Детективы и Триллеры : Шпионский детектив : Мозаика Парсифаля The Parsifal Mosaic : Роберт Ладлэм

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  65  66

вы читаете книгу

Разведчик никогда не становится бывшим. Майкл Хейвелок испытал истинность этого утверждения на собственной шкуре. Прошлое, в котором он был двойным агентом самых могущественных спецслужб мира, отнюдь не закончилось кровавой лунной ночью на пляже в Коста-Брава, а лишь затаилось на время. Оказалось, что среди отрывочных воспоминаний в мозгу Хейвелока спрятан ключ – кодовая последовательность слов и знаков, прочно связывающая его с невидимым манипулятором судьбами человечества – зловещим Парсифалем…

Долорес и Чарльзу Ридачу. Двум самым замечательным людям из всех, кого я когда-либо встречал. От благодарного брата. Будьте здоровы!

Книга первая

Глава 1

Холодный свет луны, льющийся с ночного неба, отражался в волнах прибоя. Отдельные валы, достигая прибрежных скал, взрывались при ударе о них и повисали белым облаком брызг. Этот крошечный, зажатый со всех сторон высокими отвесными скалами отрезок побережья Коста-Брава стал местом казни. Или должен был стать им.

Наконец он увидел ее. Женщина бежала в последней отчаянной попытке спасти свою жизнь. Сквозь шум моря и удары прибоя до него долетел истерический крик:

– Pro Boha Ziwtto! Со to Delas! Prestan! Proc! Proc![1]

Светлые волосы жертвы развевались на бегу и серебрились в лучах луны, а силуэт был хорошо заметен в отсвете яркого прожекторного пятна, бегущего ярдах в пятидесяти позади нее. Женщина упала, и в то же мгновение луч прожектора схватил лежащую. Стаккато автоматной очереди разорвало ночь. Пули вздымали фонтанчики песка и вырывали клочья травы вокруг упавшей. Ей оставалось жить несколько секунд.

Его любовь должна умереть.

* * *

Они находились на высоком холме. Где-то внизу катера разрезали поверхность реки, оставляя за собой разбегающийся след. Струйки дыма из заводских труб в долине растекались в послеполуденном воздухе, делая невидимыми отдаленные горы. Майкл уже не верил в то, что ветер когда-нибудь разгонит эти искусственные облака и вновь откроется вид на хребет. Его голова покоилась на коленях Дженны, а вытянутые длинные ноги почти касались плетеной корзины, в которую она сложила сандвичи и охлажденное вино. Дженна сидела на траве, прислонившись спиной к гладкому стволу березы. Она гладила его волосы. Затем пальцы женщины нежно пробежали по его лицу и коснулись губ.

– Михаил, милый, знаешь, о чем я думаю? Ни твидовые пиджаки и темные брюки, которые ты так любишь носить, ни твой прекрасный английский, который ты выучил в своем не менее прекрасном университете, никогда не сделают из Гавличека Хейвелока.

– Их предназначение вовсе не в этом. Первые являются своего рода униформой. А второй просто нужно было выучить как средство самозащиты. – Он улыбнулся и погладил ее руку. – В любом случае университет остался в далеком прошлом.

– Много всего осталось в прошлом. И именно здесь.

– Все ушло.

– Но тебе было так трудно, милый.

– Теперь это уже история. Главное, что я сумел выжить.

– Многие не сумели.

* * *

Блондинка приподнялась и перекатилась по песку направо, где виднелась поросль высокой травы. На несколько секунд ей удалось ускользнуть от цепкого луча прожектора. Оставаясь в темноте, стараясь использовать полосы травы как укрытие, она поползла к грунтовой дороге чуть выше пляжа.

Это ее не спасет, подумал высокий человек в черном свитере. Он стоял между двух деревьев выше дороги и выше того места, где творилась чудовищная жестокость. Не так давно ему уже довелось смотреть на эту женщину сверху. Но тогда она не паниковала. В тот момент она была просто великолепна.

* * *

Он медленно и очень осторожно отодвинул плотную занавеску на окне неосвещенного кабинета. Прижавшись спиной к стене и чуть склонив голову в сторону окна, он видел, как она шла там, внизу, через залитый светом внутренний двор. Ее высокие каблуки выбивали по булыжнику барабанную дробь, эхом отражавшуюся от стен окружающих зданий. В тени стояли охранники – застывшие марионетки в мундирах советского образца. Повернув голову, они бросали оценивающие взгляды на женщину, уверенно шагавшую по направлению к металлическим воротам в центре стены, ограждающей каменный массив самого сердца тайной полиции Праги. Мысли, скрывающиеся за взглядами охранников, не вызывали никаких сомнений. Это не рядовая секретарша, задержавшаяся допоздна на службе. Это шествует привилегированная шлюха, которая выполняет любое пожелание комиссара на комиссарской кушетке в любое время дня и ночи.

Но за ней следили и другие глаза – глаза за гардинами в темных окнах. Секундная неуверенность в походке, едва заметное колебание, и тут же на вахту последует телефонный звонок с приказом задержать женщину. Конечно, следует избегать недоразумений в тех случаях, когда в них могут быть замешаны комиссары, но бдительность превыше всего, особенно если возникает подозрение.

Она не проявила ни неуверенности, ни колебаний. Итак, она ухитрилась пронести… сумела вынести за охраняемые пределы! Им все-таки удалось сделать это! Внезапно он почувствовал боль в сердце и понял ее причину… Страх. Обыкновенный, ничем не прикрытый тошнотворный страх. Он все вспомнил – воспоминания в воспоминаниях. Сейчас, когда он смотрел на нее, перед его взором стояли руины разрушенного поселения, сцены массового истребления. Лидице. И ребенок – один из множества, – спешащий через дымящиеся груды развалин, для того чтобы скорее доставить донесение, ребенок с набитыми взрывчаткой карманами. Неуверенность, секундное колебание и конец. Уход в историю.

Она все-таки дошла до ворот. Эти раболепные марионетки-охранники могли ухмыляться сколько им заблагорассудится. Она была просто великолепна. Господи, как он ее любил.

* * *

Ей удалось доползти до обочины дороги. Ее ноги и руки отчаянно работают, пальцы царапают землю в попытке скрыться, выжить. Там уже нет спасительной травы, луч прожектора быстро нащупает несчастную. И конец наступит мгновенно.

Он наблюдал, пригасив все чувства, изгнав всякую боль, – простая лакмусовая бумага в человеческом облике. Он впитывал в себя картину без каких бы то ни было внутренних комментариев… как профессионал. Он познал истину. Этот клочок берега на Коста-Брава – свидетельство ее вины, ее преступлений. Женщина, которая истерически визжит там, внизу, убийца, агент известной своей гнусностью Военной контрразведки – самого отвратительного подразделения советского КГБ. Подразделения, которое сеет терроризм по всему миру. Это неопровержимая истина. Он все проверил лично. Связывался из Мадрида с Вашингтоном. Этой ночью оперативный сотрудник Военной контрразведки Дженна Каррас по приказу из Москвы должна была передать группе Баадера-Майнхоф список лиц, подлежащих уничтожению. Место встречи – уединенный пляж под названием Монтебелло, к северу от городка Блейнс. Такова неопровержимая истина.

Открытие этой истины неизбежно вело к следующему императиву – императиву, прямо вытекающему из его профессии. Тот, кто предает живых и сеет смерть, должен умереть. Личность не имеет значения, совершенно не важно… Майкл Хейвелок принял решение и не изменит его. Он сам организовал финальный удар в смертельной западне для женщины, которая подарила ему счастья больше, чем кто-либо другой на земле. Его любимая оказалась убийцей. Разрешить ей жить дальше – означало бы вынесение смертного приговора сотням или даже тысячам других. Императив.

Москва не знала о том, что в Лэнгли удалось расшифровать коды Военной контрразведки. Он лично передал последнее сообщение на катер, болтающийся в море в полумиле от Коста-Брава. Сообщение гласило: «КГБ подтверждает: контакт скомпрометирован связью с ЦРУ. Список фальсифицирован. Контакт подлежит ликвидации». Код считался практически не поддающимся дешифровке; ликвидация оперативника была гарантирована.

Она поднялась во весь рост! Сейчас это произойдет! Через мгновение умрет женщина, которую он любил. Обнимая друг друга, они мечтали о будущем, о том, как проведут оставшиеся годы вместе, о детях, о покое, о грядущем счастье. Тогда он верил в это. Но мечтам не суждено было осуществиться.

* * *

Они лежали в постели, ее голова – на его груди. Светлые мягкие волосы прикрывали лицо. Он отвел локоны в сторону, взглянул ей в глаза и, рассмеявшись, сказал:

– Ты прячешься.

– Мне кажется, нам постоянно приходится прятаться, – грустно улыбнулась она. – В открытую мы можем встречаться лишь с теми, с кем должны. Все просчитывается. Все регламентировано. Мы обитаем в какой-то передвижной тюрьме.

– Так долго продолжаться не может. Это не будет тянуться вечно.

– Пожалуй, ты прав. В один прекрасный день они решат, что мы больше не нужны, или же просто не захотят иметь с нами дело. Как ты думаешь, они нас отпустят? Или мы исчезнем?

– Вашингтон – не Прага. И не Москва. Мы покинем нашу передвижную темницу. Я с золотыми часами в знак почетной отставки, а ты с тайной наградой, о которой будет упомянуто в документах.

– Ты уверен? Ведь нам так много известно. Пожалуй, даже чересчур много.

– Это и послужит нам самой лучшей защитой. Особенно то, что известно мне. Они постоянно станут задаваться вопросом – а не спрятал ли он где-нибудь свою информацию в письменном виде? Давайте заботиться о нем, беречь его, тепло относиться к нему… На самом деле такая ситуация вовсе не редкость. Мы тихо выйдем из игры.

– Все время приходится думать о защите, – произнесла она, разглаживая его брови. – Ты никак не можешь забыть те первые ужасные дни?

– Они ушли в историю. Я давно все выкинул из памяти.

– А что мы станем делать?

– Жить. Я тебя люблю.

– Как ты думаешь, у нас будут дети? Мы станем провожать их в школу, заботиться о них, когда надо – бранить. Мы будем водить их на хоккей.

– Футбол… или бейсбол… Только не хоккей. Надеюсь, что будем.

– А ты чем займешься, Михаил?

– Скорее всего, преподаванием в каком-нибудь колледже. У меня в комоде завалялась пара дипломов с отличием, так что я очень на это рассчитываю. Я знаю, что мы будем счастливы. Верю в это.

– Чему же ты станешь учить?

Он посмотрел на нее, нежно коснулся ее лица, перевел взгляд на замызганный потолок видавшего виды гостиничного номера и ответил:

– Истории. – Затем он обнял ее и привлек к себе…

* * *

Световой луч рассек темноту. Вот он упал на нее – птицу, спасающуюся от огня. Ослепительный свет, который нес ей вечную тьму. Прогремела автоматная очередь – террористы расстреливали террориста. Первые пули попали ей в позвоночник. Она откинулась назад, светлые волосы заструились по спине. Последовали три одиночных выстрела. Глаз снайпера был точен. Пули легли в десятку – шею и затылок, они бросили ее вперед лицом вниз, на небольшое возвышение из земли и песка. Пальцы царапали грунт; залитое кровью лицо было, по счастью, не видно. Последняя судорога, и все кончилось. Никаких движений.

Любовь умерла. Она унесла с собой какую-то часть его самого. Разве они не были частью единого целого? Он поступил так, как должен был поступить. На его месте она сделала бы то же самое. Каждый из них был прав по-своему, и за каждым в конечном итоге стояла чудовищная несправедливость. Он закрыл глаза, невольно ощутив всем своим существом страшную опустошенность.

* * *

– А ты, Михаил, чем займешься?

– Скорее всего, преподаванием.

– Чему же ты станешь учить?

– Истории…

Теперь и это ушло в историю. Воспоминания приносят боль. Пусть все станет бездушной историей, так же как первые шаги, иногда вселявшие страх. Эти события перестали быть частью меня. Она тоже ушла из моей жизни, если, конечно, была там когда-нибудь с ее притворством. И все же я исполню обещанное, но отнюдь не ради нее, а ради самого себя. Со мной покончено. Я исчезну и начну все сначала. Уеду куда-нибудь и стану преподавать. Я постараюсь показать всю бесполезность усилий человека…

* * *

Услыхав голоса, он открыл глаза. Там, ниже, убийцы из группы Баадера-Майнхоф подошли к казненной. Она лежала, раскинув руки, обнимая землю на месте своей казни – месте, которое было избрано на основании требований геополитики. Неужели и в самом деле она была столь искусной лгуньей? Видимо, так, потому что он верил ей, даже когда смотрел ей в глаза.

Два палача склонились на трупом, чтобы унести недавно полное грации тело и предать огню или глубинам моря. Он не станет вмешиваться; объяснения придется давать позже, когда о всей смертельной комбинации станет известно. И будет извлечен еще один полезный урок. Напрасные усилия… вытекающие из требований геополитики.

Над пляжем неожиданно пронесся сильный порыв ветра. Ноги убийц вязли в песке под тяжестью мертвого тела. Один из них поднял руку в безуспешной попытке удержать на голове рыбацкое кепи с большим козырьком. Ветер сорвал головной убор и понес к дюне, образующей обочину дороги. Человек опустил ноги трупа и бросился спасать свою собственность. Когда убийца приблизился, Хейвелок смог лучше рассмотреть его. В нем было нечто необычное… Может быть, в лице? Нет, в волосах, вьющихся и темных, а от лба к затылку пролегала совершенно белая прядь, которую невозможно было не заметить. Он видел это лицо раньше и видел эту диссонирующую прядь. Но где? Так много хранится в памяти. Просмотренные когда-то досье, фотографии… контакты, информаторы и противники. Откуда этот человек? КГБ? Эта гнусная Военная? А может быть, он принадлежит к какой-то группировке, которая получает деньги из Москвы или специальных фондов резидентуры ЦРУ в Лиссабоне?

Не важно. Эти несущие смерть марионетки и в то же время беспомощные пешки в чужой игре теперь не интересуют ни Майкла Хейвелока, ни, если на то пошло, Михаила Гавличека. Утром он направит через посольство в Мадриде телеграмму в Вашингтон. С ним покончено, он отдал все, что имел. Если начальство пожелает извлечь из него все его познания, он позволит им сделать это. Готов даже лечь в госпиталь для этой цели. Плевать. Но после этого они уйдут из его жизни.

Все станет историей. Прошлое кончилось на забытом богом пляже Монтебелло на побережье Коста-Брава.

Глава 2

Время приглушает боль лучше любого наркотика. По прошествии времени боль или проходит совсем, или к ней привыкают. Хейвелок прекрасно понимал это. В настоящий момент к нему относилось и то и другое. Боль еще не исчезла, но заметно притупилась; болезненные воспоминания на время уходили и возвращались, лишь когда память бередила еще не затянувшиеся раны. Странствия содействовали исцелению, правда, он уже давно не встречался с трудностями, которые приходится преодолевать обычному туристу.

– Как вы могли заметить, сэр, здесь напечатано: «Мероприятие может быть заменено без предварительного уведомления».

– Где?

– Вот здесь внизу.

– Слишком мелкий шрифт, я не могу разобрать.

– Зато я могу.

– Вы это просто вызубрили.

– Нет, знаю по опыту…

А длиннейшие очереди на паспортный контроль. Ожидание таможенного досмотра. Первое было невыносимо, второе нестерпимо. Эти мужчины и женщины из прошлого боролись со скукой, шлепая никому не нужной печатью или набрасываясь на багаж беззащитного путешественника.

Вне всякого сомнения, он был безнадежно испорчен как турист. В его прошлой жизни встречались свои сложности, свои опасности, но они не имели ничего общего с проблемами, которые на каждом углу подстерегают обычного путешественника. Правда, с другой стороны, в той, прошлой жизни, откуда бы он ни уезжал и куда бы ни прибывал, он оставался в передвижной тюрьме. Не в буквальном смысле этого слова, конечно. Надо было проводить встречи, вступать в контакты с агентами, платить информаторам. Зачастую это приходилось делать ночью, в таких местах, где нельзя было различить лиц ни его, ни их. Теперь все стало совсем не так. Уже без малого восемь недель он передвигается средь бела дня, вот как сейчас, когда он шествовал по направлению к офису «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Интересно, ждет ли его там телеграмма? Если ждет, то это означает начало. Начало чего-то нового, вполне определенного.

Служба. Работа. Забавно, как иногда в результате самых обычных действий возникают неожиданные повороты в судьбе. Прошло три месяца с той ночи на Коста-Брава и два месяца плюс пять дней с момента формального ухода с государственной службы. Он вернулся в Вашингтон из клиники в Вирджинии, где целых три недели специалисты выкачивали из него необходимые сведения. Напрасно старались. Он сам сказал бы им все. Сказал, что ему все безразлично. Что прошлое ушло в историю… Неизвестно только, поверили бы они? Ровно в четыре пополудни он вышел из дверей государственного департамента свободным, но по-прежнему безработным гражданином, без пенсии и с такими мизерными доходами, что их и назвать нельзя было этим словом. И тотчас же до него дошло, что ему предстоит искать себе работу. Причем такую, которая дала бы возможность пролить свет для других на те уроки, которые он извлек из своей, прошлой жизни. Но это позже. А сейчас он будет вести себя так, как ведут себя нормально функционирующие человеческие особи.

Он станет путешествовать и вновь посетит те места, где, по существу, так и не был… при свете дня. Он станет читать, перечитывать… и не шифровальные блокноты, оперативные донесения или досье, а те книги, которые не удалось прочитать после окончания университета.

Если он действительно намерен кого-то в чем-то просвещать, ему самому заново придется выучить то, что он уже успел прочно забыть.

Но сейчас, в четыре пополудни, у него на уме была одна мысль – где бы вкусно поужинать. После двенадцатидневной обработки разнообразными химикалиями и пребывания на весьма скудной диете он всем существом жаждал чего-нибудь по-настоящему вкусного. Он уже был готов вернуться в гостиницу, чтобы принять душ и переодеться, как рядом остановилось такси, вынырнувшее из-за угла с Си-стрит. Сквозь затемненные окна машины нельзя было рассмотреть пассажиров, и он решил, что такси остановилось по его сигналу. Но только Майкл потянулся к ручке, как дверца распахнулась и на тротуар выскочил пассажир с «дипломатом» в руках. Явно опаздывая на деловую встречу, он растерянно хлопал по карманам пиджака в поисках бумажника. В первое мгновение ни Хейвелок, ни пассажир не узнали друг друга; первый был поглощен мечтами о ресторане, а второй хотел побыстрее рассчитаться с водителем.

– Хейвелок? – неожиданно произнес пассажир, поправляя на носу очки. – Неужели ты, Майкл?

– Харри? Харри Льюис?

– Ты угадал. Как поживаешь, Эм. Эйч.?

Льюис был одним из немногих, кто обращался к нему по инициалам. Так повелось еще с университетских времен – оба учились в Принстоне и по окончании изредка продолжали встречаться, несмотря на то что Майкл поступил на государственную службу, а Льюис остался на преподавательской работе. В настоящее время доктор наук Харри Льюис был деканом факультета политических наук в небольшом, но весьма престижном университете Новой Англии. Время от времени он наведывался в Вашингтон в качестве внештатного консультанта госдепа. Там они и встречались, если оказывались в столице одновременно.

– Превосходно. По-прежнему получаешь здесь свои суточные, Харри?

– Значительно реже, чем в прежние времена. Кто-то научил вас самостоятельно расшифровывать туманное арго, на котором составляют характеристики своих выпускников наиболее престижные университеты.

– Пронеси и помилуй. Значит, теперь вместо меня придет бородатый тип в джинсах с прилипшей к губе сигаретой из «травки».

Глаза за очками с бифокальными линзами выразили удивление. Профессор был потрясен.

– Кончай издеваться! Ты что – ушел со службы? А я-то думал, там пройдет вся твоя жизнь.

– Совсем напротив, Харри. Моя жизнь началась пять, может быть, семь минут тому назад, когда поставил последнюю подпись. Через пару часов мне предстоит прекрасный ужин, счет за который впервые за многие годы не будет оплачен из специальных правительственных фондов.

– Ну и чем же ты, Майкл, собираешься заняться?

– Никаких идей. Пока ничего не хочется делать.

Ученый муж помолчал, взял у таксиста сдачу и быстро произнес:

– Послушай, сейчас я опаздываю. Но я проведу в городе ночь. Поскольку я получаю суточные, позволь мне заплатить за ужин. Где ты остановился? У меня, кажется, возникла идея.

Никаких суточных, выплачиваемых правительством любой цивилизованной страны, не могло хватить на оплату их ужина. Но у Харри Льюиса действительно родилась прекрасная идея. Они когда-то были друзьями и теперь вернулись к старой дружбе. Хейвелоку было гораздо проще разговаривать с человеком, который имел хотя бы отдаленное представление о том, чем ему пришлось заниматься на правительственной службе. Общение с другими было просто невозможно. Трудно объяснить то, что объяснению не подлежит. Льюис же все понимал. Одно влекло за собой другое, и наконец наступил черед идеи, родившейся у Харри.

– Ты никогда не думал о возвращении в университет?

– Как ты отнесешься к такому ответу: «Просто мечтал об этом»?

– Знаю, знаю, – поспешно сказал Льюис, он решил, что Хейвелок издевается. – Вы, ребята, как вас там называют, «призраки», что ли, или «шпики»… получаете от многонациональных корпораций предложения, сулящие большие деньжищи. Мне все известно. Но послушай, Эм. Эйч., ты же был одним из лучших на факультете. Твою диссертацию перепечатали по меньшей мере в дюжине университетов; ты даже вел свой семинар. Твои академические достижения в сочетании с годами, проведенными в госдепе, – о них ты, как я понимаю, не можешь особо распространяться, – делают твою кандидатуру весьма привлекательной для нашего ректората. Мы не перестаем повторять: «Давайте искать побывавших в деле, теоретиков у нас больше, чем надо». Ты, Майкл, как раз то, что надо, будь я проклят! Конечно, деньги не бог весть…

– Харри, ты не понял. Я сказал то, что хотел. Я давно подумываю о возвращении в университет.

Пришла очередь улыбаться Харри Льюису.

– В таком случае я даю ход нашей идее.

Неделю спустя Хейвелок прилетел в Бостон и оттуда на машине прибыл в пригород Конкорда, штат Нью-Гэмпшир, к увитым плющом кирпичным, стоявшим меж белых берез зданиям университета. Он провел четыре дня с Харри Льюисом и его женой, изучая окрестности, посещая лекции и семинары, встречаясь с профессурой и представителями администрации, чья поддержка, по мнению Харри, могла оказаться полезной. Как бы невзначай за чашкой кофе, за бокалом вина или во время ужина эти люди – мужчины и женщины – интересовались мнением Майкла по различным проблемам. Они внимательно приглядывались к нему и, видимо, склонялись к мнению, что этот человек является многообещающим кандидатом. Льюис прекрасно провел подготовительную работу.

На четвертый день во время ленча Харри торжественно объявил:

– Ты им понравился!

– Еще бы, – вступила жена, – он ведь чертовски обаятелен.

– Они, по правде говоря, страшно разволновались. Помнишь, Эм. Эйч., что я тогда говорил? Ты был в деле. Шестнадцать лет, проведенных в государственном департаменте, придают тебе особую ценность.

– И?..

– Через восемь недель состоится годичное собрание администрации и попечительского совета. Будут обсуждаться текущие потребности университета. Чушь собачья. Одним словом, тебе, я полагаю, предложат работу. Где я смогу тебя отыскать?

– Я намерен отправиться путешествовать. Позвоню через некоторое время.

Два дня назад он позвонил Харри из Лондона. Годичное собрание еще шло полным ходом, но Льюис с часа на час ожидал окончательного решения.

– Телеграфируй мне в офис «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Огромное спасибо, Харри.

Он увидел, как недалеко от него распахнулись стеклянные двери «Америкэн экспресс» и из офиса компании вышла пара. Мужчина, с трудом удерживая две висевшие на плечах фотокамеры, считал банкноты. Хейвелок замедлил шаги, он не знал, стоит ли заходить в офис. В телеграмме, если она пришла, будет либо отказ, либо предложение работы. В случае отказа он просто продолжит свои скитания – мысль об этом доставляла даже некоторое удовольствие. Он научился ценить свою подвижную пассивность. Не надо было планировать дальнейшую деятельность, и это весьма устраивало Хейвелока. Как быть, если последует предложение работы? Насколько он готов к нему? Насколько готов к тому, чтобы принимать решения? Не те инстинктивные решения, которые принимают на оперативной работе, чтобы остаться в живых, а решения, налагающие определенные долгосрочные обязательства. Насколько он готов к выполнению новых обязательств? Куда ушли прежние? С глубоким вздохом он направился к стеклянным дверям.

* * *

«Имеется временный пост профессора по специальности „Государственное управление“ на два года. После указанного срока в случае взаимной удовлетворенности возможен переход в статус ассоциированного профессора. Начальное жалованье – двадцать семь. Необходимо ответить в течение десяти дней. Не оставляй меня ждать, затаив дыхание. Всегда твой Харри».

Майкл свернул телеграмму и сунул в карман пиджака. Он не спешил к стойке, чтобы нацарапать ответ профессору Харри Льюису в Конкорд, Нью-Гэмпшир, США. Это пока потерпит. В настоящий момент Хейвелоку был важен сам факт, что он нужен, что перед ним открываются новые перспективы. Потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно убедить себя в закономерности своего нового существования. Тогда он, вероятно, уже свыкнется с этой мыслью. Закономерность существования означает возможность принятия новых обязательств. Без внутреннего убеждения новая жизнь просто не состоится.

Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух Амстердама и ощутил наползавшую с канала влажную прохладу. Одинокое низкое облако набежало на клонящееся к закату солнце. Но уже через минуту багровое светило вновь возникло, пытаясь побороть своими последними лучами зарождающийся туман. Это напомнило Хейвелоку тот рассвет на испанском побережье, на Коста-Брава. Он оставался там всю ночь, до тех пор, пока из-за горизонта не выползло солнце, окрасив пурпуром туман над водой. Он сошел вниз по дюне к песку, земле и…

Не думай об этом. Все это осталось в прошлой жизни.

Два месяца и пять дней тому назад Харри Льюис по чистой случайности вылез из такси и принялся изменять мир для своего старинного друга. И вот теперь, спустя два месяца и пять дней, он, Майкл Хейвелок, должен либо принять, либо отвергнуть эти изменения. Он был уверен, что примет свой новый мир. Но ему все время чего-то не будет хватать. Изменения легче переносить, если их тяжесть можно разделить с кем-то. Но нет никого, кто принял бы на себя часть этого бремени и спросил: «Чему же ты станешь учить?»

* * *

Облаченный в черное официант наклонил бокал с пылающим коньяком и вылил содержимое в серебряный сосуд с сахаром – ингредиенты, необходимые для приготовления кофе по-ямайски. Глупейшее дело, перевод прекрасного напитка, но Харри Льюис настоял на этом во время того ужина в Вашингтоне. Сейчас Хейвелок захотел здесь, в Амстердаме, повторить весь ритуал.

«Спасибо, Харри», – произнес он про себя и поднял бокал в честь отсутствующего собеседника после того, как официант отошел. Так было все же лучше, полное одиночество переносилось гораздо легче. Он почувствовал чье-то приближение и одновременно заметил краем глаза двигавшуюся темную фигуру. Фигура в костюме весьма консервативного покроя из ткани в тонкую полоску прокладывала путь в неверном свете свечей к его кабинке. Хейвелок наклонил бокал, приподнял голову и увидел лицо. Он знал этого человека. Его звали Джордж, и он был руководителем резидентуры ЦРУ в Амстердаме. Им приходилось работать вместе, может быть, без особого взаимного удовольствия, но вполне удовлетворительно с профессиональной точки зрения.

– Прекрасный способ заявить о своем прибытии, – начал Джордж, поглядывая на сервировочный столик, оставленный официантом. – Можно присесть?

– Сделайте одолжение. Как дела?

– Бывали и получше, – ответил человек ЦРУ, перемещаясь вдоль дивана, чтобы сесть прямо напротив Хейвелока.

– Сочувствую. Хотите выпить?

– В зависимости от обстоятельств.

– Что вы имеете в виду?

– В зависимости от того, как долго я останусь с вами.

– Весьма таинственное заявление, – заметил Хейвелок, – а это означает, что вы и сейчас находитесь при исполнении служебных обязанностей.

– Никогда не подозревал, что наш рабочий день продолжается от и до.

– Я тоже. Но не я ли являюсь причиной вашего сегодняшнего бдения, Джордж?

– Не исключено, что в данный момент вы. Был весьма удивлен, узнав о том, что вы здесь. До меня дошли слухи о вашей отставке.

– Слухи верны.

– В таком случае с какой стати вы здесь?

– А почему бы и нет? Я путешествую, мне нравится Амстердам. Свое выходное пособие, я, можно сказать, трачу на посещение тех мест, которые мне редко доводилось увидеть днем.

– Сказать можно все, но это не значит, что сказанному следует верить.

– Поверьте, Джордж. Это чистая правда.

– А не дымовая завеса? – Он с упорным любопытством смотрел в глаза Майкла. – Ведь у меня есть возможность узнать истину, и вам это хорошо известно.

– Абсолютно никакой завесы. Я вышел из игры. Со мной кончено. И сейчас перед вами временно безработный. Это и только это вы узнаете, если решите начать проверку. Так что вряд ли стоит занимать канал связи с Лэнгли. Уверен, все коды, которыми я пользовался, изменены, все агенты и информаторы в Амстердаме извещены об изменении моего статуса. Я ушел с поля, Джордж. И тот, кто решится иметь со мной дело, сам рискует очень скоро остаться не у дел или, что вполне вероятно, вообще распроститься с жизнью и упокоиться в неизвестной могилке.

– На поверхности так все и выглядит, – согласился человек ЦРУ.

– И не только на поверхности. Не стоит копаться в глубинах, вы там ничего не найдете.

– Допустим, я вам поверил. Вы путешествуете, растрачивая выходное пособие. – Чуть наклонившись вперед, он выдержал паузу. – Но скоро все кончится.

– Что именно?

– Выходное пособие.

– Неизбежно. Однако к этому времени я надеюсь подыскать себе прибыльное дело. По совести говоря, уже сегодня…

– К чему эти ожидания? Я мог бы вам помочь прямо сейчас.

– Нет, не можете, Джордж. Мне нечего вам продать.

– А я убежден в обратном. Ваш опыт, например. Гонорар за консультацию будет поступать из специальных фондов. Имя не упоминается, отчетов не представляется, одним словом, никаких следов…

– Если это проверка, то вы проводите ее отвратительно.

– Это не проверка. Я готов вам платить, чтобы казаться в глазах начальства более сильным работником, чем являюсь в действительности. Будь это проверка, я не сказал бы так.

– Все возможно, Джордж. Но я вам верю. Не такой вы идиот, чтобы проводить операцию столь неуклюже. Это была бы работа третьего сорта, поэтому я считаю, что вам действительно нужна моя помощь. Кому из нас интересно, чтобы центр приступил к тщательной проверке того, как расходуются специальные фонды?

– Возможно, я выступаю в более низкой весовой категории, чем вы, но третьесортной свою работу не назвал бы. Честно. Нам нужна помощь.

– Так-то оно лучше. Теперь вы взываете к моему эго. Значительно лучше.

– Только представьте, Майкл. Гаага забита агентами КГБ. Нам неизвестно, кого им удалось купить и как высоко залезть. НАТО нашпиговано ими и полностью скомпрометировано.

– Мы все скомпрометированы, Джордж, и я не могу вам помочь, потому что убежден – моя помощь ничего не изменит. Посмотрите на игровую доску. Мы пробиваемся на пятый квадрат, они тут же прыгают через нашу голову на седьмой. Мы покупаем себе проход на восьмую клетку, они блокируют нас на девятой. Никто не может добраться до десятой, чтобы победить в игре. Обе стороны с важным видом кивают головами, оценивая позицию, и начинают с первого квадрата. Одновременно раздаются стенания и подсчитывается число жертв с обеих сторон. Никто ни при каких обстоятельствах не желает признать того, что все новые усилия совершенно бесполезны и не способны изменить состояния дел.

– Все ваши рассуждения стоят не больше, чем куча дерьма. Мы не можем позволить, чтобы нас «закопали».

– Можем, Джордж. Прекрасно можем. Нас «закопает» «…еще не рожденное и не зачатое поколение…». Может быть, оно окажется умнее нас. Я надеюсь и верю в это.

– Что вы несете, черт побери?!

– Я цитирую «Пурпурно-ядерное Евангелие кровавой бойни».

– Что?!

– История, Джордж, история. Давайте выпьем.

– Благодарю, я не буду, – бросил шеф местного ЦРУ, выбираясь из-за стола. – Да и вам, кажется, хватит, – добавил он после паузы.

– Еще нет.

– Валите к дьяволу, Хейвелок. – Сотрудник разведки повернулся было, чтобы отойти.

– Джордж.

– Что?

– А ведь вы дали маху, Джордж. Я как раз собирался сообщить, что произошло сегодня во второй половине дня, но вы не дали мне этого сделать.

– Что из того?

– Вы просто уже знали то, что я намеревался сообщить. Когда вы перехватили телеграмму? Около полудня?

– Идите к черту!

Майкл проследил, как представитель ЦРУ, пройдя через зал, приблизился к своему столику. Джордж ужинал в одиночестве, но Хейвелок знал, что руководитель резидентуры здесь не один. Через три минуты это полностью подтвердилось. Человек ЦРУ подписал счет – очень плохой стиль работы – и быстро пошел через арку в вестибюль. Спустя сорок пять секунд моложавый мужчина поднялся из-за стола справа и направился к выходу, ведя под руку ничего не понимающую спутницу. Еще через минуту из кабины слева появились два человека и отправились на выход. В зыбком свете свечей Хейвелок увидел, что на их тарелках осталось много еды – очень плохой стиль.

Итак, они следили за ним, установили наружное наблюдение, пошли даже на перехват телеграммы. С какой целью? Почему они не хотят оставить его в покое?

Так обстояли дела в Амстердаме.

* * *

Над Парижем сияло ослепительно яркое желтое полуденное солнце. Его лучи играли в волнах Сены и, отражаясь, освещали снизу пролет моста Понт-Руаяль. Хейвелок дошел до его середины. Отельчик, в котором Майкл остановился, был на рю Дю-Бак, всего в нескольких кварталах отсюда, и сейчас он направлялся туда из Лувра, избрав самый короткий путь. Он знал, насколько важно не отклоняться от маршрута и не дать понять наружному наблюдению, что оно замечено. В потоке машин лавировало такси, чтобы не потерять его из вида. Это тоже не ускользнуло от Майкла. Тот, кто руководил движением машины, отлично знал свое дело. Такси задержалось всего на несколько секунд на углу и сразу же устремилось в противоположном направлении. Это означало, что тот, кто наблюдал за ним, оказался в данный момент на кишащем пешеходами мосту. Если в задачу наблюдателя входит установление контакта, толпа всегда полезна, особенно на мостах. Люди останавливаются на мостах через Сену просто для того, чтобы с отсутствующим видом смотреть на воду. Они это делают уже на протяжении нескольких столетий. Таким образом можно незаметно вести беседу. Конечно, если целью является контакт, а не заурядная слежка.

Майкл облокотился на доходивший до уровня груди каменный парапет и зажег сигарету. Со стороны он казался просто зевакой, рассматривающим туристский катер, подходящий к пролету моста, и лениво помахивающим рукой его пассажирам. На самом же деле он весь был внимание. Притворно заслонившись ладонью от яркого солнца, он внимательно наблюдал за приближающейся справа высокой фигурой.

Он мог различить серую шляпу, пальто с бархатным воротником, сверкающие штиблеты из патентованной кожи. Вполне достаточно. Воплощение блеска и элегантности Парижа. Внимания этого человека добивались во всех салонах Европы. Это был Граве, по всеобщему мнению, крупнейший знаток классического искусства в Париже и, таким образом, на всем континенте. Лишь те, кому положено, знали, что он торгует не только обширными познаниями в области изящных искусств.

Он остановился у парапета футах в семи от Хейвелока, поправил бархатный воротник пальто.

– Я вас сразу узнал. И иду за вами от Дю-Бернар. – Он говорил тихо, но очень отчетливо, так, чтобы можно было расслышать.

– Знаю. Чего вы хотите?

– Вопрос в том, чего хотите вы? Почему вы в Париже? Нам дали понять, что вы отошли от активной деятельности. А если честно, рекомендовали вас избегать.

– И немедленно сообщить, если я попытаюсь вступить в контакт, не так ли?

– Естественно.

– Но вы совершили обратное действие, подошли ко мне первым. Не кажется ли вам, что это не очень мудро?

– Небольшой риск иногда вполне оправдан, – ответил Граве. Он выпрямился, огляделся по сторонам и продолжил: – Мы давно знаем друг друга, Майкл. Ни за что не поверю, что вы явились в Париж с целью своего культурного возрождения.

– И я не поверил бы. Кто вам такое сказал?

– Вы провели в Лувре ровно двадцать семь минут. Слишком мало, чтобы насладиться искусством, слишком много для того, чтобы просто воспользоваться туалетом, но вполне достаточно для встречи с кем надо в темноватом и к тому же переполненном посетителями зале, скажем, в дальнем конце третьего этажа.

Хейвелок не смог удержаться от смеха:

– Послушайте, Граве…

– Пожалуйста, не смотрите в мою сторону. Продолжайте любоваться водой.

– Я был в мезонине, где хранится коллекция древнеримского искусства. Но там оказалась группа туристов из Прованса. Пришлось ретироваться.

– Меня всегда восхищала быстрота вашей реакции. И вот теперь весь этот шум: «Он отошел от активной работы! Избегайте его!»

– Но шум соответствует действительности.

– Не знаю, каким новым прикрытием вы решили воспользоваться, – быстро продолжал Граве, стряхивая пылинки с рукавов пальто, – но, судя по всему, вы находитесь в данный момент в весьма достойной компании. Вам известно, что я брокер, торгующий информацией по весьма широкому кругу вопросов, и чем достойнее мои клиенты, тем больше они мне нравятся.

– Извините, но я ничего не покупаю. Следуйте директиве и избегайте меня.

– Не глупите. Вы же пока не знаете, что я могу предложить. Невероятные события происходят в совершенно неожиданных местах. Союзники становятся врагами, враги – друзьями. Персидский залив полыхает пламенем, а вся Африка бродит по кругу, причем – в противоположных направлениях, между странами Варшавского Договора существуют противоречия, о которых вы даже не догадываетесь. Вашингтон же тем временем разрабатывает десятки стратегических комбинаций, приносящих лишь вред. Эти комбинации по своей тупости сравнимы лишь с идиотскими интригами Советов. Я могу без конца приводить примеры глупости обеих сторон. Не сбрасывайте меня со счетов, Майкл. Платите мне, и вы еще выше взберетесь по служебной лестнице.

– Зачем мне взбираться выше, если я выбрался из игры?

– Опять та же высокомерная глупость. Вы же сравнительно молодой человек, и вас просто так не отпустят.

– Они могут следить за мной, но удержать силой не способны. Единственно, чем мне пришлось пожертвовать уходя, так это пенсией.

– Примитивно, Майкл. Все знают, что у каждого из вас имеется банковский счет в удаленном, но вполне доступном месте – секретный специальный фонд, из которого вы оплачиваете услуги несуществующих агентов, покрываете расходы на несостоявшиеся поездки или на приобретение несуществующих документов. Уверен, что уже к тридцати пяти годам вы сумели обеспечить себе безбедную жизнь в отставке.

– Вы приукрашиваете как мои таланты, так и финансовое положение, – улыбнулся Хейвелок.

– Или вы, и это вероятнее всего, оставили весьма пространные записки, – продолжал француз, пропустив слова Майкла мимо ушей, – в которых излагаете некоторые секретные действия, или, если хотите, решения, – проливающие свет на определенные события или характеризующие отдельные личности. И эти записки, без сомнения, вне досягаемости тех, кто в них больше всего заинтересован.

Хейвелок перестал улыбаться, но Граве продолжал гнуть свое:

– Разумеется, мы не можем рассматривать эти записки как гарантию финансовой стабильности, но согласитесь – они повышают то, что называется «качеством жизни».

– Вы зря тратите время. Я действительно ушел с рынка. Если у вас есть по-настоящему ценные сведения, вы получите за них просимую сумму. Вам известно, к кому следует обращаться.

– Эти вечно напуганные неудачники, люди второго сорта. Ни один из них не имеет прямого доступа к… ну, скажем, местам, где принимаются решения.

– Теперь и я лишен доступа.

– Не верю. Вы единственный человек в Европе, который говорит напрямую с Энтони Мэттиасом.

– Оставьте его в покое. Да будет вам известно, я не беседовал с ним уже несколько месяцев. – Хейвелок неожиданно выпрямился и взглянул на француза. – Давайте поймаем такси и поедем в посольство. Я знаю там кое-кого. Могу представить вас атташе, работающему по высшему классу; скажу, что у вас есть товар, который я не могу приобрести за неимением средств и интереса. Заметано?

– Вы же прекрасно знаете, что я не могу этого сделать! И умоляю… – Граве не успел высказать просьбу.

– Хорошо, хорошо. – Майкл повернулся к парапету и стал смотреть на воду. – В таком случае сообщите мне либо номер телефона, либо место для будущего контакта с нужным человеком. Я позвоню, и вы выслушаете мое предложение.

– Какую цель вы преследуете? К чему все эти шарады?

– Здесь нет никакой шарады. Как вы изволили заметить, мы давным-давно знаем друг друга. Я окажу вам услугу и тем самым, возможно, смогу убедить вас в своей искренности. Надеюсь, при случае вы сумеете убедить в ней и других. А может быть, сами проявите инициативу в этом направлении. Как вы относитесь к такому варианту?

Француз чуть перегнулся через парапет, слегка повернул голову и уставился на Хейвелока.

– Благодарю вас, Майкл, но я вынужден отказаться. Зная, на какие выходки способен сатана, я предпочитаю работать со знакомыми мне деятелями второго разбора и не водиться с новыми людьми, пусть даже самыми блестящими. Мне кажется, я вам верю. Продолжай вы работать, не стали бы передавать такой источник информации, даже первоклассному атташе. Я великолепно законспирирован, у меня безупречная репутация. Вам могли бы потребоваться мои услуги. Да, я верю вам.

– Теперь моя жизнь станет легче. Не храните ваши убеждения в тайне.

– А как насчет ваших оппонентов из КГБ? Будут ли они убеждены в вашей искренности?

– Вне всякого сомнения. Их агенты, полагаю, послали донесение на площадь Дзержинского еще до того, как я поставил последнюю подпись на бумагах об отставке.

– А если они решат, что это какая-то комбинация?

– Тогда тем более у них будут все резоны оставить меня в покое. Какой же идиот станет заглатывать отравленную приманку?

– В их распоряжении будет химия. Ведь все вы пользуетесь химикатами.

– Ничего нового я не могу им сообщить. Они все знают. То, что мне известно, претерпело изменения. Меньше всего меня должны опасаться мои враги, что самое забавное в этой истории. Из-за нескольких имен, которые я мог бы назвать, не стоит заваривать кашу. Тем более что не исключено возмездие.

– Но вы нанесли противнику существенный урон. Как насчет их уязвленного самолюбия? Жажда мщения, как вам известно, чувство вполне естественное.

– В данном случае максима неприменима. В части нанесенного урона мы равны. И опять же отмщение не принесет им практической пользы. Никто не станет убивать без цели и причины. Никто не примет на себя ответственность за возможные последствия. Звучит нелепо? Не так ли? Почти в духе викторианских времен. Поймите, мы полностью выходим из игры, когда перестаем работать. В этом, Граве, ирония нашей жизни и ее, если хотите, конечная бесполезность. Когда мы выходим из игры, нам становится безразлично. И нет причин кого-то ненавидеть. Тем более убивать.

– Прекрасно сказано, мой друг. Вы, видимо, неоднократно размышляли над этими проблемами.

– С недавнего времени у меня появилась масса свободного времени.

– Есть люди, очень заинтересованные в ваших наблюдениях и выводах, в той роли, которую вы играли в жизни – я имею в виду в вашей прошлой жизни. И тут нет ничего удивительного. Эти люди поражены депрессивно-маниакальным психозом. Угрюмые, а через секунду сияющие; готовые на любое насилие, а через минуту распевающие псалмы о земных бедствиях и печалях. У них частенько проявляются параноидальные черты: я нахожу их в некоторых мрачных аспектах искусства классицизма. Вижу секущие диагонали полотен Делакруа в психике многонациональных государств. В психике столь активной и столь противоречивой. Такой исполненной подозрений… такой советской.

Хейвелок затаил дыхание. Теперь он с изумлением взирал на Граве.

– Почему вы так поступаете?

– В этом нет большой беды. Не знаю, что бы я доложил им, если бы пришел к другому выводу. Но теперь, когда я вам поверил, я скажу, что подверг вас испытанию.

– Значит, Москва полагает, что я все еще в игре?

– Я выскажу им свое суждение – вы больше не работаете. Другой вопрос, как воспримут они мой вывод.

– Почему бы им не поверить, – произнес Хейвелок, не отрывая глаз от воды.

– Ничего не знаю. Мне будет вас очень не хватать, Майкл. Вы при всех обстоятельствах вели себя как цивилизованный человек. Кроме того, вы не американец по рождению, не так ли? А европеец.

– Я американец, – спокойно ответил Хейвелок, – истинный американец.

– Во всяком случае, вы много сделали для Америки. Итак, если вы передумаете или за вас передумают, разыщите меня. Мы всегда найдем общий язык.

– Вряд ли такое произойдет, но тем не менее благодарю.

– Очень рад, что не услышал прямого отказа.

– Стараюсь быть вежливым.

– Цивилизованным. До свидания, Михаил. Предпочитаю имя, которое вы получили при рождении.

Хейвелок, слегка повернув голову, краем глаза наблюдал, как Граве хорошо отрепетированной изящной походкой направился к выходу с моста. Элегантный француз не позволит, чтобы его подвергли изнуряющему допросу люди, которых он глубоко презирает. Очевидно, ему очень хорошо заплатили. Но с какой стати? В Амстердаме было ЦРУ. ЦРУ не поверило ему. КГБ оказался в Париже, но и КГБ не поверил. Почему?

Так обстояли дела в Париже. На что еще они пойдут, чтобы и дальше держать его под микроскопом?

* * *

«Дельфийский оракул» принадлежит к числу небольших афинских гостиниц, где вам не дают забыть о том, что вы обретаетесь в Греции. Номера здесь окрашены в белый, ослепительно белый и невозможно белый цвета. Взгляд постояльца, видимо, должен отдыхать на крикливо-ярких, писанных маслом полотнах. Набивший руку на копировании открыток художник изобразил на вставленных в пластиковые рамки картинках все приметы античного мира: храмы, форумы и, конечно, оракулов. Узкие двустворчатые двери в номере вели на миниатюрный балкончик, где умещались два крошечных стула и лилипутский столик. Здесь гости могли наслаждаться по утрам своим черным кофе. В просторном вестибюле и кабинах лифта не было спасения от народной музыки – в оркестрах явно преобладали струнные инструменты и медные тарелки.

Хейвелок вышел из лифта вместе со смуглой женщиной. Когда двери закрылись, музыка исчезла и оба с облегчением вздохнули.

– Зорба решил передохнуть, – сказал Майкл, указав налево, где находился его номер.

– Остальной мир, наверное, считает нас психами, – рассмеялась женщина. Она поправила темные волосы, одернула длинное белое платье, великолепно оттенявшее ее оливкового цвета кожу, подчеркивавшее пышность бюста и изящество талии. Женщина говорила по-английски с сильным акцентом, культивируемым на средиземноморских островах, ставших местом отдыха богачей региона. Это была дорогая куртизанка, чьими услугами пользовались принцы коммерции и их наследники, – по сути дела проститутка с добрым веселым нравом, неглупая, готовая рассмеяться на хорошую шутку, понимающая, что на ее занятие природа отпустила ей не так уж много времени.

– Вы спасли меня, – сказала она по пути к номеру, сжимая руку Хейвелока.

– Я вас похитил.

– Термины, которые частенько взаимозаменяются, – произнесла женщина и вновь рассмеялась.

На самом деле имело место и то, и другое. Майкл случайно наткнулся на человека, с которым вместе работал в этом секторе пять лет тому назад. Бывший коллега устраивал ужин в кафе неподалеку от «Дельфийского оракула». Хейвелок принял приглашение. Женщина оказалась там же в сопровождении бизнесмена чрезвычайно грубой наружности и вдобавок значительно старше себя. Алкоголь сделал свое дело. Хейвелок и женщина сидели рядом, соприкасаясь бедрами и руками. Они обменялись взглядами – сравнение совершенно очевидно оказалось в его пользу. Вскоре Майклу и куртизанке с островов удалось тихонько улизнуть.

– Боюсь, завтра мне предстоит трудная встреча с грозным обитателем Афин, – сказал Хейвелок, открыв дверь номера и пропуская даму вперед.

– Вот еще глупости, – запротестовала та. – Этот тип совсем не джентльмен. Он из Эпидаруса, а в Эпидарусе джентльмены не водятся. Старый козел из деревенских, разбогатевших за счет других. Одно из самых отвратительных наследий режима.

– Отсюда мораль, – проговорил Майкл, направляясь к бару, где была припрятана бутылка первоклассного шотландского виски и стояли стаканы, – пребывая в Афинах – сторонись эпидарцев.

Он разлил виски по стаканам.

– Вам часто приходилось бывать в Афинах?

– Несколько раз.

– Что вы делали? Какая у вас работа?

– Что-то покупал… что-то продавал.

Хейвелок повернулся и, неся стаканы, увидел то, что и ожидал увидеть, хотя не так скоро. Женщина сняла тонкую шелковую накидку, бросила на стул и принялась расстегивать пуговицы на платье, призывно обнажив свои пышные груди.

– Вы не купите меня на ночь, – сказала она, принимая стакан свободной рукой. – Я добровольно последовала за вами, любимый Майкл Хейвелок. Я правильно произнесла ваше имя?

– Даже очень мило.

Она приблизилась, коснулась своим стаканом его стакана. Затем подошла вплотную и провела пальцами по его губам, по щеке, затем обняла за шею и привлекла к себе. Они слились в поцелуе. Ее чуть приоткрытые пухлые губки и язычок заставили Хейвелока потерять голову. Прильнув к нему, она взяла его левую руку и прижала к обнаженной груди. Затем чуть откинулась и прошептала:

– Где здесь ванна? Мне надо… переодеться.

– Там.

– Почему бы и вам не надеть что-нибудь полегче? Встретимся в постели. Вы такой… такой милый, я так вас хочу.

Захватив со стула свою накидку, она – воплощенная чувственность – прошла мимо кровати в ванную, но прежде чем закрыть дверь, обернулась и послала ему через плечо взгляд, полный любви, быть может, фальшивой, но все равно возбуждающей. Классная проститутка готова была продемонстрировать все, что умеет, и он с нетерпением ждал.

Майкл быстро разоблачился до трусов, захватил в постель виски и, отбросив покрывало и одеяло, нырнул под простыню. Но только он потянулся за сигаретой, как услышал низкий мужской голос:

– Добрый вечер, дружище.

Хейвелок мгновенно развернулся, инстинктивно нашаривая под подушкой оружие, которого там, разумеется, не было. В дверях ванной комнаты стоял лысоватый мужчина, знакомый Майклу по десяткам фотографий на протяжении многих, многих лет. Это был человек Москвы, один из самых влиятельных работников КГБ. В руке он держал автоматический пистолет. Раздался щелчок. Ударник встал на боевой взвод.

Глава 3

– Теперь можете идти, – сказал русский спрятавшейся за ним женщине.

Та проскользнула мимо него, бросила взгляд на Хейвелока и, пробежав через комнату, скрылась за дверью.

– Вы Ростов, Петр Ростов. Начальник Управления внешней стратегии. КГБ. Москва.

– Ваша внешность и имя мне тоже известны, так же как и ваше личное дело.

– К чему все эти сложности, «дружище»? – Слово «дружище» Хейвелок произнес ледяным тоном, никак не вязавшимся с его значением. Он покрутил головой, пытаясь разогнать туман от смеси туземных напитков с виски. – Вам следовало просто остановить меня на улице и пригласить на выпивку. Вы узнали бы ровно столько, сколько узнаете сейчас. В сведениях, поверьте, не было бы ничего ценного. Конечно, если вы здесь не для того, чтобы прикончить меня.

– Никаких жестокостей, Гавличек.

– Хейвелок.

– Сын Гавличека.

– Я был бы весьма благодарен, если бы вы перестали напоминать мне об этом.

– Пистолет у меня, а не у вас. Поэтому решать буду я. – Ростов снял оружие с боевого взвода, но ствол по-прежнему был направлен в голову Майкла. – Впрочем, ваше далекое прошлое не интересует меня. Меня или, если хотите, нас заботит ваша недавняя деятельность.

– Из этого следует, что ваши агенты зря получают деньги.

– Они присылают сообщения удручающе часто, хотя бы для того, чтобы оправдать свое существование. Но насколько их информация соответствует истине?

– Если в ней говорилось обо мне в том смысле, что все кончено, то она вполне достоверна.

– «Кончено»? Какое неудачное слово, в нем звучит безнадежность. Впрочем, его можно толковать по-разному. Кончено с чем? С одной операцией для того, чтобы приступить к следующей?

– Кончено со всем тем, что может вас интересовать.

– Значит, вы вне сферы наших интересов? – переспросил сотрудник КГБ. Он вышел из дверного проема и прислонился к стене. Ствол пистолета теперь был направлен Хейвелоку в горло. – Следовательно, ваше правительство не использует вас ни в каком официальном качестве? Трудно поверить. Боюсь, это был страшный удар для вашего дражайшего друга Энтони Мэттиаса?

Майкл внимательно посмотрел в глаза кагэбисту и перевел взгляд на пистолет в его руке.

– Совсем недавно один француз тоже упоминал Мэттиаса. И я сказал ему все то, что повторяю сейчас, хотя не вижу в этом никакого смысла. Ведь вы заплатили ему за то, что он упомянул Мэттиаса, не так ли?

– Граве? Да он же нас презирает. Этот француз ухитряется вести себя прилично, лишь когда бродит по музеям Кремля или изучает залы Эрмитажа в Ленинграде. Он способен сказать нам все, что угодно.

– Зачем же вы его использовали?

– Дело в том, что вы ему симпатичны. А в этом случае куда легче отделить правду от лжи.

– Следовательно, вы ему поверили.

– У нас просто не было выбора. Видимо, вы сумели его убедить. Как отнесся государственный секретарь, такой блестящий человек, такой харизматический тип, к отставке своего любимого выученика?

– Не имею ни малейшего представления, но полагаю, что с пониманием. Я уже говорил Граве и сейчас повторяю. Мэттиаса я не видел уже несколько месяцев. У него и так хватает проблем. Зачем же он станет заниматься еще и моими, своего бывшего ученика?

– О, вы были для него не только учеником, а гораздо больше. Вы в Праге встречались домами. Вы стали тем, что вы есть…

– Был…

– …благодаря Энтони Мэттиасу, – закончил русский, не обращая внимания на возражения Майкла.

– Все это случилось давным-давно.

Ростов помолчал и, слегка опустив ствол пистолета, произнес:

– Прекрасно, оставим прошлое в покое. Поговорим о настоящем. Конечно, незаменимых людей нет, но вы кадр чрезвычайно ценный. Опытный, весьма продуктивный.

– Ценность личности и ее продуктивность – неизбежное следствие обязательств, взятых на себя самой личностью. У меня больше нет никаких обязательств. Скажем так, я их утратил.

– Не явствует ли из ваших слов, что вас можно совратить, – кагэбист еще ниже опустил ствол, – и заставить взять на себя новые обязательства?

– Вы сами прекрасно знаете ответ. Не говоря уже об отвращении, которое я испытываю к вашей конторе последние пару десятков лет, следует также учесть, что мы внедрили одного-двух агентов на площадь Дзержинского. Я не хотел бы, чтобы против моего имени стояла пометка: «не подлежит исправлению».

– Какое лицемерное словообразование. В нем как бы кроется сочувствие ваших палачей.

– Звучит именно так.

– Некрасиво, – заметил Ростов, выдвинув чуть вперед руку с пистолетом. – У вас нет лингвистических проблем такого рода. Предателя называют предателем. А знаете, я ведь могу вас увезти?

– Ну, это совсем не просто. – Майкл не двигался, в упор глядя на русского. – В гостинице, как вам известно, есть лифты и коридоры. Надо пройти вестибюль, затем перейти через улицу. Риск слишком велик. И если вы проиграете, то можете потерять все. Мне же терять нечего, разве что камеру на Лубянке.

– Не камеру, а комнату. Мы не варвары.

– Простите. Комнату. Подобные есть и у нас в Вирджинии. Они предназначены для таких, как вы. Но все это напрасная трата денег. Когда люди нашей профессии выходят из дела живыми, на службе многое приходится менять. В распоряжении химиков есть весьма действенные средства.

– Но тайные агенты тем не менее все еще действуют.

– Я знаю о них не больше, чем знали вы, находясь на оперативной работе. Правила одинаковые, и все из-за тех же комнат, и в результате достижений химической науки. Нам известны лишь текущие коды, пароли, используемые при встречах. То, что я знал, теперь и гроша ломаного не стоит.

– Итак, вы со всей искренностью утверждаете, что человек с вашим опытом не представляет для нас никакой ценности?

– Этого я не говорил, – ответил Хейвелок. – Просто игра не стоит свеч. Возможный эффект не оправдывает риска. Есть и еще один фактор. Года два назад вам удалось добиться некоторого успеха. Мы вывезли вашего человека, который вышел из игры и решил заняться крестьянским трудом неподалеку от города Грязева. Мы вытащили его через Ригу в Финляндию и оттуда воздушным путем переправили в «комнату» в Вирджинию, в Фейрфакс. Его накачали всем, чем только можно, начиная от скополамина и кончая тройной дозой амитала. Нам удалось многое узнать. Пришлось менять стратегические приоритеты, перестраивать структуры оперативных групп. Текущая деятельность пошла прахом. И вдруг выясняется, что вся его информация сплошная ложь. Его мозг был запрограммирован как компьютер. Мы потеряли ценные кадры, зря потратили время и деньги. Допустим, вы доставляете меня на Лубянку. Честно говоря, не думаю, что вы так поступите. Ведь вам придется ломать голову, размышляя, не являюсь ли я нашим ответом на ваш прошлый упрек.

– В этом случае вы не стали бы упоминать о такой возможности, – ответил Ростов, убирая протянутую руку, но не опуская пистолета.

– Неужели? А по-моему, совсем наоборот, мне кажется, напротив, что мои слова могут служить прекрасным прикрытием. Вы до конца не можете быть ни в чем уверены, не так ли? Кстати, нам удалось открыть сыворотку, о которой мне известно лишь то, что если ее ввести в основание черепа, программирование стирается. Блокируется или, может быть, нейтрализуется? Что бы это ни означало для непросвещенных вроде меня. Теперь мы способны во всем разобраться, если кто-то окажется в наших руках.

– Ваше признание меня изумляет.

– Но почему? Может быть, мне поручено вам это сообщить, чтобы ни ваше, ни мое руководство впредь не занималось такими делами. С другой стороны, мои слова могут оказаться дезинформацией и такой сыворотки не существует, хотя сам я могу быть уверен в обратном. Опять же не исключено, что все это я выдумал ради спасения собственной шкуры. Существует масса вариантов.

– Достаточно, – сказал, улыбаясь, русский. – Вы действительно вне игры. Ваши логические рассуждения весьма забавны и говорят в вашу пользу. Можете отправляться на ферму неподалеку от вашего Грязева.

– Об этом я вам и твержу. Ведь я не стою возможного риска, не так ли?

– Сейчас узнаем. – Ростов неожиданно перехватил пистолет за ствол и бросил Хейвелоку в постель. Тот поймал оружие на лету.

– И что, по-вашему, я должен делать с этой штуковиной?

– А что бы вы хотели с ней сделать?

– Ничего. Особенно если предположить, что первые три пули не пули, а резиновые капсулы, наполненные краской, и я всего лишь запачкаю вашу одежду. – Хейвелок нажал на кнопку, и обойма выпала на постель. – В любом случае это очень плохая проверка. Допустим даже, что боек сработает. На выстрел сюда ворвутся ваши подручные, и я отправлюсь следом за вами на небеса.

– Если даже боек сработает, сюда никто не ворвется, чтобы отправить вас на тот свет. Увы, почти все служащие отеля на стороне Вашингтона, и не такой я дурак, чтобы показывать им своих людей. Думаю, вам это известно, и вы не случайно остановились в «Оракуле».

– Чего же вы в конце концов добиваетесь?

– По правде говоря, сам толком не знаю. Может быть, надеялся что-то увидеть в ваших глазах… когда находишься под прицелом врага и неожиданно в руки попадает оружие, тотчас срабатывает инстинкт, возникает желание уничтожить врага… И тогда скрыть ненависть невозможно, она прочитывается во взгляде.

– И что же было в моем взгляде?

– Абсолютное безразличие. Даже скука, если хотите.

– Не убежден, что вы правы, но, как бы то ни было, восхищен вашей храбростью. О себе я бы этого не сказал. И что, боек действительно работает?

– Конечно.

– Никаких резиновых капсул?

Русский отрицательно покачал головой с таким видом, словно получал от разговора огромное удовольствие.

– Просто нет зарядов. Точнее, из гильз изъят порох. – С этими словами Ростов закатал левый рукав пальто. От запястья до локтя шел тонкий ствол, выстрел, очевидно, происходил при сгибе руки. – Заряжено согласно вашей терминологии «наркотическими стрелами». Вы мирно проспите большую часть завтрашнего дня, после чего врач заявит, что ваш странный приступ необходимо исследовать в стационаре. Мы вывезли бы вас из гостиницы, доставили в Салоники и оттуда через Дарданеллы в Севастополь. – Русский отстегнул ремешок и извлек из рукава свое оружие.

Хейвелок в изумлении уставился на сотрудника КГБ.

– Значит, вы действительно могли похитить меня?

– Трудно сказать. Мог попытаться. Вы моложе, сильнее меня. Промахнись я, вы легко свернули бы мне шею. И все же шансы на успех были немалые.

– Стопроцентные. Не понимаю, почему вы ими не воспользовались?

– Да потому, что вы не нужны нам, как вы сами сказали. А риск был слишком велик. Но не тот, о котором вы твердили, а совсем другой. Мне необходимо было знать правду, и я ее узнал: вы больше не находитесь на службе у своего правительства.

– О каком риске вы говорите?

– Характер его нам неизвестен, но он действительно существует. В нашем с вами бизнесе все непонятное таит в себе угрозу. Впрочем, это вы и без меня знаете. Хорошо, – сказал кагэбист после некоторого колебания. Он подошел к балконной двери неизвестно зачем, чуть приоткрыл ее и тут же снова закрыл. Приблизившись к Хейвелоку, он продолжил: – Да будет вам известно, что я здесь не по приказу с площади Дзержинского, более того, даже не с ее благословения. Честно говоря, мое престарелое руководство из КГБ уверено, что я отправился в Афины совсем по иным делам. Можете верить или не верить, как вам угодно.

– А чем вы это докажете? Ведь кто-то должен был знать правду. Вы, ребята, никогда не выступаете соло.

– Да, знали двое. Мой близкий сотрудник в Москве и еще один преданный друг – мой тайный агент – в Вашингтоне.

– Вы хотите сказать в Лэнгли?

Русский отрицательно покачал головой и почти нежно произнес:

– В Белом доме.

– Весьма впечатляюще. Итак, два важных чина КГБ и советский шпион, угнездившийся в двух шагах от Овального кабинета, решили поговорить со мной, но похищать меня не желают. Они могли бы доставить меня в Севастополь и оттуда в комнату на Лубянке, где разговор мог бы оказаться гораздо продуктивнее, но не хотят так поступать. Вместо этого их представитель – человек, которого я знаю лишь по его репутации и фотографиям, – заявляет, что существует некая опасность, связанная со мной. Он не может определить существо угрозы, но уверен, что таковая имеется. Мне предоставлено право выбора – говорить на эту тему, то есть высказаться по вопросу, о котором у меня нет ни малейшего представления, или промолчать… Я правильно излагаю?

– Вы обладаете столь характерной для славян способностью сразу ухватить суть дела.

– Не нахожу здесь никакой связи с талантами моих предков. Обычный здравый смысл. Вы говорили, я внимательно слушал и изложил кратко то, что вы сказали или собирались сказать. Элементарная логика.

Ростов отошел от балконной двери и задумчиво произнес:

– Боюсь, во всем этом деле нет и намека на логику, фактор фундаментальный.

– А теперь мы побеседуем о другом, не так ли?

– Да.

– О чем же именно?

– О Коста-Брава.

Хейвелок промолчал, в глазах его можно было прочесть с трудом скрываемую ярость.

– Продолжайте.

– Эта женщина… Ведь вы из-за нее вышли в отставку?

– Разговор закончен, – бросил Хейвелок. – Убирайтесь отсюда!

– Прошу вас. – Русский молитвенно поднял руки. – Вы должны меня выслушать.

– Не думаю. Вы не скажете ничего, что могло бы хоть как-то меня заинтересовать. Военную можно поздравить с блестяще проведенной операцией. Она выиграла. Женщина тоже переиграла нас, но затем проиграла все. Дело закрыто, говорить больше не о чем.

– Нет есть.

– Только не со мной.

– В ВКР работают маньяки, – спокойно, но настойчиво произнес русский. – Вы это и без меня знаете. Мы с вами – противники и даже не пытаемся прикидываться друзьями. Но мы играем по определенным правилам, мы – не бешеные псы. Где-то в глубине души мы даже испытываем взаимное уважение. Возможно, оно зиждется на страхе, но не обязательно на нем одном. Проявите это уважение сейчас ко мне, дружище.

Они встретились взглядом, изучая друг друга. Хейвелок кивнул:

– Я знаю о вас из досье, так же как и вы обо мне. Вы не участвовали в том деле.

– Каждая новая смерть – все равно смерть, конец человеческой жизни. Смерть же без надобности, просто спровоцированная, – отвратительна вдвойне. И к тому же весьма опасна, так как может с десятикратной силой обрушиться на тех, кто ее организовал.

– Скажите это все Военной. С их точки зрения, устранение было не напрасной, напротив – совершенно необходимой мерой.

– Мясники! – выпалил гортанным голосом Ростов. – Им нельзя ничего сказать. Они наследники старого ОГПУ с его бойнями, порождение маниакального убийцы Ягоды. Они по уши увязли в своих параноических галлюцинациях, уходящих корнями в те времена, когда Ягода истреблял самых уравновешенных и разумных. Им не хватало фанатизма, и он ненавидел их, считая это предательством дела революции. Вы знаете, что такое ВКР?

– Знаю достаточно хорошо, чтобы держаться подальше в надежде, что вы сумеете призвать ее к порядку.

– Хотел бы надеяться на это. Представьте, что было бы, стань банда ваших тупых сверхпатриотов крайне правого толка отдельным подразделением Центрального разведывательного управления. Именно так обстоит дело с ВКР.

– У нас все же иногда возникают противовесы, есть сдерживающие факторы. Если бы подобное подразделение появилось (а я не исключаю такой возможности), его держали бы под контролем и открыто критиковали. Тщательно изучали бы его деятельность, а финансирование регулировали. В конечном итоге банду прихлопнули бы.

– Не скажите, у вас были проколы. Все эти комитеты по расследованию антиамериканской деятельности, разные маккарти, хьюстонские планы, чистки так называемой безответственной прессы. Рушились карьеры, растаптывались судьбы. Бремя грехов лежит и на вас.

– Все это быстро кончалось. У нас нет ни ГУЛАГА, ни программ «реабилитации», разработанных на Лубянке. А «безответственная» пресса время от времени демонстрирует примеры высочайшей ответственности.

– Тогда скажем так: и вы, и мы не безгрешны. Но мы значительно моложе. А в юности кто не ошибается?

– Но с операцией ВКР под кодовым названием «Памятливые» ничто не может сравниться в нашей стране. Подобной гнусности не потерпел бы ни один Конгресс, ни один президент.

– Вот еще пример параноической фантазии! – воскликнул сотрудник КГБ. – Операция «Памятливые путешественники», предпринятая несколько десятков лет тому назад и давно себя дискредитировавшая! Вы же не верите, что она до сих пор работает?

– Верю гораздо меньше, чем ваша Военная, но больше, чем вы, если, конечно, вы искренни.

– Оставьте, Хейвелок! Русские младенцы, отправленные в США на воспитание к убежденным и, вне сомнения, маразматикам марксистам в надежде на то, что в будущем они станут советскими агентами. Безумие! Но ваш-то разум где? Психологически несостоятельная идея с возможными катастрофическими последствиями. Подавляющее большинство детей падут под ударами джинсов, рока и спортивных автомобилей. Надо быть идиотами, чтобы пойти на такую операцию!

– Теперь вы говорите неправду. «Памятливые» существуют, мы оба это знаем.

– Важно количество, – пожал плечами Ростов. – И потенциальная ценность. Сколько их осталось? Пятьдесят, сто, самое большее – двести. Несчастные создания, занимающиеся конспирацией на любительском уровне. Они болтаются в нескольких городах, собираются по подвалам, несут чушь. Они не уверены в себе, в своей полезности и ставят под сомнение целесообразность всей своей деятельности. Поверьте, так называемые «путешественники» практически не пользуются у нас доверием.

– Но вы их почему-то не отзываете.

– А куда мы можем их отозвать? Лишь немногие из них способны объясниться по-русски. Моральная обуза. Что ж, подождем, пока они сами по себе не исчезнут, игнорируя их информацию и убеждая этих несчастных в том, что якобы ценим их преданность.

– Военная не игнорирует этих людей.

– Я же сказал вам. Военная контрразведка обитает в мире галлюцинаций.

– Интересно, верите ли вы сами в то, что говорите? – спросил Майкл, внимательно изучая собеседника. – Вовсе не все семьи, в которых росли дети, состояли из сенильных типов, не все «путешественники» работают на любительском уровне.

– Возможно, «памятливые» и предпринимают или предпринимали в недавнем прошлом какие-то действия, но мне об этом ничего не известно, – твердо заявил Ростов.

– Допустим, так оно и есть. Как прореагируют на это в Москве?

Русский довольно долго молчал, оставаясь неподвижным. А когда заговорил, голос его звучал глухо.

– Военная – чудовищно секретное учреждение, – произнес он в раздумье. – Но если вы правы, как-то все же прореагируют.

– Тогда, если желаете, я дам вам информацию к размышлению. Считайте ее прощальным подарком отставного противника.

– Мне не нужны дары такого рода, – холодно сказал Ростов. – В них будет доброй воли не больше, чем в вашем пребывании в Афинах.

– Коль скоро вы отказываетесь от помощи, отправляйтесь в Москву и ведите битву самостоятельно. Инфраструктура вашей организации меня больше не интересует. Я полагаю, пора расстаться, если, конечно, вы не извлечете из рукава еще одну разновидность оружия, которое годится скорее для комиксов.

– Все мы в Москве пешки в одной игре… Как вы сказали? Инфраструктура? Раздельные службы, слитые в единое целое, именуемое КГБ. Все остальное производное. Если даже сотрудник – будь то мужчина или женщина, безразлично – тяготеет к Военной или успел блестяще зарекомендовать себя в ней, он все равно принадлежит КГБ. Как минимум на него где-то в недрах площади Дзержинского заведено досье. С завербованными иностранцами, как вам должно быть известно, это тем более необходимо. В целях внутренней безопасности, разумеется.

Хейвелок переместился на край кровати. Теперь в глазах его был не только гнев, но и недоумение.

– Если хотите что-то сказать, выкладывайте быстрее! От вас, дружище, что-то дурно запахло.

– Это наше общее свойство, Михаил Гавличек. Обоняние не адаптируется к вони, не так ли? Напротив, становится особо чувствительным ко всему смердящему – как у животных.

– Да говорите же!

– В документах КГБ Дженна Каррас не значится.

Хейвелок бросил взгляд на русского, неожиданно вскочил с постели и швырнул вверх простыню, чтобы закрыть тому поле зрения. Затем кинулся вперед и буквально вдавил противника в стену рядом с балконной дверью. Повернув его кисть по часовой стрелке и захватив левой рукой шею, Майкл ткнул Ростова головой в дешевую картину.

– Я могу вас убить, – просипел он, задыхаясь, прижав подбородок к лысому черепу русского. – Вы сказали, что я способен свернуть вам шею. Так вот, я готов это сделать.

– Способны, конечно, – давясь, согласился Ростов. – Но тогда и вам крышка. Либо здесь, в номере, либо на улице.

– Но, как я понял, с вами никого нет!

– Чушь. В отеле трое. Двое, переодетые официантами, в зале у лифтов и один на лестничной площадке. В Афинах вас ничто и никто не спасет, Хейвелок. Мои люди снаружи заблокировали все выходы. Они получили четкие инструкции. Я должен появиться из определенной двери в указанное время. Любое отклонение повлечет за собой вашу смерть. Номер будет взят штурмом. Кордон вокруг гостиницы непроницаем. Я не идиот.

– Может быть, не идиот, но животное, как вы сами сказали. – Ослабив захват, Майкл провел русского через комнату к дверям. – Отправляйтесь в Москву и скажите, что крючок заметен, а наживка давно протухла. Я не заглотну ее, дружище. Прочь отсюда!

– Никакой наживки, – запротестовал Ростов, стараясь восстановить равновесие и растирая горло. – Вы сами привели аргумент – вы не можете рассказать нам ничего такого, что оправдывало бы риск и возможные репрессии. Разве не вы говорили, что ни в чем нельзя быть уверенным? Вы действительно вышли из игры. Я возвращаю вам все ваши доводы. Вы можете заманить нас в десятки ловушек, кстати, о такой возможности мы и сами догадывались. Вы сообщите нам давно устаревшую информацию, а мы, дураки, начнем действовать на ее основании. Узнаем о жизненно важных стратегических планах, которые Вашингтон изменил, не сообщив вам. В ходе работы расшифруем своих людей. Да подавитесь вы своими блестящими рассуждениями о логике!

Хейвелок, тяжело дыша, смотрел на советского офицера. Гнев, смешанный с изумлением, многократно усиливал эмоциональное напряжение, в котором так долго пребывал Майкл. Нет, он не вынесет, если на Коста-Брава была совершена ошибка! Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф привел неопровержимые доказательства. Вся информация пошла в Мадрид, ее просмотрели, пронюхали со всех сторон. Сомнению подвергалась каждая запятая. Ничего не было обнаружено, в то же время там было все. Даже Энтони Мэттиас, друг, ментор, человек, заменивший ему отца, и тот потребовал детальной перепроверки. Он ее получил. Все подтвердилось.

– Я видел ее там собственными глазами! Они разрешили мне присутствовать при расстреле.

– Они? Кто такие эти таинственные «они»?

– Вам это известно не хуже, чем мне. Люди, подобные вам! Разработчики стратегии. Вы плохо рылись в досье КГБ!

Русский медленно вращал головой, массируя горло. Потом наконец тихо произнес:

– Я не исключаю такой возможности. ВКР с маниакальным упорством пытается хранить свои секреты. Однако прямо скажу, вероятность ошибки чрезвычайно мала. Мы сами были потрясены. Опытного агента подставляют под пули террористов свои же люди, которые тут же начинают обвинять в этом КГБ, заявляя, что агент работал на него. В результате всех манипуляций нейтрализован постоянный спутник женщины, ее любовник – человек большого таланта, владеющий многими языками, к тому же прекрасно законспирированный. Не в силах справиться с разочарованием и чувством отвращения, он подает в отставку. Мы изумлены и начинаем рыться во всех досье, включая сверхсекретные. Ни в одном из них она не упоминается. Дженна Каррас никогда не была связана с нашей организацией.

Ростов замолчал, выжидая. Взгляд его был напряжен. Майкл Хейвелок таил в себе опасность, как готовая к прыжку пантера. После паузы русский продолжал:

– Конечно, нас очень устраивает ваше самоустранение. Но мы продолжаем задаваться вопросом: почему так случилось? В чем здесь хитрость? Кто оказался в выигрыше? На первый взгляд мы. Но опять-таки почему?

– Спросите в ВКР! – выкрикнул Хейвелок. – Возможно, они на это не рассчитывали, но я вышел в отставку. Получите меня в качестве бесплатного приложения! Поинтересуйтесь у них!

– Мы сделали это, – ответил русский. – Начальник отдела, не такой безумец, как все остальные, и потому способный сотрудничать с людьми более высокими по званию, сказал нам, что впервые слышит о женщине по фамилии Каррас и ему неизвестны подробности событий на Коста-Брава. Поскольку оперативные сотрудники на местах не задавали вопросов, он пришел к выводу – вопросы вообще не следует задавать. Он был удовлетворен благоприятным для нас исходом операции: два противника ликвидированы – один застрелен, второй выведен из игры. Военная решила присвоить лавры себе.

– Почему бы и нет? Женщину принесли в жертву, чтобы покончить со мной. Ликвидация своего с определенной целью. Собственно, ваш человек из ВКР так и сказал, он во всем признался.

– Ни в чем он не признался, а говорил нечто совершенно противоположное. Он был напуган, и только мой ранг заставил его пойти на откровенность.

– Продолжайте.

– Я слушал его внимательно, как вы меня минуту назад. И он сказал, что не имел ни малейшего понятия о том, что произошло и кто за этим стоит.

– Он лично мог и не знать, – гневно возразил Хейвелок. – Но оперативники на месте знали. Она знала!

– Ваше допущение не выдерживает критики. Его отдел отвечает за все операции в секторе юго-западного Средиземноморья, что включает и Коста-Брава. Любая срочная встреча – особенно связанная с Баадером-Майнхоф – не может состояться без его санкции. – Ростов помолчал и после короткой паузы добавил: – В нормальных обстоятельствах.

– Значит, вы убеждены в непогрешимости своих выводов? – спросил Майкл.

– Я оставляю за собой самое минимальное право на ошибку. Но вероятность ее чрезвычайно мала.

– С возможностью ошибки я согласен! – прокричал Хейвелок. Его вдруг обеспокоила ничем не оправданная эмоциональность собственного поведения.

– Вы вправе так думать. Попросту говоря, у вас нет выбора.

– Не секрет, что ВКР часто получает приказы из центра, где генерируется политика, – непосредственно из Кремля. Если вы говорите правду, то все прошло мимо вас.

– Такая ситуация могла бы повергнуть меня в ужас, но, при всем уважении к вашим профессиональным достоинствам, дружище, не думаю, что политические лидеры в Кремле озабочены проблемами людей, подобных нам с вами. Их занимают вопросы более серьезные – глобального характера, не говоря уже о том, что опыта в проведении такого рода операций у них – никакого.

– Они ведут дела с группой Баадера-Майнхоф, с ПЛО, с «Красными бригадами» и с десятками разнообразных «красных армий», которые сеют террор по всему миру! И это вы называете политикой?!

– Только для маньяков.

– Именно о них мы и говорим. Маньяки! – Майкл умолк, ему в голову пришла простая мысль. – Мы расшифровали коды ВКР, они были подлинными: я видел слишком много вариаций, чтобы не суметь этого определить. Я лично вышел на связь. Она ответила. И я же направил последнюю шифровку людям на катере. Они тоже ответили. Вы можете это объяснить?

– Не могу.

– В таком случае убирайтесь!

Дверь закрылась. На минуту Хейвелок застыл. Перед его мысленным взором стояли глаза русского. В них была искренность. За многие годы Майкл научился читать по глазам, особенно по глазам врагов. Ростов не лгал. Он верил в то, о чем говорил. Это означало одно – влиятельный шеф Стратегического отдела КГБ сам являлся объектом манипуляций. Петр Ростов был просто марионеткой. Опытный сотрудник разведки был послан с информацией, которой, по его мнению, не располагало его руководство, с целью перевербовать вражеского агента, заставить его служить Советам. Чем выше ранг сотрудника, тем больше шансов на то, что ему поверят, особенно если он сам убежден в достоверности своей информации.

Хейвелок подошел к прикроватной тумбочке, где полчаса назад оставил виски. Он залпом осушил стакан и, взглянув на постель, улыбнулся про себя. Не таким получился вечер, как он ожидал еще тридцать минут назад. Проститутка показала класс, но не в том деле, на которое он рассчитывал. Чувственная куртизанка с островов, где развлекались богачи, прекрасно сыграла свою роль в прекрасно поставленном спектакле. Когда же кончатся эти спектакли-ловушки? Амстердам, Париж, теперь Афины.

Пожалуй, они не остановятся, пока не остановится он сам. Пока будет ездить. Потенциальные ловцы не прекратят слежки и наблюдения, дожидаясь, когда наконец он совершит воображаемое преступление. Его путешествия давали пищу их подозрениям. Кто привык ездить по приказу, не станет праздно шататься по свету. Значит, теперь он выполняет другие приказы.

Пора переходить на оседлый образ жизни. Его одиссея в поисках самого себя подходит к концу: надо послать ответную телеграмму, принять на себя новые обязательства. Начать все сначала. Почти забытый друг вновь становится другом и предлагает новую жизнь, где не останется места для прошлого, где он наконец сможет пустить корни, завязать новые отношения, заняться преподаванием…

– Чему же ты станешь учить, Михаил?

– Оставь меня в покое! Ты перестала быть частью меня – да и никогда не была ею!

* * *

Утром он отправит телеграмму Харри Льюису, затем арендует машину и направится на северо-запад, чтобы успеть на паром, идущий к порту Керкира на Ионическом море. Оттуда на теплоходе он доберется до Бриндизи в Италии. Однажды ему довелось проделать этот маршрут под бог знает каким именем и с давно забытой целью. Теперь он проделает этот путь под своим собственным именем – Майкл Хейвелок, профессор по вопросам государственного управления. В Бриндизи он сядет на поезд и кружным путем доберется до Рима, города, который всегда доставлял ему радость. Он задержится там на одну-две недели – это станет последним пунктом его одиссеи, местом, где он навеки распрощается с мыслями о прошлой жизни.

Так много предстоит сделать в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, США. Меньше чем через три месяца он примет на себя обязанности временного профессора. До этого предстоит решить массу проблем: набросать конспекты лекций под руководством опытных коллег, составить программу курса, получить на нее одобрение, определить, в какой области его опыт мог бы принести наибольшую пользу. Возможно, удастся недолго побыть у Мэттиаса, у него всегда уйма прекрасных идей. Антон, при всей своей занятости, обязательно выкроит время, потому что больше других будет рад за него. Его бывший студент вернулся в университет. Ведь там все и началось.

Да, сделать надо будет очень много. Прежде всего найти жилье. Приобрести кастрюли и сковороды, книги, стул, чтобы сидеть, кровать, чтобы спать, прочую мебель. Таких проблем ему раньше не приходилось решать. И теперь, думая о самых простых вещах, он волновался все больше и больше.

Хейвелок достал из бара бутылку, налил себе виски. Поглядел на свое отражение в зеркале и ни с того ни с сего едва слышно произнес: «Дружище». Затем посмотрел самому себе в глаза и в отчаянии так ударил стаканом о бар, что стекло разлетелось на мелкие кусочки и по руке заструилась кровь. Глаза не могут лгать их владельцу. Что же он видел там, на Коста-Брава? Правду или ложь?

– Прекрати! – Майкл так и не понял: прозвучал этот вопль в душе или вырвался наружу.


Доктор Харри Льюис сидел за письменным столом в своем уставленном книжными шкафами кабинете, с телеграммой в руке, и ждал, что скажет жена.

– Увидимся позже, дорогой, – долетел наконец ее голос из зала, за которым находился кабинет. Хлопнула входная дверь. Жена ушла.

Льюис поднял телефонную трубку, набрал 202 – код Вашингтона – и затем семизначный номер, который хранил в памяти, не доверяя его бумаге. Звонок этот не включался и в телефонный счет, электронные приборы позволяли обходить компьютер телефонной компании.

– Да, – произнес мужской голос на другом конце провода.

– Березка, – сказал Харри.

– Говорите, Березка. Включаю запись.

– Он согласен. Телеграмма из Афин.

– Есть ли изменения в сроках?

– Нет.

– Мы установим наблюдение за аэропортами. Благодарю вас, Березка.

* * *

Стоило Хейвелоку прибыть в Рим, как у него пропала всякая охота там задержаться. Это был уже не тот город. Вокруг шли забастовки. Хаос усиливался бурным итальянским темпераментом, прорывавшимся на каждом углу, в каждом пикете, в парках и у фонтанов. Недоставленная почта валялась на ливневых решетках, уродуя и без того грязные, неубранные улицы. Такси стали редкостью, практически совсем исчезли. Один за другим закрывались рестораны. Из-за сокращения поставок продуктов. Полицейские, получив свою порцию оскорблений, прекратили работу, внеся тем самым посильный вклад в безумный хаос уличного движения Вечного города. Телефоны работали из рук вон плохо, так как входили в государственную службу связи. Дозвониться куда-либо было практически невозможно. В городе царила истерия, которая усугублялась недавно принятой жесткой декреталией папы (этого иностранца – поляка!), которая шла вразрез с прогрессивными шагами Второго ватиканского конгресса. На следующий день своего пребывания в городе Майкл вышел из пансиона на виа Дуй Мачелли и, почти два часа прошагав пешком, добрался до виа Фламиниа в тщетной надежде на то, что его любимый ресторан открыт. Хейвелоку не хватило всех запасов терпения, чтобы поймать такси, которое доставило бы его к подножию лестницы на площади Испании.

Дойдя до северного конца виа Винито, Майкл нырнул в боковую улочку, чтобы избежать горластой карнавальной толпы на этой торговой магистрали. И здесь в освещенной витрине увидел плакат туристского агентства, рекламирующий прелести Венеции.

А почему бы и нет, черт побери! Желание пассивно плыть по течению неожиданно изменило его планы. Он посмотрел на часы. Всего-навсего восемь тридцать – но на самолет он все равно не успеет. Если память ему не изменяет, поезда уходят из Рима до полуночи. Почему бы не отправиться по железной дороге? Предыдущее неторопливое путешествие кружным путем из Бриндизи доставило ему неописуемое наслаждение. Он проехал по краю, не менявшемуся на протяжении столетий. На то, чтобы уложить единственный чемодан, потребуется всего несколько минут. Путь до вокзала займет минут двадцать. Деньги позволят удобно устроиться в дороге. Если не удастся получить отдельное купе, он может вернуться на виа Дуй Мачелли. Там заплачено за неделю вперед.

Через сорок пять минут Хейвелок миновал массивный портал железнодорожного вокзала Остиа, возведенного Муссолини в безмятежные дни рева труб, дроби барабанов и грохота марширующих сапог. В те дни, когда поезда ходили точно по расписанию.

Нельзя сказать, чтобы Хейвелок свободно владел итальянским, но читать на этом языке умел достаточно хорошо.

– Биглиетто пек Венезиа. Прима классе.[2]

Пока ему везло: очередь в кассу оказалась короткой, а знаменитый экспресс «Венециа Ферровиа» отправлялся через восемь минут, и «если синьор согласен заплатить чуть больше, он получит совершенно изолированное купе со всеми удобствами». Синьор согласился, и кассир поставил штамп на билет с затейливым орнаментом. Он сообщил Хейвелоку, что «Ферровиа» отправляется с «Бинарио трен-таси»[3], с огромной двойной платформы, расположенной на расстоянии нескольких футбольных полей от кассы, и при этом добавил:

– Поторопитесь, синьор! Не теряйте времени! Поторопитесь!

Майкл поспешно присоединился к торопящейся части человечества и начал как мог быстро пробираться сквозь плотную массу людей к пути номер тридцать шесть. Как обычно, он помнил это из прошлого, гигантское помещение вокзала было забито людьми. Крикливые отъезжающие и вопящие прибывающие пассажиры сталкивались, образуя завихрения в двух противоположных потоках. В грозном реве толпы вдруг можно было услышать отдельные яркие эпитеты – носильщики тоже, очевидно, бастовали. Потребовалось пять лихорадочных минут, чтобы пробиться через гигантскую каменную арку и выбраться на нужную платформу, по обеим сторонам которой находились пути. На платформе царил хаос еще больший (хотя это казалось невозможным), чем в здании вокзала. С севера прибыл переполненный поезд как раз в то время, когда готовился к отправлению экспресс на Венецию. Электрокары с багажом врезались в орды загружающихся и разгружающихся пассажиров. Это было истинное столпотворение – сцена из Дантова ада, причем из самых нижних его кругов.

Вдруг на противоположной стороне платформы сквозь мельтешащую толпу Хейвелок увидел женщину. Поля мягкой шляпы затеняли ее лицо. Она сошла с прибывшего поезда и, стоя вполоборота, разговаривала с проводником. Эту стрижку, этот цвет волос, эту форму шеи Майкл уже видел. Плащ, шарф, шляпа – те же, что носила она. Но такие видения бывали у него и раньше – и, к сожалению, чересчур часто. К сожалению.

Женщина повернулась к нему лицом. Острая боль ударила Хейвелока по глазам, пронизала виски, скользнула вниз и словно скальпелем рассекла грудь. Лицо, то появляющееся в просветах толпы, то вновь исчезающее, не было очередной галлюцинацией. Это она!

Они встретились взглядом. Ее глаза в ужасе расширились, лицо превратилось в неподвижную маску. Резко отвернувшись, она поспешно нырнула в толпу.

Майкл зажмурился на секунду, пытаясь избавиться от боли, от шока и дрожи, которая, неожиданно охватив его, мешала двигаться. Он бросил чемодан. Надо мчаться, бежать, догнать этот оживший труп с Коста-Брава! Итак, она жива! Женщина, которую он любил! Призрак, предавший их любовь и поплатившийся за это жизнью!

Он помчался как безумный, без оглядки, расталкивая людей, выкрикивая ее имя, приказывая ей остановиться, требуя, чтобы толпа задержала беглянку. Он пробежал платформу, пробился через каменную арку, не замечая возмущенно кричащих пассажиров, которых он поверг наземь на своем пути, не обращая внимания на тычки и удары, отбрасывая в сторону руки, цепляющиеся за него и разрывающие на нем одежду.

Все напрасно. Ему так и не удалось увидеть ее вторично в вокзальной толпе.

Глава 4

Появление Дженны Каррас, словно страшный удар грома, снова отбросило Майкла в мир теней, который он совсем недавно покинул. Она жива! Надо двигаться, если он хочет ее найти. Майкл как слепой продирался сквозь толпу, отбрасывая прочь преграждающие путь, жестикулирующие руки, отталкивая чьи-то протестующие плечи. Вначале первый выход, за ним – второй, затем – третий, четвертый. Он останавливался, чтобы обратиться к тем немногим полицейским, которые попадались на пути. Откуда-то из глубин сознания выплывали жалкие обрывки итальянского словаря. Он кричал, пытаясь обрисовать ее внешность, заканчивая каждую ломаную фразу словом «соккорсо»[4] и получая в ответ пожатие плечами, сопровождаемое неодобрительным взглядом.

Майкл продолжал бежать. Лестница – двери – лифт. Он сунул 2000 лир женщине, которая шла в дамский туалет, 5000 какому-то рабочему. Он умолял, сам не зная о чем, трех железнодорожных кондукторов с сумками в руках.

Все безуспешно. Ее нигде не было.

Хейвелок прислонился к мусорной урне, по лицу и шее катились крупные капли пота, оцарапанные руки кровоточили. Какое-то время он с трудом сдерживал рвоту. Он был на грани истерики. Надо взять себя в руки.

Для этого был лишь один способ – не прекращать движения, постепенно замедляя его скорость. Заставить молот в груди стучать не так часто, вернуть к жизни хотя бы часть разума, чтобы обрести способность думать. Майкл вспомнил о своем чемодане. Вероятность того, что он все еще на месте, ничтожна. Но поиски – это действие, возможность двигаться. Хейвелок снова стал пробираться сквозь толпу. Теперь уже в обратном направлении. Никаких чувств, кроме боли, он не испытывал. Люди по-прежнему орали и жестикулировали. Ему казалось, что он попал в темный туннель, где вихрем кружатся тени, совершенно не представлял себе, как долго пробирался через арку к практически пустой теперь платформе, потому вместе с остальными утратил и чувство времени. Экспресс на Венецию давно ушел, а поезд, пришедший с севера, кишел уборщиками. Тот самый поезд, который привез Дженну Каррас.

Чемодан, как ни странно, сохранился, хотя был основательно помят, с разорванными ремнями, вылезавшими по краям вещами. Он оказался зажатым в узком пространстве между краем платформы и грязной стенкой третьего вагона. Хейвелок встал на колени и принялся вытаскивать его, поднимая попеременно то одну, то другую сторону и слушая, как скрипит кожа при трении о неровный борт вагона и платформу. В какой-то момент он потерял равновесие и упал на бетон, но удержал ненавистный предмет за надорванную ручку. К нему приближался человек в комбинезоне с метлой в руках. Майкл неловко поднялся на ноги, человек с метлой остановился рядом. Его взгляд выражал одновременно удивление и презрение. Уборщик явно решил, что перед ним пьяница.

Ручка чемодана с одного конца лопнула, а сам чемодан уперся углом в бетон платформы. Хейвелок приподнял его и, обеими руками прижимая к себе, поплелся к вокзалу. Со стороны он походил на человека в глубоком трансе и понимал это.

Хейвелок так и не узнал, через сколько минут и через какой выход покинул вокзал и как оказался на улице с чемоданом у груди. Он брел нетвердой походкой мимо освещенных витрин, осознавая, что все смотрят на его изорванную одежду и полураскрытый чемодан, из которого вываливается содержимое. Окончательно туман, окутавший Майкла, рассеялся лишь в холодном вечернем воздухе. Сознание постепенно прояснялось. Он уже стал думать о том, что надо умыться, переодеться, закурить, приобрести новый чемодан.

«Все для путешественников». Красные неоновые буквы отражались в широкой витрине, уставленной дорожными аксессуарами. Это был один из магазинов вблизи вокзала Остиа, которые обслуживали богатых иностранцев и итальянцев, привыкших потакать собственным прихотям. Предметы обихода здесь превращались в предметы роскоши, простой металл и пластик были заменены в них серебром или полированной бронзой.

Хейвелок мгновение постоял у входа, держась за чемодан, как за обломок реи в море после кораблекрушения. Затем с глубоким вздохом открыл дверь и шагнул за порог. По счастью, близилось время закрытия и в магазине не оказалось покупателей.

Из-за центрального прилавка вышел встревоженный хозяин и после короткого колебания быстро отступил с явным намерением скрыться совсем. Хейвелок поспешно заговорил на своем плохом итальянском:

– Я попал в толпу сумасшедших на платформе. Я упал. Я хочу купить некоторые вещи… Я должен скоро быть в «Хасслере». Меня там ждут.

При упоминании самого дорогого римского отеля лицо владельца приняло участливое, почти братское выражение.

– Скоты! – воскликнул он и, воздев руки к небесам, продолжил по-английски: – Как это совершенно ужасно для вас, синьор! Я здесь для того, чтобы вам помочь…

– Мне нужен чемодан из мягкой, очень хорошей кожи. Надеюсь, у вас сыщется такой?

– Натуралменте.[5]

– Я понимаю, что слишком назойлив, но не мог бы я где-нибудь умыться? Мне не хотелось бы приветствовать контесса[6] в столь плачевном виде.

– Пожалуйста, пройдите сюда, синьор. Миллион извинений! Я говорю от имени всего Рима! Сюда, пожалуйста…

Умываясь и переодеваясь в комнате за торговым залом, Майкл сосредоточенно припоминал все обстоятельства своих предыдущих коротких посещений Рима вместе с Дженной Каррас. Они были здесь дважды. В первый раз проездом, задержавшись всего на ночь. Следующий визит продолжался дольше: три или четыре дня, если ему память не изменяет. Визит был деловой. Они ждали указаний из Вашингтона, путешествуя под видом югославской четы. Проехав через балканские страны, они должны были собрать информацию о неожиданном укреплении пограничной полосы. В Риме находился офицер военной разведки, через которого Хейвелок осуществлял связь с Вашингтоном. Человек весьма заметный. Он числился атташе и был единственным негром (во всем штате) в посольстве.

Их первая встреча прошла не без юмора – черного юмора, если можно так выразиться. Она должна была состояться в малоизвестном ресторанчике к западу от Палатина. Майкл и Дженна стояли среди толпящихся у стойки бара посетителей, предпочитая, чтобы связной самостоятельно выбрал столик. Они не обратили внимания на рослого черного солдата справа от них, заказавшего себе водку с мартини. Через несколько минут солдат улыбнулся и произнес с ярко выраженным акцентом южных штатов:

– Я тут, масса Хейвелок. Присядем, что ли?

Его звали Лоренс Браун. Подполковник Лоренс Б. Браун – за инициалом «Б» скрывалась его подлинная фамилия, Бейлор.

В тот же вечер, выпивая после ужина, подполковник рассказал им о происхождении своего служебного псевдонима.

– Да поможет мне бог. Эти парни из «Джи-2» решили, что фамилия Браун вызывает в моем случае «конкретные ассоциации» – они так это называют, что, по их мнению, должно положительно сказываться на деле. Как бы то ни было – я рад, что не называюсь их стараниями атташе «Черный кофе».

Итак, он мог бы поговорить с Бейлором… если, конечно, Бейлор согласится на разговор. Где лучше провести встречу? Во всяком случае, не вблизи посольства. Правительству Соединенных Штатов придется дать своему отставному агенту ответы на многие страшные загадки.

Потребовалось по меньшей мере двадцать минут, чтобы дозвониться из магазина до коммутатора посольства – хозяин тем временем переложил все его вещи в новый и при этом возмутительно дорогой чемодан. Оказалось, что старший атташе Браун в настоящее время находится на приеме на первом этаже.

– Сообщите ему, что дело не терпит отлагательства, – сказал Майкл. – Моя фамилия… Бейлор.

Лоренс Бейлор с большой неохотой выслушал Хейвелока и уже был готов отказаться. Если отставной разведчик желает что-то сообщить, то лучше всего обратиться непосредственно в посольство. Для этого имеется масса оснований.

– А если я вам скажу, что пару часов назад перестал быть отставником и вернулся на службу? Правда, теперь я не числюсь в чьих-либо платежных ведомостях, но тем не менее снова в деле. Полагаю, подполковник, от этой информации вы так просто не отмахнетесь?

– На виа Панкрацио есть кафе «Ла Риота дел Павоне», вы его знаете?

– Найду.

– Через сорок пять минут.

– Я буду вас ждать.

Хейвелок видел, сидя за столиком в самом темном углу кафе, как армейский офицер, заказав в баре графин вина, направился к нему через едва освещенный зал. Лицо Бейлора, цвета черного дерева, было напряжено, он чувствовал себя явно неловко. Старший атташе подошел к столу, но руки Майклу не подал. Усевшись напротив, он тяжело вздохнул и попытался изобразить улыбку. Улыбка получилась довольно мрачной.

– Рад встрече, – как-то вяло произнес он.

– Благодарю.

– Если ваша информация нас не заинтересует, я окажусь в очень скверном положении, приятель. Надеюсь, вы это понимаете?

– Я сообщу вам такое, что лишит вас сна и заставит пошевелить мозгами, – сказал Хейвелок, невольно переходя на шепот. Чтобы унять охватившую его дрожь, он сильно сжал запястье. – Это настоящая мина!

Подполковник внимательно посмотрел на лицо Хейвелока, перевел взгляд на его руки.

– Вы едва держитесь. Что произошло?

– Она жива. Я видел ее!

Бейлор остался неподвижен. Его взгляд обшаривал лицо Майкла. От подполковника не ускользнули свежие царапины и следы ушибов. Было заметно, что он пытается установить связь между какими-то событиями.

– Вы имеете в виду Коста-Брава? – спросил он наконец.

– Вы, черт побери, знаете не хуже меня, что я имею в виду! – взорвался Майкл. – О моей неожиданной отставке и событиях, с ней связанных, было мгновенно сообщено во все наши резидентуры и в самые заштатные точки. Вы задали свой дурацкий вопрос только потому, что вас предупредили из Вашингтона: «Бойтесь таланта в изгнании. Он готов сделать все, что угодно, сказать все, что угодно, желая свести счеты».

– Что же, и такое случается.

– Но не со мной. Я не собираюсь с кем бы то ни было сводить счеты, потому что не играю больше в команде и веду себя рационально. Я видел то, что видел. И она увидела меня! Она меня узнала! Она скрылась!

– Эмоциональный стресс – ближайший родственник истерии, – спокойно произнес подполковник. – В таком состоянии человек способен увидеть все, что угодно, чего не существует в действительности. А вам пришлось пережить потрясение.

– В прошлом. К настоящему это не имеет никакого отношения. Я вышел из игры сознательно и полностью смирился с этим фактом.

– Бросьте, приятель, – стоял на своем подполковник. – Невозможно так запросто перечеркнуть шестнадцать лет активного участия в этой деятельности.

– Для меня возможно.

– Вам приходилось бывать вместе с ней в Риме. Пробудились воспоминания. Произошла аберрация. Такое, как я уже сказал, случается.

– Ошибаетесь. Никаких воспоминаний, никакой аберрации. Я собственными глазами ви…

– Вы не случайно позвонили мне, – резко прервал Майкла Бейлор. – Мы провели втроем несколько вечеров. Выпивали, смеялись. У вас возникли ассоциации и вы разыскали меня.

– А кого же, если не вас? Мое прикрытие имело высшую степень секретности. Вы служили моим единственным контактом в Риме! Это сейчас я могу прийти в посольство. В то время подобное исключалось.

– Ну так пошли туда, – поспешно сказал подполковник.

– Ни за что! Кроме всего прочего, в этом нет смысла. В моем деле играете роль лишь вы. Вы были моим связным с Вашингтоном семь месяцев тому назад и должны направить сейчас по известному адресу тем же людям срочное и чрезвычайно важное сообщение. Должны передать им мои слова и рассказать о том, что я видел. Иного выхода у вас нет.

– Но у меня есть право на собственное мнение. Я объясню, что бывший талант находится в состоянии сильного душевного волнения.

– Прекрасно! Великолепно! Добавьте к своему сообщению следующее. Пять дней тому назад в Афинах я едва не убил известного и вам, и мне сотрудника КГБ. Он заявил, что Советский Союз никак не причастен к событиям на Коста-Брава. Что в них не замешан ни КГБ, ни тем более ВКР. Не убил я этого типа потому лишь, что счел его слепым исполнителем чужой воли – он верил во все, что утверждал. Через него я послал сигнал в Москву, мол, крючок слишком заметен, а наживка давно протухла.

– В свете ваших заслуг вы проявили по отношению к нему поразительное великодушие.

– О, совсем нет. Великодушие проявил он. Понимаете, у него был великолепный шанс меня похитить. По пути на площадь Дзержинского я мог оказаться в Севастополе, не догадываясь при этом, что покинул Афины.

– Он что, всемогущ? У него такие возможности?

– Да, он настолько влиятелен, что даже пытался принизить собственное значение в моих глазах. И все же оставил меня в покое. Билет на Дарданеллы был аннулирован.

– Но почему?

– Чекист решил, что я подсадная утка. Ирония судьбы, не так ли? В общем, я не попал в «комнату» на Лубянку. Меня отвергли. Вместо этого он решил послать свой сигнал в Вашингтон. Площадь Дзержинского не захотела меня. – После паузы Хейвелок добавил: – А теперь и это.

Подполковник в задумчивости прикрыл глаза, вращая между ладоней стоявший перед ним на столе стакан.

– Конечно, у меня нет такого богатого опыта, как у вас, но допустим, вы в самом деле видели то, о чем говорите.

– Видел. Согласитесь с этим.

– Согласиться не могу, а всего лишь допускаю возможность. Это могло быть простой приманкой. Вы у них под колпаком, им известны ваши планы, ваш маршрут. С помощью компьютера они находят более или менее похожую женщину; легкая пластическая операция – и вот вам двойник, которого можно принять за объект даже с близкого расстояния. «Бойтесь таланта в изгнании». Ведь не знаешь, когда именно ему заблагорассудится «свести счеты». Особенно если заставить его поволноваться и слегка подтолкнуть в нужном направлении.

– Но я все прочитал в ее глазах! Не верите, тогда я приведу другие доводы, которые сведут на нет все ваши рассуждения. Мои аргументы можете проверить. Еще два часа назад я не знал, что окажусь на вокзале. За десять минут до того, как увидел ее, даже не представлял, что попаду именно на эту платформу. Такое невозможно было предвидеть. В Рим я приехал вчера, снял комнату в пансионате на Дуй Мачелли и заплатил вперед за неделю. Вечером, в восемь тридцать, увидел в витрине рекламный плакат и решил посетить Венецию. Никто об этом не знал. – Майкл извлек из кармана билет и положил перед Лоренсом Вендором. – Поезд должен был отойти в девять тридцать пять. Время приобретения билета обозначено на штампе. Читайте.

– Двадцать один час двадцать семь минут, – произнес Бейлор. – Двадцать семь минут десятого. Всего восемь минут до отхода поезда.

– Все можно проверить. А теперь взгляните на меня и скажите, похож ли я на человека, который лжет? Как можно было устроить ловушку при таком раскладе времени, а также с учетом того, что она сошла с недавно прибывшего поезда!

– Не могу. Но если она…

– За секунду до того, как скрыться, она разговаривала с проводником. Я уверен, что смогу разыскать его.

Бейлор опять помолчал, внимательно рассматривая Хейвелока. Затем мягко сказал:

– Не беспокойтесь, я пошлю сообщение. – И после паузы добавил: – Со своими соображениями в вашу пользу. Вы не лжете, что бы вы там ни видели. Где я смогу вас найти?

– Я сам вас отыщу.

– К чему эти сложности?

– Я помню, что сказал мне Ростов в Афинах.

– Ростов? Петр Ростов? – Глаза подполковника округлились. – Пожалуй, он самый могущественный на площади Дзержинского.

– Есть более могущественные.

– Черт с ними. Что сказал Ростов?

– Что обоняние у нас специфическое и не развито до конца. Что мы ощущаем лишь запах разложения, гнили. Как представители животного мира.

– Слишком абстрактно, – раздраженно заметил Бейлор.

– Вы полагаете? А по-моему, как раз наоборот, его слова полны смысла. Будь я проклят, если ловушка на Коста-Брава не состряпана в Вашингтоне. Все улики родились в мозговом центре в стерильно-белом кабинете на последнем этаже здания государственного департамента.

– Но насколько мне известно, операцию проводили лично вы.

– Да, последнюю фазу. Я на этом настаивал.

– Следовательно, вы…

– Я действовал, исходя из предоставленных мне данных. И теперь желаю знать, почему они были мне предоставлены. Почему я увидел то, что увидел сегодня вечером?

– Если вы что-то видели…

– Она жива. И я хочу знать почему! Каким образом!

– Я все же не до конца понимаю.

– Коста-Брава предназначалась мне. Кто-то очень хотел, чтобы я ушел. Нет, не умер, а просто оставил бы дела. Спокойненько устранился и тем самым был бы избавлен от искушений, которые частенько возникают у людей моего склада.

– Искушения свести счеты? – спросил подполковник. – Я не думал, что у вас комплекс Снеппа.[7]

– Я получил за время работы свою долю потрясений, и у меня, естественно, возникло множество вопросов. Кто-то пожелал похоронить все мои вопросы, и она с этим согласилась. Почему?

– У меня есть два предположения, которые я вовсе не хотел бы выдавать за истину. Допустим, вы не желаете перетерпеть ради национальных интересов несколько потрясений, – как вы понимаете, это всего лишь гипотетическое допущение, да и то в его крайней форме – имеются ведь и иные методы… устранить вопросы.

– Закопать меня? Ликвидировать?

– Я же не сказал, что обязательно убить. Вы живете не за железным занавесом. – Подполковник помолчал и добавил: – А с другой стороны, почему бы и не ликвидировать?

– Да по той простой причине, по которой не становятся жертвами странных несчастных случаев иные похожие на меня. Тех несчастных случаев, после которых специально подобранные патологоанатомы указывают какую-нибудь другую причину смерти. Система защиты встроена в самое существо нашей работы. Она называется Нюрнбергским синдромом. Потрясения, которые мы испытали, накопившиеся вопросы, как бы глубоко они ни были захоронены, могут всплыть на поверхность. Какой-нибудь безымянный адвокат, «в случае подозрений, связанных…» и т. д., извлечет запечатанный конверт из сейфа.

– Господи, и это говорите вы? Неужели дело зашло настолько далеко?

– Как ни странно, но ничего подобного я не делал. Даже не думал всерьез о такой возможности. Сейчас я просто зол. Все остальное было высказано как предположение.

– Боже, ребята, в каком же мире вам приходится жить!..

– В том же, что и вам. Только мы остаемся в нем немного дольше и зарываемся чуть глубже. И именно в силу этого я не скажу, где вы можете меня найти. Я почуял тошнотворную вонь с Потомака. – Хейвелок склонился к собеседнику и говорил низким хриплым голосом, вновь перейдя почти на шепот: – Я хорошо знаю эту девушку. Сделать то, что она сделала, ей наверняка пришлось под сильнейшим нажимом. По отношению к ней совершена какая-то гнусность. Я хочу знать – какая именно и почему.

– Предположим, – начал неторопливо Бейлор, – предположим, вы правы, хотя лично я этого не допускаю. Вы уверены, что вам все расскажут?

– Все произошло так неожиданно, – сказал Майкл, откинувшись на спинку стула. Его тело было напряжено. Говорил он таким голосом, словно пересказывал в полудреме страшный сон. – Был вторник, и мы находились в Барселоне. Мы провели там целую неделю, Вашингтон предупредил нас, что в этом секторе ожидаются какие-то события. Из Мадрида поступило сообщение о том, что курьером доставлено сверхсекретное сообщение под грифом четыре ноля. Содержание сообщения предназначалось только для одних глаз – моих, если быть точным. Мадрид не мог переслать сообщение дальше – там нет фельдъегерской службы с достаточной степенью допуска к секретным документам. Мне пришлось лететь в Мадрид в среду утром. В посольстве я расписался за проклятый стальной контейнер и открыл его в помещении, охраняемом тремя морскими пехотинцами. Там были собраны доказательства того, что она натворила: информация, которую она передавала, – эти сведения она могла получить только от меня. Там же был и план операции по уничтожению. Я мог, если пожелаю, контролировать ее проведение. И я пожелал. Они прекрасно знали, что это единственный способ заставить меня поверить. В пятницу я вернулся в Барселону, а в субботу все было кончено… и я поверил. Всего пять дней, и неприступные стены рухнули. Там не было звука иерихонских труб. Пятно прожектора, крики и отвратительный треск выстрелов, приглушенные шумом прибоя. Всего пять дней… так неожиданно, так быстро – как финальное крещендо. Впрочем, это был единственный способ провести операцию.

– Но вы не ответили на мой вопрос, – негромким голосом прервал его Бейлор. – Почему вы решили, что они должны вам все рассказать? – Хейвелок бросил взгляд на подполковника и ответил:

– Да потому что они сейчас в панике. Дело дошло до вопроса «почему». Вопросы, потрясения… что из них окажется тем самым.

– Чем именно?

– Решение убрать меня не вызревало постепенно, подполковник. Его породило нечто совершенно неожиданное. Никого не удаляют со службы так, как меня, если увольнение является результатом постепенно накапливающихся проблем. Талант всегда представляет большую ценность. Опытный, талантливый оперативник ценен вдвойне – ему сложно подыскать равноценную замену. Проблемы пытаются устранить путем взаимных объяснений и в конце концов приходят к соглашению. Словом, исполняют все возможности, чтобы предотвратить уход талантливого сотрудника. Меня же не удерживали.

– Не могли бы вы высказываться более конкретно? – раздраженно сказал офицер.

– Если бы мог… Видимо, имеется нечто такое, что мне известно, или по крайней мере они так считают. Они боятся, что я это доверил бумаге и что эта запись может оказаться бомбой замедленного действия.

– И вы знаете, какого рода эта информация? – спросил Бейлор. В его тоне чувствовался профессиональный интерес.

– Нет, но обязательно узнаю, – ответил Хейвелок, неожиданно отодвинувшись вместе со стулом и собираясь уйти. – Вы можете им это передать. И еще скажите, что я разыщу ее. Это будет нелегко, потому что она теперь не с ними. Она скрылась, ушла в подполье. Я прочитал все в ее глазах. Но я ее найду…

– Может быть… – начал поспешно Бейлор, – может быть, если все, что вы сказали, окажется правдой, они захотят вам помочь?

– Это было бы лучше для них самих, – ответил Майкл, поднимаясь со стула и глядя сверху вниз на своего бывшего связного. – Я воспользуюсь любой помощью, которую смогу получить. А вы тем временем изложите им всю историю «со ссылкой на источник», как любит говорить один мой старый агент. В противном случае я сам заговорю. Когда и где – вы не узнаете, но заговорю в полный голос и прямо, без обиняков. И одно из моих слов окажется той самой бомбой замедленного действия, о которой мы уже упоминали.

– Только не натворите глупостей!

– Не стоит меня недооценивать – не натворю. Но поступить так с нами, с ней и со мной, просто нечестно, подполковник. Я вновь в игре, но теперь соло. Я свяжусь с вами.

Хейвелок повернулся, быстро вышел из кафе и очутился на виа Панкрацио.

* * *

Дойдя до виа Гальвани, Майкл пошел в сторону вокзала, где в автоматической камере хранения лежал его новый чемодан. И смешно, и грустно, неожиданно подумал Хейвелок. Ведь именно чемодан в автоматической камере хранения аэропорта Барселоны явился причиной приговора, вынесенного Дженне Каррас. Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф – в обмен на тихую отмену смертного приговора, вынесенного ему in absenta[8], вывел их на чемодан в аэропорту. Немецкий террорист сообщил в Мадриде, что фрейлейн Каррас в легкодоступном месте имеет тайник, через который получает свежие инструкции. Это был типичный прием Военной контрразведки, у которой с остальным КГБ сложились довольно странные отношения. Таинственное и склонное к силовым действиям разведывательное ведомство позволяло своим глубоко законспирированным агентам, задействованным в особенно важных операциях, иметь такие тайники, если возникла необходимость срочно получить новые инструкции из Москвы, а иной связи и не было. Секретность иногда принимает извращенные формы, однако никто не осмеливается высказывать сомнения и задавать лишние вопросы. В том числе и он сам.

Кто-то входил с ней в контакт, передавал ключи, указывал местонахождение тайника. Комната, ячейка в камере хранения, иногда сейф в банке. Там хранился материал, в котором ставились новые задачи, возникающие по мере развития операции.

За два дня до того, как Майкл улетел в Мадрид, к ней подошел мужчина. Дело было в кафе на площади Изабель. Мужчина был пьян. Он пожал ей руку, расцеловал ее. Через три дня Майкл обнаружил в ее сумочке ключ. На следующий день ее не стало.

Да, там был ключ. Но кому он принадлежал? Он видел фотокопии заключений, сделанных в Лэнгли по каждому из предметов, обнаруженных в чемодане. Но кому принадлежал сам чемодан? Если не ей, то каким образом на его внутренней поверхности оказались отпечатки ее пальцев? И если это были действительно ее отпечатки, то как она могла допустить, чтобы они появились?

Что они сделали с ней? Что они сделали с той блондинкой на Коста-Брава, которая кричала по-чешски и чья спина, шея и затылок были изрешечены пулями? Что за существа превращают людей в марионеток, дергают за ниточки, а потом спокойно уничтожают, словно манекены в фильмах ужасов. Та женщина была мертва – ему довелось видеть слишком много смертей, чтобы ошибиться. Здесь нет шарады, как выразился бы элегантный месье Граве.

И все же шарада была. Все, все до единого оказались марионетками. Но на какой сцене и для кого они дают свое представление?

Хейвелок зашагал быстрее; уже показалась виа Делла Мамората, от массивного здания вокзала его отделяло всего несколько кварталов. Он начнет свои поиски там. По крайней мере, у него появилась идея. Ближайшие полчаса должны показать, имеется ли в ней рациональное зерно.

Он подошел к залитому ярким светом газетному киоску, где пестрые вечерние выпуски соперничали со сверкающими обложками журналов. Белоснежные улыбки и непомерно большие груди противостояли изуродованным телам, живописным подробностям изнасилований и деталям увечий, стараясь привлечь внимание прохожих. Вдруг он увидел известное многим лицо, оно смотрело на него с обложки интернационального издания журнала «Тайм». За роговой оправой очков поблескивали полные интеллекта глаза – как будто холодные, но неожиданно приобретающие теплоту, если вглядеться в них повнимательнее. Сам взгляд, вероятно, смягчало глубокое понимание всего происходящего на земле. Да, это был он, с его выпиравшими скулами, орлиным носом и полными губами так часто высказывающими экстраординарные мысли.

Под фотографией простые слова: «Человек на все сезоны и для всех людей».

Нет необходимости называть имя или титул этого человека. Весь мир знал государственного секретаря США, не раз слушал его спокойный голос, его возвышенные речи и принимал их. Этот человек действительно служил всем, он пересекал границы, преодолевал языковые барьеры и националистическое безумие. Многие считали, и Майкл был среди них: мир или будет прислушиваться к Энтони Мэттиасу, или отправится в преисподнюю, охваченный пламенем грибовидного облака.

Энтони Мэттиас. Друг и ментор, заменивший ему отца. Но в деле, связанном с Коста-Брава, и он оказался марионеткой.

Бросив несколько лир на прилавок и взяв журнал, Хейвелок с необыкновенной ясностью вспомнил написанную от руки записку, которая по настоянию Мэттиаса была включена в число сверхсекретных документов, полученных им в Мадриде. Из нескольких коротких бесед, которые состоялись между ними в Джорджтауне, Мэттиас понял, какие глубокие чувства Майкл испытывает к женщине, приданной ему в помощь восемь месяцев тому назад. Энтони догадался, что он готов успокоиться и наконец обрести покой, которого был так долго лишен. Государственный деятель мягко посмеивался над возникшей ситуацией. Он сказал, что все традиции славян и утверждения современной литературы почили прахом – чех, которому перевалило за сорок да еще вдобавок занимающийся столь экзотическим делом, готов ограничить свое внимание единственной женщиной.

Но в записке Мэттиаса такой легкости не было вовсе.


«Мой милый сын,

содержащиеся здесь документы разрывают мне сердце так же, как и тебе. Ты, в юном возрасте перенесший столько страданий, а затем успешно и беззаветно служивший усыновившей нас стране, вновь должен испытать боль. Я потребовал и получил подтверждение подлинности всего обнаруженного. Ты имеешь полное право устраниться от проведения операции, если желаешь. Имеющиеся среди документов рекомендации тебя ни к чему не обязывают. Все, что могла потребовать от тебя страна, даже больше того, ты отдал. Надеюсь, гнев, о котором мы говорили много лет тому назад, ярость, которая привела тебя на твою ужасную стезю, утихли, и ты можешь вернуться в другой мир, где так нужен твой светлый ум. Я молю бога об этом.

Любящий тебя Антон М.».


Хейвелок заставил себя отбросить прочь эти воспоминания: они только обостряли невероятность ситуации. Проверка все подтвердила. Он открыл журнал, прочел статью о Мэттиасе. В ней не содержалось ничего нового. В основном – перечень его достижений в области переговоров по разоружению. Статья заканчивалась информацией о том, что государственный секретарь проводит давно заслуженный отпуск в неизвестном месте. Майкл улыбнулся. Он знал это место. Маленькая хижина в долине Шенандоа. Не исключено, что еще до исхода ночи ему придется использовать с десяток кодов, чтобы связаться с этой горной хижиной. Но прежде необходимо выяснить, что же, собственно, произошло. Эти события прямо касались и самого Мэттиаса.

Толпа под огромными сводами вокзала Остиа значительно поредела. Последние поезда из Рима либо уже ушли, либо вот-вот должны были отойти. Хейвелок извлек из ячейки чемодан и осмотрелся в поисках указателя, тот должен был быть где-то неподалеку. Вполне возможно, что он зря тратит время. Но вряд ли. По крайней мере есть с чего начать. Майкл вспомнил: в кафе на в


Содержание:
 0  вы читаете: Мозаика Парсифаля The Parsifal Mosaic : Роберт Ладлэм  1  Глава 1 : Роберт Ладлэм
 2  Глава 2 : Роберт Ладлэм  4  Глава 4 : Роберт Ладлэм
 6  Глава 6 : Роберт Ладлэм  8  Глава 8 : Роберт Ладлэм
 10  Глава 10 : Роберт Ладлэм  12  Глава 12 : Роберт Ладлэм
 14  Глава 14 : Роберт Ладлэм  16  Глава 16 : Роберт Ладлэм
 18  Глава 18 : Роберт Ладлэм  20  Глава 20 : Роберт Ладлэм
 22  Глава 22 : Роберт Ладлэм  24  Глава 24 : Роберт Ладлэм
 26  Глава 15 : Роберт Ладлэм  28  Глава 17 : Роберт Ладлэм
 30  Глава 19 : Роберт Ладлэм  32  Глава 21 : Роберт Ладлэм
 34  Глава 23 : Роберт Ладлэм  36  Глава 25 : Роберт Ладлэм
 38  Глава 27 : Роберт Ладлэм  40  Глава 29 : Роберт Ладлэм
 42  Глава 31 : Роберт Ладлэм  44  Глава 33 : Роберт Ладлэм
 46  Глава 35 : Роберт Ладлэм  48  Глава 37 : Роберт Ладлэм
 50  Глава 39 : Роберт Ладлэм  52  Глава 27 : Роберт Ладлэм
 54  Глава 29 : Роберт Ладлэм  56  Глава 31 : Роберт Ладлэм
 58  Глава 33 : Роберт Ладлэм  60  Глава 35 : Роберт Ладлэм
 62  Глава 37 : Роберт Ладлэм  64  Глава 39 : Роберт Ладлэм
 65  Эпилог : Роберт Ладлэм  66  Использовалась литература : Мозаика Парсифаля The Parsifal Mosaic
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap