самые девицы, которые раньше обливали меня презрением. Меня стали осыпать комплиментами – и какая я красивая, и какая прямая, и положиться на меня можно, и дружить со мной очень хочется…

Но теперь я не желала с ними дружить.

С парнями тоже – какая уж тут дружба, если ты являешься предметом восхищения и влюбленности почти всех пацанов от младших до старших классов! Причем без малейшей взаимности с моей стороны.

Мужчины вообще ко мне липли. В школе, во дворе, на улице, в транспорте. Передо мной тормозили машины, распахивались двери, и оттуда высовывались самодовольные морды «новых русских». Глядя на них, я клялась, что ничего общего со мной эти мужики иметь не будут!

И напрасно.

Дело было зимой. Я тогда училась в последнем классе, в одиннадцатом. Народ собирался на тусовку на старый Новый год, 1991-й, у одного из наших парней – богатенького сынка богатеньких родителей. Родителей дома не было – они ушли куда-то справлять, а нам предоставили свою квартиру.

Все было чудесно, мы ели, пили, танцевали, смеялись и целовались с парнями. Мне ужасно нравилось, что за мной ухаживают, что в меня влюблены, но мне никто не был интересен. Я не торопилась расставаться ни со своей невинностью, ни со своей свободой. У меня было все, что нужно для утешения моего девического самолюбия, кроме хорошей шубы – я донашивала старую цигейковую, маловатую и потертую, – и карманных денег. А красивые шмотки были – мне мама шила. Фирменно!

Из-за денег и из-за шубы я комплексовала. Немного. Самую малость.

В тот вечер я напилась. Нечаянно. Вдруг оказалось, что у меня кружится голова и меня начало пренеприятнейшим образом подташнивать. В темной комнате мотались разноцветные вспышки цветомузыки, я висела на шее у Вадика, хозяина квартиры, танцуя с ним медленный танец, и он прижимался ко мне, целуя за ухо, и я не противилась, потому что была самым искренним образом озабочена – мне становилось все хуже и хуже, и я боялась пошевелиться, пытаясь сообразить, что можно предпринять в подобной ситуации. Потому я не сразу поняла, что в комнате произошло какое-то замешательство.

Все притихли и музыку приглушили.

Я оглянулась. В дверях комнаты, в ярком свете, падавшем из прихожей, стоял мужчина лет двадцати шести в дубленке нараспашку. И смотрел на Вадика и на меня.

– Дядя, – оторвав свою щеку от меня, сказал Вадик пьяно, – что ты здесь делаешь?

«Дядя» гаркнул весело:

– Здравствуйте, детишки! – и направился к нам, протянул мне руку: – Игорь. Дядя Вадика.

– Ольга, – сказала я кокетливо и вдруг поняла, что, хотя я уже не танцую, а стою на месте, комната продолжает кружиться. И еще я поняла: меня уже не подташнивает, а тошнит. – Пора расходиться, – сказала я сдавленно, – до свидания, мальчики, до свидания, девочки, до свидания, дядя!

И я кинулась к дверям квартиры – не хватало еще, чтобы меня вытошнило прямо на глазах у этого дяди!

Я ринулась вниз, по лестнице, из подъезда, в снег. За моей спиной неслись крики Вадима: «Постой! Ничего не кончилось! Ты не поняла! Дядя просто так зашел!» Это он, к счастью, ничего не понял, этот Вадим. Я содрогалась от рвоты.

Когда болезненные рывки внутри меня прекратились, я замела ногой снег на отвратительное розовое пятно – хорошо, что Вадиковы соседушки уже спят и никто, похоже, меня не видит! – и тут в поле моего зрения, на фоне белого снега, появилась рука в рыжем дубленочном рукаве и протянула мне чистый платок.

Я повернулась. «Дядя Игорь» стоял у меня за спиной, без улыбки и без заигрывания, и смотрел на меня.

– Все в порядке? – спросил он спокойно.

Я кивнула.

– Тебе надо что-нибудь выпить, чтобы убрать неприятный вкус во рту, – сказал он. – Садись. – И открыл дверцу машины, которая стояла у подъезда.

Меня бил озноб. Я хотела спросить, куда он собирается меня везти, но у меня не было сил. Он был не посторонний человек, все-таки дядя Вадима, и я доверилась его опеке. Не домой же мне было, в самом деле, идти на глаза к маме. Она потом полночи будет валокордин пить.

А приехали мы в ресторан. В такой ресторан, который я только в кино видела. Я даже не знала, что в Москве такие существуют.

Сначала подлетел гардеробщик и снял с меня мою старую позорную шубу – будто дорогой подарок развернул, бережно и осторожно. Потом подошел другой человек, в бабочке, сказал «добро пожаловать» и повел нас наверх, по лестнице, устланной ковром. Сверху доносилась музыка и вкусные запахи.

Зал был полон цветов в вазах. Играл оркестр. На площадке топтался разодетый танцующий народ.

Человек в бабочке провел нас за столик, кивнул, и его сменил усердный официант. Только теперь до меня дошло, что Игоря здесь, похоже, знают: здороваются с почтением, которое не афишируется, но чувствуется.

Игорь заказал себе какую-то еду, а мне… чаю с лимоном. Но мне ничего другого и не хотелось в тот момент, он угадал.

Я выпила два стакана, приходя в себя и рассеянно глядя на танцующих. Игорь изредка говорил что-то ненавязчивое. Он объяснил, что зашел к Вадику просто так, потому что был рядом, через два дома, у каких-то знакомых, и решил заглянуть к старшему брату, коим ему приходится отец Вадима. Еще он сказал, что пить вредно, вернее, пить как раз не вредно, но напиваться вредно. Потом стал объяснять, в какой момент нужно остановиться, чтобы не получилось слишком поздно. Потом спрашивал про школу, про то, что я собираюсь после школы делать (Что? Я сама не знала…), говорил про иностранные языки, про новое поколение, про рыночную экономику… Я смотрела на него и думала о том, что он относится к тому редкому типу блондинов, у которых волосы вьются мелко и густо, как у негра, отчего его русый и курчавый ежик стойко торчал без всяких лаков, придавая лицу голливудский аллюр. Серые глаза смотрели мягко, улыбка лучилась обаянием, и от ямочки на подбородке веяло добродушием… Симпатичный мужик, одним словом…

Я засыпала. Тепло от горячего чая разлилось по телу, озноб исчез, боль от спазмов прошла, нервничать я тоже перестала, ну и глаза стали закрываться.

Игорь отвез меня домой и попрощался перед моим подъездом. Он ни на что не намекал, не просил ни свиданий, ни номера телефона, наоборот – он меня поблагодарил за вечер, как будто я его осчастливила тем, что меня стошнило на его глазах… Чудной!

А потом…

Примерно через неделю он появился на дороге от школы к дому. Он топтался на снегу, поджидая меня, и я узнала его издалека, его дубленку, его волнистый русый ежик и его машину, припаркованную невдалеке. Это были белые «Жигули» какой-то последней модели, я в них не разбираюсь.

Он мне улыбнулся и шагнул навстречу.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо, спасибо. – Я скромно опустила глазки и слегка покраснела.

– Чувствуешь себя нормально?

– Нормально, – и иду себе, не сбавляя шага. Он за мной.

– Я, – говорит, – не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала…

– С чего это мне… – вскинула я глаза.

Это уж скорее я должна была не хотеть, чтобы он обо мне плохо думал.

– Погоди, не перебивай! …плохо думала, но я принес тебе маленький подарок, он ждет тебя дома. Я твоей маме отдал.

– Подарок? Маме? И что она сказала?!

– Не волнуйся, я представился как посыльный.

Я с сомнением окинула его взглядом. Посыльный. В дубленке, без шапки (из машины-то можно себе позволить пройти десять метров по морозу!), с запахом дорогого одеколона и холеной бритой мордой, красивый молодой мужик… Бедная мама! Сколько валокордина она уже проглотила?

– Посыльный – от кого?

– Я сказал: велено доставить по вашему адресу для Ольги Самариной.

– Глупость. Моя мама к таким вещам не привыкла, ее инфаркт может хватить. И с какой это стати мне подарки? От вас?

– Видишь ли, Оля… – Он слегка сконфузился. – Я такой человек… Импульсивный, что ли… Ты – красивая девочка, мне попалась красивая вещица, как раз для тебя… Я не устоял. Ты не должна думать ничего плохого, из этого ровно ничего не следует. Этим я себе доставил удовольствие и прошу тебя – очень прошу – не отказываться… Мне это ничего не стоит и тебя, повторяю, ни к чему не обязывает… Ладно?

– Посмотрим, – сухо ответила я. – А адрес мой у вас откуда? Вадька снабдил?

Я была не на шутку сурова. Я очень старалась не показать, что мне понравилось, что мне дарят подарок.

Мы были возле моего подъезда. Он протянул руку, даже целоваться не полез.


Мама сидела в большой комнате и созерцала здоровый пакет в подарочной бумаге. Такую бумагу я видела впервые в жизни: она была красная, на ней были вытиснены золотые колокольчики и свечки с золотыми огоньками. Мама сидела, уставившись на этот пакет, не смея, видимо, к нему прикоснуться.

– Аленка! – сказала она испуганно, будто внутри могла быть спрятана бомба. – Что это?

– Не знаю, – сказала я. – Один придурок прислал мне подарок.

– И что в нем? – с еще большим испугом спросила мама.

– Давай посмотрим, – предложила я.

Я долго, бережно разворачивала нарядную обертку, стараясь не порвать. Под ней была мягкая светлая бумага. Развернули и эту, уже не церемонясь.

И ахнули, и упали на стулья по обе стороны стола.

На столе легкой пушистой горкой лежала шуба из голубых песцов.


Чувствовать себя женщиной, которой дарят роскошные подарки, было приятно. Но… разумеется, мне следовало бы ее вернуть – больно уж дорога для ничего не значащего подарка. Я ждала Игоря с нетерпением, прикидывая, когда он объявится в следующий раз. Я придумала легкий, небрежный жест, с которым я отдам ему пакет с шубой, и суховатую, но и без лишнего, лицемерного нажима интонацию, с которой я скажу: я очень тронута, но это ни к чему.

Однако он не приходил. Я, конечно, ему поверила, когда он сказал, что меня это ни к чему не обязывает. Он не стал бы требовать «платы» натурой, он же не смуглый дядька с рынка. Но чтобы он совсем, ну совершенно ни на что не рассчитывал? Абсолютно не интересовался мной? В это я поверить не могла. Придет. Пусть через месяц, но придет.

Прошел и месяц, за ним потянулся другой.

Игоря я не искала, но и шубу не носила. Не знала, что делать. В конце февраля шарахнули такие морозы, что я решилась и надела шубку. Только один раз, она все равно была как новая, мне бы это не помешало ее вернуть…

Но Игорь не появлялся. Он не звонил, не стерег меня после школы.

Он пропал.

Через год, когда он появился снова на горизонте, было уже как-то нелепо отказываться. Я сказала ему: спасибо. За шубу, я имею в виду…

Он появился так, будто мы расстались только вчера. С какой-то непонятной уверенностью, что за этот год у меня не случился роман с кем-нибудь другим, словно я обещала ему ждать и вне всякого сомнения сдержала обещание. Появился снова под Новый год и пригласил на дискотеку. В новогоднюю ночь я идти отказалась – а с кем же будет встречать 1992 год мама? Зато на следующий день согласилась.

Он ухаживал красиво. Ненавязчиво, всегда оставляя какое-то неудовлетворенное желание побыть в его обществе еще.

Он был прав, меня только так и можно было взять.


Собственно говоря, когда мы с Игорем уже сблизились, я поняла, что основным его достоинством было знание психологии – он точно чувствовал самых разных людей и умел найти ключ к самым разным характерам. Видимо, имен– но благодаря этому качеству он так быстро сделал свою карьеру…

Не знаю, чем он занимался. В нем нуждались все – политики, банкиры, ученые. Его просили о каких-то услугах и коммунисты, и демократы, и старые чины, и новоиспеченные – люди самые разношерстные, но видные. Он был вежлив и обаятелен со всеми, сдержан, не фамильярен, но очень мил. Меня эта его способность восхищала и завораживала. В нем был класс, и я влюбилась. Нравилось в нем решительно все: и его нужность всем, и его легкое обаяние, и умение сделать вашу жизнь красивой, и серьезность его загадочных дел. Мне нравилось, что он взрослый мужчина, а не мальчишка. Может, это шло от моей безотцовщины? Не знаю… Кому интересно, может почитать вместо моего романа труды доктора Фрейда.

К тому же в постели… Как бы выразиться поделикатнее… У Игоря и в этом деле был класс. Я не сумею объяснить, откуда я это знаю, опыта у меня не было. Отдаваясь ему, я была девственницей и только несколько раз целовалась с разными парнями… От них, от мальчишек, исходил детский запах. Их гладкие, юные, безволосые тела, нежная молодая кожа, неуклюже, отдельными волосками прорастающие бородки, их торопливые, нервные жесты, желание показать и доказать свою умелость вызывали во мне что-то сродни отвращению – мне начинало казаться, что мне самой этак лет тридцать, и я, старая развратница, соблазняю малолеток, пахнущих молоком.

Игорь же умел все, но не торопился демонстрировать свою просвещенность. Он терпеливо, нежно, шаг за шагом вел меня к тому, чтобы я сама открыла себя, свои желания, свое тело. И каждый новый день, каждая новая ночь были для меня открытием…

Короче, я в него влюбилась, и это обстоятельство перевернуло мою жизнь. Хотя нечего было и переворачивать. В институт – поступала я, как все придурки, на экономический – я провалилась. Записалась на подготовительные курсы, но мне было чудовищно скучно всем этим заниматься. Будущего своего я не видела, экономика мне представлялась делом исключительно тоскливым, но я знала, что надо получить образование и зарабатывать деньги…

Игорь вклинился в мои смутные и скучные планы предложением переехать к нему.

– Если хочешь, можем пожениться, – добавил он.

Он сказал это примерно таким голосом, которым предлагают сходить в кино. Если хочется. А можно и не ходить, если не хочется.

Я понимаю, он предложил как порядочный человек – на тот случай, если я девушка со старомодными взглядами. И женился бы, я думаю, если бы я сказала «хочу». Но я сказала:

– Не хочу. Давай сначала поживем вместе.

Я полагала, что следовало сначала присмотреться ко взрослой жизни, прежде чем брать на себя взрослые обязательства.

У него была однокомнатная, но большая и красиво обставленная квартира в «сталинском» доме недалеко от метро «Динамо», с кучей разных занятных и полезных штучек, приспособлений и механизмов. Стиральная машина меня потрясла: она все делала сама! Была у Игоря и посудомойка, и микроволновка, и прочая хитроумная техника, так что мои обязанности домашней хозяйки оказались совершенно необременительны, разве что пришлось поднапрячь мозги, чтобы научиться со всем этим арсеналом управляться. И к тому же Игорь покупал в недавно появившихся магазинах всякие импортные упаковки с готовыми и полуготовыми продуктами. Думаю, вы поймете мое потрясение и восторг.

Насчет моей учебы Игорь рассудил так: пока что нечего мучиться дурью и забивать себе голову тем, что неинтересно. Поживи, сказал он, со мной, пообщайся с разными людьми, реши, что тебе нравится, и тогда я тебя определю туда, где ты захочешь учиться.

Он так и сказал – «определю».

Подготовительные курсы я с радостью бросила, но зато записалась на компьютерные – по настоянию Игоря. После чего я предалась радостям своей новой жизни – комфортной и красивой жизни с любимым человеком.

Мечта! Не правда ли?

К концу первого года нашей совместной мечты я продолжала быть неучем, не замужем и без всяких планов и идей насчет будущего. Меня устраивала та жизнь, которую я вела.

К концу второго года мое образование было ровно на том же месте, как и мой семейный статус. Все было по-прежнему, разве что только поведение Игоря немного изменилось… Он стал рассеянно-внимателен. То есть именно так: внимательный, но как-то рассеянно, мимоходом. Мимоходом – это значит, когда он ходил мимо меня. Но мимо меня он ходил редко, он все больше пробегал мимо кучи других, неведомых мне людей и дел. Я не особенно удивилась, я про такое слышала. Я поняла: мужчина – человек деловой. Он существует только тогда и потому, что у него есть Дело. Дело, которое он любит и за которое ему хорошо платят. Без такого Дела он ничто, просто существо, лишенное структуры и половых признаков, закомплексованное и агрессивное нечто. Дело для него – как дополнительный орган, который завершает его человеческо-половое формирование. И тогда… О, тогда-то в нем и появляется эта спокойная уверенность в себе, сила, снисходительность к слабым, благородное рыцарство. Все то, что так привлекает женское сердце.

Но все эти замечательные качества проявляются во всем своем блеске только до поры до времени. А именно до той поры, пока он не завоевал вас. Когда мужчине нужно завоевать женщину – это для него Дело. И на это Дело, на его успешное осуществление, он бросает все свои силы. Он не жалеет времени, он прется на другой конец города, чтобы на морозе подстеречь вас, он ждет вас, не считая минут, и делает подарки, не считая денег.

Но когда он вас завоевал – ситуация меняется. Вы уже больше не важное Дело, вы уже законченное, сделанное дело. Теперь у него нет времени на вас; теперь, если вы опаздываете, он начинает шипеть, что из-за этого срываются его другие, неотложные и важные Дела, теперь он взвешивает, стоит ли потратить некую сумму на ваши прихоти или лучше ее вложить в сегодняшние Дела.

Это вовсе не означает, что мы с Игорем перестали любить друг друга. Нет! Просто у нас, как я поняла, началась семейная жизнь.

Я смирилась, хотя мне стало немного скучно. Но Игорь молодец, он, как я вам уже сказала, тонко чувствовал ситуацию и старался вовремя предотвратить нежелательные для него явления. Он меня развлекал, мы часто выходили с ним на разные банкеты и приемы, в театры и на роскошные дачи к каким-то людям (тоже театр, я вам скажу!). Ему нравились мои колкие замечания, которые в качестве комментариев к увиденному я отпускала уже дома, наедине с ним – он меня выучил дипломатичности, и от нашей с Лениным простоты не осталось и следа.

И все же я скучала. Легонько, но скучала. Казалось бы, все есть: любовь – взаимная, красивая, освобожденная от тягостей быта, любовь, которую Игорь умело и незаметно поддерживал, разогревал, разнообразил выдумками в постели и в нашем совместном времяпровождении; были и деньги, и связанные с ними чудесные удовольствия: платья с аксессуарами для женской красы, и выходы светские, на коих все это демонстрировалось, вызывая лютую зависть и теша мое женское тщеславие; и дом был уютный и комфортный, и взаимопонимание полное… Мы никогда не ссорились. Ну, почти никогда… Если ему что-либо не нравилось, он мне об этом мягко говорил. Обычно это касалось моей «шлифовки», как он выражался, сравнивая меня с неограненным алмазом, который попал в руки к ювелиру; под ювелиром подразумевался, естественно, он сам. Бывало, что я с ним не соглашалась, и тогда он серьезно вникал в мои аргументы. Мне нравилось в нем отсутствие желания переспорить, оказаться во что бы то ни стало правым – если он и лидерствовал в нашем союзе, то делал это незаметно и тактично. Никогда предметом раздоров не становилась пережаренная яичница или не оплаченный по рассеянности счет – до подобных мелочей Игорь не опускался, и я радовалась, зная от моих многострадальных подружек, что не так уж часто попадаются такие мужчины, как Игорь…

Короче, Игорь был идеальным мужчиной, мне страшно повезло, я была убеждена, что именно его я прождала всю свою юность, для него хранила свою душевную неприкосновенность и свою девственность и была вознаграждена: он дал мне все то, что мне виделось в моих смутных девичьих мечтах.

Я почти было решила выйти замуж за Игоря… Но ведь замужество означало бы, что эта жизнь продолжается, именно эта жизнь – которую я уже знала наизусть и которая мне… не то чтобы приелась, но как-то исчерпала свои возможности. Душа просила чего-то большего…

Неизвестно чего, разумеется. Кто может сказать, чего ему хочется? Все так понятно, когда люди приперты жизненными обстоятельствами и у них есть необходимость бороться – с болезнями, бедностью, когда они бьются за свое место под солнцем или в сердце другого человека… Это не легкая жизнь, но простая и ясная: цель конкретна, а обдумывание способов ее достижения заполняет все время и все умственное пространство. Заполняет жизнь, одним словом.

А вот когда не надо ничего добиваться? Когда уже все есть? И при этом чего-то не хватает?

Может, его, этого «чего-то», просто вообще не существует в природе?..

Отчего же мне казалось, что счастье все еще впереди? Разве все то, что у меня уже было, не было счастьем? Может быть, все дело в том, что Игорь мне слишком легко, без борьбы достался? Или это фокусы человеческой неблагодарной природы, выраженной поговоркой «что имеем, не храним, потерявши – плачем»?

…Должно быть, Игорь, как всегда, что-то учуял. И взял меня в Париж, куда собирался ехать по каким-то важным делам.

Он сказал, что было бы весьма разумно мой английский дополнить еще и французским, и притащил мне перед самым отъездом интенсивный курс французского языка.

Глава 2

ОТРАЖЕНИЕ ПОКИДАЕТ ЗЕРКАЛА

Кончался август 1995 года. Париж встретил нас жаркой ленивой негой отпускного периода. Было удивительно из московских августовских дождей и наступающих холодов, агонии нашего русского лета, попасть в солнечную, по-весеннему сочную зелень и цветы, в веселую пестроту витрин, магазинов и кафе, в толчею туристов на Елисейских Полях, залитых ярким летним солнцем. Город этот мне понравился сразу, и я с удовольствием бродила по нему, пока Игорь мотался по каким-то делам.

Вечерами мы гуляли или катались по Парижу на машине, которую Игорь взял в аренду, ходили ужинать на Елисейские Поля и на Итальянский Бульвар, частенько с какими-то людьми, причем русскими, из того самого разряда, с которым я клялась никогда не иметь дела… Удивительно, до чего они похожи друг на друга, у них даже затылки одинаковые: жирные и коротко стриженные, они одинаково тупо щетинились каким-то неуместно-мальчишеским, коротким ежиком…

Иногда мы ужинали с Игорем вдвоем – это было лучше всего. Вечерний воздух был тепл и влажен, народ толпами ходил по улицам, гоняли на роликах мальчишки, кафе и ресторанчики обдавали запахами снеди, за столиками, прямо на тротуарах, рассиживался праздный люд, глазея по сторонам, и черные официанты в длинных белых фартуках увертливо сновали между клиентами и прохожими. Мне было хорошо и как-то радостно в Париже. Внутри меня будто все улеглось, замерло, затихло…

Ну да, вы правильно поняли – как природа перед грозой.

В один из последних дней нашего десятидневного пребывания в Париже я, как уже повелось, слонялась днем по каким-то улицам… Я шла и глазела на витрины, а оттуда, вспыхивая время от времени в светлых глубинах зеркал, глазело на меня мое отражение, и мне оно очень нравилось: каждый раз, когда я на него взглядывала, оно мне улыбалось!

Так мы и шли, довольные друг другом.

Но потом произошло нечто странное. Мое отражение оказалось не справа от меня, а слева, на противоположной стороне улицы! И шло оно мне навстречу! Размахивая руками, как и я, но как-то уж очень независимо…

Оно шло само по себе!..

Только спустя несколько мгновений я сообразила, что и одето мое отражение не так, как я.

И совсем уж потом я вдруг поняла, что это была не я.

То есть это была я. Просто я шла отдельно от себя, не в витринах, а по тротуару напротив, шла с таким же лицом и с такими же волосами, только причесанными по-другому и одетая по-другому…

Меня было две, и я шла одновременно по разным сторонам улицы!

В общем, не так уж мало времени мне понадобилось, чтобы понять: по улице идет мой двойник. Точная копия!

Я смотрела, как завороженная. Не так уж часто удается увидеть со стороны, как ты выглядишь, как ты ходишь, как держишь голову, как откидываешь волосы… Это было очень необычно, но я себе понравилась. По-моему, я эффектная.

Когда я сообразила, что иду за своим отражением неизвестно куда и, в общем-то, неизвестно зачем, мы были уже на перекрестке. Моя копия повернула за угол. Поразмыслив немного, я решила следовать за ней. Но нас разделял перекресток, красный свет на переходе… Дождавшись зеленого, я прибавила шагу и направилась в тот же переулок.

Поздно. Ее нигде не было. Я медленно прошлась по улице, заглядывая сквозь прозрачные витрины в офисы и магазины…

Я ее не нашла.

Кто она? – гадала я, вернувшись в гостиницу. Откуда такое сходство? Мой двойник, похожий на меня как две капли воды? Или?..

У меня оставалось еще два дня в Париже, и меня тянуло вернуться на эту улочку, найти ее, увидеть ее (себя?) еще раз, спросить, что она думает о нашем необычайном сходстве… Но я так и не решилась. Из-за французского. Я была нема, безъязычна, и смысла в нашей встрече не было никакого.

Игорю я ничего не сказала. Мне почему-то казалось, что фраза типа: «знаешь, я видела сегодня девушку, похожую на меня» выглядит смешно и бессмысленно. Ну и что? – скажет Игорь. Ничего… Игорю я сказала другое. Что если где и изучать французский язык по-настоящему, то это в Париже. И что в Сорбонне есть специальный курс для иностранцев – это я узнала от одного русского паренька, с которым разговорилась в магазине. Правда, курс этот рассчитан на несколько месяцев, в течение которых нужно в Париже жить…

Игорь удивился. Пожал плечами. Подумал. И наконец сказал:

– Возьми все необходимые анкеты. А там посмотрим.

Это означало согласие.

Месяц в Москве, готовя свои документы для Сорбонны, я провела как в бреду. И постоянным сюжетом этого бреда была девушка, похожая на меня. Она мне снилась, я думала о ней повсюду, мысль о ней накрывала меня волной нервной судороги и жара. Я не понимала, что со мной происходит…

Не выдержав, я сказала как-то Игорю. Легко так, вроде невзначай, за завтраком:

– Представляешь, я видела в Париже девушку, похожую на меня как две капли воды! Я обалдела, когда ее увидела! До того похожа…

– Бывает, – ответил Игорь, допивая свой кофе уже стоя. – Я тебе позвоню часа в три.

Ну правильно. А на что я рассчитывала?


Тогда я и пристала к маме. Мама недоуменно пожимала плечами и заверяла, что никакой сестры-близняшки у меня нет и никогда не было. Что я родилась одна-единственная – ее дочка, ее дочурка, ее ребенок… Она почему-то расплакалась, потом пошла пить валокордин.

Конечно, мама могла так рассентиментальничаться из-за воспоминаний о маленьком пушистом бэбике, которым я была когда-то, когда умещалась в маминых руках, а теперь вымахала в здоровую дылду и к тому же переехала к Игорю, и мама скучает в одиночестве, ведь у нее никого, кроме меня, нет… Ну и так далее. Но что-то было все же подозрительное в ее валокордине…

Я сказала: «Мам, ну пожалуйста, скажи правду… Ты что-то недоговариваешь… Я ведь чувствую».

Мама покачала головой, глядя на меня укоризненно.

– Знаешь, почему мы развелись с твоим отцом? – заговорила она наконец. – Не только потому, что он пил. Но еще и потому, что он меня довел своей ревностью. Ты ведь на него не похожа… Совсем не похожа. Ни чуточки.

Я молчала, не зная, что последует – или не последует? – за этим вступлением. Но мама замолчала. Наконец я отважилась:

– Скажи… отец действительно… мой?.. Или?..

Мама подняла на меня удивленные глаза и, заливаясь краской, как первоклассница, сказала твердо:

– Я твоему отцу не изменяла.

– Извини, мам, не думай, я просто спрашиваю, чтобы понять… Всяко бывает в жизни, – рассудила я философски.

Мама, кажется, удивилась еще больше моей мудрости. Потом улыбнулась и покачала головой:

– Но ты ведь и на меня не похожа. Никогда в твоем лице не промелькнуло сходства с кем-то из нас или хотя бы с дедушками-бабушками… Я наблюдала как медсестра целые семьи и знаю: родился младенец – ни на кого не похож, в год становится похож на папу, к десяти вдруг мама проявляется, к двадцати какая-нибудь бабушка или тетя… Или наоборот. Но ты – никогда, ни на кого. Понимаешь?

– Конечно. Но только что, по-твоему, следует из факта, что я ни на кого не похожа?

– Я иногда думаю, что тебя перепутали в роддоме, – вздохнула мама. – Я надеюсь, что ты не станешь из-за этого думать, что я тебя люблю меньше, чем могла бы любить родную дочь? – торопливо добавила она.

– Ты чего? С какой стати мне так думать? – Я искренне удивилась ходу ее мысли.

– Ты не знаешь, что бывает с детьми, которые узнают, что их усыновили… – снова вздохнула мама. – Случается даже, что они сбегают из дома. В других странах уже давно поняли, какой это шок, и с детства приучают ребенка к мысли, что у него приемные родители…

Ага, подумала я, в таком случае моя копия должна знать, что она приемная дочь…

И удивилась сама себе: я эту девушку уже зачислила в свои сестры! А ведь, строго говоря, я ее видела только несколько мгновений, да еще издалека!

– А у нас до сих пор хранят в тайне, – продолжала мама, – а потом – нате вам, приехали, от тебя родная мать отказалась, а мы тебя усыновили… Какая травма для юношеской психики!

– Ну я же не идиотка, – заверила я маму. – И психика у меня уже давно не юношеская. Так ты меня удочерила?

– Что ты! Нет, конечно. Я всегда думала, что ты моя дочь! Только иногда, глядя на тебя, начинала сомневаться, не перепутали ли тебя в роддоме.

– Я в каком роддоме родилась, между прочим?

– Имени Индиры Ганди.[1]

– Может, там можно посмотреть в старые архивы? Кто еще в тот же день родился, сравнить?

– Не хочу, – отрезала мама. – Ты моя дочь, и если тебя и перепутали, то значит, кто-то растит моего ребенка и любит его, как родного, ни о чем не догадываясь. Мне не нужен никакой другой ребенок, кроме тебя! И я не буду никого искать и разрушать чужое семейное счастье!

Моя милая мама, почему она так уверена, что у кого-то непременно должно быть счастье? Что кто-то так же любит чужого ребенка (считая его своим), как она меня?

Некоторое время мы молчали, созерцая друг друга в наступающих сумерках.

– У тебя зрачки расширяются, когда ты так смотришь, аж глаза черными делаются. – Мама передернула плечами, и я только сейчас сообразила, что, задумавшись, уставилась на нее, не мигая. – Тебе не нужно ли об очках подумать?

– Мам, нас не могли в роддоме перепутать. Если нас было две… Двойняшек не путают. А если бы и перепутали, тогда у тебя были бы чужие двойняшки вместо твоих, но сразу две штуки, а не одна из них. Понимаешь?

– Тем лучше, – пожала плечами мама. – Значит, эта девочка просто на тебя похожа.


Отчего-то день отъезда, который я так ждала и так торопила, мне оказался не в радость.

На сердце была какая-то тяжесть, словно дурное предчувствие. Я долго мучилась, пытаясь понять, откуда оно исходит, но так и не сумела. И только в аэропорту, проходя таможенную зону, я поняла, в чем дело. Оглянувшись, чтобы еще раз помахать Игорю, я увидела написанное у него на лице облегчение.

Игорь был рад избавиться от меня!

Шевельнулась обида. И даже смутная ревность. В последние дни он очень много работал, приходил поздно, уставал, голова его была занята какими-то делами, и он едва замечал меня, не слышал, когда я с ним заговаривала… Единственное, что живо интересовало его, – это мой отъезд. Он мне помогал во всем, даже в складывании чемодана, словно ему не терпелось остаться одному, чтобы я перестала путаться под ногами, заговаривать с ним, когда он сосредоточен, спрашивать, когда придет с работы…

Кажется, я проиграла битву. Между мной и Делами Игорь выбрал не меня.

Промелькнула мысль: я покидаю свое место – в доме Игоря, в жизни Игоря, – и я больше никогда не займу его снова.

Я тогда еще не могла представить, как я была права.

Я тогда еще не могла представить, что происходило в душе Игоря…

* * *

Олин отъезд во Францию оказался Игорю очень кстати. Когда Оля ему выдала идею насчет Сорбонны, он даже не мог вообразить, как это будет кстати! Он согласился разлучиться с ней на несколько месяцев, потому что почувствовал: девочка начинает томиться. Ей нужна смена обстановки. Ведь для любви разлука – словно освежающий душ. Правда, если это разлука короткая.

Но теперь все сложилось как нельзя удачно. Вот уж несколько дней, как на него свалилось новое дело, и оно только начинало раскручиваться, по нему предстояло множество хлопот и разъездов, телефонных переговоров и встреч. Дело это не имело никакого отношения к его работе для партии Василия Константиновича, но Игорь взялся за него неспроста: в этом деле он мог показать себя с новой стороны. Свои таланты имиджмейкера и специалиста по связям с общественностью, свою способность убеждать и добиваться он уже давно доказал. Теперь у него была возможность показать себя не просто краснобаем и теоретиком, но аналитиком-практиком, детективом, способным размотать с крошечной зацепки всю цепочку.

Оле же лучше на всякий случай быть подальше на это время. С ее наивной прямолинейностью в сочетании с острой наблюдательностью она наверняка начала бы задавать вопросы. Он, конечно, многому ее научил, она стала куда сдержаннее и дипломатичнее, но эти ее новые качества распространялись только на внешнее общение, на посторонних людей. С Игорем она была по-прежнему откровенна и открыта, по-прежнему прямолинейна…

Вот и хорошо: пусть пока поживет за границей, развлечется. Франция научит ее сдержанности, поможет Игорю в его воспитательных заботах. Когда Оля увидит, что ее непомерная открытость и непосредственность выглядят в глазах иностранцев невоспитанностью, неумением себя вести с достоинством, – она быстро сделает выводы. Оля девочка способная, а жизнь – учитель талантливый и учит куда быстрее и прочнее, чем любые разговоры на ту же тему…

Так что все действительно складывалось к лучшему.

Глава 3

В ПОИСКАХ ОТРАЖЕНИЯ

Я приехала в Париж в конце сентября, лил дождь. Довольно противный, мелкий осенний дождь. Меня встречал человек, с которым Игорь договорился, Владимир Петрович, – то ли из торгпредства, то ли из консульства, какой-то знакомый каких-то знакомых. Он отвез меня на квартиру, которую снял по просьбе Игоря, объяснил, как чего, и обещал заехать назавтра, чтобы отвезти в Сорбонну, где нужно было оформить мое поступление на курс, и в префектуру за студенческой визой.

Он ушел. Я осмотрелась. Квартирка была крохотулечная, таких маленьких у нас в России просто не бывает. Кухня отделена полустенком – не кухня, а кухонный закуток: плита на две конфорки, маленький холодильник, мойка и пара шкафчиков. Стола там не было, да он бы и не поместился на этом пятачке, где можно было, не сходя с места, достать до всего. В комнате же стол был и еще были раскладной диван, двустворчатый шкаф и этажерка с пятью книжками, какими-то вазочками и камешками, сухими цветочками и дешевой аудиотехникой. Крошечный телевизор стоял на тумбочке у дивана. И еще был совместный санузел и вешалка в… чуть не сказала – прихожей. Не было там прихожей. Входная дверь открывалась прямо в комнату, и возле нее была вешалка. Вот и все. Это называется «студио». Тут предстояло мне жить несколько месяцев.

Одиночество сразу же сомкнулось вокруг меня, как темная вода, лишь только мою квартирку покинул услужливый и малоразговорчивый Владимир Петрович. Оно словно материализовалось из плохо освещенных углов и сгустилось, удушливо и плотно, заполнив собой пространство моего маленького жилища. И я не знала, что с ним делать. Слишком уж оно было непривычным.

Я человек очень беспечный, отношусь ко всему легко, мне все всегда нормально и все сойдет: погода никогда не омрачает моего настроения, отсутствие денег не портит мне жизнь, неприятности меня не удручают (хотя серьезных неприятностей у меня никогда не было), проявления несовершенства человеческой природы в виде всплесков эгоизма, зависти или жмотничества меня не раздражают – во всяком случае, до определенной поры, пока их не слишком много… Короче, у меня легкий характер. Потому-то мои подружки, чуть что, поспешают ко мне – плакаться в жилетку. У меня ведь все всегда хорошо, и к тому же я, отличаясь умом и сообразительностью, всегда готова дать дельный совет, а мое терпение и участие просто безграничны.

Но у меня так и не появилось подруг для себя. Таких, чтобы я могла рассказать все-все и попросить совета. Впрочем, может, это оттого, что в советах я не нуждалась и необходимости плакаться в жилетку не испытывала. Я забыла вам сказать, что я еще и очень самоуверенная. То есть – уверенная в себе особа. Из чего следует, что я не слишком в них и нуждалась, в подругах. Но зато я всю жизнь жила с мамой, моей лучшей и любимой собеседницей и советчицей, а потом сразу из теплого маминого дома попала к Игорю, который мне заменял всех.

Поэтому я никогда не чувствовала себя одинокой. Я просто не знала, что это такое. И даже не могла предвидеть, что способна испытывать это отвратительно-тоскливое чувство, эту звериную тоску, которая гонит на улицу, подальше от замкнутых чужих стен, куда угодно, в любое пространство, где есть люди.

Я подошла к окну. Густой синий вечер уже опустился на Париж, его фонари отражались в мокрой черноте тротуаров, через неровную завесу дождя дрожал золотой силуэт Эйфелевой башни, стаей летучих мышей распростерлись над головами прохожих ребристо-когтистые зонты, втекавшие в зазывно разверстые, светлые утробы ресторанов и магазинов…

Я, разумеется, никуда не пошла. Было бы безумием отправиться одной, не зная ни города, ни языка, на вечернюю прогулку. Поэтому, как благоразумная девочка, я позвонила Игорю, отчиталась об успешном прибытии, разложила в шкафу свои вещи и, приняв ванну, отправилась спать.

В Москве я думала, что в первый же свободный день отправлюсь на ту улочку, где исчез мой двойник.

Однако на исходе первой недели, которую я потратила на всякие необходимые бумажки, я поняла, что пока еще не готова к приключениям. Все в этом городе было чужим, все пугало. Хотя при поступлении в Сорбонну мой уровень французского оценили как начальный (а не нулевой, спасибо «интенсивному курсу» и моим способностям к языкам!), мне было очень страшно заговаривать на улице, даже просто для того, чтобы спросить дорогу. Когда мы были здесь с Игорем, я чувствовала себя туристкой со всеми причитающимися туристу правами и изначально прощенными слабостями в виде незнания языка или неумения ориентироваться в городе. Теперь же я оказалась жительницей Парижа, пусть временной, но жительницей. Каким-то неведомым образом этот факт накладывал на меня ответственность, требовал соответствия городу и стране, – а я им отчаянно не соответствовала. Мне не хотелось выходить на улицу, страшно было войти в метро, стыдно путаться в незнакомых деньгах, и даже при слове «бонжур» я почему-то заливалась краской. Прошло больше месяца, прежде чем я отважилась отправиться на поиски моего таинственного двойника.

Не могу сказать, что я расхрабрилась за это время окончательно, но все-таки не зря я училась в Сорбонне. Не только уроки языка, но и необходимость говорить по-французски с остальными студентами – там ведь все были, как и я, иностранцами! – сильно помогли мне. Чувство страха и чудовищного зажима прошло, в метро я уже ориентировалась прилично, была в состоянии объясниться в магазине и без особых затруднений отсчитать нужную сумму. Правда, я предпочитала расплачиваться кредитной карточкой, которую мне дал Игорь и на которую регулярно поступали от него деньги – ни считать, ни переговариваться с продавцом не надо…

Сначала я хотела доверить свой секрет Джонатану. Это англичанин, который, как и я, приехал в Сорбонну изучать французский язык. Только с той разницей, что он уже закончил высшую школу управления у себя в Англии, и теперь ему для счастья понадобился французский язык. Вообще они меня поражают, эти иностранцы: едва ли не половина студентов на моем курсе приехали учить французский за бешеные деньги просто так, на всякий случай. Для собственного удовольствия.

Джонатан – мой приятель. Мы с ним подружились. Я сразу приметила этого парня: высокий, плечи широкие, узкие бедра – он был заметен издалека. При ближайшем рассмотрении к его классически-безупречному сложению добавилась необычность лица: очень белая кожа с не исчезающим никогда тонким румянцем на скулах; прямые темные волосы, элегантно подстриженные; светлые прозрачные глаза, резко подчеркнутые черными ресницами, будто накрашенными; прямой нос, разлетевшийся книзу энергичным вырезом ноздрей… Акварельная тонкость его черт была неожиданной и удивительной в тяжелом контуре лица, волевого и достаточно непроницаемого, высокий лоб свидетельствовал об эмоциональности и развитом воображении… Впрочем, Джонатан, при своем сдержанном характере, никогда не демонстрировал ни того, ни другого. Невозмутимый и холодный, он прозрачно смотрел сквозь меня, когда я впервые заговорила с ним по какому-то учебному поводу. Я даже, помнится, подумала: «голубой», должно быть. Такие красивые мальчики с породистыми утонченными лицами часто бывают гомосексуалистами…

Но потом я стала чувствовать его беглые, едва касающиеся меня взгляды, которые вроде бы не выражали ничего, но сопровождали меня повсюду.

Я сделала вид, что не замечаю. Понемножку мы стали общаться и даже подружились, если это слово можно приложить к отношениям такого рода. Я ему нравлюсь, я это чувствую, но он мне об этом ничего не говорит и никаких попыток сблизиться со мной не делает. Ну и ладно, так проще. У нас славные дружеские отношения, и меня это очень устраивает. Несмотря на его сдержанность, мне с ним легко. Он умеет слушать, и наше общение заключается в том, что я щебечу на своем посредственном (как вдруг оказалось) английском, а он кивает, подтверждая, что понимает и вроде бы даже разделяет мои мысли, если таковые вдруг проскакивают, а также изредка поправляет мои ошибки в английском – по моей настойчивой просьбе.

В общем, кажется, у меня впервые в моей жизни появился просто приятель мужского полу.

Я раздумывала, не сказать ли ему об этой странной встрече с девушкой, похожей на меня, и не взять ли его с собой на поиски. Но по какому-то, не совсем ясному мне самой, поводу я решила, что это дело мое личное и почти интимное. И посторонним тут не место.

К этой акции я подготовилась основательно. Все продумав и взвесив, я решила, что самым разумным будет не привлекать к себе внимания. Если я ее увижу, то она, возможно, не обратит на меня внимания, что мне позволит немножко последить за ней… Понять, что она делает на этой улице, сосредоточиться и решить, как мне действовать.

Найдя одежду попроще и побесцветнее – старенькие джинсы и серый свитерок, я собрала волосы в конский хвост, а затем, по зрелом размышлении, прихватила их в пучок, обвернув черной бархатной «шу-шу», и решила обойтись без макияжа (помните? – когда не крашусь, я моль бесцветная).

Но я просчиталась. Я не учла, что француженки очень мало красятся и одеваются черно-серо, во что-то висящее и бесформенное. Мужчины-французы привыкли вглядываться в лица, их наметанный глаз быстро выхватывает из бесцветных «молей» хорошеньких девушек. А с моим-то ростом среди мелких француженок…

Но, однако, все обошлось – одетая, как рядовая французская девица, я, по крайней мере, не бросалась в глаза за три километра. И на протяжении всего пути никто не попытался со мной познакомиться. Французы вообще-то довольно сдержанны, они внаглую никогда не рассматривают женщин на улице и никогда не знакомятся нахрапом, а так, вроде случайно пытаются обменяться с вами репликами. И если вы ответите, то завязывается легкий разговор, потом возникает чашечка кофе – в кафе, разумеется, потому что тут никто в первый день не попытается затащить вас к себе! – ну а дальше как получится… Так вот, никто не попытался со мной познакомиться в этот «ненакрашенный» день. Я даже слегка обеспокоилась и некоторое время, плутая по бесконечным переходам метро, размышляла о «психологических особенностях восприятия женского макияжа мужчинами».

У меня подгибались коленки, когда я повернула в заветный переулок – словно за углом меня уже ожидало мое отражение. Ничего подобного, разумеется, не произошло. Я прошлась, вглядываясь в прохожих, стеклянные витрины, но ничего интересного не заметила. Я растерялась. А на что я, собственно, рассчитывала?

Но я знала: эта девушка скрылась в одном из зданий, выходящих в переулок. Просто потому, что покинуть его она бы не успела за те несколько коротких минут, в которые я ее догнала. Значит, у меня есть шанс ее найти.

Растерянно постояв какое-то время посреди тротуара, я посторонилась, пропуская двух прохожих, и это позволило мне слегка прийти в себя. На улице стало неожиданно многолюдно. Из соседних дверей появилось еще трое, из дверей напротив – двое, чуть дальше снова открылись двери, выпустив на прохладный воздух группу людей. Я взглянула на часы: ясно, наступил обеденный перерыв. Народ вываливается наружу и направляется в ближайшие кафе, чтобы перекусить… Может быть, сейчас и моя копия появится? Если она работает на этой улице, она непременно пойдет обедать! Конечно, она могла, не выходя из конторы, съесть свой бутерброд, взяв стаканчик в кофейном автомате… Конечно, могло быть и так, что она на этой улице оказалась случайно… Тогда мне ее не подстеречь. Или она живет здесь… И обедает дома… И все же у меня был шанс! Следовало его использовать.

Я крутилась направо и налево, мешая прохожим – некоторые взглядывали на меня с любопытством. Мне понадобилось не больше двух минут, чтобы понять, что я действую неправильно. В этой разом образовавшейся толчее я ее наверняка упущу, не говоря уж о том, что она уже могла зайти в какое-нибудь кафе до моего прихода, и было бы куда разумнее заглянуть в эти кафе.

Проследив глазами направление движения оголодавшего служивого народа, я обозначила для себя три основных пищеточки; я решила начать с кафе, выходящих в переулок.

Первое было набито битком. «Сожалею, мадемуазель, – расторопный черноглазый официант глянул на меня доброжелательно, – но мест нет». Я кивнула, мол, понятное дело, и, обежав глазами маленький зальчик, убедилась, что никого похожего на меня здесь нет.

Следующее кафе было не просто набито битком, но еще и очередь стояла из четырех человек. Пристроившись в хвост, я рассмотрела сидящих в зале – опять мимо. Возле стойки бара был арочный вход в соседний зал, который не просматривался с моей наблюдательной позиции. Помявшись, я набралась наглости и, обойдя очередь, направилась прямиком в соседний зал. Официант в белом фартуке увернулся от меня с подносом грязной посуды и сказал: «Туалет направо и вниз, мадемуазель». – «Мерси», – улыбнулась я ему и повернулась к выходу. Второй зал меня ничем не заинтересовал.

Третья кафешка была поскромнее и попроще. В ней было несколько свободных мест, но и здесь не было моего двойника. Я снова оказалась на улице.

В раздумье я пустилась вниз по переулку, вышла на широкую авеню и повернула наугад налево. Кафе и ресторанчики гирляндой разноцветных навесов тянулись вдоль проспекта, – чтобы обойти их все, обеденного перерыва не хватит! Однако выбора у меня не было, и, утешив себя тем, что я могу вернуться сюда в другой день, я начала обходить кафе по левую сторону авеню.

Когда кафе стали пустеть, я поняла, что обеденное время заканчивается. Смысла в моих дальнейших поисках не было. И все же я решила вернуться в переулок в надежде, что, может, мне повезет и я застану ее входящей в какой-то подъезд… Я двинулась в обратном направлении. «Salut, – прокричал кому-то за моей спиной веселый голос. – Ça va? – Меня догоняли шаги, и через секунду какой-то молодой человек показался у моего левого плеча. – Qu'est que tu as? – спросил он ошарашенно, заглянув в мое лицо. – Tu as drôle de tête… Oh, excusez-moi, je me suis trompé…»[2] И он умчался вперед, весьма смущенный.

Теперь, по крайней мере, я была уверена, что найду ее на этой улице. Рано или поздно.


Две недели настраивала я себя на дальнейшие поиски. Одиночество, которое с первого же вечера отравляло мне жизнь, постоянно подбивая отправиться вечерком погулять по оживленным улицам, сменилось взбудораженной бессонницей. Я представляла себе, что ей скажу, как скажу… Ничего толком не получалось: слова были идиотскими, бессмысленными. «Привет, ты заметила, как мы с тобой похожи?» Ха-ха, какая непринужденность! «Ой, кажется, у нас что-то общее во внешности». Фальшиво и противно. «Слушай, никак не могу понять, это ты мой двойник или я – твой?» Сдохнуть можно…

По правде говоря, мне не хотелось снова идти на эту улицу, где я могла встретить не только ее отражение, но и людей, которые ее знают. Как себя вести, как реагировать на приветствия, обращенные не ко мне? «Вы обознались, месье». «Вы меня принимаете за кого-то другого, мадемуазель». Или: «Привет, а ты как поживаешь?»

Наконец мне осточертело об этом думать, и я решила положиться на судьбу и природную сообразительность.

Едва я свернула в переулок, вертя по сторонам головой в ожидании выхода служащих, охваченных жаждой подкрепиться, как какой-то парень окликнул меня – ошибки не было, он смотрел мне прямо в глаза: «Хай, Шерил!»

– Хай, – ответила я растерянно.

– How are you?

– Fine, thank you… – И только тут до меня дошло, что мы говорим по-английски, а не по-французски!

Боясь продолжения разговора, я юркнула в ближайшее кафе. Парень удивленно посмотрел мне вслед.

Кафе еще не успело наполниться, и свободные столики были. Я заказала кофе. Я уже не хотела вылавливать в голодном потоке моего двойника – у меня тряслись поджилки. Кроме того, мне надо было переварить услышанное.

Итак, мое отражение зовут Шерил, в этом нет никаких сомнений. С кем еще он мог меня перепутать? Значит, Шерил. Далее, она англичанка. Или американка. Иначе почему бы он заговорил со мной по-английски? Хотя тот, первый парень говорил по-французски… Она должна говорить по-французски, раз она здесь работает! Это естественно…

Подоспел мой кофе с одним, как у них тут принято, кусочком сахара. Я затребовала еще один – люблю сладкий кофе.

Американка. Я в этом уверена. Англичане не говорят «Hi». Со мной в Сорбонне учатся и англичане, и американцы, так что я слегка поднаторела в языках… Что же у нас получается? Американка по имени Шерил, которая по неизвестным мне причинам живет и работает во Франции. Впрочем, американцев, как и всех прочих, в Париже навалом. И работает она на этой улице… Только где же она сама?

Кафе стало заполняться народом – начался массовый исход служащих окрестных контор. Размешав второй сахар, я выпила кофе залпом и стала немножко успокаиваться. Для полной безмятежности нужно было выкурить сигарету.

Достала, прикурила и, оторвав взгляд от пламени зажигалки, увидела через стекло Шерил.

Размашистым шагом она направлялась в мое кафе.

На пороге она остановилась и окинула взглядом помещение. Увидев меня, кивнула, словно у нас с ней была условленная встреча, и прямым ходом двинулась к моему столику.

Подошла.

Села напротив.

Несколько мгновений смотрела на меня молча, во все глаза, как и я на нее. Потом сказала:

– Я думала, что Ги сошел с ума. Но он оказался прав. Ты[3] действительно похожа на меня как две капли воды.

Она говорила по-французски с английским акцентом. Я за себя порадовалась.

– Ты говоришь по-французски? – осведомилась вдруг Шерил, видя, что я молчу.

– Да… – выдавила я из себя, – и по-английски тоже… Только говори помедленнее.

– Помедленнее на каком? На французском или английском?

– На обоих, – мне удалось наконец слегка улыбнуться.

Шерил внимательно глянула на меня и, кажется, поняла, что я пребываю в полном смятении.

– Представляешь, я выхожу из своей конторы, – заговорила она через минуту, тщательно выговаривая французские слова, – а Ги мне говорит: «Ты что, раздумала обедать? Ты сегодня странная какая-то…» Я ему отвечаю: «Это ты странный, я только еще иду обедать и вовсе не раздумала! Я умираю с голоду!» Он как-то дико на меня посмотрел и сказал: «Шерил, ты только что, две минуты назад, вошла на моих глазах в кафе «Птичка на ветке» и села за столик». – «Да нет, – отвечаю я, – у тебя что-то с головой, мой друг! Я в данный момент нахожусь у дверей моего офиса, из которого я вышла минуту назад!» – «Тогда пойди и посмотри, что там за птичка сидит на ветке. Или я сошел с ума».

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Вот я и пришла.

Я помотала головой и выдавила из себя наконец:

– Ги – это такой смуглый брюнет с длинными волосами?

– Верно. Ты его заметила?

– Он заговорил со мной… Я сюда пришла… Специально. Чтобы тебя найти.

– Меня найти? – опешила Шерил. – Ты меня знаешь?

– Я тебя видела раньше, на улице, случайно. И я хотела тебя найти, потому что такого сходства не бывает.

– Как это – не бывает? Бывает. И мы с тобой тому доказательство. Ты знаешь, у всех известных людей имеются двойники, да еще и по несколько. Ты никогда не видела конкурсов двойников?

– Нет, – сказала я, – не видела. Пойдем в туалет.

Шерил жутко удивилась, но, посмотрев на меня, спорить не стала. Мы с ней спустились по винтовой лесенке – причем она шла позади меня и, как мне показалось, с некоторой опаской – и вошли в дамскую комнату.

– Смотри, – я ее подтолкнула к зеркалу.

Если не считать того, что я была бледна как полотно, наши лица были похожи. Только с той разницей, что мои волосы были забраны в пучок при помощи бархатной «шу-шу», а у нее распущены. У нас даже длина волос была почти одинаковая, что естественно: такие волосы, как у нас, – светлые и кудрявые, мечта каждой женщины – не стригут…

Я стянула свою «шу-шу» – и льняная воздушная волна опустилась на мои плечи.

Наши лица были не просто похожи.

Они были идентичны.

Наши взгляды перекрестились в зеркале.

– Ты хочешь сказать… – начала Шерил и замолчала.

– А ты можешь сказать что-нибудь другое?

– Но этого не может быть… Ты вообще кто? Ты говоришь с акцентом, ты не француженка? И не англичанка – «помедленнее на обоих языках».

Ну что ж, если она – мой близнец, то она тоже отличается умом и сообразительностью. Это нормально. Гены, знаете ли.

– Я русская.

Мы все еще разговаривали через зеркало, изучая друг друга.

– Русская? – Шерил ахнула, и ее брови взметнулись вверх. Одна немного выше другой. Точно так же, как у меня, когда я удивляюсь.

– Из России?

– Из Москвы. Я здесь на курсах Сивилизасьон Франсез в Сорбонне. А ты – американка?

– А что, – растерялась Шерил, – заметно разве?

– Нет, легкий акцент есть, но я догадалась потому, что твой Ги заговорил со мной по-английски. И к тому же сказал «Hi».

Шерил покачала головой. «Потрясающе», – пробормотала она. Не знаю, что ее потрясло – факт нашей необычайной схожести или моей сообразительности. Дабы окончательно убедить ее в последнем, я добавила:

– И тебя зовут Шерил.

Она снова вскинула брови, потом рассмеялась:

– Снова Ги! А тебя-то как зовут?

– Оля. Ольга Самарина.

– Ничего общего. – Шерил сделала рожицу, сдвинув рот в одну сторону, что должно было означать, что я попала впросак. – Я Шерил Диксон.

В ответ я ей скорчила точно такую же рожицу. Шерил молча уставилась на меня, даже не улыбнувшись.

– Ты думаешь, тут какая-то тайна? – спросила она задумчиво.

– Я не знаю, что и думать. Но ты же видишь нас обеих в зеркале. Задумаешься поневоле.

– У тебя родители – родные?

– Да. Роднее некуда. А у тебя?

– Меня удочерили.

Вот! Ты была права, мамочка!

– Погоди-погоди, удочерили? Тут и надо искать разгадку!

– Но мои родные родители погибли в авиакатастрофе. И они были американцами, уроженцами Бостона. С тех пор меня удочерила папина сестра, моя тетя…

Мы снова уставились друг на друга.

– Я есть хочу, – сказала Шерил. – Пойдем в зал.


Когда мы вернулись, в зале был Ги. Судя по тому, как он крутил головой, он нас искал. Или Шерил он искал. Единую в двух лицах.

Увидев нас, он как-то криво улыбнулся и слегка побледнел. Стараясь не потерять непринужденность, он сказал:

– Девочки, рад убедиться, что я в здравом уме. Как это у вас получилось?

– Садись, Ги. – Шерил указала ему на третий стул у нашего столика. – Ты ведь еще не обедал? Мы тоже.

Ги не то чтобы сел, скорее опустился на стул, пожирая нас глазами.

– Вы мне объясните, что произошло? Одна из вас раздвоилась? Вас сделали по одному клише? Клонировали? Вы однояйцовые близнецы?

– А что ты думаешь об этом, Ги? Что бы сказал ты? – спросила его Шерил.

– Не задавайте мне головоломку. Признавайтесь лучше сами, что вы натворили.

– Мы сами не знаем. Мы впервые встретились.

– Ме-е-ерд[4], – протянул Ги, – не может этого быть!

– Причем я, как ты знаешь, американка, а она – русская.

– Русская? Невероятно!

Ги раскачивался на стуле с потрясенным видом.

– Бывают, по-твоему, такие стопроцентные двойники?

– У тебя есть тушь? – деловито обратился он ко мне. – Накрась глаза.

Я вытащила зеркальце и стала быстро чернить ресницы. Ги внимательно следил за мной.

– Теперь придвиньте стулья друг к другу, чтобы я мог вас видеть рядом, – скомандовал он.

Мы послушно загремели стульями.

Многие в кафе уже давно поглядывали на наш столик, а теперь на нас уставились просто все. Ги покачался на стуле еще.

– Нет, девочки, – наконец он оставил свой стул в покое и, поставив локти на стол, придвинулся к нам близко. – Нет, мои дорогие. Вы – близняшки. В этом нет никаких сомнений.

Обеденное время кончилось. Мы обменялись телефонами и условились созвониться ближе к концу недели. Шерил вернулась к себе на работу – в контору американского банка, а я, совершенно обалдев и чувствуя себя неимоверно усталой, поползла домой, где немедленно забралась в постель и, завернувшись по уши в одеяло, уснула.


Уже давно стемнело, и в мою квартирку вполз мрак и осел в углах. Я открыла глаза.

Было одиноко. Было пусто. Не хватало Шерил.

Она не звонила.

Правильно, мы же условились к концу недели.

Моя квартира и моя жизнь сделались пустыми. Шерил – или наше загадочное и невероятное сходство? – влекла меня к себе. В первую же встречу она сделалась основным содержанием моих мыслей, во вторую – основным содержанием моей жизни. Слишком быстро и слишком сильно.

Я испугалась.

Я тоже не стала звонить.

Мы с Джонатаном уставили подносы тарелками с разными блюдами и, выбрав столик у стенки, уселись перекусить. Студенческая столовая была полна народу, и в зале стоял многоязычный гул. Мимо прошмыгнули мелкие, как дети, вьетнамцы, сзади нас разливался итальянский, рядом две длинноногие белесые голландки кокетничали с коренастым американцем в кепи задом наперед на плохом французском – в Сорбонне французский был средством международного общения. Мы с Джонатаном говорили по-английски – я решила, что мне надо тренироваться, ведь Шерил американка…

– Ты какой-то киносценарий сочинила, – сказал Джонатан, когда я закончила рассказывать историю встречи с моим двойником. – Это слишком неправдоподобно!

– Ты бы нас видел рядом! – Я налила себе пива в стакан. Джонатан всегда пил только воду.

– Хорошо. Скажи тогда, как такое может быть? Как твоя сестра-близняшка могла затеряться на другом конце земного шара?

– В том-то все и дело…

– У тебя мать родная?

– Да… Но у нее – приемная!

– И что, по-твоему, твоя мать подарила второго ребенка какой-то американке? Или продала за твердую валюту?

Я представила свою маму в роли сначала щедрой благотворительницы, дарящей своих детей иностранцам, затем в роли торговца своими детьми и поняла, что в моей голове поселился бред.

– Ты прав, – вынужденно признала я. – А отчего тогда мы так похожи?

– Игра природы, – ответил Джонатан.

Я задумалась. Джонатан тоже.

– Тебе одиноко, – сказал он вдруг задушевно, касаясь моей руки. Такой смелый жест он позволил себе впервые со времени нашего знакомства. – Ты у мамы одна, и отца у тебя нет. Так часто бывает в неполных семьях – чувство одиночества. И тебе очень хочется верить, что ты нашла свою сестру. Это твоя подсознательная мечта. И я тебя понимаю.

В его взгляде читалась мужественная готовность дать мне понять, что я ему нравлюсь.

– Но только не стоит принимать желаемое за действительное, – добавил он мягко.

Я выдернула свою руку из-под его руки.

– Тебе же потом будет больно, – заторопился Джонатан, – когда ты поймешь, что это хоть и редкое, но всего-навсего сходство. И что каждая из вас живет своей жизнью, в своей стране…

Я чуть не плакала. Если он в чем и был прав – так это в том, что мне изо всех сил хотелось верить, что Шерил – моя сестра.

– Извини, что я тебе даю советы (конечно, советы тут давать неприлично, вмешательство в частную жизнь, понимаете ли)… Постарайся отнестись к ней как к просто симпатичной девушке, которая могла бы – в лучшем случае – стать твоей подругой… Извини, – добавил он еще разок для верности, на случай, если я еще не приняла к сведению десять предыдущих извинений, – я просто не хочу, чтобы ты страдала от разочарований.

– Спасибо, Джонатан. Ты очень милый. Мне пора.

Я повернулась и пошла по гулким мраморным коридорам Сорбонны к тяжелым старинным дверям выхода. По-моему, Джонатан смотрел мне в спину.

Может быть, он был и прав, но он опоздал. Шерил уже вошла в мою жизнь. И мне было уже больно ее вычеркнуть.


Наступили выходные. Я мучилась и не знала, что делать. Мне страшно хотелось быть рядом с Шерил, ей звонить, с ней говорить. Но меня удерживало несколько трезвых соображений. Во-первых, Джонатан был прав и его слова осели в моем сознании. Во-вторых, я боялась быть навязчивой. С ними, западными людьми, всегда приходится быть начеку. Они церемонны в форме и сдержанны в содержании. Получается вежливо и обтекаемо. Никогда не скажут: мне это не нравится, а что-то вроде «это славно». Считайте, что не понравилось. Потому что, если понравилось, тогда скажут: «это очень славно». Очень – значит ничего, сносно. Дипломатический тренинг, которым я обязана Игорю, мне сильно помог – если бы я сохранила свою ленинскую простоту, то вообще не сумела бы не то что общаться с ними, но даже и догадаться, в чем тут фокус. Мы в России куда более откровенны и открыты и, в целом, если на обратное нет особых причин, говорим то, что думаем. Западные же люди принципиально говорят именно не то, что думают, и им нужны особые причины, чтобы сказать правду… Занятно, да? Все это надо было сначала постичь, потом как-то научиться их понимать и с ними говорить на том же языке… Впрочем, последнее мне слабо удавалось. У них-то эти китайские церемонии в крови, они интуитивно знают, как надо и как не надо. Мне же приходилось обдумывать каждый свой жест, и, лишенный помощи чувств и интуиции, мой интеллект кряхтел от натуги, прежде чем принять решение.

Он прокряхтел весь уик-энд. Я так и не позвонила ей. «Созвониться» – это ведь неизвестно, кто должен звонить. Кто-то должен был сделать первым этот шаг. Я оставила это право Шерил.

Телефон молчал. Если не считать обычного звонка от Игоря.

Я мучилась и ждала.

Может быть, Шерил тоже не знала, кто должен звонить первый? И тоже решила предоставить это право мне? Может, все-таки позвонить?..

Я позвонила Джонатану.

Джонатан явно обрадовался, словно он, как и я, сидел у телефона и ждал звонка. Но только моего звонка. Я ему нравлюсь, это понятно, но он мне никогда не звонит. Русский парень уже бы оборвал телефон, уже бы предложил тысячу вариантов. Но не Джонатан, с его манерами западного человека вообще и аристократа в частности. А если он не проявляет инициативу, на что он тогда может рассчитывать? Не потому, конечно, что я хочу, чтобы он эту инициативу проявил, а просто интересно, как в его голове это происходит…

Хотя все может быть куда проще: ведь я сказала ему, что замужем. Я с самого начала не знала, что у них тут принято жить вместе неженатыми и даже для таких пар есть специальный раздел в своде законов для семьи и брака – то есть сожительство признано обществом и является одним из его институтов. А мне тогда было неловко сказать, что я «сожительствую» с Игорем… Теперь уже поздно объяснять. Впрочем, и незачем: никаких видов на Джонатана у меня нет.

Позвонила я ему, потому что начала сходить с ума от острого чувства одиночества и неполноценности моей жизни.

– Хочешь, пойдем в кино? – предложил Джонатан. – Если ты не занята.

– Давай, – обрадовалась я. Не сидеть же мне допоздна одной, поглядывая на телефон!

Джонатан тоже обрадовался и стал договариваться о фильме и месте встречи.

Мы условились на полвосьмого. Было шесть. Я пошла краситься и одеваться.

Шерил позвонила, когда я закончила макияж.

– Олья, знаешь что? – и замолчала.

Я подождала и, поняв, что молчание затягивается, напомнила ей:

– Я тебя слушаю, Шерил…

– Мне кажется, что можно было бы предположить, что мы действительно близняшки, – тихо сказала мне она. (Не удивляйтесь этой витиеватой манере изъясняться. Как я вам уже говорила, высказать прямо и открыто свои чувства или мысли считается у этих людей почему-то неприличным.)

– Почему? – опешила я. Не от предположения Шерил, а от самого факта, что она отважилась мне об этом сообщить.

– Потому что мне тебя страшно не хватает.

Я обалдела еще больше.

– Приезжай, – сказала ей я. – У тебя есть машина? Тогда записывай адрес.

Мне было ужасно неудобно перед Джонатаном. Я извиняющимся голосом, со всей посильной нежностью ворковала в телефон, что в другой раз уж непременно…

– Не беспокойся, – сказал он. – Желаю вам хорошо провести вечер.

Все-таки в умении не показывать свои чувства есть свои положительные стороны.

– Я вот подумал… – сказал вдруг Джонатан, когда я уже собиралась положить трубку. – Спроси-ка у нее, где она родилась. На всякий случай.

Я кинулась приводить свою квартирку в порядок. Опыт моей семейной жизни в Москве, устроенной Игорем на западный манер, мне очень пригодился. Я быстро придумала небольшой ужин, накрыла красиво на стол, поставила свечи… и поймала себя на мысли о том, что жду Шерил, как на любовное свидание.

И даже с еще большим нетерпением.


В дрожащем пламени свечи ее лицо, такое знакомое и родное, такое мое собственное лицо, казалось неимоверно тонким и красивым. Нежный овал лица, орумяненный отблеском свечи, синие глаза, таинственно мерцающие из тени, тонкий нос, изящный рот… Не очень большой, не такой, знаете, на который хочется трусы натянуть, а просто легко очерченный и выразительный рот. Я любовалась ею, почти не слушая и не слыша ее слов. В какой-то момент мне стало казаться, что я схожу с ума, что влюбилась в самое себя и не могу оторвать глаз от собственного изображения. Я никак не могла разделить «я» и «она», у меня голова шла кругом… Я вспомнила рассказ мамы, как однажды, придя на уколы в одну квартиру, она попросила трехлетних мальчишек-близнецов не шуметь, поскольку их старшая сестра заболела. На что один из них, подняв ясные голубые глазенки, сказал удивленно: «Как же я могу шуметь? Ведь я же играю один!» Вот примерно то же самое испытывала я.

Я спохватилась, когда услышала конец предложения: «…и из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях…»

«Эй, – сказала я себе, – ну-ка возьми себя в руки! Иначе ты все прослушаешь! Все то, что ты так хотела узнать!»

– Шерил, – сказала я с извиняющимся смешком, – я до такой степени шокирована нашим сходством, что все мои усилия сводятся к тому, чтобы немножко привыкнуть к этому факту… Не могла бы ты повторить последнюю фразу?

В ответ Шерил мне улыбнулась и сказала: «Я тебя понимаю, я чувствую то же самое», – и глаза ее засияли. Боже мой, Боже мой, я и не знала, как я хороша! И это вот так смотрят на меня мужчины и думают: «Как же она красива, эта Оля!» Ах, теперь я их понимаю…

Стоп. Хватит. Приготовь свои уши и слушай. Шерил, кстати, если и «чувствует то же самое», то владеет собой в совершенстве. А ты тут пребываешь в обмороке от восторга по поводу самой себя.

– Моя приемная мать, – внятно сказала Шерил и посмотрела на меня, словно проверяя, слушаю ли я ее на этот раз, – очень ревнива. Она не любит, когда я задаю ей вопросы о своем детстве. Она на них никогда не отвечает, но, напротив, осыпает меня градом упреков за то, что я ее не люблю и не благодарна ей, а ведь она меня воспитала… И из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях.

– А приемный отец?

Шерил легонько усмехнулась, и у меня появилось подозрение, что я и на эту тему что-то прослушала. Но она меня не упрекнула, а просто ответила:

– Мой приемный отец разошелся с Кати – так зовут мою приемную мать, – когда я была еще совсем маленькая. Я вполне представляю себе, что ему было трудно с ней жить – у Кати характер нелегкий… Он уехал в Калифорнию, у него другая семья, и я его с тех пор не видела.

– Может быть, Кати что-то скрывает? И поэтому так не любит твои вопросы?

– Мне эта мысль никогда не приходила в голову. Я всегда объясняла это ревностью. И потом, что она может скрывать? Она моя тетя, сестра моего папы, она взяла меня на воспитание после смерти моих родителей… Если бы и мои родители меня удочерили, мне бы об этом сказали – у нас принято с детства приучать ребенка к этой мысли… И потом, в моей метрике написано, кто мои родители.

– А они, кстати, у тебя кем были?

– Мама не работала, а отец… Он работал в дипломатических сферах.

– А тетя твоя?

– Она служит в одной фирме по торговле недвижимостью.

– У нее своих детей никогда не было?

– Не получилось.

Тут я вспомнила наставления Джонатана.

– А ты родилась в Бостоне?

– Нет. В Париже.

– Вот как? – воскликнула я с напором. У меня появилось ощущение, что я нащупала какую-то ниточку.

Шерил мгновенно почувствовала это и ответила, словно сожалея, что она меня разочаровывает:

– Мама была в Париже в гостях у своей кузины, и у нее начались преждевременные роды…

Конечно, мы близняшки. Ведь она читает мои мысли. И неважно, где она родилась, где я родилась. Я знаю это нутром, всем своим организмом, всеми клеточками моего существа. Мы – сестры.


Шерил заночевала у меня, а утром меня разбудил звонок Игоря.

– Сережа будет в Париже, – сказал Игорь. – Должен прилететь в следующее воскресенье, на один день.

Сережа вращался в тех же кругах, что и мой Игорек, – политики, банкиры, знаменитости. Кажется, он выполнял какие-то поручения Игоря, хотя я никогда не могла понять, где работает сам Игорь и существует ли какой-то официальный штат людей, к которому бы он относился или которым бы он руководил. «Я помогаю людям решать их проблемы, – объяснял мне Игорь, – и у меня всегда есть работа, потому что у людей всегда есть проблемы; но у меня нет службы». А Сережа, стало быть, помогал Игорю помогать людям решать их проблемы?

Это был лощеный, довольно миловидный мальчик, на два года старше меня, который не сводил с меня глаз, когда мы встречались, и на его самолюбивом лице было написано: я ничем не хуже, чем твой Игорь, так что тебе стоит подумать… Честно сказать, хотя я девица довольно-таки и тщеславная и внимание к моей особе со стороны мужского полу люблю, но Сережа меня раздражал своим претенциозным стилем, своими амбициями, своей явно завышенной самооценкой…

Кроме того, в нем была какая-то странная двойственность. Да, он был миловиден, русоволосый и сероглазый, худой, немножко нескладный, с большими, по-крестьянски, руками и ногами – такими большими, что башмаки его казались нарочито клоунскими. Самое первое впечатление – первый парень на деревне, не хватало только гармонь в руки и кепку заломить набекрень. Казалось бы, смешной провинциал, изо всех сил старающийся освоить столичный лоск и образ жизни… Но на самом деле в нем вовсе не было этой сельской простоты, которую как бы обещал его деревенский облик: настороженный и самолюбивый взгляд, о котором говорят «себе на уме», быстрая и хваткая реакция, с которой он мгновенно улавливал суть слов и поручений, быстро развеивали это ошибочное впечатление… Приглядевшись, я вдруг начала замечать в его лице нелепое сочетание миловидности и почти уродства, будто бы, как в детских сказках, у его колыбели стояли две феи, добрая и злая, и первая старалась как-то компенсировать злобные проделки второй. Так, его слабый, острый, немужской подбородок украшала весьма симпатичная ямочка, астенически-впалым скулам придавал мужественный характер нос, слегка приплюснутый в переносице, как у боксеров, от торчащего кадыка отвлекали мягкие длинные волосы «а-ля Есенин». Короче, он был несимпатичен, недостаточно умен и еще слишком юн, на мой вкус, не говоря уж о том, что у меня был Игорь и мне никто другой не был нужен.

– Я тебе перешлю с ним маленький подарок, – добавил Игорь.

Я поняла, конечно, что речь идет о наличных деньгах, – мы с ним еще в Москве договорились, что счет счетом, но иногда какие-то суммы он будет мне передавать с оказией.

– Сережа тебе позвонит, когда приедет, я дам ему твой телефон. Посоветуй ему, что посмотреть в Париже, ты ведь у меня теперь парижский старожил… Тебе не нужно чего еще?

– Черного хлеба, соленых огурцов и квашеной капусты. Только выбери на рынке сам!

– Ну, насчет капусты я не уверен – как он, по-твоему, потащит ее?

– Хоть немножечко! – жалобно сказала я.

– Ладно. – Я слышала, как он улыбается на том конце провода. – Как, кстати, дела с французским?

– Страшный прогресс. Вернусь – пойду к тебе на службу. Нельзя же дать пропасть таким знаниям. Возьмешь в переводчики?

– Непременно. Переведем на французский программу Василия Константиновича и пошлем в подарок Ле Пену.[5]

– Вот, а ты говорил, что он не националист!

Игорь засмеялся.

– Я пошутил, Олюнчик. Как ты вообще, не скучаешь?

– Только по тебе.

Он снова улыбнулся.

– А вообще – нет? Как проводишь свободное время?

– Игорь, – решилась я, сама не зная, почему мне так трудно заговорить об этом, – я ее нашла!

– Кого?

– Ту девушку, помнишь, я тебе рассказывала, похожую на меня?

– Поздравляю.

– Я тебе пришлю фотографию, посмотришь!

– Ладно-ладно, присылай. И письмо напиши, поподробней. Мне все про тебя интересно. Не забудь, Сережа пробудет только один день в Париже, приготовь все заранее! Но у тебя до его приезда есть неделя, так что успеешь написать десять страниц.

– У меня рука отсохнет.

– Я тебе компьютер портативный куплю, хочешь?

– Хочу. Чтобы тебе письма писать.

– Так ты меня еще не разлюбила?

– А ты?

– Разлюбил, конечно.

– Я так и знала – с глаз долой – из сердца вон.

– Я тебя целую, маленькая.

– Я тебя тоже, Игореша.

– Ты в каком роддоме родилась? – вдруг спросил он.

– Имени Индиры Ганди… – Я страшно удивилась этому вопросу. – А что?

– Да нет, я так. Целую, котенок. Звякну через пару дней. – Игорь мне обычно звонит два раза в неделю. – Скажешь, понравилась ли квашеная капуста.

* * *

«Какие глупости мне лезут в голову, даже смешно!» – думал Игорь, кладя трубку. Конечно, Оля тут ни при чем. Иначе и быть не может. Просто он по ней соскучился – потому и волнуется. В разлуке всегда так бывает: всякие нелепые страхи лезут в голову. Да, соскучился!.. Дом пуст без Оли. Им хорошо живется вместе, дружно и легко. Они никогда не ссорятся. Ну разве только чуть-чуть, изредка…

Он улыбнулся, вспомнив запальчивую Олину фразу, только что сказанную по телефону – «…а ты говорил, что он не националист!» – в ней как раз прозвучали отголоски недавней маленькой ссоры.

Они вернулись с дачи Василия Константиновича, где обсуждались очередные мероприятия его предвыборной кампании. Оля, казалось бы, вовсе и не слушала их разговоры, болтая с Андрюшей, специалистом по экономическим вопросам, который, впрочем, сам нить разговора не упускал и даже, не переставая смешить Олю, ухитрялся подавать реплики и идеи.

Оказалось, однако, что и Оля прислушивалась. Иначе почему бы она, уже дома, выйдя из ванной, вдруг спросила:

– Он националист?

– Кто? – невинно поинтересовался Игорь, прекрасно понимая, о ком идет речь.

– Василий Константинович.

– Малыш, между патриотами и националистами есть большая разница…

Оля перебила:

– Именно поэтому я и спрашиваю. Патриотическое общество – ладно, куда ни шло, слегка впадает в крайности, но не без пользы для исправления национального самосознания. Но…

Игорь посмотрел на нее удивленно:

– Я не знал, что ты владеешь подобными понятиями.

– Ну вот теперь знаешь, – усмехнулась Оля довольно. – Но национализм! Мне показалось в одном вашем разговоре, что он антисемит…

Василий Константинович был не просто антисемитом. Он был воинствующим антисемитом и еще много «анти»-кем. Список был длинен, и Игорь частенько думал, что, дорвись Василий Константинович до власти, в стране могут начаться погромы. Причем громить будут не только инородцев, но и инакомыслящих…

Но до власти он не дорвется, Игорь ему не позволит. До Думы – да, а дальше – нет. А без помощи Игоря – Василий Константинович никто. Ни деньги, ни дружбанство с сильными мира сего не помогут ему добиться успеха без главной составляющей политического успеха: без электората, без голосов избирателей. А голоса – это Игорь. Только он умел объяснить, привлечь, завуалировать одно и сделать нажим на другое так, что люди начинали видеть именно в этой политической фигуре залог спасения страны, руку, способную навести порядок, сохранив при этом демократию и даже ускорив ее продвижение, особенно в экономической области. Область сия трогала души избирателей больше всего: обещанный кусок хлеба с маслом, к которому непременно должен был, рукою их политического избранника, приложиться еще кусок колбасы, и смутно намекалась в дополнение и икра – эта перспектива была самой заманчивой и для Василия Константиновича – беспроигрышной.

– Ну, не более, чем все, – ответил Игорь. – Обычный бытовой антисемитизм.

– Терпеть не могу это «все»! Меня «все» не интересуют! Если эти «все» водку пьют не просыхая и воруют, то это не значит, что так и надо делать! И что мы должны с такими людьми общаться!

– Пионерка ты моя!

– Игорь, это неинтеллигентно – быть антисемитом, это не…

Оля аж задохнулась от негодования.

Игорь усмехнулся. Скажи Васе, что он неинтеллигентный человек, – вот уж он посмеется! Такие категории в его обиходе не существуют. Для Василия Константиновича мир устроен четко и просто: есть цель, есть дело, и хорош тот, кто умеет идти к цели и делать дело. Все остальное чушь, розовая вода, выдумки писателей, которые годятся только на то, чтобы держать народ, в зависимости от социальной прослойки, в узде совестливости, или представлений о порядочности, или интеллигентности… А нынче Васе весьма на руку, что религия возвращается: инструмент получше и посильнее, чтобы тот же народ держать в рамках. И Вася уже им пользуется вовсю: в церковь ходит сам и всех «своих» заставляет – чтобы народ видел; разглагольствует о религии и богобоязненной народной душе, о традициях и национальных корнях…

Игорь в церковь не ходит – он вообще среди всех них на особом положении, совершенно независимом: мыслительный центр, интеллектуальное достояние партии; но эти тексты про русскую душу ему Игорь пишет. Что ж, каждому свое. Игорь на чужое поле не суется, чужими проблемами порядочности не занимается. Каждый решает их для себя, самостоятельно, и если уж что неинтеллигентно – так это соваться со своими нравоучениями и тем более осуждениями, пусть даже и не высказанными. Какое ему дело? Он не судья. Даже Господь Бог сказал: не судите, да не судимы будете. Что-что, а уж Библию он изучил – один из самых первых его рабочих инструментов, которым он широко пользуется. В Библии есть всё на все случаи жизни, и Игорь всегда найдет подходящую для их с Васей случая цитату. А им подходит все, что касается любви, смирения, самоотречения и веры. Ну а то, что в Библии им не подходит, – так упоминать не обязательно! В своих речах для Васи он не станет цитировать: «не сотвори себе кумира…»

Религиозный уклон в сочетании с идеей порядка и мгновенного восстановления экономики действовали безотказно. Избиратели присоединялись пачками. Намек на предстоящую чистку страны от инородцев и иностранцев Вася подпускал в свои речи сам, по своей инициативе. На самом деле Вася лично не имел ничего против ни евреев, ни прочих инородцев, охотно пользовался их услугами и помощью и если и избегал открытого общения с ними, то только ради соответствия провозглашаемых идей образу своей жизни. Однако эта антипропаганда была мощным оружием для сплочения своих политических поклонников, превращения их в агрессивную стаю: как в мире уголовном, так и в прочих, вполне цивильных мирах дружить надо непременно против кого-то. Только таким образом, чувствуя враждебность (пусть и внушенную, какая разница!) по отношению к себе со стороны всяких инородцев и инакомыслящих, политические сторонники превращаются в единомышленников, группа симпатизирующих и разделяющих убеждения – превращается в партию.

Но этого Оле не объяснишь. Мала и наивна. Милая, славная девочка, умничка, хороший, чистый человечек, красулечка, сладкий домашний котеночек – она не просто не зрелая, она никогда и не дозреет до понимания этих вещей. Вот стоит, ждет ответа, синие глазки округлились, пухлые губки поджались – ох какая суровая!

– Я и не знал, что ты себя причисляешь к интеллигенции, – насмешливо сказал Игорь.

Он нарочно так грубо ответил ей. Оля действительно не принадлежала к этой среде, если говорить о среде, и слава Богу, надо сказать, – Игорь среду эту не то чтобы не любил, но смотрел на нее с большой иронией, отчетливо видя за страстью к красивым и интеллектуальным рассуждениям все те же человеческие слабости, те же низменные движения души, которые ничуть не исправились от приобщения к большой культуре… Эти небрежно бросаемые в разговорах интеллектуальные понятия служили им чем-то вроде лейбла на джинсах, марки, по которым они узнавали друг друга, опознавали принадлежность к клану избранных, которым эти марки доступны. Но, как известно, ни одна еще фирменная вещь не исправила природных недостатков фигуры, не прибавила красоты лицу…

Однако Оля не знала эту среду, опыта у нее было маловато, чтобы все это понимать, встречи с людьми творческими вызывали в ней восхищение, и для нее слово «интеллигентный» было несомненным комплиментом. И Игорь знал, что обидит ее своей репликой. Но это ерунда, комариный укус – ему просто надо уйти от темы.

Оля не замедлила обидеться.

– По-твоему, интеллигентность раздается, как посты, по блату? – взвилась она. – На должность интеллигента назначаются, что ли? Это, если тебе подобная мысль не приходила в голову, – внутри тебя, это твоя личная культура, которая всегда с тобой, а уж где ты ее принял, где ты сумел ее вобрать – не имеет никакого значения! Все, чему меня научила моя мама и моя учительница литературы, все, что дали мне книги, – это та самая культура, которая выражается не в умении красиво рассуждать на интеллектуальные темы, – тут я с тобой тягаться не стану, – а во взгляде на вещи!

– Уф-уф, ну ты меня просто положила на лопатки! Я и не знал, что ты у меня такой философ…

– Так вот, – продолжала она, разгорячившись, – это не умно, не справедливо, не интеллигентно и не культурно – быть анти-кто-угодно. А еще хуже – делать свое «анти» смыслом своей политики и вбивать эту гадость в голову «всех», у которых свои мозги никогда не работали и уже не будут.

Игорь улыбнулся.

– Ты такая хорошенькая становишься, когда злишься! Разрумянилась вся, глаза блестят…

– А так я что – не хорошенькая?

Игорь притянул Олю к себе. Отодвинув губы от поцелуя, она сказала:

– Ты не ответил на мой вопрос. Его партия – националистическая?

– Нет, малыш, успокойся. Он умеренный патриот, без всяких крайностей.

Игорь сумел ее обмануть тогда, но ее наблюдательность его обеспокоила. Оля стала замечать куда больше, чем поначалу, она стала размышлять и анализировать, и потому это было совершенно разумно и правильно – отправить ее поучиться в Сорбонну. Ничего, что они скучают в разлуке, это полезно.

Когда она вернется, вся эта эпопея будет закончена. К тому же и выборы пройдут. Он уже выполнит свои обязательства по их подготовке перед Васей и скорее всего тогда же и уйдет от него окончательно. На услуги Игоря спрос большой, а за время, которое он работает на Васю, многие сумели оценить его таланты и результаты его труда, включая Васиных противников. Так что Игоря с руками оторвут.

Да, так он сделает.

В конце концов, доля правоты в Олиных словах есть.

* * *

В последующую неделю мы с Шерил встречались практически ежедневно – мы с ней ходили в кино, обедали в ресторанчиках или у меня дома. К себе домой она меня почему-то не приглашала. Наши встречи были похожи на свидания, а мы – на влюбленных. Я во всяком случае…

Шерил, по правде говоря, особенно сильных эмоций не высказывала – это было за пределами ее возможностей. При всей нашей схожести Шерил была совсем иной. Она больше смотрела и слушала, чем говорила. Она была тиха, вежлива, слова «спасибо-пожалуйста, если тебя не затруднит, извини, я хотела бы тебя попросить» и так далее, в том же духе, пересыпали ее речь и занимали в ней наибольшую часть, основное же содержание выражалось на редкость сдержанно и кратко. Прежде чем что-либо сказать, она вскидывала на меня глаза, словно проверяя, можно ли мне доверить такой секрет, даже если это касалось всего-навсего предложения выпить чашечку кофе. Моя манера, прямая и открытая, что нормально для русских, была ей непривычна и смущала ее. Она иногда стеснялась говорить со мной, краснела и искала подолгу слова…

Короче, она была западным человеком. И вела себя так, как ведут западные люди, по принципу: у меня своя жизнь, у вас своя, я к вам не лезу в душу, вы ко мне тоже; у вас все прекрасно, я уверена в этом, – и у меня тоже; и даже если это вовсе не так, никто никому навязываться не будет, все будут улыбаться и жить каждый сам по себе, со своими проблемами и печалями… На вопрос: как дела? – ответ всегда: отлично! Не потому, что отлично на самом деле, а потому, что ничего другого вам знать не положено… Если ты попробуешь рассказать кому-нибудь о своих проблемах, тебя выслушают. Посочувствуют и, может быть, даже помогут. Но только это не станет дружбой и даже простым началом ее. Откровенность людей не сближает, они просто сошлись на некоей территории – нейтральной территории, постояли на ней, потоптались, обменялись мнениями и даже услугами и снова разошлись – каждый умотал за свою ограду, из-за которой назавтра же ты можешь рассчитывать только на приветливое и безразличное «здравствуйте, как дела?». И снова скажешь: отлично…

Я боролась изо всех сил с этим западным менталитетом, я лезла в душу всеми своими четырьмя лапами, я задавала бестактные вопросы, я постоянно смущала Шерил.

Ничего, сказала я себе, пусть переучивается, это полезно. Будет как все нормальные люди.

Сказать-то я себе сказала, но разность наших стилей поведения меня тоже сковывала. Мне больше всего хотелось говорить с ней о загадке нашей схожести, о нашем возможном родстве, о всем том, в чем мне виделась тайна и к чему меня тянуло невероятно: уж так я устроена, люблю все таинственное. Тем более когда это таинственное избрало меня своим главным действующим лицом… Я себя чувствовала подлежащим большого сложного предложения, остальные члены которого были зашифрованы… Мне было совершенно необходимо найти ключ и расшифровать их.

Однако Шерил как бы избегала разговоров на эту тему, отвечала односложно и сама инициативу не проявляла. Казалось, она приняла наше сходство как данность; приняла, хоть и осторожно, нашу дружбу и никаких вопросов ни себе, ни мне задавать не собирается.

Я решила не давить на пугливую Шерил – я и так ее шокировала своими прямыми высказываниями по всем поводам – и подождать. Чего – я не знала. Лучших времен, наверное. Времен, когда она ко мне привыкнет.


В ожидании приезда Сережи я написала Игорю большущее нежное письмо и затащила Шерил к фотографу. Мы сделали несколько больших портретных снимков, а постановка мизансцен была моя: с подобранными волосами и с волосами распущенными, щекой к щеке и просто рядом в обнимку, и в профиль, почти нос к носу… Сначала Шерил смущало это позирование, но потом, когда я чуть не свалилась с высокого табурета, мы стали смеяться и в конце концов расхохотались так, что даже фотограф не выдержал и прыснул, хотя уже никто не знал, отчего это мы все смеемся…

Наши фотографии меня потрясли.

Я не знала, кто из нас – я.

Шерил сидела рядом со мной на моем диванчике, глядя на снимок. Я посмотрела на нее. Ее лицо застыло в напряжении.

– Что скажешь? – спросила я ее сдержанно.

Она в ответ вымученно улыбнулась.

– Ты не веришь, до сих пор не веришь, что мы с тобой сестры? – спросила я в лоб.

– Трудно не поверить, глядя на наше фото… – тихо произнесла она.

– Я понимаю, что ты сомневаешься. Мы с тобой такие разные… Хотя ведь мы чувствуем друг друга очень хорошо, несмотря на всю разницу… Ты сама мне сказала однажды – помнишь? – что тебе меня не хватает. И мне тебя не хватает, Шерил. Именно поэтому я думаю, что мы сестры, не только из-за нашей внешней похожести… А разница между нами – это из-за того, что ты – американка, а я – русская. Разное воспитание, разная культура, разный менталитет…

Я замолчала. Что я могла еще добавить?

Шерил тоже молчала, уставившись в нашу фотографию. Только мое плечо ощутило легкую дрожь ее плеча.

– Моя приемная мать была против моего отъезда в Европу, – заговорила она наконец. – И когда она поняла, что не сможет воспрепятствовать моему отъезду, она сказала: «Я с самого начала знала, что ты никогда не станешь настоящей американкой…»

Я подождала продолжения, но его не последовало. Тогда я спросила осторожно:

– И какой вывод ты делаешь из этого?

– Никакого.

Шерил сцепила руки, чтобы я не заметила, как они дрожат.

– Просто ты заговорила о разнице менталитетов… Не такие уж мы разные, – добавила она.

Конечно, не такие уж мы разные. Только я не об этом спрашивала. Я хотела понять, почему Кати произнесла эту странную фразу… Но давить на Шерил мне не хотелось. Она и так уже вся тряслась…

Лично я нормальна до невозможности, у меня здоровые нервы, и хотя я человек эмоциональный и даже в чем-то сентиментальный, я все-таки голову не теряю и подхожу ко всему трезво. Конечно, вы можете сказать, что меня жизнь не потрепала, потому я и нормальна. И ошибетесь, потому что вы еще не дочитали и не знаете, как меня потрепала жизнь. Я бы даже сказала – поколотила. И едва не убила…

И все равно – я нормальна. У меня не бывает депрессий, то есть бывают, но я умею управлять собой. Собственно, для меня нормальность и состоит в умении собой владеть и не давать разгуляться своей психике, вытеснив с жилплощади ее сожителя – разум. Люди, не владеющие собой, у меня вызывают недоумение. Я нахожу их либо больными, либо распущенными. Первое вызывает у меня жалость, второе – презрение, и во всех случаях они мне мало симпатичны.

Но, глядя на Шерил, на то, как затряслись ее руки и задрожали ноги – да-да, прямо так и задрожали, аж коленки задергались, – я почувствовала умильную нежность.

«Вот, – подумала я, – что значит любить…»

Мне ее стало жутко жалко. Я погладила ее легонько по голове.

– Не нервничай так, Шерил, – прошептала я. – В конце концов, ведь это не плохо, что мы встретились? Что мы нашлись?..

Она повернула свое лицо ко мне, и мы уперлись лоб в лоб. Мне показалось, что у нее на глазах стоят слезы. Я вдруг почувствовала, как она одинока. Раньше я об этом как-то не задумывалась, а тут, представив эту злобную Кати, с которой даже поговорить по-человечески невозможно, и бедную Шерил, которая уезжает в Европу одна, без поддержки, против воли мачехи, я поняла всю глубину ее одиночества, но еще и мужества: решиться построить свою жизнь самостоятельно! Она уже три года во Франции, нашла работу, живет на свою скудную зарплату. На какое-то время я даже устыдилась своей обеспеченности. Я жила на деньги Игоря и, хотя я не транжирка, не отказывала себе в том, чего мне хотелось. Мне не нужно было зарабатывать себе на жизнь, думать о будущем, бояться безработицы. Не то, что ей…

Мы все еще сидели, упершись друг в друга лбами. Наверное, со стороны это было смешно, но на нас некому было смотреть, мы сидели в сумерках моей комнаты на моем диване и смотрели друг на друга, не видя, потому что лица наши двоились и расплывались в расфокусированных взглядах, наши кудрявые волосы мешались, как и тепло наших тел, и мы обе боялись пошевелиться, чтобы не нарушить эту молчаливую и символическую позу нашего братания… А можно ли сказать «братание» про сестер?

И еще, чувствуя, что Шерил плачет, я подумала, что моя к ней любовь стала неожиданно принимать какой-то материнский оттенок: защитить, помочь, оберечь. Наверное, я из сестер старшая. Которая минут на пять раньше родилась. Знаете? Ведь у двойняшек всегда видно, кто старше на несколько минут, потому что у него поведение старшего. Так вот это, наверное, я.

Я потянулась и провела пальцем по ее щеке. Она была мокрая.

– Олья… – прошептала Шерил.

Я ее обняла. Она схватилась за меня руками, как ребенок.

– Не плачь, – сказала я. – Ведь все же хорошо теперь, правда?

Я точно не знала, что именно теперь хорошо, но мы нашли друг друга… А остальное приложится, просто обязано приложиться. Мы разгадаем секрет нашего рождения и устроим нашу жизнь так, чтобы быть рядом.

– А теперь нам пора спать, – скомандовала я.

Ведь я же была старшая.


В воскресенье мы решили пригласить наших «мальчиков» – то есть Джонатана и Ги. Строго говоря, Ги не был «мальчиком» Шерил, как и Джонатан – моим. Они были, скорее, нашими поклонниками, чем мы с Шерил пользовались, обратив мужской интерес в дружбу. И меня уже не удивляло, что мы с Шерил повели себя в схожих ситуациях одинаково.

С утра я помчалась встречаться с Сергеем. Мы условились на Елисейских Полях – он плохо знал Париж, и ему было так проще найти место нашей встречи. Я заметила его издалека: высокий блондин в кожаном пальто, из-под которого видны были непомерно большие ботинки – таких не много на парижских улицах, ни блондинов, ни кожаных пальто, ни таких огромных ног. Передав мне пакет от Игоря, он задержал мою руку в своей.

– Что делаешь сегодня вечером? – Он зазывно посмотрел мне в глаза.

– Домашнее задание. А ты разве не улетаешь вечером?

– Нет, планы изменились, я задержусь на несколько дней. Так что вечер у меня свободен… Ты могла бы мне Париж показать…

– А в этой сумке что, компьютер?

– Какой такой компьютер?

– Портативный.

– Нет, Игорь мне компьютер не поручал… В сумке капуста и огурцы.

– Ну, давай тогда капусту с огурцами. В отсутствие интеллектуальной пищи будем употреблять земную. Я пошла, спасибо, Сережа.

– Погоди, уже? Ты торопишься? Может, в кафе сходим?

– Боюсь, что капуста прокиснет, – крикнула я уже на ходу.

– Но ведь… – донеслось до меня, но я не обернулась. Он, должно быть, хотел сказать, что на улице легкий морозец и ничего испортиться не может, но, видимо, вовремя сообразил, что это была шутка с моей стороны. Не слишком вежливая, впрочем. Ничего, перебьется. Нечего было подъезжать ко мне.

Я приготовила «русский ужин» с огурчиками и квашеной капустой. Шерил попробовала русские соленья еще до прихода наших гостей и сказала, что все это очень славно. Мне показалось, что в ее голосе прозвучало легкое сомнение, но пытать я ее не стала: все равно ведь правду не скажет. Так она понимает вежливость, что ты будешь делать.

На плите уже дымилась горячая картошка, запеченный румяный кусок мяса с чесноком был еще в духовке, но аппетитный запах уже витал по всей моей крошечной квартире.

Ги первым делом повел носом и сообщил, что он готов пожертвовать полагающимся до еды аперитивом и последовать к столу незамедлительно.

Джонатан, войдя, остолбенел от удивления, когда увидел наше сходство, но от комментариев удержался, лишь только поздоровался. Когда он взял за плечи Шерил, чтобы расцеловаться, как тут принято, четыре раза, он так внимательно вглядывался в ее лицо, что бедная Шерил смутилась и посмотрела на меня немного вопросительно. Я поняла почему: это я предложила причесаться одинаково: мне хотелось произвести впечатление на недоверчивого Джонатана. Одеться одинаково я предложить не посмела, для Шерил это было бы чересчур. Но причесались мы с ней – загляденье: мы подобрали одинаковыми голубыми лентами наши льняные волосы вокруг головы, что придало нам вид кокетливых ангелочков. Кажется, Шерил этот стиль был несвойственен. И вот теперь она своим взглядом словно спрашивала, куда это может нас завести. Да никуда, Боже мой, чего она так всего боится! Мне этот стиль тоже несвойственен, но я могу менять стили хоть каждый день и в любом из них чувствовать себя уверенно и комфортно! Подумаешь, ничего в этом сложного нет.

У меня в комнате горели свечи, играла тихая джазовая музыка – я джаз люблю, к вашему сведению, – а мы с Шерил были чрезвычайно хороши. Натурально, весь вечер мужчины разглядывали нас с изумленным восхищением. И, разогретое этими взглядами, мое сознание опять поплыло. Я снова не отрывала от нее глаз, я смотрела на нее и любовалась ею до головокружения.

«Должно быть, – подумала я, – вот так любят мужчины.

Или лесбиянки.

А я кто?

Если принять за аксиому, что я не мужчина, то, за вычетом, остается лесбиянка.

Неужели?..»

Я обратила глаза в глубь моей души, как выражаются на Востоке, и пошарила в ее закоулках. Ничего связанного впрямую с сексом я там не нашарила. А как квалифицировать это чувство переполняющей нежности, это желание погладить, дотронуться, прижать к себе, все время чувствовать кожей ее близость, быть с ней рядом? Как любовь? Любовь вообще? Любовь сестринскую? А это любование и восхищение? Как самолюбование и самовосхищение? Нарциссизм?

Я не знала.

Я не знала, как это называется и что с этим делать.

Я решила названия не искать и ничего не делать. Чувство мое само разовьется и примет формы, в которых я его узнаю и дам ему название. А уж какое название – там видно будет.

– По-моему, ты влюбилась в самое себя, – рассмеялся Ги, глядя пристально на меня. – Ты не отрываешь глаз от Шерил и, похоже, очень себе нравишься в ее лице.

– Ты даже не представляешь, как ты прав!

– Вы, конечно, необыкновенно похожи… – признал Джонатан.

– Вот видишь, а ты мне не верил, – обрадовалась я.

– Ты никогда не была в агентстве двойников? – осадил меня Джонатан. – Как ты думаешь, стали бы звезды и президенты платить своим двойникам, если бы они не были похожи как две капли? Сходите, девочки, в одно из таких агентств и сами убедитесь. Там у них есть фотографии, можно посмотреть.

– Ты преувеличиваешь, Джонатан, – вступился за меня Ги. – Конечно, двойник леди Ди[6] не отличишь от оригинала, но двойники появляются в очень тщательно сделанном макияже, а если бы ты увидел их без макияжа, то разница была бы весьма заметна. А эти девочки – идентичны!

– А ты откуда знаешь про двойников? – недоверчиво спросил Джонатан. – Где это тебе довелось их увидеть без макияжа?

– Ты небось все больше английское телевидение ловишь? – насмешливо сказал Ги. – Стоит иногда и французское смотреть. Тем более что ты приехал сюда французский изучать.

Джонатан покраснел.

– А… что было по французскому телевидению?

– Репортаж о двойниках знаменитых людей. Пару месяцев назад.

Шерил вежливо улыбалась, глядя на смущенного Джонатана.

– Это у вас всегда так происходит между французами и англичанами? – спросила я. – Я слышала, что у вас тут «добрососедские» отношения, вроде как у грузин с армянами. То есть я хочу сказать, – уточнила я, подумав, что о грузинах и армянах они вряд ли знают, – что вы друг друга недолюбливаете?

Это было, конечно, довольно прямолинейное высказывание, такие тут не приняты. Но я нарочно так сказала. Они меня достали своими супервежливостями, и мне хотелось их подразнить. Особенно Джонатана с Шерил. Ги был попроще – не столько потому, что он француз, сколько в силу принадлежности к другой социальной среде, явно более демократичной.

– Нет, что ты! – одновременно воскликнули наши мальчики.

– Мы совершенно нормально относимся друг к другу, – с достоинством сказал Джонатан.

– Только иногда подшучиваем… Беззлобно, – добавил Ги.

Мы с Шерил переглянулись и рассмеялись.

– Кстати, у нас тут четыре страны представлены, вы не заметили? – сказала я. – Давайте лучше выпьем за дружбу. Я без иронии, по-настоящему.

Остальные с энтузиазмом поддержали мой тост. Я заставила всех чокнуться на русский лад. Все поднялись и торжественно выпили. Ги плюхнулся на стул первым.

– Вы мне нравитесь, ребята, – сказал он.

Я подумала, что мне удалось разрядить обстановку.

– Мне тоже, – сообщила я и плюхнулась вслед за Ги на свой стул. Шерил и Джонатан аккуратно сели.

– Послушайте, а вам не приходила в голову такая простая мысль: сверить ваши даты рождения? – спросил Джонатан.

Мы все переглянулись.

– Семьдесят четвертый год… – начала я.

– Месяц май, – продолжила Шерил, кивком подтверждая названный мною год.

Мы замерли ненадолго и выпалили одновременно:

– Двенадцатое мая!

– Двадцать первое! – это произнесла Шерил.

– Теперь все ясно? – сказал скептически Джонатан.

– Ничего не ясно, – завопила я возмущенно. – Один и тот же год, один и тот же месяц и всего лишь девять дней разницы – что это, по-твоему, случайность?

– Вообще-то, если ты не в курсе, двойняшки рождаются в один и тот же час.

– Как вы не понимаете, если мы сестры – то здесь какая-то тайна, а если здесь какая-то тайна, то не удивительно, что наши даты расходятся! Это же элементарно! У кого-то был в этом интерес!

Ги положил мне руку на плечо.

– Успокойся, Оля, мы все тебе верим, – и он посмотрел многозначительно на Джонатана, словно призывая англичанина подыграть мне. Но Джонатан сделал вид, что не заметил его взгляда.

– У меня есть идея, – продолжал веселиться Ги. – Слушайте, девочки, а родимых пятен или родинок у вас нет на теле? Их можно было бы сверить. Мы с Джонатаном готовы предложить свои услуги в этом деле, а, Джонатан?

Джонатан хмуро поглядел на Ги и не ответил.

Кажется, с трудом налаженная дружба народов опять стала расползаться по швам.

– Экий ты прыткий, – поспешила я исправить фривольный промах Ги. – Это право надо еще заслужить.

Шерил снова вежливо улыбнулась, и Джонатан глянул на меня одобрительно.

– Между прочим, – повернулся он к Шерил, – а ты-то что считаешь? Ты тоже думаешь, что вы сестры-близнецы?

Шерил пожала легонько плечами и сказала:

– Я ничего не считаю. Я не знаю. Но шансов на это, признаться, очень мало…


Значит, она не верит. И мне ее нечем убедить. У меня нет ничего, ни одного факта, ни малейшей зацепки. И с чего начать?

Я должна наконец рассказать все Игорю, решила я. Он посоветует, как взяться за поиски правды.

После приема Шерил заночевала у меня, а утром мы разошлись: она на работу, я в Сорбонну. Игорь должен был позвонить вечером, и я была рада, что на этот вечер у нас с Шерил не было запланировано встречи: при ней мне было бы неловко говорить с Игорем о ней же. Хоть она по-русски и не понимает, но свое-то имя она различит. Так что все складывалось наилучшим образом.

Я ждала его звонка с нетерпением и кинулась к телефону, как только он зазвонил.

– Игорек, ты помнишь, я тебе рассказывала, что…

– А «здравствуй, любимый» – уже не полагается?

– Нет, не полагается, потому что я должна тебе это срочно рассказать!

– Ты мою посылку получила?

– Получила, получила, послушай же меня…

– Капуста не испортилась?

– Не испортилась…

– Компьютер я не успел купить. Не хотелось брать что попало, а со временем у меня туговато… Кстати, Сережа задержится в Париже еще дней на пять, так что если ты еще не успела написать, то у тебя есть шанс исправиться…

– Нет, ну ты что, нарочно?

Игорь засмеялся.

– Ладно, что там у тебя стряслось?

– Понимаешь, мы с этой девушкой похожи как две капли воды! Это не может быть просто так, такое сходство. Тут какая-то тайна…

Игорь как-то затих на том конце провода, затем спросил осторожно:

– Она француженка?

– Нет, американка…

– Как американка?!

В голосе Игоря слышалось такое неподдельное изумление, что я рассмеялась.

– Ты что-нибудь имеешь против американцев, мой дорогой? Кажется, «холодная война» уже закончилась и общаться с американцами…

– Как ее зовут? – требовательно перебил меня Игорь.

– Ее зовут Шерил, Шерил Диксон… Игорек, я уверена, что она моя сестра!

– Что? Что ты говоришь? – закричал Игорь в трубку, прерывая мои излияния. – Ничего не слышу! Алло, алло, Оля! Ты меня слышишь? Что-то со связью!

– Игорь, Игорек, я тебя прекрасно слышу! Давай я тебе перезвоню!

– Нет, я тебе сам перезвоню, ты мне не звони, я сам, если не сегодня, то завтра, жди!

Тогда я еще не знала, что он меня прекрасно слышал. Я не поняла, что ему просто срочно понадобилось прекратить этот телефонный разговор со мной.

* * *

Игорь бросил трубку так, будто она должна была взорваться. Стремительно вскочил со стула, но, сделав один-единственный шаг, замер, отвердел столбом. Взгляд его бродил бессмысленно по комнате, мысли кишели спутанным клубком, налезали одна на другую, ничего не обдумывалось и не додумывалось, и только одно слово болезненно пульсировало в голове: Оля. Оля. Оля. Не может быть, чтобы я так вляпался!

Очнувшись через несколько долгих, как пропасть, минут, кинулся к ящику стола, достал пачку сигарет. Руки предательски дрожали – он ненавидел это отвратительное состояние, когда сдают нервы, в общем-то, достаточно крепкие.

Вытянул сигарету, резко дернул клапан зажигалки и прикурил, едва не опалив ресницы. Игорь обычно не курил, но в двух случаях ему страшно хотелось затянуться: когда он нервничал и когда он пил. Пил он, впрочем, мало и редко, нарочно отстаивая репутацию трезвенника («Моя голова – это мой главный рабочий инструмент, – шутил он, – и его надо содержать в порядке…») – это позволяло ему уклониться от постоянных попоек, которыми отмечалось каждое важное, менее важное и даже совсем неважное событие в кругу людей, с которыми он имел дела последнее время. Он предпочитал посмаковать рюмочку коньяку наедине с самим собой – своим любимым и наидостойнейшим собеседником.

Затянувшись, он снова сел на стул возле своего рабочего стола и достал факсы – переписку за последнюю неделю.

Игорь считал разумным вести дела при помощи факсов, а не телефонных звонков: во-первых, факс обязывал к корректности и секретной краткости изложения, тогда как телефон легко располагал к ненужным разговорам – а кто бы мог поручиться, что данная линия не прослушивается заинтересованными лицами? Во-вторых, в случае разногласий он мог всегда предъявить полученный текст – это был документ, а документ имеет способность служить доказательством, чего не скажешь об устном телефонном разговоре. Вот и сейчас они ему послужат: перечитать и восстановить ясность в голове.

«Наша подруга переехала в Европу три года назад. Уточнить местонахождение не удалось. Применять первый вариант?»

Игорь поморщился. «Первым вариантом» в их политической группе называлось давление, имеющее цель припугнуть и добыть информацию. Оно могло иметь разные формы: навести пистолет, к примеру, разумеется, без малейшего намерения убить, или пригрозить неприятностями с близкими – без намерения угрозу выполнить. Существовали и другие варианты действий, вплоть до номера шесть… Но все это было далеко от Игоря, он не имел к этому отношения и никакими вариантами не пользовался, руки и совесть не марал. При всей своей толерантности, Игорь имел определенные принципы, которых придерживался, хотя другим их не навязывал и следования своим принципам ни от кого не ждал. Принципов этих было немного, но одним из них был: никакого насилия.

Чтобы оберечь свои принципы от конфликтных разногласий с установками и действиями других людей, Игорь просто-напросто никогда не брался за сомнительные дела. И теперь он проклинал себя за свою неосмотрительность. И вот, пожалуйста: уже пошли разговоры о «первом варианте»! А там и до других недалеко! И как он только позволил втянуть себя в это дело…

К тому же – неужели не понятно? – с «вариантами» можно засветиться. Им только американской полиции не хватало!

«Без вариантов! – гласил ответ Игоря. – Возвращайся, как условлено, с заездом в Париж. Задержись там на пару-тройку дней: выясни, существуют ли системы всеевропейской адресной информации. Со своей стороны, я подключу другие источники».

Зло швырнув листки в ящик, он долго и бездумно барабанил пальцами по столу. Парня надо срочно отзывать, это ясно. Но дальше-то что?

Игорь погасил третий окурок. Без паники, сказал он себе. Может, она просто однофамилица. Может, они не так уж и похожи.

Надо дождаться фотографий.

Без паники.

Игорь быстро набрал текст, который на этот раз был совсем лаконичным:

«Возвращайся немедленно».

Спустя пять минут факс ушел по назначению.

* * *

На следующий день Игорь позвонил мне, но связь снова была чудовищно плохая.

– Сережа уедет завтра, он не сможет задержаться, планы изменились… Ты письмо написала? Подробное? А фотографии сделала? Все уже у Сережи? Ты хорошо заклеила конверт? – прорывался голос Игоря через помехи, которые на этот раз я тоже слышала, словно он говорил со мной с Меркурия. – Соскучился! Мне не звони, не трать деньги! Я сам буду звонить! Целую!

Тут я подумала, впервые за все время нашей совместной жизни, что у Игоря, наверное, кто-то есть. Или завел за время моего отсутствия… Не звони ему! Почему, спрашивается? Дорого, конечно, это правда, и он не хочет, чтобы я свои деньги тратила… Или потому, что он не ночует дома? И как он тогда меня в Париж отпустил с облегчением!..

Нет, глупости. Отпустил он меня, чтобы я рассеялась – ведь Игорь моментально чувствует, когда тебе нужна разрядка или смена обстановки. И даже если с облегчением – понять можно, Игорю для работы нужна свободная голова, особенно сейчас, когда дело к выборам – Василий Константинович наверняка загрузил его по уши работой. Нет, если бы он действительно завел женщину – так чем ему плохо дома ночевать? Меня нет, квартира к его услугам – было бы желание.

Но вот именно в это я поверить не могу – чтобы у Игоря было желание мне изменять. Просто он заботится, чтобы я деньги не тратила. Вот и все.

Как ни убеждала я себя, что все нормально, а все-таки на душе у меня было неспокойно. В какой-то момент я даже подумала, не махнуть ли в Москву. В конце декабря должны были начаться рождественские каникулы, и я могла бы поехать и посмотреть…

На что? Приехать, как командированный муж из анекдота, и искать, кто спрятался в шкафу? Нет уж, увольте. Нет ничего унизительней подозрений.

Неправильно, есть: проверки.

Это без меня, пожалуйста. Я в такие игры не играю.

Что за глупости мне лезут в голову! Что, собственно, такого произошло? Игорь позаботился о моих расходах. Действительно, было бы смешно: он ищет оказии, чтобы прислать мне деньги в Париж, а я буду их просаживать на телефонные переговоры?

Все просто и логично.

Глава 4

В ПОИСКАХ НЕ ТОЛЬКО Я

Шерил была у меня, когда раздался этот странный звонок от Игоря.

– Ты получил мое письмо с фотографиями? – спросила я его, ожидая услышать изумленные восклицания.

– Получил. Оля, Оленька, слушай меня внимательно! – У Игоря был слегка истеричный голос, что было абсолютно ему несвойственно. – Ты должна, я повторяю: ты должна немедленно прекратить общаться с Шерил! Немедленно! Забудь ее раз и навсегда, не звони ей и не встречайся с ней, слышишь! Не перебивай, у меня мало времени! К тому же я тебя плохо слышу! И завтра же, – завтра, поняла? – ты найдешь себе другую квартиру и переедешь. Любую, сколько бы она ни стоила, но завтра же! Никому не говори ни слова о переезде, никому не оставляй адрес и постарайся сделать это самым незаметным образом! Не задавай мне вопросы, – завопил он на мои слабые попытки вставить слово «почему», – я тебя умоляю, я не могу тебе сейчас объяснить! Слушай и выполняй. И все. Ты меня поняла? Завтра же! И больше с ней не встречаться! Я позвоню тебе завтра в шесть, сюда. Будь у телефона, скажешь мне свой новый адрес. Мне не звони! Оля, прекрати мне задавать вопросы! Сделай все, как я сказал, и немедленно, поняла? Все, целую.

* * *

Повесив трубку, Игорь вышел из автомата на почтамте и огляделся по сторонам. Нет, за ним никто не следит, с какой стати за ним должен кто-то следить? Он просто тихо сходит с ума! Его никто ни в чем не подозревает.

Пока что.

Игорь паниковал. Хуже, он был охвачен ужасом, почти истерическим. Влетев домой, он устремился


Содержание:
 0  вы читаете: Тайна моего двойника : Татьяна Гармаш-Роффе  1  Глава 1 ПОЧТИ КАК У ТОЛСТОГО: ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ. НО ОЧЕНЬ КОРОТКО : Татьяна Гармаш-Роффе
 2  Глава 2 ОТРАЖЕНИЕ ПОКИДАЕТ ЗЕРКАЛА : Татьяна Гармаш-Роффе  3  Глава 3 В ПОИСКАХ ОТРАЖЕНИЯ : Татьяна Гармаш-Роффе
 4  Глава 4 В ПОИСКАХ НЕ ТОЛЬКО Я : Татьяна Гармаш-Роффе  5  Глава 5 ГУСЁК : Татьяна Гармаш-Роффе
 6  ЧАСТЬ II ПАРИЖ – ЛОНДОН : Татьяна Гармаш-Роффе  7  Глава 2 ИГРА СО СМЕРТЬЮ 1: ОБОЗНАТУШКИ : Татьяна Гармаш-Роффе
 8  Глава 3 АМЕРИКАНСКАЯ МАМА : Татьяна Гармаш-Роффе  9  Глава 4 ИГРА СО СМЕРТЬЮ 2: ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ : Татьяна Гармаш-Роффе
 10  Глава 5 ПРИКИНЬСЯ УБИТОЙ : Татьяна Гармаш-Роффе  11  Глава 6 Я СТАНОВЛЮСЬ ФАЛЬШИВКОЙ : Татьяна Гармаш-Роффе
 12  Глава 1 ПОЧТИ СОСТОЯВШЕЕСЯ УБИЙСТВО : Татьяна Гармаш-Роффе  13  Глава 2 ИГРА СО СМЕРТЬЮ 1: ОБОЗНАТУШКИ : Татьяна Гармаш-Роффе
 14  Глава 3 АМЕРИКАНСКАЯ МАМА : Татьяна Гармаш-Роффе  15  Глава 4 ИГРА СО СМЕРТЬЮ 2: ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ : Татьяна Гармаш-Роффе
 16  Глава 5 ПРИКИНЬСЯ УБИТОЙ : Татьяна Гармаш-Роффе  17  Глава 6 Я СТАНОВЛЮСЬ ФАЛЬШИВКОЙ : Татьяна Гармаш-Роффе
 18  ЧАСТЬ III МОСКВА : Татьяна Гармаш-Роффе  19  Глава 2 ХОЖДЕНИЕ ПО ТРУПАМ : Татьяна Гармаш-Роффе
 20  Глава 1 РУССКАЯ МАМА : Татьяна Гармаш-Роффе  21  Глава 2 ХОЖДЕНИЕ ПО ТРУПАМ : Татьяна Гармаш-Роффе
 22  ЧАСТЬ IV НЬЮ-ЙОРК – МОСКВА : Татьяна Гармаш-Роффе  23  Глава 2 ВИЗИТ К ДЕТОУБИЙЦЕ : Татьяна Гармаш-Роффе
 24  Глава 3 МЫ ЕДЕМ ИХ БРАТЬ! : Татьяна Гармаш-Роффе  25  Глава 4 НЕ РЫБНАЯ ЛОВЛЯ В ХОЛОДНОЙ ВОДЕ : Татьяна Гармаш-Роффе
 26  Глава 1 С ПРИБАВЛЕНИЕМ В СЕМЕЙСТВЕ: КРЕСТНАЯ : Татьяна Гармаш-Роффе  27  Глава 2 ВИЗИТ К ДЕТОУБИЙЦЕ : Татьяна Гармаш-Роффе
 28  Глава 3 МЫ ЕДЕМ ИХ БРАТЬ! : Татьяна Гармаш-Роффе  29  Глава 4 НЕ РЫБНАЯ ЛОВЛЯ В ХОЛОДНОЙ ВОДЕ : Татьяна Гармаш-Роффе
 30  Использовалась литература : Тайна моего двойника    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap