Детективы и Триллеры : Шпионский детектив : Завещание Холкрофта The Holkroft Covenant : Роберт Ладлэм

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71

вы читаете книгу

Хотя Вторая мировая война закончилась много десятилетий назад, ее последствия проявляются по сей день. В борьбе за обладание легендарным золотом Третьего Рейха столкнулись организация бывших эсэсовцев ОДЕССА, загадочные «Дети Солнца» и другие тайные общества. Принимает участие в этой схватке и Ноэль Холкрофт, сын немецкого генерала – одного из тех троих нацистов, которые в 1945 году с риском для жизни переправили золото Рейха в Швейцарию. Он обязан во что бы то ни стало выполнить завет своего отца …

Часть первая

Пролог

Март 1945 года


Подводная лодка была пришвартована к могучим сваям дока, словно завлеченное в ловушку морское чудовище, устремив обтекаемое длинное тело к забрезжившему на горизонте Северного моря рассвету.

База располагалась на острове Шархёрн, в Гельголандской бухте, в нескольких милях от германского побережья, близ устья Эльбы. База являлась заправочной станцией, которую так и не обнаружила разведка сил союзников и о существовании которой в целях безопасности не поставили в известность даже высшие чины ставки верховного главнокомандования рейха. Подводные мародеры уходили и возвращались во тьме, всплывая на поверхность и погружаясь в пучину всего лишь в нескольких стах футах от причалов. Убийцы Нептуна прибывали сюда на краткий отдых и вновь уходили в море для нанесения своих смертных ударов.

Этим утром, однако, замершая в доке подводная лодка выполняла совсем иную задачу. Для нее война уже закончилась, и ее миссия была впрямую связана с подготовкой к новой войне.

На мостике рубки стояли двое: один в форме офицера германского военно-морского флота; другой, высокий штатский, в темном длинном пальто с поднятым воротником, спасавшим его от пронизывающего колючего ветра, который дул со стороны моря; он был без головного убора, как бы выражая свое презрение к североморской зиме. Оба смотрели на длинную вереницу пассажиров, которые медленно двигались по сходням к лодке. Когда очередной пассажир подходил к трапу, его имя сверялось по специальному списку, после чего его (или ее) пропускали (или вносили) на борт.

Несколько пассажиров шли без провожатых, что было редким исключением. Это были самые старшие по возрасту – двенадцати – или тринадцатилетние.

Остальные были еще совсем детьми. Грудных младенцев несли на руках няни с суровыми лицами и затем бережно передавали свою ношу судовым врачам. Дошкольники и младшеклассники сжимали в своих ручонках одинаковые походные саквояжики и, не отставая друг от друга, испуганно взирали на черную гору металла, которой в ближайшие несколько недель суждено было стать их домом.

– Невероятно! – произнес офицер. – Просто невероятно.

– Это только начало, – заметил штатский в пальто, и легкая улыбка тронула его непроницаемое, резко очерченное лицо. – Сведения поступают отовсюду. Из портов и с горных перевалов, с аэродромов по всему рейху. Они спасаются тысячами. И их развозят по всем уголкам земли. Их ждут. Везде.

– В высшей степени странное мероприятие, – сказал офицер, качая головой в благоговейном изумлении.

– Это лишь часть стратегического плана. Вся операция в целом – вот что самое поразительное.

– Мне выпала большая честь принимать вас здесь.

– Я как раз этого и хотел. Это ведь последняя группа. – Высокий штатский не спускал глаз с дока. – Третий рейх умирает. А они – надежда на его возрождение. Они – это Четвертый рейх. Их не тронула ржа посредственности и продажности. Это – «Sonnenkinder»[1]. Они рассеются по всему миру.

– Дети…

– Дети Проклятых, – прервал его высокий штатский. – Они – дети Проклятых, как и миллионы других. Но никто не будет похож на них. И они будут повсюду. Во всем мире.

Глава 1

Январь 197… года


– Attention! Le train de sept heures a destination de Zurich partira du quai numero douze.[2]

Рослый американец в синем дождевике устремил взгляд к высокому, похожему на пещеру стеклянному куполу женевского вокзала, пытаясь отыскать спрятанные репродукторы. Его костистое лицо приняло удивленное выражение: объявление было сделано по-французски, а он на этом языке почти не говорил и мало что понимал. Тем не менее он уловил слово «Цюрих», что было сигналом. Надо действовать. Откинув прядь светло-каштановых волос, которые то и дело падали ему на глаза, он двинулся к северной части вокзала.

Кругом толпились люди. Они обгоняли американца, со всех сторон торопясь к своим поездам, чтобы отправиться в путешествия по бесчисленным направлениям. Никто, похоже, не обращал внимания на гулко звучащие под сводами стеклянной крыши объявления, которые дикторы произносили металлическими монотонными голосами. Пассажиры, заполнившие женевский вокзал, прекрасно знали, куда им направляться. Был конец недели, только что выпал снег в горах, и воздух на привокзальной площади был свежим и морозным. Все были поглощены своими планами, предстоящими поездками и встречами, и каждая потерянная здесь минута была минутой, украденной у самого себя. Поэтому все спешили.

Американец тоже спешил, ибо и ему предстояла намеченная встреча. Из прозвучавшего объявления он узнал, что цюрихский поезд отбывает от платформы двенадцать. В соответствии с планом он должен был спуститься по пандусу на платформу номер двенадцать, отсчитать семь вагонов с хвоста и зайти в вагон через заднюю дверь. В вагоне он должен найти пятое купе и дважды постучать. Если все в порядке, его впустит директор «Ла Гран банк де Женев» – и это будет кульминацией почти трехмесячных приготовлений. Приготовлений, состоявших из обмена шифрованными телеграммами и из трансатлантических телефонных переговоров, причем переговоры велись только по тем номерам, которые швейцарский банкир считал «чистыми». Все происходило в условиях строжайшей конспирации.

Он не знал, что скажет ему директор женевского банка, но, кажется, знал, почему они действовали с такими предосторожностями. Звали американца Ноэль Холкрофт, правда, Холкрофт была его не настоящая фамилия. Он родился в Берлине летом 1939 года, и в родильном доме его зарегистрировали как Клаузена. Его отец, Генрих Клаузен, был одним из главных стратегов Третьего рейха, финансовым гением, который создал коалицию различных экономических сил, обеспечивших вознесение Адольфа Гитлера к власти.

Генрих Клаузен обрел страну, но потерял жену. Альтина Клаузен была американкой, более того, это была решительная и умная женщина с собственными понятиями о морали и этике. Она рано уяснила, что национал-социалисты не обладали ни тем ни другим, что это кучка параноиков, возглавляемых маньяком и поддерживаемых финансистами, которых интересовала только прибыль.

Однажды теплым августовским днем Альтина Клаузен поставила перед мужем ультиматум, потребовав от него выйти из игры. И, пока не поздно, противопоставить себя и этим параноикам, и этому маньяку. Не веря своим ушам, высокопоставленный нацист выслушал жену и, рассмеявшись, просто отмахнулся от ее ультиматума, посчитав его за нервический бред молодой матери. Или, возможно, за предвзятое суждение женщины, получившей воспитание в слабой и нежизнеспособной общественной системе, которая очень скоро будет растоптана сапогом «нового порядка».

В тот же вечер молодая мать собрала вещи, взяла новорожденного и вылетела одним из последних рейсов в Лондон, чтобы затем отправиться дальше, в Нью-Йорк. На следующей неделе разразился «блицкриг» и пала Польша. Тысячелетний рейх начал свой победный марш, которому суждено было продлиться без малого полторы тысячи дней.

…Холкрофт вышел из здания вокзала и спустился по пандусу к железобетонной платформе… «Четыре, пять, шесть, семь…» Дверь седьмого вагона была открыта. Под ближайшим к двери окном виднелся голубой кружок, обозначавший, что этот вагон обслуживается по более высокому разряду, чем первый класс: просторные купе этого вагона были пригодны для проведения в пути совещаний либо тайных собраний конфиденциального характера. Всем пассажирам была гарантирована полная изоляция от посторонних: у дверей обоих тамбуров стояли вооруженные охранники.

Холкрофт вошел в вагон и повернул налево в коридор. Он проследовал мимо закрытых дверей и остановился у пятой. Дважды постучал.

– Герр Холкрофт, – тихо произнес голос из-за деревянной панели, и, хотя в этих словах был сформулирован вопрос, говоривший произнес их без вопросительной интонации. Он твердо знал, кто за дверью купе.

– Герр Манфреди? – отозвался Ноэль, неожиданно осознав, что на него устремлен взгляд через крошечный глазок в двери купе.

У него возникло странное ощущение – он едва не рассмеялся. Усмехнувшись про себя, подумал, не будет ли герр Манфреди похож на типичного германского шпиона из английских фильмов тридцатых годов.

Дверной замок дважды щелкнул, раздался звук отодвигаемого засова. Дверь отъехала вбок, и образ немца-шпиона из кинобоевика тут же померк. Эрнст Манфреди оказался низеньким плотным господином, которому на вид было много за шестьдесят. Он был абсолютно лыс, с приятным добродушным лицом, но взгляд голубых глаз, увеличенных стеклами очков в металлической оправе, обдавал холодом. Голубые холодные глаза.

– Входите, герр Холкрофт, – сказал Манфреди с улыбкой. И тут же выражение его лица переменилось: улыбка растаяла. – Прошу простить меня. Мне бы следовало сказать «мистер Холкрофт». «Герр», возможно, звучит оскорбительно для вашего уха. Я приношу вам свои извинения.

– Ничего страшного, – сказал Ноэль, переступив порог хорошо обставленного купе. Стол. Два кресла, кровати не видно. Обшитые деревянными панелями стены, на окнах плотные темно-красные бархатные шторы, заглушающие шум вокзала. На столе лампа с абажуром.

– До отправления минут двадцать пять, – сказал банкир. – Времени достаточно. И не беспокойтесь – об отправлении объявят заблаговременно. Поезд не тронется, пока вы не покинете это купе. Вам не придется ехать в Цюрих.

– Я никогда не был в Цюрихе.

– Я убежден, что очень скоро вам представится случай там побывать, – сказал банкир загадочно, знаком приглашая Холкрофта занять кресло за столом.

– Сейчас это к делу не относится, – сказал Ноэль; он сел, расстегнул дождевик, но не снял его.

– Извините, если обидел вас. – Манфреди откинулся на спинку кресла. – Я еще раз приношу вам свои извинения. Мне хотелось бы взглянуть на ваши документы. Пожалуйста, покажите паспорт. И водительские права, а также все бумаги, в которых указаны ваши особые приметы, прививки – все в таком духе.

Холкрофта обуял гнев. Помимо всех неудобств, которые он вынужден терпеть в связи с этим делом, его раздражал покровительственный тон банкира.

– Зачем? Вы же знаете, кто я. Иначе вы бы не открыли мне дверь. У вас, вероятно, моих фотографий и информации обо мне больше, чем у государственного департамента…

– Доверьтесь старику, сэр, – сказал банкир, пожимая плечами, и к нему вновь вернулись любезность и обходительность. – Сейчас вам все станет ясно.

Ноэль нехотя полез в карман пиджака и достал кожаное портмоне, где лежали его паспорт, медицинский сертификат, международные водительские права и два рекомендательных письма, из которых явствовало, что он дипломированный архитектор. Он передал портмоне Манфреди:

– Здесь все. Можете ознакомиться.

С едва ли не большей неохотой банкир открыл портмоне.

– Такое ощущение, что я подглядываю в замочную скважину…

– Так оно и есть, – прервал его Холкрофт. – Я не просил об этой встрече. И, честно говоря, эта поездка в Женеву нарушила мои планы. Я бы хотел поскорее вернуться в Нью-Йорк.

– Конечно, конечно, я понимаю, – тихо сказал швейцарец, изучая документы. – Скажите, какой был ваш первый проект вне Америки?

Ноэль подавил раздражение. Он совершил столь длительное путешествие за океан, так что теперь не было смысла отказываться отвечать.

– В Мексике, – ответил он. – Для треста гостиниц «Альварес». Работы производились к северу от Пуэрто-Вальярта.

– А второй?

– В Коста-Рике. Правительственный заказ. Здание почтового управления в 1973 году.

– Какую сумму составил доход вашей нью-йоркской фирмы в прошлом году? Без издержек.

– Это не ваше дело, черт возьми!

– Уверяю вас, мне эта цифра известна.

Холкрофт, сдаваясь, резко помотал головой.

– Сто семьдесят три тысячи долларов с мелочью.

– Учитывая стоимость аренды помещений, зарплату сотрудников, оплату оборудования и прочие расходы, цифра не очень-то впечатляющая. Вам не кажется? – спросил Манфреди, все еще внимательно рассматривая бумаги.

– Это моя собственная компания. Там минимальный штат сотрудников. У меня нет партнеров, нет жены, нет долгов. Могло быть и хуже.

– Но могло быть и лучше! – сказал банкир, взглянув на Холкрофта. – В особенности если принять во внимание ваш талант.

– Могло быть и лучше.

– Вот и я так думаю, – продолжал швейцарец. Он сложил документы обратно в портмоне, передал его Ноэлю и подался вперед. – Вы знаете, кто был ваш отец?

– Я знаю, кто мой отец. Его зовут Ричард Холкрофт, родом из Нью-Йорка, муж моей матери. Он жив и здоров…

– И на пенсии, – завершил Манфреди. – Он, как и я, банкир, но едва ли похож на наших швейцарских банкиров.

– Он был уважаемым человеком. Его уважают.

– За семейное состояние или за профессиональные достоинства?

– За то и другое, я бы сказал. Я люблю его. Если у вас есть какие-то возражения, держите их при себе.

– Вы преданны. Я уважаю это качество. Холкрофт появился на горизонте, когда ваша мать – женщина потрясающая, между прочим, – переживала тяжелейшие времена. Но давайте не будем лукавить. Забудем о Холкрофте. Я имею в виду вашего настоящего отца.

– Разумеется.

– Тридцать лет назад Генрих Клаузен сделал некоторые распоряжения. Он часто курсировал между Берлином, Женевой и Цюрихом – конечно, не ставя об этом в известность германские власти. Им был подготовлен один документ, против которого мы… – Манфреди сделал паузу и улыбнулся, – …как заинтересованные нейтралы, не могли ничего возразить. К документу прилагалось письмо, написанное Клаузеном в апреле 1945 года. Оно адресовано вам, его сыну.

Банкир потянулся к лежащему на столе коричневому конверту.

– Подождите! – сказал Ноэль. – Это были распоряжения финансового характера?

– Да.

– Тогда это меня не интересует. Передайте деньги благотворительным организациям. Он перед ними в долгу.

– Вряд ли бы вы так легко отказались от этих денег, если бы вам стала известна сумма.

– И какова же она?

– Семьсот восемьдесят миллионов долларов.

Глава 2

Холкрофт недоверчиво воззрился на банкира, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. За вагонным окном звуки вокзала слились в какофонию приглушенных аккордов, едва доносившихся сквозь толстые стенки вагона.

– Но не думайте, что вы можете завладеть сразу всей суммой, – сказал Манфреди, откладывая письмо на край стола. – Там есть некоторые условия, которые, впрочем, для вас не представляют никакой опасности. По крайней мере, насколько нам известно.

– Условия? – Холкрофт понял, что говорит шепотом. Он попытался взять себя в руки. – Какие условия?

– Они изложены очень четко. Эта огромная сумма денег должна быть потрачена на благо людей в разных уголках мира. Ну и, разумеется, какая-то часть денег предназначается лично для вас.

– А что вы имели в виду, сказав, что в условиях нет ничего опасного… насколько вам известно?

Увеличенные стеклами очков глаза банкира моргнули, он отвел на мгновение взгляд, и по его лицу пробежала тень тревоги. Манфреди полез в лежащий на столе кожаный «дипломат» и достал из него длинный тонкий конверт со странными пятнами на обратной стороне. Это были четыре круга, похожие на темные монеты, приклеенные к уголкам конверта.

Манфреди положил конверт под лампу. Круги оказались не монетами, а восковыми печатями. Все печати остались нетронутыми.

– Согласно инструкциям, данным нам тридцать лет назад, этот конверт – в отличие от письма вашего отца – нельзя было вскрывать. Он содержит нечто, не имеющее отношения к договору, который мы составили, и, насколько нам известно, Клаузен не знал о существовании этого конверта. Его письмо убедит вас в этом. Конверт попал к нам в руки спустя несколько часов после того, как курьер доставил нам письмо вашего отца – последнее, что мы получили от него из Берлина.

– И что же здесь?

– Неизвестно. Мы знаем, что здесь находится послание, написанное людьми, которые были в курсе дел вашего отца и которые свято верили в правоту его дела. Они считали его подлинным великомучеником Германии. Нам было поручено передать вам это письмо нераспечатанным. Вам следует прочитать его прежде, чем вы увидите письмо вашего отца.

Манфреди повернул конверт лицевой стороной. Там было что-то написано от руки по-немецки.

– Вы должны расписаться там внизу, чтобы засвидетельствовать, что вы получили его в надлежащем состоянии.

Ноэль взял конверт и прочитал слова, смысл которых остался ему неясен:

«Dieser Brief ist mit ungebrochener Siegel emplangen Worden. Neuaufbau oder Tod».[3]

– Что здесь написано?

– Что вы рассмотрели конверт и обнаружили, что печати не сломаны.

– Я могу быть в этом уверен?

– Молодой человек, вы говорите с директором «Ла Гран банк де Женев»! – Швейцарец не повысил голос, но в его интонации прозвучал упрек. – Вам должно быть достаточно моего слова. И в конце концов, какое это имеет значение?

«Никакого», – подумал Холкрофт, и само собой разумеющийся вопрос заставил его встревожиться:

– А что вы сделаете, когда я подпишу конверт?

Манфреди некоторое время молчал, словно решая, отвечать или нет. Он снял очки, вытащил из нагрудного кармана шелковый платочек и протер стекла. Наконец он произнес:

– Это особо важная информация…

– Но и моя подпись – тоже особо важная, – прервал его Ноэль. – Особо важная!

– Позвольте мне закончить! – возразил банкир, водружая очки на нос. – Я хотел сказать, что эта особо важная информация, возможно, уже более не является актуальной. Столько лет прошло! Конверт следует послать в абонентский ящик в Сесимбру. Это город в Португалии к югу от Лиссабона, на мысе Эспишель.

– Почему эта информация может быть неактуальна?

Манфреди соединил обе ладони.

– Дело в том, что абонентский ящик, куда следует послать письмо, уже не существует. Письмо пролежит какое-то время в отделе невостребованной почты и вернется к нам.

– Вы уверены?

– Да, уверен.

Ноэль полез в карман за ручкой и перевернул конверт, чтобы еще раз взглянуть на восковые печати. «Их не ломали, но, – подумал Холкрофт, – какое это имеет значение, в самом деле?» Он положил конверт перед собой и расписался.

Манфреди поднял руку.

– Вы понимаете – что бы ни содержалось в этом конверте, это не имеет никакого отношения к нашему участию в договоре, разработанном «Ла Гран банк де Женев». С нами никто не консультировался, и мы не были ознакомлены с содержанием этого конверта.

– Вы как будто чем-то встревожены. По-моему, вы только что сказали, что это уже не имеет значения. Это же все так давно было.

– Меня всегда тревожат фанатики, мистер Холкрофт. И ничто и никогда не заставит меня изменить мою точку зрения. Это, знаете ли, типичная банкирская предосторожность.

Ноэль стал ломать печати. Воск от времени затвердел, и ему пришлось приложить немалые усилия. Он распечатал конверт, вытащил оттуда сложенный листок бумаги и развернул его.

Долго пролежавшая в конверте бумага обветшала, из белой превратившись в коричневато-желтую. Текст на английском языке был написан крупными буквами готическим шрифтом. Чернила сильно выцвели, но разобрать буквы еще было можно. Холкрофт сразу взглянул на нижнюю часть листка, ища подпись. Подписи не было. Он начал читать.

Написанное тридцать лет назад послание производило жуткое впечатление: это был какой-то горячечный бред. Можно было подумать, что оно родилось в воспаленном воображении людей с расстроенной психикой, которые собрались в темной комнате и по теням на стене и по собственным догадкам о характере не родившихся еще людей пытались предугадать будущее.

С СЕГО МОМЕНТА СЫН ГЕНРИХА КЛАУЗЕНА ПОДВЕРГАЕТСЯ ИСПЫТАНИЮ. ЕЩЕ ЕСТЬ ТЕ, КТО МОЖЕТ УЗНАТЬ О ЖЕНЕВСКИХ ДЕЛАХ И КТО ПОПЫТАЕТСЯ ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ ЕМУ. ИХ ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ В ЖИЗНИ БУДЕТ СТРЕМЛЕНИЕ УБИТЬ ЕГО, ТЕМ САМЫМ ПОГУБИВ МЕЧТУ, ВЗЛЕЛЕЯННУЮ ТИТАНИЧЕСКИМ ВООБРАЖЕНИЕМ ЕГО ОТЦА.

НО ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ, ИБО НАС – ВСЕХ НАС – ПРЕДАЛИ. И МИР ДОЛЖЕН УЗНАТЬ, КТО МЫ БЫЛИ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, СОВСЕМ НЕ ТЕМИ, КЕМ НАС ВЫСТАВЛЯЮТ ПРЕДАВШИЕ НАС, ИБО ВСЕ ЭТО ЛЖИВЫЕ ИЗМЫШЛЕНИЯ ПРЕДАТЕЛЕЙ. ЭТО НЕ МЫ, И НЕ ГЕНРИХ КЛАУЗЕН В ОСОБЕННОСТИ.

МЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ ВЫЖИВШИЕ ИЗ «ВОЛЬФШАНЦЕ». МЫ НАДЕЕМСЯ, ЧТО НАШИ ИМЕНА ОЧИЩЕНЫ ОТ СКВЕРНЫ И НАША ЧЕСТЬ, КОТОРОЙ МЫ БЫЛИ ПРЕДАТЕЛЬСКИ ЛИШЕНЫ, БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНА.

ПОЭТОМУ ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ» БУДУТ ЗАЩИЩАТЬ СЫНА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА СЫН БУДЕТ СЛУЖИТЬ МЕЧТЕ ОТЦА И ПОКА ОН НЕ ВЕРНЕТ НАМ НАШУ СЛАВУ. НО ЕСЛИ СЫН ОТВЕРГНЕТ ЭТУ МЕЧТУ, ПРЕДАСТ ОТЦА И НЕ ВЕРНЕТ НАМ НАШУ ЧЕСТЬ, ОН ЛИШИТСЯ ЖИЗНИ. ЕГО ВЗОРУ ПРЕДСТАНУТ СТРАДАНИЯ ЕГО ЛЮБИМЫХ, ЕГО СЕМЬИ, ЕГО ДЕТЕЙ, НИКОМУ НЕ БУДЕТ ПОЩАДЫ.

НИКОМУ НЕ ДАНО ПРАВА ВМЕШИВАТЬСЯ. ВЕРНИТЕ НАМ НАШУ ЧЕСТЬ. МЫ В СВОЕМ ПРАВЕ, И МЫ ТРЕБУЕМ.

Ноэль встал, резко отодвинув стул.

– Что это за ерунда?

– Понятия не имею, – тихо ответил Манфреди. Говорил он спокойно, но в его холодных голубых глазах застыла тревога. – Я же сказал, что мы не в курсе…

– Ну так будьте в курсе! – крикнул Холкрофт. – Читайте! Что это за шуты? Они что, писали это в сумасшедшем доме?

Банкир начал читать. Не отрывая глаз от письма, он мягко сказал:

– Да, они были на грани помешательства. Люди, которые утратили надежду.

– Что такое «Вольфшанце»? Что это означает?

– Так называлась ставка Гитлера в Восточной Пруссии, где была совершена попытка покушения на его жизнь. Это был заговор генералов: фон Штауфенберга, Клюге, Хепнера – все они участвовали в заговоре. И все были расстреляны. Роммель успел застрелиться.

Холкрофт не сводил глаз с письма, которое читал Манфреди.

– Вы хотите сказать, что это написали тридцать лет назад те самые люди?

Банкир кивнул и чуть прищурил глаза.

– Да, но только это довольно странный язык – для этих людей подобный стиль в высшей степени не характерен. Это же не что иное, как угроза – что само по себе нелепо. А это были здравомыслящие люди. С другой стороны, время тогда было такое нелепое. Достойнейшие люди, настоящие герои. Они волей-неволей были вынуждены преступить рамки здравомыслия. Они же прошли сквозь ад – нам теперь это даже вообразить невозможно.

– Достойнейшие люди? – недоверчиво переспросил Ноэль.

– Вы только подумайте, что тогда могло значить – быть участником заговора «Вольфшанце»? После была устроена настоящая кровавая баня, по всей Германии расстреливали тысячами, причем многие из расстрелянных понятия не имели о том, что такое «Вольфшанце». Это было очередное «окончательное решение»[4], предлог, с помощью которого были уничтожены в Германии все несогласные. То, что замысливалось как попытка избавить мир от маньяка, обернулось массовым истреблением ни в чем не повинных людей. Те из участников заговора «Вольфшанце», которые выжили, видели все это своими глазами.

– Выжившие, – возразил Холкрофт, – которые очень долго служили маньяку верой и правдой.

– Вы должны понять. И поймете. Это были отчаявшиеся люди. Их завлекли в ловушку, и для них это стало страшной трагедией. Мир, который с их помощью был создан, оказался совсем не тем, о чем они мечтали. Были разоблачены все преступления, о которых они и не помышляли, но снять с себя ответственность они все же не могли. Они ужаснулись тому, что предстало их взору, но им было уже поздно отказываться от той роли, которую они сыграли в истории Третьего рейха.

– Благонамеренные нацисты! – сказал Ноэль. – Я уже слышал об этой странной породе.

– Надо вернуться назад в историю, вспомнить об экономической катастрофе, о Версальском договоре, о пакте в Локарно, о большевистской угрозе, надо принять во внимание десятки прочих факторов, чтобы понять…

– Я понимаю то, что я только что прочел, – ответил Холкрофт. – Эти ваши бедненькие, не понятые миром штурмовики, не задумываясь, смеют угрожать человеку, которого они даже не знают. «Он будет лишен жизни… никому не будет пощады… ни семье, ни друзьям, ни детям». Да это же пахнет убийством. Так что не говорите мне о благонамеренных убийцах!

– Это вопль старых, больных, отчаявшихся людей. Теперь они утратили всякий смысл. Они просто излили собственную боль, страдания, потребность в искуплении… Их уже нет. Пусть они почиют в мире. А теперь прочитайте письмо отца…

– Он не мой отец, – прервал его Ноэль.

– Прочитайте письмо Генриха Клаузена. Тогда вам многое станет ясно. Прочитайте. Нам еще нужно кое-что обсудить, а времени остается мало.

* * *

Мужчина в коричневом твидовом пальто и темной тирольской шляпе стоял у колонны напротив седьмого вагона. На первый взгляд в его внешности не было ничего примечательного, за исключением, пожалуй, бровей. Густые, черные с проседью, они походили на черно-серебряные арки, украшавшие верхнюю часть неприметного лица.

На первый взгляд. Но, присмотревшись к нему, можно было отметить крупные, жесткие, хотя и не грубые черты, выдававшие в нем решительного и волевого человека. Невзирая на сильные порывы ветра, продувавшего насквозь всю платформу, он смотрел не моргая. Он не отрывал взгляда от седьмого вагона.

«Американец выйдет из двери вагона, – думал стоящий у колонны, – и это будет человек, сильно отличающийся от того, кто немногим ранее вошел в ту же дверь. За несколько минут вся жизнь этого американца круто переменится: вряд ли кому из ныне живущих на земле приходилось переживать нечто подобное. И тем не менее все только начиналось, и путешествие, в которое ему суждено было теперь отправиться, никто в современном мире не мог себе даже вообразить. Так что очень важно увидеть его первую реакцию. Более чем важно. Жизненно необходимо».

– Attention! Le trainde sept heures…

Из репродукторов донеслось последнее объявление. В это время на соседний путь к той же платформе прибывал поезд из Лозанны. Через несколько минут платформу запрудят туристы, приехавшие в Женеву на субботу и воскресенье. «Так жители Средней Англии, приезжающие поглазеть на Лондон, создают толчею на вокзале Чаринг-Кросс», – подумал стоящий у колонны человек.

Поезд из Лозанны остановился. Пассажиры хлынули из вагонов.

Внезапно в тамбуре седьмого вагона появилась высокая фигура американца. Дорогу ему преградил носильщик, застрявший в дверях с багажом. В иных обстоятельствах эта задержка могла бы послужить причиной небольшого скандала. Но нынешние обстоятельства для Холкрофта были далеко не обычными. Он не выказал досады: его лицо оставалось невозмутимым, и он спокойно наблюдал за носильщиком. Он словно оцепенел и отвлекся от всего происходящего вокруг, находясь во власти непреодолимого изумления. Об этом свидетельствовало то, как он держал коричневый конверт, прижимая его рукой к груди: ладонь обхватила свернувшийся в трубку конверт, пальцы цепко вцепились в бумагу, словно сжимаясь в кулак.

Документ, написанный много лет назад, и был причиной его оцепенения… Это было чудо, которого они ждали, ради которого они и жили – мужчина у колонны и все те, кто передал ему свою эстафету. Более тридцати лет томительного ожидания. И вот наконец свершилось! Путешествие началось.

Холкрофт смешался с толпой людей и двинулся по пандусу, ведущему к выходу в город. Хотя его то и дело толкали спешащие мимо люди, он, казалось, не обращал никакого внимания на толчею. Его невидящие глаза были устремлены вперед. В никуда.

Внезапно человек у колонны встревожился. Годы тренировки научили его быть готовым к неожиданным событиям – к мельчайшим перебоям в обычном течении событий. И он увидел этот перебой. Двое с лицами, не похожими ни на одно из лиц окружавших их людей, – безрадостные, хмурые, без тени радостного возбуждения, – в их лицах прочитывалась лишь враждебная сосредоточенность.

Они пробирались сквозь толпу, один чуть впереди другого. Их взоры были устремлены на американца, они спешили за ним! Тот, что шел впереди, держал руку в кармане пальто. Тот, что шел сзади, прятал левую руку на груди, за полой расстегнутого плаща. В их невидимых ладонях было зажато оружие! Человек у колонны не сомневался в этом.

Он резким движением отделился от бетонного столба и, расталкивая людей, бросился вперед. Нельзя терять ни секунды! Те двое уже нагоняли Холкрофта. Им нужен конверт! Это было единственно возможное объяснение их поведения. А если так, то, значит, слухи о свершившемся чуде уже вышли за пределы Женевы. Документ, спрятанный в коричневом конверте, был бесценным, а жизнь этого американца настолько ничтожна, что ни у кого не возникнет даже минутного колебания, чтобы лишить его этой жизни. Двое, догонявшие Холкрофта, убьют его из-за конверта – бездумно, безрассудно, как сшибают щелчком букашку с золотого слитка. Но это-то и было безрассудным! Они же не могут знать, что без сына Генриха Клаузена чуда не произойдет!

Двое уже были в нескольких ярдах от Холкрофта. Мужчина с черными бровями метнулся сквозь море туристов, как обезумевший зверь. Он натыкался на людей, на чемоданы, сметая все на своем пути. Оказавшись в футе от убийцы, который спрятал руку под плащом, он сам сунул руку в карман пальто, сжал там рукоятку пистолета и пронзительно крикнул нападавшему:

– Du suchst Clausens Sohn! Das Genfe Dokument![5]

Убийца уже был на середине пандуса, и от американца его отделяло лишь несколько человек. Он услышал слова, обращенные к нему незнакомцем, и обернулся: в его глазах застыл ужас.

Сзади напирала толпа, подталкивая обоих друг к другу. Через мгновение убийца и тайный телохранитель оказались лицом к лицу, словно на крохотном ринге. Мужчина с черными бровями нажал на спусковой крючок спрятанного в кармане пистолета, потом нажал еще раз. Выстрелы не прозвучали, был слышен лишь треск рвущейся ткани пальто. Две пули прошили тело нападавшего: одна попала в нижнюю часть живота, другая в шею. От первого выстрела человек конвульсивно дернулся вперед, от второго его голова откинулась назад и на горле возникла зияющая рана.

Кровь из раны хлынула с такой силой, что забрызгала лица людей, их одежду и чемоданы. Кровь побежала по плащу бурным потоком и собралась в темные озерца на асфальте. Воздух сотрясли крики ужаса.

Телохранитель почувствовал, как чья-то рука впилась ему в плечо. Он обернулся. Это был второй убийца, но в руке у него пистолета не оказалось. Вместо пистолета он держал длинный охотничий нож, направляя лезвие прямо в лицо телохранителю.

«Да это просто дилетант», – подумал человек с черными бровями. И в это мгновение сработали инстинкты, приобретенные после долгих лет выучки. Он быстро отступил в сторону – так тореадор увертывается от бычьих рогов – и вцепился мертвой хваткой в запястье нападавшего. Потом вытащил из кармана пальто правую руку и обхватил пальцы, сжимавшие рукоятку ножа. Рванул запястье врага вниз, одновременно стиснув рукоятку ножа и ломая пальцы нападавшего, направил лезвие ножа ему в живот. Он воткнул нож в мягкие ткани и потом косо вогнал острый клинок меж ребер, перерезав артерии сердца. Лицо врага исказила гримаса страдания, и из его глотки вырвался страшный вопль, мгновенно прерванный смертью.

Тут началась общая суматоха. Толпа стала неуправляемой. Раздался оглушительный визг, лужи крови и распростертые на асфальте тела убитых усилили панику. Но мужчина с черными бровями точно знал, что ему делать. Он вскинул руки к лицу, изобразил испуг при виде крови на своей одежде и поспешил прочь от места убийства, слившись с обезумевшей толпой, которая теперь походила на стадо коров, вырвавшихся за забор бойни.

Он пробежал мимо американца, чью жизнь он только что спас.

* * *

Холкрофт слышал крики. Они проникли сквозь объявшую его пелену, которая затмила ему зрение и слух, затуманила сознание.

Он попытался остановиться и повернуться туда, где началась паника, но толпа едва не сбила его с ног и понеслa вперед к выходу, прижав к бетонной стенке у края пандуса, которая служила перилами. Он вцепился в бетонные перила и стал смотреть назад, но так и не понял, что же там произошло. Правда, он увидел, что на асфальте лежит человек с распоротым горлом, откуда хлещет кровь. Ноэль увидел и второго, распластавшегося на асфальте с широко раскрытым ртом, но потом он уже ничего не видел – людской водоворот захватил его и понес к выходу.

Мимо пробежал мужчина, больно толкнув его в плечо. Холкрофт мельком взглянул на бегущего и заметил перепуганные глаза под двумя полумесяцами густых, черных с проседью бровей.

Итак, произошло ужасное преступление. Попытка ограбления обернулась вооруженным нападением и, возможно, убийством. Мирная Женева перестала быть недоступной насилию, захлестнувшему мрачные улицы ночного Нью-Йорка и трущобы Маракеша.

Но Ноэль не стал забивать себе голову этими мыслями. Его это не касается. Ему сейчас надо думать о другом. Он снова был объят густой пеленой. Сквозь эту пелену, окутавшую его сознание, он с трудом отдавал себе отчет, что отныне его жизнь переменилась безвозвратно.

Он сжал в руке конверт и смешался с толпой орущих людей, которые спешили поскорее выбраться на улицу.

Глава 3

Огромный авиалайнер пронесся над островом Кейл-Бретон и мягко заваливался влево, изменив высоту и курс. Теперь он летел на юго-запад, в сторону Галифакса и Бостона, откуда ему предстояло достичь Нью-Йорка.

Почти весь полет Холкрофт провел в салоне первого класса наверху[6], уединенно сидя в кресле в правом углу, положив черный атташе-кейс на откидной столик. Здесь легче сосредоточиться: любопытные пассажиры-соседи не будут заглядывать через плечо на бумаги, которые он читал и перечитывал снова и снова.

Он начал с письма Генриха Клаузена – этого незнакомца, чье незримое присутствие сопровождало его всю жизнь. Это был фантастический документ. В нем содержалась столь опасная информация, что Манфреди от имени совета директоров банка попросил немедленно уничтожить его. Ибо в письме подробно рассказывалось о происхождении многих миллионов, положенных на счета женевского банка три десятилетия назад. Хотя большинство их источников были неприкосновенны с точки зрения закона – это были деньги, украденные ворами и убийцами из казны государства воров и убийц, – иные источники не были столь неуязвимы для правосудия. На протяжении всей войны Германия занималась грабежом. Она насиловала свой собственный народ и народы Европы. Несогласные внутри страны были обчищены до нитки, побежденные соседи безжалостно обворованы. Если бы воспоминания об этих государственных кражах всплыли на поверхность, международный суд в Гааге мог бы наложить многолетний арест на вклады сомнительного происхождения.

– Уничтожьте это письмо, – сказал ему Манфреди. – Важно лишь, чтобы вы поняли, почему он сделал то, что сделал. Методы, которыми пользовались эти люди, неважны – они лишь осложняют это и без того запутанное дело. Но существуют еще люди, которые захотят убрать вас с дороги. В дело могут вмешаться другие воры – ведь речь идет о сотнях миллионов долларов…

Ноэль перечитал письмо, наверное, в двадцатый раз. И всякий раз, вчитываясь в текст, он пытался восстановить в своем воображении облик человека, написавшего это письмо. Своего настоящего отца. Он не знал, как выглядел Генрих Клаузен: мать уничтожила все фотографии, все письма, все документы, имевшие какое-либо касательство к человеку, которого она ненавидела всеми фибрами своей души.

«Берлин, 20 апреля 1945 года


Сын мой!


Я пишу эти строки в то время, когда армии рейха терпят сокрушительные поражения на всех фронтах. Скоро падет Берлин, город, в котором свирепствуют огонь и смерть. Что ж, значит, так тому быть. Я не буду терять время, рассказывая тебе о том, что произошло или что могло бы произойти. О преданных идеях, о торжестве зла над добром вследствие подлого предательства морально обанкротившихся вождей. Рожденные в аду взаимные обвинения и упреки всегда сомнительного свойства, и их происхождение с легкостью приписывается козням дьявола.

Вместо этого я хочу, чтобы мои поступки говорили сами за себя. Ими ты, возможно, сможешь гордиться. И я молю тебя вот о чем.

Следует искупить вину. К такому выводу я пришел. Точно так же и два моих ближайших друга и соратника, чьи имена ты узнаешь из прилагаемого документа. Искупить же должно все те разрушения, которые мы причинили, и предательства столь чудовищные, что мир не сможет забыть о них. Или простить их. И то, что мы совершили, совершено в надежде заслужить хоть толику прощения.

Пять лет назад твоя мать приняла решение, которое я не сумел оценить, настолько слепо был предан „новому порядку“. Две зимы назад – в феврале 1943 года – правота слов, произнесенных ею в порыве ярости, слов, которые я высокомерно отверг, посчитав их ложью, вскормленной теми, кто ненавидел наше отечество, подтвердилась. Мы, кто трудился в тайных лабораториях политической и финансовой системы страны, оказались обманутыми. За прошедшие с тех пор два года стало ясно, что Германию ждет неминуемое поражение. Мы притворялись, что не верим в это, но в глубине сердца мы знали, что так и будет. И другие тоже это знали. И они утратили бдительность. Все творимые втайне ужасы обнаружились, обман раскрылся.

Двадцать пять месяцев назад я выработал план и заручился поддержкой друзей в министерстве финансов. Они с готовностью согласились со мной. Перед нами встала задача: перевести огромные суммы денег в нейтральную Швейцарию – средства, которые в один прекрасный день должны пойти на оказание помощи и содействия тысячам и тысячам, чьи жизни были сломаны неслыханными злодеяниями, совершавшимися во имя Германии дикарями, понятия не имевшими о германской чести.

Теперь мы знаем все о концлагерях. Их названия останутся в истории мрачными призраками. Белзен, Дахау, Освенцим.

Нам стало известно о массовых казнях беспомощных людей, взрослых и детей, которых выстраивали вдоль траншей, вырытых их же руками, а затем расстреливали.

Мы узнали о крематориях – о господи всеблагой! – о печах для сожжения человеческой плоти. О душе, из которого струилась не животворная вода, а смертоносный газ. О невыносимых, мерзких опытах, которые осуществлялись людьми, находившимися в здравом рассудке, по приказу безумных практиков медицинской науки, неведомой человечеству. Наши сердца обливаются кровью, когда мы представляем себе эти бесчисленные жертвы, мы выплакали глаза, но наши слезы уже ничему и никому не помогут. Наш ум, однако, не столь беспомощен. У нас есть план.

Следует искупить вину.

Мы не в силах оживить мертвых. Мы не в силах вернуть то, что было жестоко отнято. Но мы может отыскать всех тех, кто выжил, и детей тех, кто выжил или был уничтожен, и сделать для них все, что в наших силах. Их надо искать по всему миру, чтобы доказать им: они не забыты. Нас обуревает стыд, и мы хотим им помочь. Лишь с этой целью мы сделали то, что сделали.

Я ни на минуту не тешу себя иллюзией, что эти наши действия способны искупить все грехи, все те преступления, к которым мы невольно стали причастны. И все же мы делаем, что в наших силах, – я делаю, что в моих силах, – ибо в памяти звучат предостережения твоей матери. О всемогущий боже, почему я не послушался тогда этой великой и мудрой женщины?

Но возвращаюсь к нашему плану.

Используя американский доллар как надежный эквивалент валют, мы намеревались переводить ежемесячно десять миллионов. Сумма может показаться чрезмерной, но не настолько, если учесть оборот капиталов, с которыми имело дело министерство финансов в самый разгар войны. Мы превзошли эту цифру.

По каналам министерства финансов мы присвоили средства из сотен различных источников как внутри рейха, так и большей частью извне – средства, поступавшие из-за неуклонно расширявшихся границ Германии. Нам удавалось уклоняться от налогов и получать гигантские суммы из министерства вооружения под несуществующие военные заказы; мы утаивали зарплату, поступавшую солдатам вермахта; деньги, пересылавшиеся на оккупированные территории, постоянно „терялись“ в пути. Средства от продажи экспроприированных состояний, реквизированных предприятий, личные накопления, доходы частных компаний поступали не в государственный бюджет рейха, а на наши тайные счета. Деньги, вырученные от продажи произведений искусства из музеев завоеванных стран, использовались для нашего дела. Это был гениальный план, гениально проводившийся в жизнь. На какой бы риск мы ни шли, какие бы опасности нас ни подстерегали – а они происходили ежедневно, – все это казалось нам несущественным в сравнении с нашим кредо: следует искупить вину.

И все же никакой план не может считаться успешным до тех пор, пока не гарантируется выполнение поставленных целей. Военно-стратегический план захвата порта, который затем сдается неприятелю, нанесшему удар с моря, вообще не может называться стратегическим. Следует принять во внимание возможные удары с любой стороны, любые неожиданности, способные нарушить ход операции. Необходимо предугадать, насколько это возможно, любые возможные перемены, которые могут произойти с течением времени, и обеспечить выполнение даже весьма отдаленных задач. В сущности, следует воспользоваться самим ходом времени в интересах стратегии. И нам удалось это осуществить благодаря условиям, сформулированным далее в прилагаемом документе.

Мы были бы благодарны всевышнему, если бы нам удалось помочь жертвам и всем уцелевшим гораздо раньше, чем предусмотрено нашим планом и что позволяют наши расчеты. Но в этом случае может быть привлечено нежелательное внимание к суммам, которые мы утаили, к вкладам, которые мы сделали. Тогда все погибло! Чтобы наш стратегический план успешно осуществился, должно смениться, по крайней мере, одно поколение. Но даже тогда риск будет велик, хотя время уменьшит его опасность.

Сирены воздушной тревоги воют без устали. Так что, если говорить о времени, его у меня осталось немного. Я и оба моих друга ждем только подтверждения того, что это письмо доставлено в Цюрих тайным курьером. Когда мы узнаем, что оно пришло по назначению, мы реализуем заключенный нами пакт. Пакт со смертью – каждый своей собственной рукой.

Внемли моей мольбе. Помоги нам обрести успокоение. Следует искупить вину.

Вот наш завет, сын. Мой единственный сын, которого я не знаю, но которому я поверил свою печаль. Живи с ней, чти ее, ибо я прошу тебя совершить благородное деяние.

Твой отец

Генрих Клаузен».

Холкрофт положил письмо на стол текстом вниз и посмотрел сквозь иллюминатор на голубое небо над облаками. Вдали виднелся дымовой шлейф другого самолета. Он пробежал взглядом вдоль белой полоски, пока не наткнулся на серебряную точку на краю неба.

Он стал думать о письме. В который уже раз. Письмо слишком сентиментально! Эти исполненные мелодраматизма фразы были явно из другой эпохи. Что, впрочем, не ослабляло силу воздействия письма, напротив, добавляло убедительности тому, что было в нем сказано. Искренность Клаузена нельзя было подвергнуть сомнению, этот крик вырвался из души.

О чем, к сожалению, в письме упоминалось лишь мимоходом, так это о самом гениальном плане. Гениальном по своей простоте, необычном в смысле использования фактора времени и финансовых законов, с помощью которых этот план одновременно проводился в жизнь и надежно защищался. Ибо те трое поняли, что значительная сумма, которую они утаили, была так велика, что ее невозможно было спрятать на дне озера или в банковском сейфе. Сотни миллионов долларов должны были вращаться в международной финансовой сфере, и их сохранность ни в коем случае не должна была зависеть от нестойких валют или жуликоватых брокеров, которые могли бы втихаря конвертировать и распродавать эти сомнительные вклады.

Большие деньги надо было положить на депозит и ответственность за их неприкосновенность возложить на одно из наиболее почтенных в мире учреждений – «Ла Гран банк де Женев». Подобное учреждение просто не могло бы допустить никаких злоупотреблений, если бы встал вопрос о снятии вклада: это была финансовая скала. Все условия договора, заключенного с вкладчиками, должны были строго соблюдаться. Все было абсолютно легально с точки зрения швейцарских законов. Сделка была тайная – как это обычно и бывает в подобных делах, – но неукоснительно связанная уважением к существующему законодательству и в этом смысле полностью созвучная времени. Букву контракта невозможно было нарушить; цели же контракта излагались в сопутствующем письме.

Даже допустить возможность обмана или нарушения условий договора было немыслимо. Тридцать лет… пятьдесят лет… для финансового календаря это был весьма незначительный срок.

Ноэль потянулся к атташе-кейсу и раскрыл его. Он сунул письмо в кармашек и достал документ, составленный советом директоров «Ла Гран банк де Женев». Документ был заключен в кожаную папку, точно завещание, – чем он до некоторой степени и являлся. Он откинулся на спинку кресла и отогнул металлический зажим, после чего папка раскрылась, и его взору предстала первая страница документа.

«Мой завет», – мысленно повторил Холкрофт.

Он побежал глазами по строчкам, уже ставшим ему знакомыми, перелистывал странички, останавливаясь на наиболее важных пунктах.

Друзей Клаузена и его сообщников по этой суперкраже звали Эрих Кесслер и Вильгельм фон Тибольт. Эти имена имели значение не столько для того, чтобы установить личность обоих, сколько для поиска их оставшихся в живых старших детей. Это было первое условие договора. Хотя официальным распорядителем вклада являлся некий Ноэль С. Холкрофт, американский гражданин, депозит мог быть выдан лишь по предъявлении подписей старших детей всех троих вкладчиков и лишь в том случае, если директора женевского банка удостоверялись в том, что каждый ребенок соглашался с условиями и целями, поставленными вкладчиками относительно расходования этих средств.

Если же отпрыски вкладчиков чем-то не устраивали директоров «Ла Гран банк де Женев» или если их сочли бы некомпетентными для выполнения условий контракта, следовало обратиться к их младшим братьям или сестрам с целью установления их соответствия этим условиям. Если же все дети будут сочтены не соответствующими возложенной на них миссии, многомиллионный депозит должен будет дождаться детей в следующем поколении, когда вскроются новые конверты с последующими инструкциями, и сделают это еще не родившиеся на свет чиновники женевского банка. Словом, выход из возможного затруднения был обескураживающий: в следующем поколении!

ЗАКОННЫЙ СЫН ГЕНРИХА КРАУЗЕНА В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ НОСИТ ИМЯ НОЭЛЯ ХОЛКРОФТА, ЖИВЕТ С МАТЕРЬЮ И ПРИЕМНЫМ ОТЦОМ В АМЕРИКЕ. В ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ДЕНЬ, НАЗНАЧЕННЫЙ ДИРЕКТОРАМИ «ЛА ГРАН БАНК ДЕ ЖЕНЕВ», – НЕ МЕНЕЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ И НЕ ПОЗЖЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ С НАСТОЯЩЕГО МОМЕНТА, – СЛЕДУЕТ ВСТУПИТЬ В КОНТАКТ С ВЫШЕОЗНАЧЕННЫМ ЗАКОННЫМ СЫНОМ ГЕНРИХА КЛАУЗЕНА И ОЗНАКОМИТЬ ЕГО С ЕГО ОБЯЗАННОСТЯМИ. ЕМУ СЛЕДУЕТ РАЗЫСКАТЬ СВОИХ СОНАСЛЕДНИКОВ И РАЗМОРОЗИТЬ ВКЛАД В СООТВЕТСТВИИ С УСЛОВИЯМИ, ИЗЛОЖЕННЫМИ ДАЛЕЕ. ОН СТАНЕТ РАСПОРЯДИТЕЛЕМ ЭТОГО ВКЛАДА, КОТОРЫЙ СЛЕДУЕТ РАСПРЕДЕЛИТЬ МЕЖДУ ВСЕМИ ЖЕРТВАМИ ХОЛОКОСТА[7], МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ ИХ СЕМЕЙ И ОСТАВШИМИСЯ В ЖИВЫХ РОДСТВЕННИКАМИ.

Трое немцев изложили причины, по которым они избрали сына Клаузена как главного распорядителя депозита. Ребенок попал в семью достойную и богатую – в американскую семью, помимо всего прочего. Все детали первого брака его матери и ее бегства из Германии держались втайне ее преданным супругом Ричардом Холкрофтом. И чтобы обеспечить эту тайну, 17 февраля 1942 года в Лондоне было составлено свидетельство о смерти младенца мужского пола по фамилии Клаузен, а в Нью-Йорке было соответственно выдано свидетельство о рождении ребенка мужского пола по фамилии Холкрофт. Последующие годы должны были и вовсе предать все эти события смутного прошлого полному забвению. Младенец Клаузен должен был превратиться в мужчину Холкрофта, который не будет связан никакими узами со своим прошлым. И все же это прошлое невозможно было перечеркнуть, и поэтому он был идеальным кандидатом на уготованную ему роль, удовлетворяющим требованиям и целям составленного контракта.

В Цюрихе создавалось международное агентство по контролю за распределением вклада, в то же время источник этих средств должен был содержаться в секрете. И если бы потребовался некто, кто мог бы выступить в качестве доверенного лица, им должен был стать американский гражданин Холкрофт, имена же прочих не следовало упоминать. Никогда. Они же были детьми нацистов, и их разоблачение немедленно возбудило бы подозрения, возникла бы необходимость проверить источник этого депозита, который неминуемо бы вскрылся. И если бы этот депозит подвергся проверке и его источники стали бы известны хоть в наималейшей степени, тут же всплыли бы уже давно позабытые конфискации и экспроприации. И международные суды потонули бы в исках претендентов…

Но в случае, если доверенное лицо не имело бы никакого отношения к нацистскому прошлому, то не было бы и повода для тревоги, для подозрений, для проверки, не будет и требований о возмещении ущерба по тем давним экспроприациям и конфискациям. Он будет действовать заодно с двумя другими, и каждый будет обладать правом голоса, но лишь он один может действовать в открытую. Дети Эриха Кесслера и Вильгельма фон Тибольта должны оставаться в тени.

Ноэль опять подумал, кто же такие, эти «дети» Кесслера и фон Тибольта. Скоро он узнает.

Последнее условие контракта было не менее поразительным, чем все ему предшествующие. Деньги следовало распределить соответствующим образом в течение шести месяцев после размораживания счета. Данное условие обязывало всех троих отпрысков полностью посвятить себя возложенной на них миссии. Это и было как раз то, чего требовали вкладчики: абсолютной преданности делу. Отныне все трое перестают принадлежать себе, в их судьбе должны произойти глубокие перемены: они должны пожертвовать частью своей жизни. Но беззаветная преданность делу требует вознаграждения. И поэтому в конце шестимесячного срока в случае успешного завершения операции по распределению этих средств жертвам «Холокоста» цюрихское агентство прекратит свое существование, а каждый из троих потомков получит по два миллиона долларов.

Два миллиона долларов. За шесть месяцев.

Два миллиона!

Ноэль стал размышлять, что все это значило для него в личном и профессиональном плане. Это была свобода.

Манфреди сказал, что он талантлив. Да, он был талантлив, но зачастую его талант крайне редко проявлялся в его творениях. Ему приходилось заключать контракты, которые он предпочел бы отвергнуть; составляя проекты, он вынужден был идти на уступки там, где архитектурная интуиция подсказывала ему не уступать; приходилось отказываться от интенсивной работы, ибо финансовые затруднения вынуждали его тратить время на выполнение куда менее предпочтительных заказов. Он постепенно становился циничным.

Ничто в этом мире не вечно, но когда приходится постоянно делать скидку на фактор физического износа, то и сам неминуемо подвергаешься моральной амортизации. Никто не знал этого лучше его, архитектора, некогда обладавшего обостренным чувством совести. Возможно, он вновь обретет это утраченное чувство. Когда получит свободу. С двумя миллионами долларов.

Холкрофта удивили собственные мысли. Он уже принял решение. Он был готов поступить так, как не собирался поступать до тех пор, пока не обдумает это предложение. Во всех мельчайших деталях. И теперь он собирался выкупить свою столь неуместную в современном мире совесть за деньги, которые, как он уверял себя, способен был отвергнуть.

Так что же они собой представляют, эти дети Эриха Кесслера и Вильгельма фон Тибольта? Одна была женщина, а другой – ученый. Но, помимо разницы в поле и в профессии, они были причастны к той жизни, о которой он почти ничего не знал. Они были там. Они все видели. Они были достаточно взрослыми детьми тогда – и не могли забыть… Они жили в страшном демоническом мире, имя которому было Третий рейх. Ему, американцу, будет о чем их порасспросить.

Порасспросить? О чем?

Но он уже все решил. Он сказал Манфреди, что ему потребуется какое-то время, по крайней мере, несколько дней, прежде чем он сможет решить.

– Неужели у вас в самом деле есть выбор? – спросил его швейцарский банкир.

– Разумеется, есть, – ответил Ноэль. – Я не продаюсь ни при каких обстоятельствах. И меня не страшат угрозы, посланные мне тридцать лет назад бандой маньяков.

– И правильно. Обсудите все с матерью.

– Как? – изумился Холкрофт. – Мне казалось, вы сказали, что…

– Что все должно остаться в полной тайне? Да, но для вашей матери сделано единственное исключение.

– Почему же? Мне кажется, она уж должна быть последней, кому…

– Она – первая! И единственная. Она оценит это доверие.

Манфреди прав. Если он согласится, то ему волей-неволей придется приостановить дела своей компании и начать кругосветное путешествие в поисках детей Кесслера и фон Тибольта. Это возбудит любопытство матери, а она не та женщина, которая может оставить свое любопытство неудовлетворенным. Она начнет докапываться, и, если случайно ей станет известно о миллионах, спрятанных в Женеве, и о роли Генриха Клаузена в этой гигантской краже, она может взорваться. Ведь в ее памяти были еще живы воспоминания о параноических бандитах из Третьего рейха. И если она обнародует то, что станет ей известно, международный суд наложит на депозит бессрочный арест.

– А если она не поверит?

– Вы должны ее убедить. Это письмо убедительно, и, если потребуется, мы тоже вмешаемся. В любом случае было бы полезно знать о ее реакции, пока мы не приступили к делу.

Какова же будет ее реакция? Ноэль ломал голову, думая об этом. Альтина была не из тех заурядных матерей, каких тысячи. Он-то очень рано понял, что его мать – натура особенная. Она совсем не соответствовала стандартному представлению о богатой манхэттенской матроне. Здесь, в кругах нью-йоркской знати, ее подстерегали всевозможные ловушки: лошади, яхты, уикенды, проводившиеся на роскошных курортах в Калифорнии, но ей была чужда безоглядная погоня за успехом в обществе и за престижем.

Она уже прошла через все это. Позади у нее бурная жизнь в Европе тридцатых годов, где она оказалась, будучи молодой бесшабашной американкой, у чьих родителей осталось какое-никакое состояние после финансового краха и которые предпочитали жить, сторонясь своих менее удачливых конкурентов. Она вращалась в высших слоях британской аристократии, в кругу завсегдатаев парижских кафе, водила знакомства с энергичными новыми хозяевами Германии. И из этих бурных лет она вынесла трезвость ума и спокойствие души, порожденные любовью, усталостью, ненавистью и яростью.

Альтина была человеком особого склада, в равной степени друг и мать; их дружба была глубока и не требовала постоянного подтверждения. В каком-то смысле, думал Холкрофт, она была ему даже больше другом, чем матерью, ибо последняя роль никогда ее не удовлетворяла вполне.

– Я совершила в жизни слишком много ошибок, мой милый, – сказала она ему однажды, смеясь, – чтобы доверять силе авторитета, который имеет биологическое происхождение.

И вот теперь ему предстояло попросить ее вспомнить о человеке, которого она в течение долгих лет старалась забыть. Испугает ли это ее? Вряд ли. Усомнится ли она в целях, которые изложены в переданном ему Манфреди документе? Вряд ли, если прочитает письмо Генриха Клаузена. Какие бы воспоминания ни уязвляли ее душу, его мать была женщиной умной и чувствительной. Люди меняются, им ведомо чувство раскаяния. Ей придется это признать, сколь бы неприятным для нее ни было это признание в данных обстоятельствах.

Наступил конец недели. Завтра воскресенье. Мать с отчимом проводили выходные за городом, в Бедфорд-Хиллс. Завтра утром он поедет туда и поговорит с ней.

А в понедельник предпримет первые шаги, чтобы приготовиться к возвращению в Швейцарию, где ему надо разыскать пока еще неизвестное агентство в Цюрихе. В понедельник начнется охота.

Ноэль вспоминал свой разговор с Манфреди. Вот что тот сказал ему на прощание:

– У Кесслера было два сына. Старший, Эрих, названный в честь отца, – профессор истории в Берлинском университете. Младший, Ганс, – врач, живет в Мюнхене. Насколько мне известно, у обоих весьма высокая репутация в их кругах. Они поддерживают тесные контакты друг с другом. Если Эриху станет все известно, он может потребовать, чтобы и брата включили в дело.

– Это возможно?

– В документе ничего не говорится о том, что это невозможно. Хотя сумма вознаграждения остается неизменной и каждая семья имеет право лишь на один голос.

– А что с детьми фон Тибольта?

– Боюсь, тут совсем иной случай. Для вас это может вырасти в целую проблему. Как явствует из послевоенных документов, мать с двумя детьми уехала в Рио-де-Жанейро. Лет пять-шесть назад они исчезли. То есть в буквальном смысле. Полиция не располагает никакой информацией о них. Ни адреса, ни места работы, ни местожительства. Это странно, потому что их мать какое-то время весьма преуспевала в бизнесе. И никто, похоже, не знает, что там произошло, а если кто и знает, то не спешит об этом рассказывать.

– Вы говорите, с двумя детьми? Кто они?

– Вообще, их трое. Самый младший ребенок – дочка Хелден. Она родилась после войны, в Бразилии, ее зачали, очевидно, в самые последние дни существования рейха. Старший ребенок – тоже дочь, Гретхен. Средний ребенок – сын Иоганн.

– Вы говорите, они исчезли?

– Возможно, это слишком сильно сказано. Мы же банкиры, а не детективы. Мы не проводили тщательного расследования. Бразилия ведь такая большая страна. Ваши же расследования должны быть в высшей степени тщательными. Дети должны быть найдены. Это первое условие контракта. Если оно не будет выполнено, счет невозможно будет разморозить.

…Холкрофт закрыл папку и положил ее в атташе-кейс. Его пальцы случайно коснулись листка бумаги, на котором печатными буквами тридцать лет назад было написано странное послание уцелевших участников заговора «Вольфшанце». Манфреди и тут был прав: старые больные люди, отчаянно пытавшиеся сыграть свою последнюю роль в драме будущего, которое они с трудом могли предвидеть. Если бы они его предвидели, они бы обратились к «сыну Генриха Клаузена». Просили бы, а не грозили. Эта угроза была для него загадкой. Почему они ему угрожали? И опять Манфреди прав. Это странное послание теперь утратило всякий смысл. Теперь думать надо было о другом.

Холкрофт поймал взгляд стюардессы, которая болтала с двумя мужчинами, сидящими за столиком через проход, и жестом попросил принести ему еще шотландского виски. Она приветливо улыбнулась в ответ и кивнула, как бы отвечая, что принесет стакан через минуту. Он опять погрузился в свои раздумья.

Теперь его обуревали неизбежные сомнения. Готов ли он посвятить себя делу, которое отнимет у него, по крайней мере, год жизни? Да и сам этот план был настолько грандиозным, что сначала требовалось выяснить, подходит ли он сам для его выполнения, а потом уж решать, подходят ли для него дети Кесслера и фон Тибольта, если, разумеется, он сумеет их разыскать.

Ему снова вспомнились слова Манфреди: «Неужели у вас есть выбор?» Ответить на этот вопрос можно было «да» и «нет». Два миллиона долларов, гарантировавшие ему личную свободу, – искушение, которому трудно противостоять. Его сомнения были оправданны, но с профессиональной точки зрения все шло как нельзя хорошо. У него была высокая репутация, его талант признавали многие заказчики, количество которых все увеличивалось и которые, в свою очередь, рекомендовали его новым заказчикам. Что произойдет, если он внезапно приостановит дело? Какие последствия будет иметь его решение сейчас выйти из конкурентной борьбы за дюжину выгодных контрактов? Эти вопросы следовало глубоко обдумать, деньги для него все-таки не главное.

И все же, размышляя об этом, Ноэль понял, что сомнения бессмысленны. В сравнении с его… заветом… эти сомнения просто несущественны. Какими бы ни были его личные интересы, уже давно пора было отдавать миллионы долларов уцелевшим жертвам неслыханных в истории человеческих зверств. Это была святая обязанность, которую невозможно было отвергнуть. Сквозь годы к нему воззвал голос страдающего человека, который был его неизвестным отцом. Он и сам не мог себе толком объяснить, почему он не в силах остаться глухим к этому призыву. Он просто не мог остаться равнодушным к этому страдальцу. Утром он поедет в Бедфорд-Хиллс и поговорит с матерью.

Холкрофт поднял взгляд, недоумевая, куда же запропастилась стюардесса с его виски. Она стояла у тускло освещенного прилавка, служившего стойкой бара в салоне для отдыха «Боинга-747». С ней были и те двое, которые недавно сидели за столиком напротив. К ним присоединился теперь третий. Еще один человек сидел в дальнем углу салона и читал газету. Двое, разговаривающие со стюардессой, много пили, а третий, словно пытаясь не отставать от них, притворялся более пьяным, чем был на самом деле. Стюардесса заметила взгляд Ноэля и вздернула брови в притворном отчаянии: мол, что я могу поделать! Она уже давно наполнила его стакан, но кто-то из пьяных расплескал виски, и теперь девушка вытирала прилавок салфеткой. Новый приятель двух пьяных вдруг споткнулся о вертящийся табурет и, потеряв равновесие, упал. Стюардесса бросилась к нему на помощь. Другой пассажир захохотал и водрузился на соседний табурет. Третий потянулся к стоящему на прилавке стакану. Четвертый пассажир негодующе поглядел на пьяных и зашуршал газетой, словно выражая свое недовольство. Ноэль уставился в иллюминатор, не желая встревать в это происшествие.

Через несколько минут стюардесса подошла к его креслу.

– Прошу прощения, мистер Холкрофт. Шалуны они и есть шалуны, даже на трансатлантическом лайнере. Вы заказывали виски со льдом, если не ошибаюсь?

– Да. Спасибо. – Ноэль взял стакан из рук привлекательной девушки и взглянул ей з глаза. Ее взгляд, кажется, говорил: «Спасибо вам, хороший человек, что вы не ведете себя, как эти ублюдки». В других обстоятельствах он, возможно, продолжил бы с ней разговор, но теперь надо было думать о другом. Он мысленно перебирал то, что ему предстояло сделать в понедельник. Закрыть офис было несложно, у него небольшой штат: секретарша и два чертежника, которых он с легкостью мог порекомендовать коллегам, возможно, они получат даже более высокое жалованье. Но какого черта «Холкрофт инкорпорейтед» в Нью-Йорке должна закрываться как раз в тот момент, когда ей уже прочат множество заказов, способных обеспечить, по крайней мере, тройное увеличение штата сотрудников и увеличение вчетверо годового дохода! Объяснения придется давать предельно убедительные.

Вдруг один из пассажиров в дальнем конце салона вскочил на ноги и издал дикий вопль. Он изогнулся, ловя ртом воздух, схватился за живот, потом за грудь. И рухнул на деревянный столик, где стопками лежали журналы и книжечки с расписаниями авиарейсов, судорожно извиваясь, глаза у него были широко раскрыты, вены на шее покраснели и набухли. Он дернулся вперед и распростерся на полу.

Это был третий – тот, что присоединился к двум пьяным, разговаривавшим у стойки бара со стюардессой.

Началась паника. Стюардесса метнулась к упавшему пассажиру, внимательно его осмотрела и стала действовать согласно инструкции. Она попросила всех троих пассажиров оставаться на своих местах, подложила подушку под голову лежащего и, вернувшись к стойке, вызвала по селектору подмогу. Тотчас по винтовой лесенке снизу поднялся стюард, вслед за ним появился командир корабля в форме авиакомпании «Бритиш эйруэйз». Они стали совещаться со стюардессой, стоя над бездыханным телом. Стюард быстро прошел к лесенке, спустился вниз и через несколько минут вернулся с папкой. Это был, очевидно, список пассажиров.

Командир обратился ко всем находящимся в салоне:

– Прошу вас занять свои места внизу. На борту находится врач. Сейчас его вызовут. Спасибо.

Когда Холкрофт спускался вниз, мимо него прошмыгнула стюардесса с одеялом. Он слышал, как командир корабля отдает приказ через переговорник:

– Свяжитесь с аэропортом Кеннеди и вызовите «Скорую». Пассажир Торшон. Сердечный приступ, по-моему.

Врач склонился над неподвижным телом, лежащим на диване у стены салона. Потом он попросил принести фонарик. Второй пилот бросился в кабину и вернулся с фонариком. Врач раскрыл веки Торнтона, потом обернулся к командиру и пригласил его отойти в сторону. Он хотел сообщить нечто важное. Командир склонился ближе, и врач зашептал ему на ухо:

– Этот человек мертв. Трудно сказать пока, отчего наступила смерть – необходимо сделать анализ крови и вскрытие, но едва ли у него был сердечный приступ. Мне кажется, его отравили. Видимо, стрихнином.

* * *

Инспектор таможенной службы сразу затих. За его столом сидел детектив из отдела убийств авиатранспортной полиции Нью-Йорка. Перед ним лежал список пассажиров рейса «Бритиш эйруэйз». Инспектор неподвижно застыл в неловкой позе сбоку от стола с тревожным выражением на лице. У стены сидели командир «Боинга» и стюардесса из салона первого класса. Детектив недоверчиво смотрел на таможенного инспектора.

– Так вы уверяете, что двое пассажиров сошли с этого самолета, проникли через закрытый для посторонних коридор в охраняемый сектор таможенного контроля и исчезли?

– Я не могу этого объяснить, – сказал инспектор, горестно качая головой. – Такого раньше не случалось.

Детектив обратился к стюардессе:

– Вы уверены, мисс, что они были пьяны?

– Теперь сомневаюсь, – ответила девушка. – Теперь я уже так не думаю. Выпили они порядочно. Это я могу точно сказать – ведь я их обслуживала. Но вели они себя спокойно.

– Они могли выливать спиртное куда-нибудь? Я имею в виду, могли ли они не выпить?

– Выливать – но куда? – спросила стюардесса.

– Ну, не знаю. В пустые пепельницы, под подушки кресел. Чем у вас там застелен пол?

– Мягким ковром, – ответил пилот.

Детектив обратился к стовшему в дверях полицейскому:

– Свяжитесь по переговорнику с судмедэкспертом и попросите его обследовать ковер, подушки кресел и пепельницы. Пусть проверят все изнаночные части. Если там обнаружат влагу, пусть доложат.

– Слушаю, сэр! – И полицейский закрыл за собой дверь.

– Разумеется, – начал командир «Боинга», – разные люди способны выпить разное количество спиртного.

– Но не такое же, о котором говорит юная леди! – возразил детектив.

– Господи, но почему это так важно? – воскликнул командир. – Конечно, это именно те, кого вы ищете. Они, как вы выразились, исчезли. Следовательно, все было заранее спланировано.

– Тут все важно, – заметил детектив. – Мы можем сравнить случившееся с аналогичными преступлениями, совершенными ранее. Нам важно все. Ох уж эти безумцы. Богатые безумцы, которые бродят по всему миру в поисках острых ощущений и получают удовольствие, будучи навеселе, неважно от чего – от алкоголя или наркотиков. Насколько мы понимаем, те двое даже не были знакомы с Торнтоном. Ваша стюардесса показала, что они познакомились в салоне. Почему же они его убили? И если это так, то почему так зверски? Это и впрямь был стрихнин, командир, и поверьте мне, это жестокое убийство.

Зазвонил телефон. Таможенный инспектор снял трубку и, выслушав, передал ее детективу авиатранспортной полиции.

– Это из государственного департамента. Вас.

– Госдеп? Говорит лейтенант Майлз, нью-йоркская авиатранспортная полиция. У вас есть информация, о которой я запрашивал?

– Есть, но вам она не понравится…

– Погодите. – Майлз опустил трубку, потому что дверь распахнулась и вошел полицейский, уходивший связываться с судебно-медицинским экспертом.

– Что у вас? – спросил его Майлз.

– Все полики и ковер с изнанки насквозь влажные.

– Так они были трезвы, как стекло! – сказал детектив, отчеканивая каждое слово. Он вернулся к прерванному телефонному разговору: – Госдеп! Продолжайте. Что же мне не понравится?

– Паспорта, о которых вы спрашивали, были аннулированы четыре года назад. Паспорта принадлежали двум жителям Флинта, штат Мичиган. Они жили по соседству. И работали в одной компании в Детройте. В июне 1973 года оба отправились в служебную командировку в Европу и не вернулись.

– Почему паспорта аннулировали?

– Они исчезли из гостиницы, в которой остановились. Через три дня их тела были найдены в реке. Их застрелили.

– Боже! В какой еще реке? Где?

– В Изаре. Это в Мюнхене, в Германии.

* * *

Один за другим разгневанные пассажиры рейса номер 5912 выходили из двери карантина-накопителя. Представитель компании «Бритиш эйруэйз» сверял их имена, адреса и номера телефонов по списку пассажиров «Боинга». Вместе с представителем «Бритиш эйруэйз» у двери карантина стоял офицер нью-йоркской авиатранспортной полиции и делал пометки в своем списке. Карантин продолжался почти четыре часа.

Из накопителя-карантина пассажиров провожали в сектор выдачи багажа, где им выдавали уже осмотренный багаж, после чего они направлялись в здание аэровокзала. Один из пассажиров и не собирался уходить из отсека выдачи багажа. Вместо того чтобы направиться к выходу, человек, у которого не было багажа, лишь на руке у него висел сложенный дождевик, двинулся к двери, на которой висела табличка:

ТАМОЖНЯ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

ЦЕНТР СПЕЦКОНТРОЛЯ.

ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА.

Показав свое удостоверение, он вошел. Седоволосый человек в форме высокопоставленного чиновника таможенной службы стоял у окна и курил. Он обернулся на вошедшего.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Я ничего не мог предпринять, пока ты проходил карантин.

– У меня есть удостоверение – на тот случай, если бы тебя здесь не оказалось, – ответил пассажир и сунул удостоверение обратно в карман.

– Держи его наготове. Оно еще может понадобиться: тут полным-полно полиции. Что ты собираешься делать?

– Попасть на самолет.

– Ты полагаешь, они все еще там?

– Да. Где-нибудь там. Это единственное объяснение их исчезновения.

Пассажир и чиновник таможни покинули кабинет и прошли через отсек выдачи багажа, мимо бесчисленных конвейерных лент, к обшитой стальным листом двери с надписью: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Таможенный чиновник отпер дверь своим ключом и вошел, за ним – пассажир с дождевиком. Они оказались в темном длинном тоннеле, ведущем прямо на летное поле. Через сорок секунд они добрались до еще одной обшитой стальным листом двери, которую охраняли двое – один из таможенного управления Соединенных Штатов, другой – сотрудник авиатранспортной полиции. Первый узнал седоволосого.

– Здравствуйте, капитан. Ну и ночка, а?

– Боюсь, все только начинается, – сказал чиновник. – Нам теперь не отвертеться. – И мельком взглянул на полицейского. – Этот джентльмен – из ФБР, – продолжал он, слегка кивнув на своего спутника. – Я веду его на борт рейса 5912. Возможно, тут есть какая-то связь с наркобизнесом.

Полицейский, похоже, смутился. Ясное дело, он получил инструкции никого не впускать в эту дверь. Вмешался таможенник:

– Эй, приятель, пропусти их. Это же хозяин всего аэропорта Кеннеди.

Полицейский пожал плечами и открыл дверь. Нескончаемый холодный дождь лил как из ведра, черное небо заволокли клочья тумана, принесенного со стороны Ямайского залива. Человек, которого сопровождал таможенный чиновник, надел дождевик. Его движения были быстры. Рука, спрятанная под дождевиком, сжимала пистолет. В мгновение ока пистолет оказался у него за поясом.

«Боинг-747» поблескивал в лучах прожекторов, фюзеляж был испещрен струйками дождевой воды. Вокруг самолета столпились полицейские и механики наземного обслуживания, которые в ночи различались лишь по цвету плащей – черных и оранжевых.

– В самолете я тебя прикрою, если полиция тобой заинтересуется, – сказал таможенный чиновник и жестом указал на металлическую лестницу, поднимающуюся от кузова грузовика к раскрытой двери в хвостовой части самолета. – Ну, счастливой охоты.

Человек в дождевике кивнул, хотя, похоже, даже не расслышал его слов. Он напряженно изучал обстановку. Все его внимание было приковано к «Боингу». Вокруг него в радиусе тридцати ярдов были установлены стойки, связанные веревками. У каждой стойки стоял полицейский. Но человек в дождевике находился внутри оцепленного места и мог здесь свободно передвигаться. Он прошел вдоль ограждения и оказался под хвостовой частью. Он кивал полицейским и, если видел в их глазах немой вопрос, показывал свое удостоверение. Сквозь потоки дождя всматривался в лица всех, кто входил в самолет и выходил. Он уже почти обошел весь самолет, как вдруг услышал за спиной недовольный выкрик парня из наземного обслуживания:

– Ты что, охренел? Закрепи лебедку!

Гневный окрик предназначался механику бригады наземного обслуживания, который стоял на платформе тягача. На нем не было желтого плаща, и его белый комбинезон промок насквозь. За баранкой тягача сидел другой парень, на котором тоже не было плаща.

«Ну, вот и они», – подумал человек в дождевике. Убийцы надели эти комбинезоны под костюмы, то они не учли, что может пойти дождь. Если бы не эта ошибка, план побега осуществился бы с блеском.

Он подошел к тягачу, сжав рукоятку пистолета под дождевиком, и стал всматриваться в лицо того, кто сидел за баранкой. Второй стоял на дальнем краю платформы тягача и смотрел в другую сторону. За стеклом сверкнул удивленный взгляд – и сидящий метнулся в сторону, прижимаясь к правой двери кабины. Но человек в дождевике опередил его. Он распахнул дверь, выхватил пистолет и выстрелил – звук выстрела потонул в шуме дождя: на стволе был укреплен глушитель. Сидящий в кабине ткнулся лицом в приборный щиток, из раны на лбу заструилась кровь.

Услышав какие-то странные звуки внизу, второй прибежал к кабине и заглянул стрелявшему в лицо:

– Это ты! Сидел в салоне с газетой!

– Залезай в кабину! – скомандовал человек в дождевике. Его слова четко прозвучали сквозь шум дождя. Руку с зажатым в ладони пистолетом он спрятал за распахнутой дверью кабины.

Стоявший на платформе замер. Человек с пистолетом огляделся по сторонам. Оцепившие самолет полицейские не отреагировали на случившееся: им было очень неуютно под проливным дождем и под слепящими лучами прожекторов. Человек в дождевике вскочил на подножку, схватил убийцу за полу комбинезона и одним рывком втолкнул его в кабину тягача.

– Вы ошиблись. Сын Генриха Клаузена жив, – сказал он спокойно. И выстрелил во второй раз. Убийца упал на сиденье.

Человек в дождевике закрыл дверь тягача и заткнул пистолет за пояс. Он медленно двинулся прочь и прошел под фюзеляжем к оцепленному проходу, который вел к тоннелю. Он увидел, как из двери «Боинга» появился таможенный чиновник и стал торопливо спускаться по трапу. Они встретились и вместе пошли к тоннелю.

– Ну как? – спросил чиновник.

– Моя охота увенчалась успехом. Их охота оказалась неудачной. Вопрос в том, что нам делать с Холкрофтом.

– Это уже не наша забота. Пусть этим занимается Тинаму. Тинаму должен быть в курсе.

Человек в дождевике улыбнулся своим мыслям. Он знал, что его улыбка осталась незамеченной.

Глава 4

Холкрофт вышел из такси у своего дома на Семьдесят третьей улице в Восточном Манхэттене. Он чувствовал страшную усталость – результат напряжения последних трех дней, усугубившегося трагедией на борту самолета. Ему было жаль того беднягу, скончавшегося от сердечного приступа, но больше всего его разозлили идиотские действия авиатранспортной полиции: они отнеслись к происшествию так, словно это был международный скандал. Господи всемогущий! Их держали в карантине целых четыре часа! И всем пассажирам первого класса пришлось сообщить полиции о своем предполагаемом местонахождении в ближайшие два месяца!

Его поприветствовал швейцар:

– Быстро вы вернулись на этот раз, мистер Холкрофт. У вас большая почта. Да, и записка.

– Записка?

– Да, сэр, – сказал швейцар, подавая ему визитную карточку. – Этот джентльмен заходил вчера и спрашивал вас. Он был весьма возбужден, вы понимаете, что я имею в виду?

– Пока не совсем. – Ноэль взял карточку и прочитал имя: «Питер Болдуин, эсквайр». Имя ему ничего не говорило. «Веллингтон секьюрити системз лимитед. Стрэнд, Лондон». Ниже – номер телефона. Он перевернул карточку. На обороте было написано: «Отель „Сент-Реджис“, ном. 411».

– Он настоятельно просил меня позвонить вам и узнать, не вернулись ли вы, но я-то видел, что вы не заходили в квартиру.

– Он мог и сам мне позвонить, – сказал Ноэль, идя к лифту. – Мой номер есть в телефонной книге.

– Он сказал мне, что пытался вам дозвониться, но ваш телефон неисправен.

Дверь лифта закрылась, и Холкрофт не расслышал последних слов швейцара. Пока лифт полз на пятый этаж, он снова взглянул на карточку. Питер Болдуин, эсквайр. Кто это? И с каких это пор его телефон неисправен?

Он открыл дверь квартиры и стал шарить рукой по стене в поисках выключателя. Обе настольные лампы зажглись одновременно[8]. Ноэль уронил чемодан и оторопело стал разглядывать комнату.

Тут все было не так, как три дня назад! Все по-другому. Вся мебель. Все стулья и столы, все вазы и пепельницы были сдвинуты с привычных мест. Диванчик для отдыха раньше стоял посреди комнаты, теперь он оказался в дальнем углу. Все эскизы и картины, развешенные по стенам, висели на других местах. Стереопроигрыватель уже стоял не на полке, как раньше, а на столе. А бар, который был у дальней стены гостиной, переместился за дверь. Его чертежная доска, всегда стоявшая у окна, теперь возвышалась прямо перед ним, в нескольких шагах от двери. Вертящийся табурет и вовсе исчез из виду… Да где же он? Это было самое поразительное происшествие из всех, что случились с ним в последнее время. Все такое знакомое и в то же время – абсолютно чужое! Реальность словно перевернулась, словно кто-то сбил фокус…

Он так и стоял, не закрывая входную дверь. Мысленно он все еще представлял себе прежний вид комнаты, но привычную картину вытеснила другая – та, что предстала его взору.

– Что произошло? – услышал Ноэль собственный голос и не сразу понял, что эти слова произнес он сам.

Ноэль подбежал к диванчику: телефон всегда стоял рядом с ним на столике справа. Но диванчик был сдвинут, и телефона рядом не оказалось. Он вышел на середину комнаты. Где же столик? Там, где должен был стоять стол, теперь стояло кресло. Но и там телефона не было! Где же телефон? Где стол? Где же, черт побери, телефон?

У окна! Там стоял кухонный стол – боже, кухонный стол у окна гостиной! И посреди него он увидел телефонный аппарат. Большое окно выходило на жилой небоскреб, стоящий на другом конце двора. Телефонные провода были вытащены из-под ковра, устилавшего весь пол гостиной, и переброшены к окну. Чертовщина какая-то! Кому это понадобилось отдирать от пола ковер и вытаскивать телефонные провода?

Он подошел к столу, снял трубку и нажал на кнопку переговорного устройства, соединявшего телефон с селектором швейцара в вестибюле. Он несколько раз нажал кнопку вызова – ответа не последовало. Он снова нажал кнопку и не отпускал палец до тех пор, пока в трубке не послышался заспанный голос швейцара Джека:

– Да, да, я слушаю. Это вестибюль…

– Джек, это мистер Холкрофт. Кто приходил в мою квартиру, пока меня нe было?

– Кто приходил куда?

– В мою квартиру?

– Вас ограбили, мистер Холкрофт?

– Пока не знаю. Я только вижу, что в квартире все передвинуто. Кто здесь был?

– Никого. То есть никого, насколько мне известно. Мои сменщики ничего не говорили. Меня сменяет Эд в четыре утра. А его сменяют в полдень. На смену заступает Луи.

– Ты сможешь им позвонить?

– Да я могу просто позвонить в полицию!

Слово «полиция» ассоциировалось с вопросами: «Где вы были?», «Кого вы видели?» Ноэль еще не знал, хочет ли отвечать на подобные вопросы.

– Нет, не надо звонить в полицию. Пока. Пока я не обнаружу какую-нибудь пропажу. Может быть, это чья-то шутка, розыгрыш. Я тебе перезвоню.

– Так я позвоню сменщикам!

Холкрофт положил трубку. Он сел на подоконник и снова оглядел комнату. Все! Ни единая мелочь не стояла на прежнем месте.

Он что-то держал в руке. Что это? А, визитная карточка. Питер Болдуин, эсквайр.

«…Он был весьма возбужден, вы понимаете, что я имею в виду?.. Он настоятельно просил меня позвонить вам… ваш телефон неисправен…»

«Отель „Сент-Реджис“, ном. 411».

Ноэль снял трубку и набрал номер. Он знал, как звонить в этот отель, потому что часто обедал там в гриль-баре «Кинг Коул».

– Да. Говорит Болдуин. – Акцент был британским.

– Это Ноэль Холкрофт, мистер Болдуин. Вы хотели связаться со мной.

– О господи! Где вы находитесь?

– Дома. У себя в квартире. Я только что вернулся.

– Вернулись? Откуда?

– Полагаю, это вам знать необязательно.

– Умоляю вас, скажите! Я проделал путь в три тысячи миль, чтобы увидеться с вами. Это чрезвычайно важно. Итак, где вы были?

Он слышал, как англичанин тяжело дышит в трубку: в его настойчивой просьбе, пожалуй, скрывался страх.

– Мне очень лестно, что вы совершили ради меня столь длительное путешествие, но это все же не дает вам права задавать мне вопросы личного свойства…

– У меня есть такое право! – отрезал Болдуин. – Я провел двадцать лет в МИ-6, и нам есть о чем поговорить! Вы даже себе не представляете, что делаете! И никто не знает – кроме меня.

– Что-что? Что вы?

– Тогда я вам так скажу. Отмените поездку в Женеву. Отмените, слышите, мистер Холкрофт, пока мы не встретились и не поговорили.

– В Женеву? – У Ноэля вдруг все сжалось внутри. Откуда этому англичанину известно про его поездку в Женеву? Как он мог узнать?

В окне дома напротив зажегся огонек: кто-то в квартире, расположенной на пятом этаже стоящего на том конце двора дома, закурил сигарету. Несмотря на охватившую его дрожь, Холкрофт не мог глаз оторвать от этого окна!

– Кто-то стучит в дверь. Подождите минутку, – сказал Болдуин. – Подождите минутку. Я спрошу, что им нужно, и мы договорим.

Ноэль услышал, как Болдуин положил трубку на стол, потом до его слуха донесся шум открывавшейся двери и приглушенные голоса. В окне дома напротив вновь чиркнули спичкой, и пламя осветило длинные светлые волосы женщины, стоявшей за прозрачной занавеской.

Тут Холкрофт понял, что на том конце провода давно воцарилось молчание. Теперь и голосов не было слышно. Минуты сменяли друг друга, но англичанин не возвращался.

– Болдуин! Эй, Болдуин! Вы меня слышите?

В третий раз в окне напротив вспыхнула спичка. Ноэль уставился в окно – зачем? Он увидел красную точку сигареты, которую курила блондинка. А потом сквозь занавеску он заметил очертания предмета, который она держала в руках, – телефон! В одной руке у нее был телефонный аппарат, другой рукой она прижимала трубку к уху и одновременно смотрела прямо в его окно – теперь он уже не сомневался: она смотрела на него.

– Болдуин! Куда вы пропали?

В трубке раздался щелчок – линия отключилась.

– Болдуин!

Женщина в том окне медленно опустила телефон, постояла мгновение и скрылась из виду.

Холкрофт долго смотрел на окно, потом взглянул на свой телефон. В трубке опять раздался непрерывный гудок, и он снова набрал номер отеля «Сент-Реджис».

– Извините, сэр, – сказала телефонистка. – Кажется, телефон в номере четыреста одиннадцать неисправен. Мы сейчас кого-нибудь пошлем туда проверить. Какой ваш номер? Мы сообщим его мистеру Болдуину.

«…ваш телефон неисправен…»

Что-то происходило – а что, Холкрофт не мог понять. Он только знал, что ему не следует называть свое имя в оставлять свой номер телефона. Не ответив телефонистке отеля «Сент-Реджис», он положил трубку и снова посмотрел на окно на пятом этаже соседнего дома.

Свет там уже не горел: окно было темным. Он различал лишь белую занавеску.

Он отошел от подоконника и стал бесцельно бродить по комнате, рассматривая знакомые вещи, стоящие теперь на незнакомых местах. Он не знал, что делать. Пожалуй, стоит проверить, не пропало ли что-нибудь. Вроде бы ничего, но сразу трудно сказать.

Задребезжал телефон – это звонил переговорник, связанный с вестибюлем. Он снял трубку.

– Это Джек, мистер Холкрофт. Я только что говорил с Эдом и Луи. Они говорят, что в их дежурство к вам никто не заходил. Они честные ребята. Они бы не стали врать. Мы не такие.

– Спасибо, Джек. Я тебе верю.

– Хотите, позвоню в полицию?

– Не надо. – Холкрофт постарался говорить как ни в чем не бывало. – Я думаю, кто-то из моих сотрудников решил просто пошутить. Кое у кого есть ключи от квартиры.

– Но я же никого не заметил. И Эд тоже…

– Все в порядке, Джек, – прервал его Холкрофт. – Забудь об этом. В день моего отъезда я устроил вечеринку. Я уехал в аэропорт, и кто-то еще здесь оставался до утра.

Больше Ноэль ничего не смог придумать. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что он еще не заглядывал в спальню. Он вошел и рукой нащупал выключатель на стене.

Он ожидал увидеть нечто невообразимое, но это был просто кошмар. Увиденное довершало общую картину полной перестановки в квартире.

И здесь вся мебель и все вещи были сдвинуты со своих мест. Первое, что бросилось ему в глаза, – это кровать. Он даже испугался. Кровать стояла не у стены, а в центре комнаты. Секретер – у окна. Небольшой письменный стол с подставкой для книг казался совсем крошечным, придвинутый к голой стене справа. И, как некоторое время назад, когда он впервые увидел гостиную, в его воображении возникла картина спальни, какой она была три дня назад, и эта картина постепенно сменилась тем в высшей степени странным пейзажем, который предстал его взору.

Он увидел это и задохнулся. Его второй телефонный аппарат свисал с потолка, стянутый черной изоляционной лентой, а шнур-удлинитель змеился по стене и бежал по потолку к крюку, с которого свисал телефон. Телефон медленно поворачивался вокруг своей оси. Боль пронизала тело Холкрофта от живота к груди. Он не мог оторвать глаз от подвешенного аппарата, медленно вращавшегося в воздухе. Он боялся отвести от него взгляд и посмотреть в сторону, но понимал, что это придется сделать: ему же надо понять, что происходит!

И когда он скосил глаза в сторону, сердце заколотилось в груди. Телефон висел как раз напротив двери в ванную, и дверь была раскрыта. Он увидел, что занавеску на окошке над раковиной слегка треплет ветер. Поток холодного воздуха с улицы, врывавшегося в раскрытое окошко ванной, заставлял подвешенный телефон вращаться.

Он быстрым шагом направился в ванную, чтобы прикрыть окошко. Он уже приготовился отдернуть занавеску, как вдруг увидел вспышку света за окном. В другом окне дома напротив зажглась спичка, и ее пламя озарило тьму. Он выглянул в окно.

Снова эта женщина! Та же самая блондинка, но теперь ее тело виднелось сквозь занавеску другого окна. Он уставился на ее фигуру завороженным взглядом.

Она повернулась и, как раньше, исчезла в глубине комнаты. Исчезла. И тусклый свет, горевший в комнате, погас.

Да что же такое происходит? Что все это значит? Все было подстроено таким образом, чтобы напугать его. А что случилось с Питером Болдуином, эсквайром, который так настойчиво убеждал его отменить поездку в Женеву? Был ли этот Болдуин частью плана устрашения или, напротив, оказался жертвой?

Жертвой? Жертвой… «Какое странное слово», – подумал он. Почему должны быть какие-то жертвы? И что имел в виду Болдуин, сказав, что он «двадцать лет провел в МИ-6»?

МИ-6? Управление британской разведки. Если он не ошибается, МИ-5 – это управление внутренней разведки, а МИ-6 занимается внешней разведкой. Что-то вроде британского ЦРУ.

О боже! Неужели англичане узнали о содержании женевского документа? Неужели британской разведке стало известно о грандиозной краже, совершенной тридцать лет назад? Похоже на то… И все же Питер Болдуин имел в виду что-то иное.

«Вы даже себе не представляете, что делаете. Никто этого не знает, кроме меня…»

A потом наступило молчание, и линия отключилась.

Холкрофт вышел из ванной и на мгновение остановился перед подвешенным телефоном. Теперь аппарат покачивался едва заметно, но еще не замер окончательно. Это было странное зрелище, даже страшное – из-за этой черной ленты, которой трубка была приклеена к аппарату. Словно телефон замумифицировали, чтобы им нельзя было воспользоваться.

Он шагнул к двери спальни, но потом остановился и инстинктивно обернулся. Ему в глаза бросилось нечто, чего раньше он не заметил. Средний ящик письменного стола был выдвинут. Он присмотрелся. В ящике лежал листок бумаги.

Когда он взглянул на листок, у него перехватило дыхание.

Нет, невозможно. Это безумие! Одиноко лежащий листок был коричневато-желтым. Пожелтевшим от времени! Он был точь-в-точь такой же, как и тот, что пролежал в сейфе женевского банка тридцать лет. Как то письмо с угрозами, написанное выжившими из ума фанатиками, которые чтили память мученика по имени Генрих Клаузен. Тот же почерк: печатные готические буквы, из которых складывались английские слова. Чернила выцвели, но текст еще можно было разобрать.

И то, что он разобрал, поразило его. Ведь это было написано тридцать лет назад:

НОЭЛЬ КЛАУЗЕН-ХОЛКРОФТ, ТЕПЕРЬ ДЛЯ ТЕБЯ ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ. НИЧТО УЖЕ НЕ БУДЕТ ТАКИМ, КАК ПРЕЖДЕ…

Прежде чем продолжить чтение, Ноэль схватился за листок. Бумага сухо зашуршала под его пальцами.

О боже! И это было написано тридцать лет назад?!

Сей факт делал еще более устрашающим то, что он читал дальше:

ПРОШЛОЕ БЫЛО ЛИШЬ ПОДГОТОВКОЙ. БУДУЩЕЕ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО МЕЧТЫ. С ЕГО СТОРОНЫ ЭТО БЫЛ ПОСТУПОК ОТВАЖНЫЙ И БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ В ОБЕЗУМЕВШЕМ МИРЕ. НИЧТО НЕ МОЖЕТ ПРЕДОТВРАТИТЬ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ЭТОЙ МЕЧТЫ. МЫ ТЕ, КТО ВЫЖИЛ ПОСЛЕ «ВОЛЬФШАНЦЕ». ТЕ ИЗ НАС, КТО ОСТАНЕТСЯ ЖИТЬ, ПОСВЯТИТ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗАЩИТЕ МЕЧТЫ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. ОНА БУДЕТ ОСУЩЕСТВЛЕНА, ИБО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ. АКТ МИЛОСЕРДИЯ, ДОЛЖНЫЙ ПОКАЗАТЬ ВСЕМУ МИРУ, ЧТО НАС ОБМАНУЛИ, ЧТО МЫ БЫЛИ СОВСЕМ НЕ ТАКИМИ, КАКИМИ НАС ИЗОБРАЖАЮТ.

МЫ, ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ», ЗНАЕМ, ЧТО СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЛИ ЛУЧШИЕ ИЗ НАС, И ГЕНРИХ КЛАУЗЕН ЗНАЛ.

ТЕБЕ, НОЭЛЬ КЛАУЗЕН-ХОЛКРОФТ, ПРЕДСТОИТ ТЕПЕРЬ ЗАВЕРШИТЬ ТО, ЧТО НАЧАЛ ТВОЙ ОТЕЦ. НА ТЕБЯ ВСЯ НАДЕЖДА. ТАК ХОТЕЛ ТВОЙ ОТЕЦ.

МНОГИЕ БУДУТ ПЫТАТЬСЯ ПРЕГРАДИТЬ ТЕБЕ ПУТЬ, ОТКРЫТЬ ШЛЮЗЫ И УНИЧТОЖИТЬ МЕЧТУ, НО ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ» НЕ УМИРАЮТ. МЫ ДАЕМ ТЕБЕ СЛОВО, ЧТО ВСЕ, КТО ВСТАНЕТ НА ТВОЕМ ПУТИ, БУДУТ СМЕТЕНЫ С ЛИЦА ЗЕМЛИ.

ВСЯКИЙ, КТО ВСТАНЕТ НА ТВОЕМ ПУТИ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ОТВРАТИТЬ ТЕБЯ С ЭТОГО ПУТИ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ВВЕСТИ ТЕБЯ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ ГНУСНОЙ ЛОЖЬЮ, БУДЕТ УНИЧТОЖЕН. КАК И ТЫ САМ, ЕСЛИ ТЫ ХОТЬ НА МИНУТУ УСОМНИШЬСЯ ИЛИ ПОТЕРПИШЬ НЕУДАЧУ. ВОТ НАША КЛЯТВА.

Ноэль схватил листок из ящика – и он рассыпался у него в руках. Кусочки иссохшей бумаги упали на пол.

– Чертовы маньяки! – Он с грохотом задвинул ящик и бросился вон из спальни. Где телефон? Где этот проклятый телефон? У окна – вот он! На кухонном столе у окна!

– Маньяки! – снова крикнул он в пустоту. Нет, не совсем в пустоту: его возглас был адресован человеку из Женевы, который ехал в цюрихском поезде. Тридцать лет назад маньяки могли написать этот бред, но доставили это письмо сюда другие маньяки – нынешние! Они вломились в его дом, нарушили его покой, прикоснулись к его имуществу… «И бог знает, что еще натворили», – подумал он, вспомнив о Питере Болдуине, эсквайре. Человек покрыл тысячи миль, чтобы встретиться с ним, поговорить… и тишина, щелчок в телефонной трубке и онемевшая линия.

Он взглянул на часы. Уже почти час ночи. А сколько сейчас в Цюрихе? Шесть? Семь? Банки в Швейцарии открываются в восемь. В Цюрихе расположено отделение «Ла Гран банк де Женев». Манфреди, должно быть, там.

Окно. Он стоял перед окном, где стоял несколько минут назад, дожидаясь, когда вернется Болдуин. Окно. В доме напротив. Три коротких вспышки зажженной спичкой… блондинка в окне!

Холкрофт сунул руку в карман, чтобы проверить, там ли ключи от квартиры. Там. Он побежал к двери, вышел из квартиры, подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Светящийся индикатор показывал, что лифт остановился на десятом этаже. Стрелка не двигалась. Черт побери.

Он выбежал на лестницу и устремился вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Так он добежал до первого этажа и выскочил в вестибюль.

– Господи! Мистер Холкрофт, как же вы меня напугали! – Джек вытаращил на него глаза.

– Ты знаешь швейцара в соседнем доме? – крикнул Холкрофт.

– В котором?

– Черт возьми! В этом! – и Холкрофт махнул рукой направо.

– Тридцать восьмой дом. Да, знаю.

– Пойдем со мной.

– Э, погодите, мистер Холкрофт. Я не могу покинуть пост.

– Только на минутку. Вот тебе двадцать долларов.

– Ну разве что только на минутку…

Швейцар дома номер тридцать восемь поприветствовал их, сразу поняв, что ему предстоит дать знакомому Джека исчерпывающую информацию.

– Извините, сэр, но в той квартире никто не живет. Уже недели три. Но, кажется, ее уже сдали. Новые жильцы скоро въед…

– Но там кто-то есть! – сказал Ноэль, пытаясь сохранить присутствие духа. – Какая-то блондинка. Мне нужно узнать, кто она такая.

– Блондинка, говорите? Среднего роста, симпатичная, много курит?

– Да-да! Кто же она?

– Вы давно живете в той квартире, сэр?

– Что?

– То есть вы долго там находились?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Я думаю, может, вы пили…

– О чем вы, черт возьми, говорите?! Кто эта женщина?

– Была такая женщина, мистер. Блондинка, о которой вы говорите, – это миссис Палатайн. Она умерла месяц назад.

* * *

Ноэль сел перед окном и стал смотреть на дом напротив. Итак, кто-то пытается свести его с ума. Но почему? Непонятно. Фанатики и маньяки тридцатилетней давности, перемахнув через три десятилетия, командуют легионами молодых неизвестных воинов тридцать лет спустя. Зачем?

Он позвонил в «Сент-Реджис». Телефон в номере 411 уже работал, но был постоянно занят. А женщины, которую он отчетливо разглядел в окно, не существовало. Но она же была! И она была частью этого. Он точно знал!

Он встал, подошел к стоящему на непривычном месте бару и налил себе стаканчик. Посмотрел на часы: без десяти два. Через десять минут ему должна позвонить телефонистка с международной станции: он заказал разговор с банком в Цюрихе на два часа ночи по нью-йоркскому времени. Он сжал стакан в руке и двинулся обратно к стоящему у окна стулу. По пути Ноэль заметил свой транзистор: тот, разумеется, стоял не там, где обычно, потому-то он его и увидел. Ноэль машинально включил его. Он любил слушать музыку: она действовала успокаивающе.

Но услышал он не музыку, а речь. Тревожная дробь монотонных сигналов, на фоне которых звучал голос диктора, свидетельствовала, что он попал на одну из станций круглосуточных новостей. Ага, кто-то настроил приемник на другую волну. Ну конечно! «Ничто уже не будет таким, как прежде…»

То, что говорил диктор, привлекло его внимание. Он резко повернулся на стуле и пролил содержимое стакана себе на брюки.

– …Полиция заблокировала все входы и выходы отеля. Наш корреспондент Ричард Данлоп находится на месте происшествия и связывается с нами по телефону. Привет, Ричард! Что нового?

После недолгой паузы послышался взволнованный голос репортера:

– Имя убитого Питер Болдуин. Это англичанин. Он приехал вчера, по крайней мере, вчера его зарегистрировали в «Сент-Реджисе». Полиция сейчас связывается с различными авиакомпаниями, чтобы получить дополнительную информацию. Насколько можно судить, он приехал в Нью-Йорк в отпуск. В регистрационной карте отеля не указано его место работы.

– Когда обнаружили тело?

– Примерно полчаса назад. К нему в номер поднялся электрик, чтобы проверить исправность телефонного аппарата, и обнаружил мистера Болдуина на кровати. Здесь ходит множество всяких слухов, так что неизвестно, чему можно верить, но что больше всего поражает, так это способ убийства. Это было зверское, крайне жестокое убийство. По словам полиции, Болдуина задушили удавкой. Точнее, ему перерезали горло толстой проволочной петлей. Кто-то слышал, как горничная четвертого этажа кричала полицейским, что весь номер был вымазан…

– Мотив убийства – ограбление? – перебил его ведущий радиопрограммы новостей.

– Нам не удалось пока выяснить. Полицейские не дают интервью. По-моему, они ждут приезда представителя британского консульства.

– Спасибо, Ричард Данлоп. Держим связь… Это был Ричард Данлоп с репортажем из отеля «Сент-Реджис» на Пятьдесят пятой улице в Манхэттене. Повторяю: сегодня ранним утром в одном из самых роскошных отелей Нью-Йорка произошло убийство. Англичанин по имени Питер Болдуин…

Холкрофт как ужаленный вскочил со стула, бросился к радиоприемнику и выключил его. Он стоял, тяжело дыша. Он не верил своим ушам. Это было невероятно, непостижимо, невозможно.

Нет, возможно. Это была реальность. Это произошло. Смерть. Маньяки тридцатилетней давности, оказывается, вовсе не карикатурные злодеи, не персонажи дешевой мелодрамы. Это подлые убийцы. И намерения их серьезны донельзя.

Питер Болдуин, эсквайр, советовал ему отменить поездку в Женеву. Болдуин попытался помешать осуществлению мечты, попытался нарушить завет. И вот теперь он мертв, зверски убит проволокой, которой ему перерезали горло.

Ноэль, с трудом переступая ногами, добрался до стула у окна и сел. Он поднес стакан с виски к губам и сделал несколько больших глотков. Виски не подействовало – он пил спиртное, как воду. Сердце забилось еще лихорадочнее.

Вспышка спички! Напротив в доме! Это она. Очертания ее фигуры были ясно видны сквозь прозрачную занавеску. Освещенная тусклым светом, там стояла блондинка. Она смотрела в окно, смотрела прямо на него. Он вскочил на ноги и инстинктивно прильнул к окну, едва не ткнувшись носом в стекло. Женщина слегка кивнула: она кивала ему! Она ему что-то сообщала. Она словно говорила: то, что он сейчас понял, было правдой.

«…Блондинка, о которой вы говорите, – это миссис Палатайн. Она умерла месяц назад».

Мертвая стояла в слабо освещенном окне и посылала ему через двор страшное послание. О господи, он сходит с ума!

Зазвонил телефон – звонок ужаснул его. Он задержал дыхание и замер над аппаратом. Только бы он не зазвонил снова. Звонок прорезал тишину, наполнив его душу леденящим ужасом.

– Мистер Холкрофт, это международная телефонная станция. Вы заказывали разговор с Цюрихом…

Ноэль недоверчиво слушал английскую речь с акцентом, доносившуюся из Цюриха. С ним говорил менеджер цюрихского отделения «Ла Гран банк де Женев». «Директор», – повторил он, подчеркивая важность своей должности.

– Мы так скорбим, мистер Холкрофт. Нам было известно, что у герра Манфреди не все в порядке со здоровьем, но никто из нас и не предполагал, что его болезнь настолько серьезна.

– О чем вы говорите? Что случилось?

– Хронические заболевания по-разному протекают у разных людей. Наш коллега был полон сил, это был энергичный человек, и, когда такие люди, как он, понимают, что они уже не в состоянии жить и работать полноценно, в привычном им ритме, они впадают в депрессию.

– Да что произошло?

– Самоубийство, мистер Холкрофт. Герр Манфреди больше не мог терпеть свой недуг…

– Самоубийство?

– Мне нет смысла вас обманывать. Эрнст выбросился из окна отеля. К счастью, смерть наступила мгновенно. В десять часов сегодня все отделения «Ла Гран банк де Женев» на одну минуту приостановят работу в знак траура, чтобы почтить память…

– О боже…

– Тем не менее, – продолжал голос из Цюриха, – все дела, которым герр Манфреди лично уделял особое внимание, будут переданы в ведение столь же компетентных лиц. Мы хотим надеяться…

Ноэль бросил трубку, не дослушав. «Дела… будут переданы в ведение столь же компетентных лиц…» Ну ясно: бизнес есть бизнес. Убили человека, но в делах швейцарского банка не должно быть никаких сбоев. А его точно убили.

Конечно, Эрнст Манфреди вовсе не выбросился из окна цюрихского отеля. Его выбросили. Его убили люди «Вольфшанце».

Но, господи, почему? И тогда Холкрофт вспомнил. Манфреди махнул рукой на людей «Вольфшанце». Он сказал, что все их ужасные угрозы уже утратили всякий смысл и что это было всего лишь выражением душевных терзаний больных стариков, ищущих искупления своих грехов.

В этом и заключалась ошибка Манфреди. Конечно же, он рассказал своим коллегам, другим членам совета директоров банка об этом странном письме, которое содержалось в конверте, запечатанном восковыми печатями. Может быть, даже в их присутствии он позволил себе посмеяться над людьми «Вольфшанце».

Спичка! Вспышка огня! В окне дома напротив стояла женщина – она кивнула ему. Опять! Словно читала его мысли и подтверждала его правоту. Покойница сообщала ему, что он прав.

Она повернулась и отошла. И снова окно погрузилось во тьму.

– Вернись! Вернись! – заорал Холкрофт, прижав ладони к холодному стеклу. – Кто ты?

Зазвонил телефон. Ноэль взглянул на него, словно видел этот ужасный предмет впервые. Да отчасти так оно и было. Трепеща, он поднял трубку.

– Мистер Холкрофт, это Джек. Кажется, я узнал, что случилось с вашей квартирой. То есть я как-то сразу об этом не подумал, но вот что мне пришло в голову.

– И что?

– Позавчера сюда заходили эти ребята. Слесари. Мистер Силверстайн, ваш сосед по этажу, менял у себя дверной замок. Луи меня заранее предупредил, так что я их впустил. А потом стал думать – и вот что я подумал. Чего это они пришли поздно вечером? То есть чего это они пришли, когда их рабочий день кончился, чего это они не пришли утром? В общем, позвонил я Луи. А он говорит: они приходили вчера. Вчера, а не позавчера. Так кто же были те двое?

– Ты не помнишь, как они выглядели?

– Конечно, помню! Одного я в особенности запомнил. Я бы его в толпе сразу узнал. У него…

В трубке раздался грохот.

Пистолетный выстрел!

Послышался звук падающего тела. Кто-то уронил телефон в вестибюле швейцара.

Ноэль бросил трубку, побежал к двери и распахнул ее с такой силой, что дверь стукнулась о висящую на стене коридора гравюру, и стекло разбилось. Ждать лифта времени не было. Он побежал по ступенькам вниз. В мозгу у него все смешалось, он боялся о чем-либо думать и старался лишь сохранить равновесие и не споткнуться. Он добежал до первого этажа и рванул дверь вестибюля.

Он в ужасе воззрился на открывшуюся перед ним сцену. Случилось худшее. Швейцар Джек сидел, откинувшись на спинку стула, из шеи хлестала кровь. Ему прострелили горло.

Он тоже встал на пути. Он собирался опознать одного из людей «Вольфшанце» и за это был убит.

Болдуин, Манфреди… Ни в чем не повинный швейцар. Все мертвы.

«…Все, кто встанет на твоем пути, будут сметены с лица земли… Всякий, кто встанет у тебя на пути, кто попытается отвратить тебя с этого пути, кто попытается ввести тебя в заблуждение… будет уничтожен.

…Как и ты сам, если ты хоть на минуту усомнишься. Или потерпишь неудачу».

Манфреди спрашивал, есть ли у него выбор. Теперь выбора не было.

Со всех сторон его окружала смерть.

Глава 5

Альтина Холкрофт сидела за письменным столом в своем кабинете и с недоумением разглядывала письмо. Ее точеное, костистое лицо – высокие скулы, орлиный нос, широко поставленные глаза и дугообразные брови – казалось столь же величественно невозмутимым, как и ее осанка: даже сидя в кресле, она держалась прямо. Ее тонкие аристократические губы были плотно сжаты, она дышала ровно, хотя каждый вздох и выдох был преувеличенно глубоким. Она читала письмо Генриха Клаузена так, как читают статистический отчет, опровергающий информацию, которая ранее считалась неопровержимой.

На другом конце комнаты у окна стоял Ноэль и смотрел на убегающие к горизонту холмистые лужайки и сады, которые раскинулись вокруг особняка в Бедфорд-Хиллс. Верхушки кустов уже покрыты мешковиной, воздух свеж, и утренние заморозки испещрили еще зеленую траву редкими светло-серебристыми пятнами.

Холкрофт оторвал взгляд от пейзажа за окном и посмотрел на мать, пытаясь подавить чувство страха и мелкую дрожь, охватившую его тело при мысли о происшествиях прошлой ночи. Мать ни в коем случае не должна заметить, в каком он ужасе. Интересно, о чем она сейчас думает, какие воспоминания зароились у нее в голове при виде этих закорючек, написанных чернилами рукой человека, которого она некогда любила, а потом возненавидела. О чем бы она ни думала, для него ее мысли останутся тайной, если она только не решит их высказать. Альтина всегда говорила лишь то, что считала нужным сообщить.

Она, похоже, почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза. Но лишь на мгновение – и снова погрузилась в чтение письма, отвлекшись еще раз только для того, чтобы поправить упавшую на лоб прядь аккуратно убранных волос. Ноэль подошел к столу и стал разглядывать книжные полки и фотографии на стене. «Эта комната отражает склад натуры ее владелицы», – подумал он. Здесь уютно, здесь изысканная обстановка, но вместе с тем во всем чувствуется, что хозяйка ведет активный образ жизни. На фотографиях изображены мужчины и женщины верхом на лошадях, во время охоты, на яхтах в штормовом море, на лыжах в горах. Да, несомненно: эта комната принадлежит женщине, но все же здесь витает мужской дух.

Это был рабочий кабинет его матери, ее святилище, где она уединялась для отдохновения и сосредоточенных раздумий. Но эта комната могла бы также стать прибежищем мужчины.

Он сел в кожаное кресло перед письменным столом и прикурил сигарету от золотой зажигалки «Колибри» – прощального подарка юной леди, месяц назад съехавшей с его квартиры. Его рука дрогнула, и он непослушными пальцами сжал зажигалку.

– Ужасная привычка, – заметила Альтина, не отрывая взгляда от письма. – Мне казалось, ты бросил.

– Я уже бросал. Много раз.

– Это сказал Марк Твен. Мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее.

Холкрофт нервно заерзал и переменил позу.

– Ты уже в который раз его перечитываешь. Ну, что ты думаешь?

– Я не знаю, что и думать, – сказала Альтина, откладывая письмо в сторону. – Письмо написано им. Это его почерк, его слог. Самодовольство даже в раскаянии.

– Так, значит, ты считаешь, что он все же раскаивается?

– Похоже на то. Во всяком случае, создается такое впечатление. Я бы хотела узнать больше. У меня возникает ряд вопросов, касающихся этого фантастического финансового предприятия. Это просто невероятно.

– Вопросы лишь порождают новые вопросы, мама. Люди в Женеве не хотят, чтобы им задавали какие-либо вопросы.

– Мало ли что они не хотят. Насколько я тебя понимаю, хотя ты был весьма краток, они просят, чтобы ты приостановил свою деятельность, по крайней мере, на полгода, а возможно, и на больший срок.

Ноэль опять почувствовал смущение. Он решил не показывать ей договор, составленный в «Ла Гран банк де Женев». Если же она будет настаивать, он, конечно, покажет ей эти бумаги. Если нет – тем лучше. Чем меньше ей известно, тем лучше. Пусть она держится подальше от людей «Вольфшанце». Он ни на секунду не сомневался, что Альтина может вмешаться.

– Я изложил тебе основную суть дела, – сказал Ноэль.

– Этого я не отрицаю. Я говорю, что ты был излишне краток. Ты говоришь о каком-то человеке из Женевы, но не называешь его имени, ты говоришь о каких-то условиях, о которых очень бегло упоминаешь, говоришь, что речь идет о старших детях людей, чьи имена также остаются втайне. Ты многое недоговариваешь.

– Только ради твоего блага.

– Это звучит снисходительно, а учитывая содержание письма, даже оскорбительно.

– Я не хотел, чтобы у тебя создавалось такое впечатление. – Холкрофт подался вперед. – Они не хотят, чтобы этот банковский счет имел к тебе хоть какое-то отношение. Ты же читала письмо, ты понимаешь, о чем идет речь и кого это касается. Тысячи и тысячи людей, сотни миллионов долларов. Я себе даже представить не могу, кому придет в голову взвалить такую ответственность на тебя. Ты была женой этого человека, ты сказала ему правду, ты бросила его, потому что он отказался тебе поверить. Когда же он наконец осознал, что все сказанное тобой – правда, он сделал то, что сделал. Возможно, до сих пор живы люди, которые способны убить тебя за это. Я не хочу подвергать тебя такой опасности.

– Понятно. – Альтина произнесла какую-то фразу, потом поднялась с кресла и, подойдя к большому окну, выходящему на залив, повторила произнесенные ею слова: – Ты уверен, что именно это обстоятельство беспокоит людей в Женеве?

– Да, он… они… это подразумевали.

– Я подозреваю, что их беспокоит не только это.

– Не только.

– У меня есть еще одно соображение. Сказать?

Ноэль напрягся. Не то чтобы он недооценивал проницательность матери – раньше такого почти не случалось, – но, как обычно, его раздражало, когда она умудрялась формулировать свои догадки прежде, чем он – свои.

– По-моему, это очевидно, – сказал он.

– Ты так считаешь? – Альтина отвернулась от окна и взглянула на него.

– Это же сказано в письме. Если источники этих вкладов станут известны, возникнут проблемы с законом. Кто-то может потребовать вернуть эти вклады, начнутся тяжбы в международном суде.

– Верно. – Мать отвела от него взгляд. – Это, конечно, очевидно. Я поражаюсь, что тебе позволили вообще что-то мне рассказать.

Ноэль выпрямился, подозрительно глядя на мать: ее слова встревожили его.

– Почему? Разве ты что-то можешь сделать?

– Это большое искушение, – сказала она, все еще глядя в сторону. – Знаешь, редко кому удается подавить желание нанести ответный удар, отомстить тому, кто принес тебе много горя, страданий. Даже если эти страдания изменили твою жизнь к лучшему. Бог свидетель, моя… наша жизнь изменилась. Мы выбрались из ада и обрели счастье, о котором я тогда не смела и мечтать.

– Благодаря Холкрофту.

Альтина снова посмотрела на него:

– Да. Ты даже представить себе не можешь, чем он рисковал, чтобы уберечь нас, защитить. Я ведь была баловнем судьбы, и он принял меня такой, какая я есть, – меня и мое дитя. Он дал нам больше, чем любовь. Он вернул нам жизнь. И он не требовал взамен ничего, кроме любви.

– Ты дала ему любовь.

– Я буду любить его до последней минуты. Ричард Холкрофт – человек, каким, как мне казалось, был Клаузен. Но я ошиблась, страшно ошиблась… И то, что Генрих давным-давно умер, ничего не меняет. Ненависть нельзя искоренить. Я отомщу ему.

Ноэль постарался говорить спокойно. Ему было необходимо разубедить мать: люди «Вольфшанце» убьют ее.

– Ты будешь мстить человеку, которого не можешь забыть, а не тому, кто писал это письмо. Возможно, то, что тебя в нем привлекло сначала, действительно было в нем, потом куда-то исчезло, а к концу жизни проявилось вновь.

– Эта мысль утешает, не правда ли?

– Мне кажется, это истинная правда. Человек, написавший это письмо, не лгал. Он страдал.

– Он заслужил страдание, ибо сам причинил много страданий другим. Это был очень безжалостный человек. А на первый взгляд совсем другой: такой целеустремленный… И, о боже, вот какая у него, оказывается, была цель!

– Он изменился, мама! – прервал ее Холкрофт. – И причиной этой перемены была ты. На исходе жизни он только и мечтал перечеркнуть все то, что совершил. Он же говорит: «Следует искупить вину». Подумай только, что сделал он… что сделали они втроем, чтобы искупить свою вину!

– Я не могу отрицать истинность его слов. Я почти слышу, как он говорит их, но это речь очень молодого человека. Молодого человека, одержимого своей целью. Рядом с которым стоит очень молодая и обладающая поистине неукротимым воображением девушка. – Альтина помолчала. – Зачем ты показал мне это письмо? Зачем ты разбередил мне душу?

– Потому что я решил действовать. Я закрываю офис, мне придется много времени проводить в разъездах и в течение нескольких месяцев трудиться не покладая рук в Швейцарии и за ее пределами. Как сказал мне тот человек в Женеве, ты не согласишься до тех пор, пока не получишь ответы на все свои вопросы. Он боялся, что тебе станет известно нечто, представляющее опасность, и ты совершишь какой-нибудь необдуманный поступок.

– В ущерб тебе? – спросила Альтина.

– Пожалуй. Он считал это возможным. Он сказал, что в твоей душе еще сильны воспоминания, которые «отпечатались в памяти». Так он сказал.

– Отпечатались – верно, – согласилась Альтина.

– Он доказывал мне, что законным путем тут ничего нельзя сделать и что лучше использовать деньги так, как и предполагалось. Чтобы искупить вину.

– Что ж, вероятно, он и прав. Если это возможно. Но бог свидетель, слишком поздно. Что бы ни делал Генрих, это всегда обладало незначительной ценностью. И было ложью. – Альтина сделала паузу. – Ты – единственное исключение. А это дело – может быть, второе исключение.

Ноэль встал и подошел к матери. Он обнял ее за плечи и привлек к себе.

– Тот человек в Женеве сказал, что ты – потрясающая женщина. Ты и в самом деле потрясающая женщина.

Альтина отшатнулась:

– Он так сказал? Потрясающая?

– Да.

– Это Эрнест Манфреди, – прошептала она.

– Ты знаешь его? – изумился Ноэль.

– С очень давнего времени. Так, значит, он жив.

Ноэль промолчал.

– Как ты догадалась, что это он?

– Я познакомилась с ним однажды в Берлине. Он помог нам бежать из страны. Тебе и мне. Он посадил нас в самолет, дал денег. Боже! Боже! – Альтина высвободилась из объятий сына и подошла к письменному столу. – Тогда, в тот день, он назвал меня «потрясающей женщиной». Он предупредил, что за мной начнут охотиться, что меня все равно найдут. Нас найдут. Он пообещал сделать все, что в его силах. Он научил меня, как отвечать на вопросы, как вести себя. В тот день этот маленький швейцарский банкир казался титаном. Боже, и после стольких лет…

Ноэль смотрел на мать в полном недоумении:

– Но почему же он ничего мне не сказал?

Альтина повернулась лицом к сыну, но смотрела мимо него. Она смотрела в пустоту, вглядываясь в то, чего он не мог увидеть.

– Наверное, он хотел, чтобы я сама догадалась. Как сейчас. Он не тот человек, который будет требовать возмещения долгов. – Она вздохнула. – Но я не стану тебе говорить, будто что-то теперь разрешилось. Я ничего тебе не обещаю. Если я решу, я предприму кое-какие шаги. Но предупрежу тебя заранее. Однако в ближайшее время я не стану вмешиваться в твои дела.

– То есть вопрос остается открытым, так?

– Это все, на что ты можешь рассчитывать. Эти воспоминания и впрямь крепко отпечатались у меня в душе.

– Но пока ты ничего не будешь предпринимать?

– Я же дала тебе слово. Я никогда зря не даю обещаний. Но если даю, то не нарушаю их.

– Но что может изменить твое решение?

– Ну, скажем, если ты вдруг исчезнешь.

– Я буду держать тебя в курсе.

* * *

Альтина Холкрофт проводила сына взглядом. Ее лицо, столь напряженное и суровое лишь несколько мгновений назад, теперь разгладилось. Ее тонкие губы тронула легкая улыбка, в задумчивом взгляде появилось выражение уверенности и силы.

Она потянулась к телефону, стоящему на столе, нажала кнопку «О» и сказала:

– Пожалуйста, международную. Я хочу заказать разговор с Женевой, в Швейцарии.

* * *

Ему надо было придумать какое-нибудь веское с профессиональной точки зрения обоснование своему решению закрыть компанию «Холкрофт инкорпорейтед». Ни у кого при этом не должно возникнуть никаких вопросов. Люди «Вольфшанце» были хладнокровными убийцами, и любое возникшее у них недоумение они могли бы счесть за знак того, что кто-то раскрыл их тайну. Его внезапное исчезновение должно иметь вполне убедительное объяснение. Он знал одного человека, который исчез. И нашел для этого объяснения, которые выглядели вполне обоснованными.

Итак, речь идет, по видимости, об объяснимом исчезновении.

Сэм Буоновентура.

Не то чтобы поступок Сэма был необъяснимым. Напротив. Он был одним из лучших инженеров-конструкторов в архитектурном бизнесе. Это был пятидесятилетний профессионал, избравший себе карьеру военного перекати-поля. Выпускник Сити-колледжа, проведший детство и юность на Тремонт-авеню в Бронксе, которому была по душе жизнь, полная кратких удовольствий в более теплых широтах.

Командировка в составе армейского инженерного корпуса убедила Буоновентуру, что за пределами Соединенных Штатов, лучше всего – южнее Флориды, лежит куда более приятный мир. Все, что там требовалось, – быть прилежным, прилежным в работе, что само по себе обещало неуклонный успех и получение другой, более выгодной, работы и очень больших денег. В пятидесятые и шестидесятые годы в Латинской Америке и в странах Карибского бассейна наступил архитектурный бум, да такой, словно его придумали специально для Сэма Буоновентуры. В правительственных кругах и среди крупных предпринимателей он приобрел стойкую репутацию тирана, которому любая задача по плечу.

Изучив чертежи, ознакомившись с фондом рабочей силы и бюджетом предстоящего строительства, Сэм говорил своим работодателям, что отель или аэропорт, или плотина будут сданы «под ключ» в течение такого-то времени – он редко ошибался в своих расчетах с погрешностью более четырех процентов. О таком инженере мог мечтать любой архитектор: иными словами, он и сам не считал себя архитектором.

Ноэль работал вместе с Буоновентурой над двумя проектами за границей – они познакомились в Коста-Рике, где Сэм спас ему жизнь. Инженер настоял, чтобы рафинированный благовоспитанный архитектор, чьи детство и юность прошли в манхэттенском высшем свете, научился владеть оружием – револьвером, а не только охотничьим ружьем от «Аберкромби и Фитча». Они возводили здание почтового управления в глухой провинции – в сотнях и сотнях миль от фешенебельных коктейль-холлов «Плазы» и «Уолдорфа» или от Сан-Хосе. Архитектор про себя считал эти регулярные упражнения в стрельбе смехотворными, но соглашался, подчиняясь природной вежливости и громовому голосу Буоновентуры.

К концу второй недели архитектору представился случай искренне поблагодарить своего учителя. На территорию стройки с гор спустилась банда воров, которые попытались украсть взрывчатку. Ночью двое бандитов проникли в лагерь строителей и ворвались в палатку Ноэля, когда он спал. Не обнаружив там взрывчатки, один из них выскочил на улицу и отдал приказ своим дружкам:

– I Matemos el gringo![9]

Но «гринго» понял эти слова. Он достал свой револьвер – тот, что дал ему Сэм Буоновентура, и застрелил своего несостоявшегося убийцу.

Сэм тогда только и сказал ему:

– Черт побери, в этой стране мне пришлось бы до конца жизни присматривать за тобой.

Ноэль узнал о местонахождении Буоновентуры через транспортную компанию в Майами. Сэм был на голландских Антильских островах – в Виллемстаде, на острове Кюрасао.

– Эй, Ноули, как ты там, черт тебя дери! – заорал Сэм в трубку. – Сколько же это лет прошло – четыре, пять? Как твои успехи в стрельбе?

– Я не держал пистолета с тех пор, как на нас напали, и надеюсь, больше держать его не придется. Как твои дела?

– О, тут полным-полно богатеньких мамаш, которые спят и видят, как бы им устроить костер из своих банкнот. Я подношу им спички. Тебе нужна работа?

– Нет, одолжение.

– Говори, что надо.

– Я собираюсь уехать за границу на несколько месяцев по личным делам. Мне нужно как-то обосновать свой отъезд из Нью-Йорка, чтобы меня никто не искал. Придумать такой повод, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов, куда это я делся. Есть у меня одна идея, и я подумал, Сэм, может, ты мне поможешь ее осуществить.

– Ну, если ты думаешь о том же, о чем и я, то, конечно, смогу.

Они и впрямь думали об одном и том же. Очень часто для строительства в отдаленных районах нанимали архитектора-консультанта – человека, чье имя не фигурировало в авторских проектах, но чей опыт использовался при их создании. Это широко практиковалось особенно в тех странах, где найм местных специалистов был предметом национальной гордости. И вечной проблемой, разумеется, было то, что местные таланты не обладали достаточной кв


Содержание:
 0  вы читаете: Завещание Холкрофта The Holkroft Covenant : Роберт Ладлэм  1  Пролог : Роберт Ладлэм
 2  Глава 1 : Роберт Ладлэм  4  Глава 3 : Роберт Ладлэм
 6  Глава 5 : Роберт Ладлэм  8  Глава 7 : Роберт Ладлэм
 10  Глава 9 : Роберт Ладлэм  12  Глава 11 : Роберт Ладлэм
 14  Глава 13 : Роберт Ладлэм  16  Глава 15 : Роберт Ладлэм
 18  Глава 17 : Роберт Ладлэм  20  Глава 19 : Роберт Ладлэм
 22  Глава 21 : Роберт Ладлэм  24  Глава 23 : Роберт Ладлэм
 26  Часть вторая : Роберт Ладлэм  28  Глава 27 : Роберт Ладлэм
 30  Глава 29 : Роберт Ладлэм  32  Глава 31 : Роберт Ладлэм
 34  Глава 33 : Роберт Ладлэм  36  Глава 35 : Роберт Ладлэм
 38  Глава 37 : Роберт Ладлэм  40  Глава 39 : Роберт Ладлэм
 42  Глава 41 : Роберт Ладлэм  44  Глава 43 : Роберт Ладлэм
 46  Глава 45 : Роберт Ладлэм  48  Глава 25 : Роберт Ладлэм
 50  Глава 27 : Роберт Ладлэм  52  Глава 29 : Роберт Ладлэм
 54  Глава 31 : Роберт Ладлэм  56  Глава 33 : Роберт Ладлэм
 58  Глава 35 : Роберт Ладлэм  60  Глава 37 : Роберт Ладлэм
 62  Глава 39 : Роберт Ладлэм  64  Глава 41 : Роберт Ладлэм
 66  Глава 43 : Роберт Ладлэм  68  Глава 45 : Роберт Ладлэм
 70  Эпилог : Роберт Ладлэм  71  Использовалась литература : Завещание Холкрофта The Holkroft Covenant
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap