Детективы и Триллеры : Крутой детектив : Кисмет Kismet : Якоб Арджуни

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу

Откройте для себя своеобразие тевтонского «нуара» — встречайте Кемаля Каянкая, немецкого детектива турецкого происхождения, которому судьба бросает вызов за вызовом.

Хотя он считает себя немцем и говорит только по-немецки, но, расследуя странные и кровавые события вокруг бразильского ресторана («Кисмет»), Каянкая получает свою порцию расовой нетерпимости — и надежду на большую любовь.

Помимо яркого и увлекательного сюжета, роман, написанный иронично, красочно и предельно реалистично, являет читателю криминальный срез немецкого общества начала 80-х.

МАЙ, 1998 г.

ГЛАВА 1

Слибульский и я, забившись в пустой посудный шкаф в небольшом бразильском ресторанчике привокзального района Франкфурта, ожидали рэкетиров.

Шкаф был примерно метр двадцать на семьдесят сантиметров. Габариты наших тел недалеки от размера XL, а кроме того, на нас были пуленепробиваемые жилеты, и, если события примут серьезный оборот, оружие — пистолет и списанное в металлолом ружье — с трудом удастся развернуть без того, чтобы не снести себе ногу или голову. Я уже представлял себе, как головорезы врываются в помещение, открывают шкаф, а там — два скрючившихся, беспомощно барахтающихся идиота, и тут увидел лицо Ромарио. Это владелец и хозяин кабачка «Саудаде», обратившийся ко мне за помощью.

Я познакомился с Ромарио в те времена, когда он делал первые шаги в гастрономическом бизнесе, работая в одной забегаловке в Заксенхаузене, и по сей день поддерживал с ним знакомство. Когда я был на мели, он угощал меня тарелкой супа или еще чем-нибудь, так что я был рад, что он у меня есть. Но, бывая при деньгах, мне не особенно приятно было сталкиваться с ним в какой-нибудь пивной. В таких случаях он подсаживался за мой столик и заводил разговоры — просто так, по причине старого знакомства. А поскольку мы были как бы друзьями, то Ромарио даже не удосуживался заплатить, а я не отваживался требовать это.

Было немного за полночь. Полчаса назад мы заняли диспозицию в шкафу, и уже через двадцать минут ожидания мои скрюченные ноги основательно затекли. Для начала мая стояла слишком жаркая погода. Днем температура поднималась аж до двадцати семи градусов, а ночью не опускалась ниже пятнадцати, что не мешало Ромарио по своему обыкновению до упора включать отопление. Он вечно проклинал германские холода, и эта ругань была своеобразным мостиком, соединявшим его с родной Бразилией. Вот уже двадцать лет он жил во Франкфурте, отпуск проводил на Лазурном берегу, а разваренная курица в кислом соусе и жесткие свиные котлеты с гарниром из консервированного зеленого горошка подавались как национальные блюда бразильской кухни, в чем я сильно сомневался и никогда не пожелал бы Бразилии таких специалистов. Хотя франкфуртцы уже разгуливали в майках, а посетители «бразильского» бара находились на грани теплового удара, Ромарио продолжал упорно настаивать, что в Германии собачий холод, а в его Бразилии всегда солнце: под этим подразумевалось, что здесь все плохо, а там — все хорошо.

Между тем температура в шкафу поднялась до тропической, ног я вообще не чувствовал. Ко всему прочему время от времени раздавалось едва слышное шипение.

— Слибульский?

— Хм?

Слибульский невинно сосал конфету.

— Что ты ел сегодня вечером?

— Вечером? А что? Не помню.

— Ты не знаешь, что лежало перед тобой на тарелке пару часов назад?

Он откашлялся, давая понять, что не считает нужным отвечать на подобные вопросы. Некоторые присвистывают, другие глядят в небо, желая показать, что такие вопросы для них пустой звук.

— Дай вспомнить… Ах да — домашний сыр. Джина сегодня купила и…

— С луком?

— А с чем же еще? Не с клубникой же!

В темноте шкафа я постарался вложить все свое презрение во взгляд.

— Я разве не говорил тебе, что некоторое время нам придется посидеть в этой душегубке?

— Сказал, кажется. Но я представлял себе шкаф попросторнее.

— Вот так? И насколько просторнее? Каких должен быть размеров шкаф, чтобы в нем можно было нормально дышать двум мужикам, один из которых только что нажрался лука?

В полоске света, просачивающейся в шкаф, я увидел, как Слибульский скривился.

— Послушай, мы, кажется, охотимся здесь за мафией — с бронежилетами и стволами, как крутые парни. Но боюсь, мамзель Каянкая, вам лучше держать парикмахерскую, а не сыскное бюро.

Что я мог ответить на это? Поэтому только сказал:

— Послушай, я тут обливаюсь потом и вынужден дышать твоей вонью. Неужели, чтобы быть крутым, надо обязательно дышать твоей отрыжкой?

Слибульский хихикнул.

Тихо матерясь, я прильнул к замочной скважине, в которую видел перебинтованную руку Ромарио. Он сидел за стойкой и делал вид, будто подсчитывает на калькуляторе дневную выручку, хотя в таком нервозном состоянии вряд ли мог посчитать даже две пивные кружки. Впервые они появились у него неделю тому назад: два молодых парня в нарочито шикарном прикиде — едва ли старше двадцати пяти, с пистолетами и запиской, в которой было написано: «Просьба ежемесячно выделять 6000 марок на нужды Армии здравого смысла. Оплата первого числа каждого месяца. Заранее благодарны». При этом они не произнесли ни слова, а только улыбались, пока Ромарио читал записку. Он вернул записку и, решив, что имеет дело с новичками, заявил: «Сожалею, но не испытываю ни малейшего желания исполнять вашу просьбу».

Продолжая улыбаться, парни приставили пистолет к животу Ромарио и, смяв записку, засунули ее ему в рот, заставив прожевать и проглотить бумагу. В заключение они нацарапали на стойке: «До послезавтра» — и исчезли.

Несмотря на демонстративность наезда рэкетиров, Ромарио не принял всерьез их угрозы. Он слишком долго держал свое заведение в привокзальном квартале, чтобы при первой же попытке этих молокососов вытрясти из него деньги впадать в панику. Как известно, в темном омуте серьезных громил рэкета всегда найдется кучка мелких проходимцев, которые рассуждают так: мол, попробуем, рискнем, а там видно будет, может, нарвемся на лоха.

Ромарио выплюнул изо рта бумагу, вбил два гвоздя в стойку и повесил на них два пистолета. В следующий раз он покажет, как подобает действовать солидному хозяину в таких случаях. Но рэкетиры явились не вечером, как ожидал Ромарио, а утром, когда он был далеко от стойки. Он находился в кухне, вымачивая мясо в маринаде из масла и специй, как вдруг явились они — снова с улыбочкой и снова с листком, на котором было написано: «Время ежемесячных выплат пошло. Благодарим за понимание во имя благородного дела».

Ромарио, стоя с опущенными в маринад руками под дулом направленного на него пистолета, хотел было сказать, что у него нет шести тысяч марок, и сколько, по их мнению, приносит такой маленький ресторанчик в месяц, и ему тогда надо его прикрыть, но не успел. Парни заломили ему руки за спину, приковали к батарее и щипцами отрубили большой палец. Уборщица обнаружила Ромарио лежащим без сознания в луже крови. Отрубленный палец валялся на стойке рядом с запиской: «До воскресенья».

Сегодня как раз и было воскресенье. Перебинтованная рука Ромарио белела на фоне обитой деревянными панелями стены. В больнице ему пришили палец, но приживется ли он и сгодится ли для работы, врач не сказал. Ромарио заявил в больнице, что отрубил палец сам, когда шинковал лук. Его объяснение, хотя и было воспринято скептически, позволило больнице не заявлять об этом случае в полицию. Ромарио все время поглядывал в сторону шкафа, словно желая удостовериться, что мы еще там, а не смылись через какую-нибудь потайную дыру. Чтобы его успокоить, я каждый раз постукивал «береттой» по дверце. Что и говорить, с пальцем они переборщили. Слов нет, мне было жаль Ромарио.

В шкафу снова послышалось шипение отрыжки.

— Слибульский, ты козел!

— Не будь кисейной барышней!

Я вздохнул. Будь я кисейной барышней, то арендовал бы еще один шкаф, чтобы не дышать с ним одним воздухом.

— Слушай, если тебя раздражают такие пустяки, значит, у тебя давно не было бабы.

— Эх, Слибульский!

— Не говори мне вечно «эх, Слибульский», когда я начинаю…

— Тихо!

К входу подкатила машина. Выключили мотор, хлопнули дверцами. Послышались шаги на лестнице, потом шаги остановились, и раздался стук в дверь. Ромарио поднялся из-за барной стойки и направился к двери. Я снял пистолет с предохранителя. Слибульский принял позу, напоминавшую позицию перед стартом на стометровке, насколько, разумеется, позволяло пространство шкафа, и, готовый к прыжку, взял свою ржавую пушку на изготовку. Через дырку, которую мы заранее просверлили в шкафу, я видел двух светловолосых молодых людей в кремовых льняных костюмах, молча вошедших в ресторан. Оба были с гладко выбритыми бледными лицами и с модными стрижками. На первый взгляд парни выглядели стопроцентными немцами с рекламных плакатов германского почтового ведомства, и то, что они не раскрывали рта, не могло ввести никого в заблуждение относительно их национальной принадлежности.

Один из них протянул Ромарио листок. Тот прочел и кивнул, чтобы они шли к стойке. В руках у парней сверкали черные блестящие автоматические пистолеты. Мы поначалу надеялись, что пистолеты у них будут в кобуре, так что у меня с напарником будет время дать Ромарио отойти от линии огня. Ромарио знал это.

— Хотите что-нибудь выпить? — услышал я его слегка дрожащий голос и заметил, как парни тряхнули головами. Один из них настойчиво указал на листок в руках Ромарио.

— Конечно, одну минуточку. Но хотелось бы все-таки узнать, насколько серьезны ваши намерения с этими ежемесячными выплатами?

Они кивнули.

— А если я… Вы понимаете, есть и другие группировки, которые… хм… просят отстегивать им деньги. Я хочу спросить, обеспечивает ли эта плата «крышу» с вашей стороны?

Они снова кивнули и, улыбаясь, вскинули пушки.

— Хорошо, а где мне искать вас в таком случае?

Один из них приставил пистолет к уху Ромарио, что, по-видимому, означало: у нас в городе все схвачено и нас не надо искать, мы придем сами, когда надо.

Откуда эти типы? Я знал немецких рэкетиров, турецких, итальянских, албанских, русских, китайских. Немых я видел впервые.

— О’кей, — сказал Ромарио, — тогда давайте…

Слова «тогда давайте» были нашим паролем. Когда Ромарио одним прыжком бросился на пол за стойкой бара и метнулся к кухне, мы со Слибульским распахнули дверь шкафа и заорали:

— Руки вверх, пушки на пол!

Но парни не выполнили ни первого, ни второго, и, если бы не бронежилеты, это была бы наша последняя весна. Они стреляли сразу. Я ощутил удары в грудь, бросился в сторону и выстрелил. Мы заранее договорились целиться в голову — не у нас одних могли быть бронежилеты. Одному я попал в подбородок. Кровь брызнула на его кремовый костюм. Он уронил ствол и обеими руками схватился за горло, словно хотел себя удушить, потом зашатался, откинулся назад и с грохотом рухнул на пол. Второму Слибульский снес лоб, и тот громко ударился о деревянную обшивку стены. Когда он еще падал, я сиганул за стойку и вырубил свет.

В темноте я крикнул:

— Ромарио!

— Я здесь, — раздалось из кухни.

— Слибульский?

— Твою мать!

Подойдя к окну, я взглянул, что делается на улице и в домах на противоположной стороне. Никого — ни пешеходов, ни света, все было спокойно. За моей спиной кто-то тихо хрипел.

Я зажег зажигалку, наклонившись над раненым бандитом, который все еще держался за свое горло. Между его пальцев текла кровь. Большие светлые глаза смотрели на меня непонимающе.

— Кто вас послал?

Он не ответил.

— Или я вызываю врача, или оставляю тебя подыхать. Имя шефа! Говори быстро!

Но парень меня уже не слышал. Голова его откинулась набок, он издавал последние хрипы. Зажигалка отбрасывала желтый свет на лицо убитого. Он был в гриме и пудре, поэтому выглядел таким бледным. Возле ушей и шеи кожа была темнее. Молодое, привлекательное лицо с длинными ресницами и полными губами. Я закрыл ему глаза, потушил зажигалку и уставился в черноту. Это был не первый труп, который я видел в своей жизни, но это был труп первого человека, которого я убил собственноручно.

Я ощупал его грудь. На нем тоже был бронежилет. Единственным уязвимым местом были ноги. Интересно, если бы он знал, что на его противнике жилет, пощадил бы он мою голову или нет? А если бы я выстрелил ему по ногам? Вряд ли он прекратил бы палить в меня.

В зал просочилась узкая полоска света. Когда я повернул голову, передо мной стоял Ромарио. Свет шел от уличного фонаря за окном кухни. Ромарио обхватил себя незабинтованной рукой, словно его знобило. Сжав губы, он уставился на труп.

Я перевел дух.

— М-да, — сказал я, — быстренько мы управились.

Он стоял, уставившись в пол.

— Если эта долбаная «армия», или что там за ней стоит, действительно существует, — сказал он, указывая на труп, — то мои дни во Франкфурте сочтены.

— Мхм, — хмыкнул я, зажигая сигарету. Так мы постояли некоторое время в полутьме, прислушиваясь к звукам с улицы. Где-то вдали громыхал трамвай.

— У тебя есть большие мусорные мешки? — спросил я.

— В кухне.

— О’кей. — Я затушил сигарету. — Мы со Слибульским вынесем трупы, а ты приведешь тут все в порядок, повесишь табличку «Я в отпуске» и пойдешь домой. А завтра с первым же поездом или самолетом отвалишь куда-нибудь подальше.

— Отвалю? Но куда?

— Откуда мне знать? На Майорку. Потом позвонишь мне и скажешь номер, по которому я могу связаться с тобой. Через две-три недели я выясню, кто руководит бандой и вышли ли они на твой след.

— Назови хоть одну причину, почему бы им не выйти на мой след.

— Ты не единственный, кого они трясли, значит, им потребуется какое-то время, чтобы проверить всех подозреваемых. — Это время исчислялось самое большее двумя-тремя днями, а потом они нашли бы Ромарио и выбили из него все, что хотели знать, включая наши имена — Слибульского и мое.

Я смутно различал силуэт удалявшегося Ромарио, махнувшего мне своей здоровой рукой. Я прочел его мысли: обратись он к кому-нибудь другому, кто работал за деньги, то в случае успешного урегулирования отношений с рэкетирами наемный посредник потребовал бы дополнительную плату, но зато обошлось бы без трупов. С моей же стороны это была дружеская услуга. А с дружескими услугами дело обстоит иначе: их дешевизна вполне оправдывает недостатки квалификации.

Конечно, я все продумал, добыл бронежилеты, уговорил Слибульского участвовать в операции, обдумал план действий. Плохо, что некие неписаные правила налагали на меня моральное обязательство помочь Ромарио, и черт меня дернул встретиться с ним четыре дня назад. Тогда я еще мог отбрехаться, сослаться на грипп или найти другую отговорку. Иными словами, видя сейчас два трупа в кровавой луже, я понял, что всегда недолюбливал Ромарио, можно сказать вообще его не терпел. Он заставлял людей париться в духоте только потому, что его угораздило родиться в другом географическом поясе, готовил он из ряда вон плохо, а изредка приглашая меня на кружку пива, думал, что оказывает мне большую услугу. Но все уже случилось, как случилось. Надо было думать раньше. Мой анализ запоздал, по крайней мере, минут на десять. Теперь я был с ним повязан. Даже если ему удастся сесть на дно, найдется немало людей в городе, которые заметят его исчезновение, и рано или поздно всплывет, что в последнее время меня довольно часто видели в его обществе. Если мафия затаилась, это не значит, что она ничего не слышит и не видит. Если бандиты в состоянии вычислить хотя бы дважды два, им не составит никакого труда вычислить и меня. За своих людей они умеют постоять, а тем, кто их уложил, уж точно не поздоровится.

В целом, надо признать, мы потерпели полное фиаско. К тому же меня терзали угрызения совести. И не только потому, что я подставил Ромарио, одним ударом лишив его работы и квартиры, не говоря уже о том, что пять дней назад ему отрубили палец.

— Эй, Ромарио…

— Что?! — раздалось у меня за спиной, и в тот же миг вспыхнули неоновые огни.

Зал осветился холодным светом. Распластанные трупы, уже переставшие кровоточить, разбрызганные на полу и стенах сгустки крови… Слибульский, держа на коленях винтовку, как ребенка, сидел на столе, болтая ногами и тупо уставившись перед собой. Я повернулся к кухонной двери.

— Откуда мне было знать, что они сразу начнут стрелять?

В этот момент в проеме двери показалась голова Ромарио.

— А надо бы знать! Это твоя работа!

О Господи, только не хватало начать сейчас препираться между собой. Вообще-то Ромарио после всей этой заварухи мог бы поинтересоваться нашим самочувствием: ведь мы чудом остались в живых. И что делать с трупами, и как быть дальше вообще?

Я зашел за стойку, достал бутылку шнапса и сделал длинный глоток, потом опустился перед убитыми и обыскал их костюмы. Серебряная бензиновая зажигалка, флакончик с жидкостью для освежения полости рта, две телефонные карты, полпачки «Данхилла», пилочка для ногтей, пятьсот семьдесят марок, кое-какая мелочь, три презерватива, ключи от машины и две пары солнцезащитных очков. Ни паспорта, ни водительских прав — ничего, что помогло бы установить личности убитых. Собрав в кучу все, что я обнаружил на трупах, и, собираясь осмотреть лейблы на одежде, я увидел за ремнем одного из убитых мобильный телефон — маленький и плоский, как открытка. Открыв створку, я рассмотрел крошечную картинку, изображавшую телефонную трубку, и светящиеся голубым светом сенсорные клавиши номеров. Покумекал, какую кнопку нажимать, если зазвонит телефон, и, переключив на прием, сунул мобильник в нагрудный карман.

Ромарио принес кучу серых мусорных пакетов и рулончик скотча. Мы со Слибульским упаковали трупы в мешки молча, стараясь не поддаваться эмоциям. В помещении ресторана, как всегда, на полную катушку полыхали батареи, и пластиковые мешки постоянно скользили в потных руках.

Когда мы закончили, я вышел на улицу найти подходящую к ключу машину. Это был черный новенький БМВ с франкфуртскими номерами. Сел на водительское место, ощупал сиденье, осмотрел бардачок, заглянул за зеркало. Кроме пустых жестяных банок из-под тонизирующих напитков, леденцов со вкусом смородины, бумажных носовых платков и большой банки пудры, в машине ничего не было. Запомнив номер машины, я открыл багажник, потом вернулся в «Саудаде».

Ромарио и Слибульский в это время оттирали стены и пол от пятен крови. Ромарио бросил на меня быстрый взгляд, красноречиво говорящий, что ему безразлично, чью кровь он отскребает — рэкетиров или мою.

Я пошел на кухню поискать что-нибудь подходящее, в чем можно было бы незаметно вынести трупы к машине. В подсобном шкафу стоял огромный котел с двумя ручками диаметром около метра и такой же высоты. В такой кастрюле вполне можно было сварить целую свинью или пару центнеров овощей, чтобы накормить целую деревню.

— Зачем тебе понадобился котел? — набросился на меня Ромарио, когда я втащил кастрюлю в зал.

— Тащить ночью двухметровые мешки неизвестно с чем и грузить их в багажник машины?! А вот котел картошки…

— Ты сошел с ума! Где я еще найду такую кастрюлю?

— Получишь ее назад.

— Ты что, считаешь, что после всего этого я смогу варить в ней суп?

— А ты думаешь, что она пропитается этими двумя?

Глаза его расширились, и мне показалось, что он сейчас стеганет меня по ушам половой тряпкой.

— Вот именно! Для меня — да. Я себя лучше знаю! Как только возьму в руки эту кастрюлю, буду думать…

— Эй, вы, там! — Слибульский оторвался от помойного ведра, заговорив впервые после пальбы. — Что за базар из-за какой-то кастрюли?

Ромарио повернулся к нему, лицо его вытянулось. Он, видимо, хотел склонить Слибульского на свою сторону.

— В чем дело? Это котел для праздничных блюд! — объяснил он, уверенный, что этими магическими словами окончательно убедил Слибульского в неприкосновенности котла.

— Так. И для какого такого праздника ты собираешься хранить его неприкосновенность? Чтобы отпраздновать свои поминки? — спросил Слибульский.

— Или отметить свой арест, — предложил я, поставив котел между двух пластиковых мешков. Не обращая внимания на Ромарио, мы втиснули один из еще неостывших трупов в алюминиевый котел и утрамбовали его ногами.

— Ты заметил, что они были в гриме и пудре? — спросил Слибульский.

Я кивнул.

— Будто знали — заранее прорепетировали.

Убедившись, что улица пуста, мы потащили котел — весом килограммов восемьдесят — к машине. Подняв, мы опрокинули его в багажник, но содержимое словно прилипло к стенкам. Придерживая котел одной рукой и плечом, другой рукой мы тянули за пластиковый мешок. Мешок лопнул, и мне на руку вылилась какая-то жижа.

— Сейчас меня вырвет, — прокряхтел Слибульский.

Я слышал, как что-то хрустнуло. Слибульский, видимо, что-то сломал, и труп наконец подался и шмякнулся на дно багажника. Мы посмотрели на раскрасневшиеся потные лица друг друга и перевели дух. Я вытер руки о брюки. Немного успокоившись, я сказал напарнику:

— Жаль, что так вышло. Честно говоря, думал, что дело ограничится простой разборкой — немного осадим этих крутых и на этом покончим.

Слибульский вытер налипшую на майку лепеху.

— Надеюсь, наш любитель танго не повесит на нас всю эту хрень.

— Что?

— Ну да, теоретически он может пойти в полицию и заявить, что гангстеры ворвались в его заведение, устроили разборку со стрельбой, а он и понятия не имел, что ты заодно с мафией, хотя и водил с тобой шапочное знакомство.

— Слибульский! Ты что, забыл, я — частный детектив!

Слибульский задумался и издал нечто среднее между смешком и кашлем.

— Вспомни, часто с тобой в последнее время здоровались соседи? Ты турок, у тебя турецкое имя, родители твои — турки. С тех пор как ты стал сыщиком, ты уже успел сцепиться с каждым вторым легавым в городе. Думаешь, их остановит твоя дерьмовая табличка, если они хоть на секунду заподозрят в тебе главаря банды турецких террористов?

— У меня не только табличка, у меня и лицензия имеется.

Аргумент был, честно говоря, слабоват, и Слибульский даже не удосужился ответить на мое замечание. Вообще-то он открыл мне глаза на то, что до этого даже не приходило в голову.

Когда мы возвращались в ресторан, я все-таки сказал ему:

— Между прочим, он бразилец, а танго — это в Аргентине.

— Какая разница? Главное, что ты понял, кого я имел в виду.

И в этом Слибульский был совершенно прав.


Итак, наш любитель танго сидел на стуле, закинув ноги на стол и явно опрокинув в наше отсутствие бутылочку расслабляющего. У него были продолговатое сухое лицо с маленькими цепкими глазами, нос с горбинкой и острый подбородок, длинные черные как смоль, прилизанные назад волосы, которые при движении шевелились, словно росли из одного корня. Его крупная коренастая фигура выглядела еще массивнее благодаря майке и штанам, которые были ему впору, когда он играл в дворовый футбол в Рио. Кроме того, Ромарио имел твердое убеждение, что при любом росте можно носить обувь с каблуком высотой в пять сантиметров.

За истекшее время куда-то подевалась цепкость его глаз, которыми он тупо уставился на нас. Ему стоило больших трудов выговорить слово. Судя по всему, количество расслабляющего напитка исчислялось не рюмками, а бутылками. Что же он мог выпить такого, что за двадцать минут совершенно потерял способность к артикуляции? Возле него стоял пустой стакан. Я заглянул за стойку — там валялась пустая бутылка. Обычно по вечерам он от возбуждения ничего не ел, ограничиваясь только соками.

— Эй, Ромарио, перебрал малость?

Я положил руку ему на плечо. Ромарио посмотрел на меня долгим взглядом, в который хотел, по-видимому, вложить всю свою боль, но, кроме мутной остекленелости, этот взгляд ничего не выражал. Потом, подняв свою забинтованную руку, он подмигнул ей, словно хотел сказать: «Сколько же нам с тобой пришлось пережить». Снова взглянул на меня, на сей раз с немым упреком, и лицо его задергалось в нервном тике, а по щекам потекли слезы.

Он трясся и даже немного всхлипывал. Я потрепал его за плечо, пробормотав что-то вроде: «Все обойдется», и взглянул на Слибульского, ища у него поддержки. Но тот, занятый запихиванием в котел второго трупа, только пожал плечами. Тем временем всхлипы Ромарио перешли в плач, плач — в рыдание, а рыдание сменилось икотой. Слезы текли рекой, и я дал ему носовой платок, которым он вытер нос.

— Я… Ты знаешь… этот ресторан для меня… как любимая женщина. Только женщине дарят украшения и шмотки, а я покупал для него дрова, кафель, скатерти, чтобы он хорошо выглядел, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я и, оглядев стены из пластика, пол из искусственного кафеля под мрамор и клетчатые скатерти из полиэстера, подумал, что же он тогда дарит своим бабам?

— Обещаю, ты скоро вернешься в свой ресторан. — В этот момент я почувствовал, что кто-то толкает меня в спину. Конечно, намного реалистичнее была другая перспектива для Ромарио: в ближайшее время закрыть «Саудаде» и снова начать продавать сосиски на гриле с баночным пивом.

— Извини, что так получилось, — сказал Ромарио. — Ты был прав, когда сказал — откуда нам было знать, что они сразу начнут стрелять. Я был в полном шоке. — Он снова взглянул на меня мокрыми от слез глазами. Я понимающе кивнул и посмотрел на часы — было уже больше часа ночи. — Если тебе удастся все уладить, Кемаль, я буду благодарен тебе по гроб жизни. — Он попытался улыбнуться. — А в моем ресторане тебе пожизненно обеспечена бесплатная еда.

Я выдавил из себя улыбку.

— Здорово, Ромарио. Я очень рад. Но, — на этот раз я подчеркнуто посмотрел на часы, — нам надо торопиться. Завтра здесь должно быть все чисто, будто ничего и не было. — Я показал на пулевые отверстия в деревянной обшивке. — Зашпаклюй стену и замажь чем-нибудь. А сейчас свари себе кофе и подумай, что ты можешь сделать одной рукой.

Вообще-то раздумывать, как выходить из нашей аферы, было некогда. Надо было срочно приступать к работе, пока ему не отрубили палец на другой руке, а завтра я планировал взять бутылку шнапса и посадить его на самолет. Если он смоется, будет довольно трудно доказать полиции, что он был только свидетелем. Тем более что мое слово, как частного детектива значившее несколько больше, чем признания Слибульского, будет против него. Мне было тридцать с небольшим — вполне достаточно, чтобы трезво оценить шансы и понять, что я вовсе не пользуюсь особым авторитетом и любовью, во всяком случае — среди полицейских.

— О’кей, — сказал Ромарио. — Я постараюсь.

Потом он поднялся и направился было в кухню, но вдруг оглянулся, пожал мне руку своей здоровой рукой и как-то странно посмотрел на меня.

— Спасибо тебе, Кемаль. Ты настоящий друг.

К счастью — из вежливости или потому что был пьян — он не стал ждать ответа, а, крутанувшись на каблуках, прошаркал в кухню. Я озадаченно смотрел ему вслед, спрашивая себя, верил ли он в то, что говорил, и верил ли в то, что я верю в то, что он сказал. А может, он просто думал, что в экстремальных ситуациях простительна любая болтовня. Оставалось лишь надеяться, что Ромарио не долго будет думать. Чем скорее он сядет в самолет, тем лучше.

— Послушай, настоящий друг, — раздалось за моей спиной, — не подсобишь мне упаковать второго типа?

ГЛАВА 2

Десять лет назад Слибульский был мелким наркодилером в привокзальном квартале Франкфурта, занимался контрабандой и продажей всего, что попадало ему в руки и не было чревато мгновенной смертью потребителя. Сам он употреблял только пиво. Кроме всего прочего, он был готов взяться за любое дело, не грозившее больше чем пятью годами отсидки. В связи с одним из таких дел мы с ним и познакомились. Он помог мне проникнуть в полицейское управление Франкфурта. Немного позже его застукали на кокаине, и он на год сел за решетку. Я посылал ему видеокассеты с записями футбольных матчей и говяжью колбасу, а он в знак благодарности прислал мне коробку бельевых прищепок собственного изготовления. Я был тронут до глубины души. Эта коробка до сих пор стоит у меня на кухне, и время от времени я очень сожалею, что у меня нет сада или дворика, где можно было бы натянуть веревку и развесить на ней белье. Выпушенный под залог, Слибульский устроился вышибалой в бордель, потом работал ди-джеем в пригородных дискотеках, пока, наконец, не пристроился к одному политическому деятелю в качестве телохранителя, хотя тому, собственно говоря, опасаться было некого. Предвыборная кампания велась под девизом: «Нет насилию на улицах нашего города!», причем присутствие Слибульского на выборных мероприятиях служило антирекламой выдвинутому лозунгу. В той части города, где этот политический деятель выставлял свою кандидатуру, преступность ограничивалась выброшенными на тротуар обертками от жвачки, а единственным имевшим место насилием были лающие собаки и брюзжащие пенсионеры. Выборы были выиграны, а Слибульский — уволен. На время он снова окунулся в наркобизнес, пока три года назад его не посетила счастливая идея открыть фирму, торговавшую едой с колес. Эти небольшие фургончики на велосипедной тяге, чаше всего разрисованные в духе итальянской национальной символики, разъезжали по воскресеньям под звон колокольчиков по улицам. Не помню, чтобы я в детстве покупал мороженое у таких продавцов или хотя бы видел подобное, однако сейчас, когда фургончик встречался мне на улице, где-нибудь у плавательного бассейна, например, то я каждый раз останавливался. А поскольку не только я, а почти все, кто мог позволить себе огромную порцию мороженого из семи шариков, не нанеся большого ущерба семейному бюджету, покупали товар Слибульского нарасхват, бизнес его процветал. Дети тоже покупали мороженое, но основную прибыль Слибульский делал на людях, которые за десять марок хотели наверстать прошедшее лето. У него было девять сотрудников, семь дней в неделю разъезжавших за комиссионные на тележках с товаром, а он сидел в конторе, оборудовав себе кабельное телевидение, считал деньги и смотрел «Формулу-1». Время от времени тележки требовали небольшого ремонта, изредка исчезал тот или иной сотрудник с дневной выручкой, дважды поступали жалобы на пищевые отравления, но в основном дни его протекали весьма благополучно: он сутками сидел у голубого экрана, смотря любимую передачу, — тысяча, две тысячи, Шумахер стартует первым! За это время Слибульский сумел сколотить небольшой капитал и серьезно задуматься — вместе со своей подружкой Джиной — о собственном доме со складским помещением и мастерской, откуда можно было бы руководить предприятием, не выходя из спальни.

То, что Слибульский помог мне в эту ночь, поставив на карту все, что заработал за последние три года, было, конечно, невероятно.

— Не туда! — Он показал рукой, куда ехать. — Там дискотека, сто метров отсюда патруль каждую ночь регулярно проверяет на алкоголь.

Мы направлялись в сторону Таунуса, чтобы где-нибудь в лесу закопать трупы. При мысли напороться на полицейского, который поинтересуется документами, меня бросало то в жар, то в холод. Даже если бы полиция проявила великодушие, а слово «Каянкая» было бы для нее воплощением честности и благородства, нелегко будет объяснить, как я оказался в данном автомобиле, не говоря уже о содержимом багажника и двух лопатах из гаража Слибульского, лежащих на заднем сиденье.

— Езжай прямо и направо, — дирижировал Слибульский. — Да не тащись как черепаха!

— Пятьдесят, как и положено.

— Кто в два ночи едет с такой скоростью в автомобиле, который может выжимать двести?

Я ничего не ответил, но скорость не прибавил. Пусть лучше я буду дураком, чем лихачом, да еще при данных обстоятельствах.

— И дальний свет отключи.

— О, Господи, Слибульский!

— Ну, что задумался?

Да, Слибульский оказал мне неоценимую услугу. Без него я бы не пережил эту ночь, не говоря уже о том, что у Ромарио не было бы ни одного шанса уцелеть в этой бойне, но сейчас мне хотелось побыть одному. Слибульский за много лет стал мне родным. Иногда он был для меня старшим братом, дающим советы и вразумляющим своего младшего несмышленыша, прикрывающим меня сзади и спереди, и перед которым у меня не было тайн. А иногда я воспринимал его, наоборот, как младшего брата, надоедавшего своим нытьем и упрямством, болтавшегося у меня под ногами и мешавшего в делах.

— Слушай, давай сначала зароем этих типов, очистим забегаловку бразильца, а самого Ромарио отвезем в аэропорт. Потом можно немного и вздремнуть. А остальное — с какой скоростью мне ехать и все прочее — обсудим завтра.

Слибульский искоса посмотрел на меня, хотел возразить, но, пробурчав что-то, взял в рот конфетку и наклонился включить музыку. Дисплей вспыхнул разными цветами радуги, как ярмарочная площадь. Слибульский вставил компакт-диск, и салон наполнился грохотом в стиле техно, причем на полную мощность.

— Слибульский, выруби ты эту хрень!

Раскачиваясь взад и вперед, он заорал, стараясь перекричать грохот:

— Да погоди! Ты только вслушайся! Совсем неплохо!

Но ждать я не стал. Оглушающий рев четырех динамиков, еще свежие воспоминания, два трупа в багажнике, мелькающий перед глазами калейдоскоп огней на дисплее и неосвещенная улица… У меня было ощущение, что мы несемся в ад. Я снял ногу с акселератора и шарахнул ею по дисплею.

— Ты что, рехнулся?

— Нет, это ты рехнулся. Ты только вслушайся! Во что тут вслушиваться? Дерьмо и есть дерьмо!

Некоторое время слышался лишь тихий гул мотора. Наконец Слибульский холодно заметил:

— Это была не моя идея — прихлопнуть парней, а трупы закопать. Но получилось то, что получилось, и от того, будешь ты соблюдать правила дорожного движения или нет, ничего не изменится. А то, что в этой классной машине нас не догонит ни один легавый на своем паршивом драндулете, тебя не интересует. Ты, видите ли, не желаешь слушать крутую музыку — она для тебя хрень. А для меня, может, не хрень? По мне, так это ты настоящий суперкиллер — уложил парочку трупов, а потом желает отдохнуть. Лично мне после двух мазуриков хочется послушать что-нибудь поживее.

Я не реагировал. Стиснув зубы, смотрел на дорогу, упорно соблюдая пятьдесят километров в час, будто кому-то что-то пытался доказать. Безусловно, в такой поздний час подобная скорость была успокоительной. Я осторожно прибавил газ. Когда скорость достигла восьмидесяти, я буркнул что-то вроде: «Извини, Слибульский».

Тот только покачал головой и немного погодя спросил:

— Знаешь, что бы я сейчас сделал?

— И что же?

— Трахнул бы бабу.

— Что-что?

— Для разнообразия, — сказал Слибульский. — Вот что я тебе скажу. Чего тебе не хватает, так это хорошей бабы, постоянной любовницы. Только не говори мне, как всегда: «Эх, Слибульский». Готов спорить на что угодно, если бы тебя дома кто-то ждал, ты не был бы таким… психом.

— Психом?! О чем ты говоришь? За нами разборка со стрельбой и два трупа в багажнике.

— Вот я и говорю — надо отвлечься. И вообще разнообразие необходимо.

— Ага.

— Я на полном серьезе.

— Слибульский! Разве нам не о чем думать сегодня ночью, кроме как о моей личной жизни?

Посмотрев на меня, Слибульский почесал за ухом:

— Вот ты всегда так.

— Что я всегда так?

— Тебе всегда некогда подумать о личной жизни.

Я повернулся к нему и поймал на себе его вызывающий взгляд.

Интересно, что бы сказала Джина, услышь она в свой адрес такое? Говорил бы Слибульский такие слова в ее присутствии? И услышала бы она их? Сомневаюсь. Джина редко слушала, что говорил Слибульский. Странная парочка. Наверно, была какая-то причина, по которой эти две посредственности больше десяти лет выдерживали друг друга и даже производили впечатление относительно счастливой пары. Джина была археологом. Она летала в свои пустыни, копалась в песке в поисках древних черепков или сидела на конгрессах, дискутируя во всех уголках мира о результатах своих раскопок. Что делал в этот момент Слибульский — мотал срок или делал миллионы на мороженом, — ее мало интересовало. Находясь дома, она корпела за микроскопом, изучала пробы пыли, а когда к Слибульскому приходили клиенты, от имени своих боссов заявлявшие, что тот не оплатил очередную партию наркотиков, Джина просто закрывала дверь. Не исключено, что роль «разнообразия», которая ей отводилась по вечерам, вполне устраивала ее. Слибульский, по-видимому, тоже был для нее таким «разнообразием». Может быть, Ромео и Джульетта тоже стали бы такими, проживи они столько лет вместе.

— Если тебя это так волнует, у меня есть постоянная подруга — Дебора.

— Дебора? Ты имеешь в виду Хельгу?

— Ее зовут Дебора, и я ее тоже так называю.

— Но ведь она шлюха?

— Ну и что?

— Я имею в виду порядочную бабу.

— Ты же сказал — трахнуть.

— Все равно, есть разница.

— Между шлюхой и «разнообразием на вечер»? Особой разницы не вижу.

— О большой любви речь не заводи.

— Я и не завожу.

— Вот и я о том же.

Вскоре мы доехали до сосновой рощи, где собирались зарыть трупы. Я посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, нет ли за нами хвоста, потом свернул с основной дороги на лесную просеку. Примерно через сто метров просека заканчивалась, и в переднее стекло начали бить ветви деревьев. Когда мы вышли из машины, в лицо ударил запах смолы, земли и сосновых иголок. Никаких следов лесорубов или прогуливающихся.

Взяв лопаты с заднего сиденья, Слибульский спросил:

— Что будем делать с тачкой?

Нагнувшись под ветвями, я посветил фонарем в поисках подходящего места для погребения.

— Поставим где-нибудь у вокзала. Может, кто клюнет? Уж слишком дорогая штука — самый богатенький мафиозо будет счастлив снова вернуть ее себе. А вдруг найдется болван, который сядет за руль и отвезет меня к своему боссу?

— А если поступить иначе? Ведь за тачку можно взять столько, сколько мы с тобой не заработаем за год.

— Вдвоем заработаем.

— Я заработаю. Твоих денег хватит, чтобы купить одну магнитолу. — Слибульский поднял крышку багажника. — Но в таком состоянии…

— Да, веселенькая история, — пробормотал я, найдя подходящее место: над землей торчал толстый корень, который можно было отогнуть в сторону.

Следующие сорок минут мы копали яму. С нас ручьями лил пот, а на ладонях росли и лопались пузыри. Достигнув нужной глубины и ширины ямы, мы опустили туда трупы, засыпали землей, утрамбовали ногами и присыпали могилу сосновыми иголками. В довершение всего я еще вернул корень на прежнее место.

Когда Слибульский выруливал задним ходом из леса, я постарался, насколько это было возможно, замести следы от колес. Оказавшись на покрытой гудроном дороге, Слибульский спросил:

— Что ты имел в виду, когда предложил поставить машину у вокзала как приманку? Ты что, собираешься стоять рядом и ждать, что кто-то клюнет?

— Макс поставит передатчик, и машину можно будет отследить по рации.

— И что потом?

— Что потом?

— Что будешь делать потом? Подойдешь и скажешь: «Эй, вы, я тут кокнул двух ваших парней, но если вы оставите в покое моего друга, то можем все замять». Так?

— Что за бред? А ты сам скажешь кому-нибудь: «Эй, купите мое мороженое! В нем, правда, кроме сахара, молочного порошка и немного сальмонеллы, ничего нет, но, если вы дадите десять марок за пакет, я закрою на все глаза»?

Слибульский сделал жест, как бы говоря, что у меня не все в порядке с головой. Я зажег сигарету.

— О’кей, — сказал он, — раскинь мозгами, а я знаю, что ты это умеешь: неужели типы, которые ездят на такой тачке, носят итальянские костюмы и при этом требуют от владельца забегаловки, торгующей разогретым горошком, шесть штук в месяц, а этих денег не стоит вся его лавочка, остановятся на полпути? Может быть, они и перегнули палку, может, банда долго не продержится, но, пока она держится, они не пойдут ни на какие компромиссы. Или ты уложишь всю банду целиком, или они уложат тебя.

— И что мне остается делать?

— Ты должен сделать так, чтобы твой мачо исчез, чтобы дело забылось. Бразилец как-нибудь выкарабкается. Если он в такой ситуации думает об алюминиевой кастрюле, значит, о нем можно не волноваться. А ты на пару недель закрой свою контору и поезжай на природу, где до тебя не доберутся, и где ты немного загоришь.

И прежде чем я успел ему возразить, Слибульский кивнул:

— Все ясно. Сколько надо?

Я медлил, не желая принимать денег от Слибульского, но все-таки подсчитал сумму.

— Не знаю… Я задолжал за аренду офиса — за два месяца, за телефон и еще должен одному человеку три тысячи марок.

Этим одним человеком был, кстати, сам Слибульский.

— Ладно. Я даю тебе семь тысяч. Аренда, телефон, а остальные потратишь на отдых. Три тысячи просто забудем. — Слибульский сделал паузу и улыбнулся. — У того, кому ты должен, бабки имеются.

Чтобы доставить удовольствие Слибульскому, я тоже улыбнулся. Мысли мои были далеко. Деньги не хотелось брать у него не из гордости и не из самолюбия. Я не задумываясь мог бы занять и двадцать тысяч — у Слибульского денег было достаточно, по крайней мере, по моим меркам. Но с моей стороны было величайшей глупостью принять предложение Ромарио, и я провалил все дело, потратив попусту немало сил и пролив много крови. В результате мы имели два трупа, и положение Ромарио не только не улучшилось, а, наоборот, ухудшилось. Я должен был придать смысл всему случившемуся. Даже если бы Ромарио просто смог спокойно и дальше работать в своем «Саудаде», включая на полную катушку отопление и ругая немецкую погоду, изображая знойного бразильца в фартуке с попугаями, эти жертвы были бы оправданны. Конечно, велик был соблазн оправдать себя тем, что я не собирался никого убивать.

— Спасибо, Слибульский, но, честно говоря, Ромарио полный кретин, и все случилось из-за его глупости. За все надо платить. К тому же я должен знать, кто были эти типы, которых мы уложили. Нельзя же просто так пристрелить человека и не знать кого. Лично я так не могу.

Слибульский спокойно вел машину, глядя вперед. В слабом свете, отбрасываемом панелью электроприборов, я не мог видеть выражения его лица. До следующей деревни мы ехали молча.

— Да, — произнес он наконец, — когда находишься в полном дерьме, не стоит корчить из себя лордов. Эти парни оставили нам не слишком много вариантов. Тебе остается сделать три вещи: забыть мое имя, оплатить аренду моими бабками и, как только отвезем бразильца в аэропорт, ехать ко мне. В доме полно еды, ты можешь отдохнуть на диване.

— Домашний сыр есть?

— И целый ящик пива в холодильнике, — кивнул Слибульский.


Когда впереди показались франкфуртские небоскребы, я глубже вжался в сиденье, радуясь его огням, сверкающим рядом с луной на ночном небе. Каждый раз при въезде во Франкфурт у меня на миг щемило сердце при виде города. Обычно картина излучающего мощь мегаполиса с плотно стоящими друг к другу небоскребами, подавляет и ошарашивает человека, но если где-то в этой гуще у него есть свое, хоть крохотное, пристанище, то невольно возникает иллюзия причастности к этому гиганту, дающая возможность почувствовать себя таким же крупным и значительным. Однако на этот раз от этих бетонных гигантов исходило что-то иное. Проезжая мимо башни Франкфуртской ярмарки и оглядывая снизу вверх фасад здания, которое, кажется, возвышалось до самого неба, я впервые после кровавой бойни испытал чувство покоя. Возможно, в подсознании кто-то нашептывал мне: что ты вместе с твоими ничтожными проблемами по сравнению с такой глыбой? При виде такого гиганта понимаешь, что есть на свете вещи посерьезнее, чем два мертвых рэкетира. И к этому чувству примешивалось еще одно: ведь этот гигант — часть моего дома, где есть место и для меня. Я здесь не один, и у меня есть друг, у которого можно переночевать и поесть, а неизвестная мне мафия сама виновата — сунулась в чужой дом и справедливо получила по мозгам!

Вот какие патриотические чувства я испытывал в этот момент. Несколько знакомых полицейских наверняка удивились бы моему патриотизму и, вероятно, перестали бы мне «тыкать».

Но сегодня ночью на франкфуртском небе сияли не только огни небоскребов. Проезжая мимо вокзала, я собрался было спросить Слибульского, есть ли ночные рейсы в южном направлении, как вдруг увидел поверх крыш зданий красный отблеск, причем в той части города, где находилось заведение Ромарио. Часто задним числом некоторые любят говорить, что предвидели опасность, на самом деле — они просто боялись. Я сразу все понял. Чем ближе к «Саудаде», тем сильнее пахло гарью. Когда мы повернули на улицу, на одном из углов которой семь лет развевался бразильский флаг, в нас полетела копоть. Улицу перегородили. Справа и слева стояли зеваки. Впереди полыхали синие языки пламени: горел бразильский ресторан «Саудаде».

Мы остановили машину перед заграждением и стали наблюдать, как между лестницами, пожарными рукавами и насосами орудуют пожарники. Из многочисленных шлангов хлестала вода, заливая пламя. Четырехэтажный дом старой постройки с дощатыми полами и деревянными оконными рамами был до третьего этажа охвачен огнем. Из соседних домов на улицу высыпали заспанные жители с завернутыми в одеяла детьми, растрепанные мужчины в домашних халатах, женщины с хозяйственными сумками и мешками. Одна проститутка спорила с клиентом, не желавшим платить за прерванный визит, а подвыпивший гражданин предлагал снующим повсюду пожарникам банки с пивом из пакета, словно его поставили сюда для раздачи пайков участникам марафона.

Когда пламя охватило и четвертый этаж, Слибульский повернул ко мне голову:

— Что будем делать?

Пять часов назад мы выехали на дело, выпив у ларька по дороге бутылку водки, потом устроили засаду, втиснувшись в шкаф у Ромарио, и пребывали, в общем и целом, в неплохом расположении духа. Конечно, паршивая работа, но всякую работу можно пережить при хорошем чувстве юмора. Стоит ли волноваться из-за двух паршивых рэкетиров, которые даже не открыли рта. Что ни говори, Ромарио надо было выручать из беды, и бандиты получили по заслугам.

— Как думаешь, он успел выбраться? — Слибульский повел бровью.

— Он же был пьян в стельку.

Я зажег сигарету. Руки дрожали.

— Меня сейчас вырвет.

— Я же сказал тебе, что эти типы на полпути не остановятся.

— Как им удалось так быстро обо всем узнать?

— Может, в машине был третий?

Я раскрыл рот, уставившись на Слибульского как на фокусника, выпустившего голубя из рукава… Конечно! Как это мы раньше не догадались? Как это не пришло нам в голову?

— Да, мы полные идиоты.

— Слушай, мы были не в себе. Два трупа. Если и был третий, мы все равно ничего не могли бы изменить.

— Надо было взять Ромарио с собой.

— Лучше бы этот говнюк заплатил им шесть штук.

Слибульский с самого начала был убежден, что за «крышу» всегда надо платить. «Крыша» была, в сущности, ничем иным, как налогом за спокойствие и безопасность. Он, как никто другой, знал это. В свое время, работая вышибалой в борделе, Слибульский также обеспечивал круглосуточную охрану проституток, за что они должны были отстегивать ему, наряду с оплатой паршивой комнатенки. О том, как проходили расчеты, он предпочитал не рассказывать.

— Но он этого не сделал, — продолжал Слибульский, — вот и поплатился. Ему следовало знать, как обращаться с этими типами. Так, ну а теперь нам здесь нечего делать. Поехали домой!

— Да, но имей в виду: тот, кто поджег дом еще наверняка здесь. Как он может упустить такое зрелище?

— Ну и что? Ты думаешь, он стоит тут с зажигалкой и ждет, чтобы его повязали? Слушай, хватит. Поехали.

Слибульский завел мотор, и мы тронулись. Я не протестовал. Действительно, делать здесь было нечего.

Через два квартала признаки пожара исчезли за домами и световой рекламой. Проезжая через мост к Заксенхаузену, я увидел, как небо на востоке уже посветлело. Вспомнил однокомнатную квартирку Ромарио в западной части города: фотообои, изображавшие бразильский пляж с пальмами, кровать с продавленным матрасом и серой простыней в пятнах. Слибульский ошибался, считая, что Ромарио мог без труда заплатить шесть тысяч. Он вкладывал все деньги в «Саудаде», в свою «возлюбленную», как он называл ресторанчик. Правда, кроме крестьян и жителей провинциальных городков, приехавших во Франкфурт на выходные и решивших провести конец недели в ресторане с экзотическим ужином в районе «красных фонарей», прихлебателей, как я, и кучки бразильских трансвеститов, вряд ли кто хотел лицезреть «возлюбленную» Ромарио. С понедельника по четверг ресторан пустовал. Хотя Ромарио и хранил кастрюлю для приготовления праздничных блюд величиной с дождевую бочку и всеми силами противился использованию ее в качестве тары для транспортировки трупов, все это была лишь жалкая показуха отчаявшегося человека. В «Саудаде» никогда не было праздников, не говоря уж о таком количестве гостей, которые могли бы осилить подобную кастрюлю супа. Персонажи, посещавшие «Саудаде», не разменивали себя на такую жидкость, как суп. Если кто-то взломает дверь в его квартиру, думал я, пусть хотя бы найдет там застеленную свежим бельем кровать.

Мы вынесли во двор из гаража Слибульского кучу старых, сломанных тележек для мороженого, поставили туда принадлежавший рэкетирам БМВ и поднялись в квартиру. Слибульский достал из холодильника ящик пива, и мы устроились в гостиной у окна. Аппетит начисто отсутствовал, не говоря уже о том, что его не вызывал домашний сыр — пожелтевший, вонючий, выглядевший словно много лет пролежавший в резиновом сапоге ороговевший кусок мозоли. За окном светало. Мы выпили, глядя, как первые лучи солнца освещают крыши домов. Мы слишком устали, чтобы говорить, и были слишком возбуждены, чтобы сразу лечь спать. Когда солнце стало светить в окно, и улица огласилась криками детей, отправляющихся в школу, Слибульский встал, швырнул одеяло на софу и скептически пожелал мне «спокойной ночи». Я дождался, когда последняя кружка пива возымеет нужное действие, и тоже поднялся со стула. Шатаясь, проковылял по комнате и плюхнулся на софу. Интересно, думал я, закрывая глаза, что скажет Джина, увидев меня лежащим в ботинках на обтянутом льняной тканью диване.

Не прошло и пяти секунд, как я провалился в глубокий сон, а через десять — раздался тревожный звонок: ди-ли-ди-ди-ли… Еще десять секунд мне потребовалось, чтобы сообразить, что это звонит мобильник рэкетира. Я нажал на какую-то кнопку, надеясь, что правильно, и откашлялся. Я нажал правильно. В трубке раздался голос, и в тот же момент все мысли о том, кто были двое убитых, отступили на задний план.

— Эй, где вы там? Я тут сижу, как последний идиот, и не могу уйти! Слушайте, я, между прочим, тоже хочу спать. Вы не на дискотеку ли завалились? Если босс узнает… Ну, что там у вас? Я ничего не слышу…

Я покашлял.

— Что за шутки? А ну выкладывайте, где застряли, а я скажу вам, за сколько вы сюда доберетесь. Если нет, закрываюсь и ухожу домой, ясно?

— Да.

— Что да?

— Все ясно.

Я ждал, что он будет и дальше пререкаться и, возможно, проговорится и назовет адрес, куда надо возвращаться. Однако мой ответ, видимо, чем-то его насторожил, потому что он вдруг смолк и некоторое время только дышал в трубку, а потом и вовсе ее положил. Гессенская группировка. Вот почему налетчики предпочли помалкивать. Кто бы этих гессенских принял всерьез? Я сунул мобильник в нагрудный карман и посмотрел в потолок. Нет, все-таки ночь закончилась неплохо. Я с облегчением вздохнул. Язык налетчиков мне понятен, понятна и структура, да и боссов далеко искать не придется. Только мобильная связь «Эй вы, молодцы». Может быть, сидят где-то поблизости, в каком-нибудь баре «Эббельвой», босс — торговец мясом, или подержанными автомобилями, или ларьками на рынке, а остальные — безработные подсобные рабочие, раньше рывшие траншеи, или спившиеся отрывальщики билетов в кинотеатре.

Я уже представил себе, как я зайду в халабуду с обшарпанными пластиковыми стульями — на стене календарь Пирелли — и скажу: «Э нет, дружище, я пришел не для того, чтобы купить этот хлам, побрызганный металликом. Я здесь для того, чтобы с тобой рассчитаться. Ты вынудил меня укокошить твоих амбалов и зажарил на филе моего друга. Сейчас посмотрим, каким пламенем загорится твоя вонючая дыра!» Потом отвинчу крышку канистры с бензином, и эта жирная свинья в двубортном итальянском прикиде будет на коленях ползать и просить о пощаде, а я его чик-чик и… Но прежде чем мое воображение дорисовало картину финала, я снова погрузился в сон. Одно было ясно: по мобильнику звонил, очевидно, какой-нибудь вахтер или диспетчер группировки, и он ничего не знал ни об убитых, ни о пожаре.

ГЛАВА 3

Первое, что я ощутил, проснувшись, был резкий неприятный запах — смесь косметического крема, масла и каких-то химикатов. Кто-то тормошил меня за плечо. Я приоткрыл один глаз и увидел голову с сидящим на ней зверем с длинными волосами. Окончательно продрав глаза, я понял, что этот зверь был не чем иным, как сложной башней из волос, держащейся на дюжине шпилек и заколок. Это была Джина. Ее кроваво-красные губы сияли вызывающим блеском. На ней был синий костюм в полоску и блузка с пуговицами, которые выглядели так, что, кажется, продав одну из них, можно было заплатить аренду за несколько месяцев наличными. Думаю, начиная с университетских времен, я впервые видел ее причесанной и намазанной, а не в комбинезоне или мужской рубахе, в которых она обычно копалась в древних черепках.

Больше десяти лет назад, когда Слибульский познакомился с Джиной, она подрабатывала в школе танцев и хороших манер, чтобы платить за учебу на археологическом факультете. Знания, которые она приобрела в семье чиновника налогового ведомства, позволявшие ей вести себя как мадам Монте-Карло, а не как фрау Шеппес из Борнхайма, Джина теперь прививала своим воспитанницам из семей франкфуртских владельцев магазинов деликатесов и дамских бутиков, показывая, как делать книксен и танцевать вальс. Соответственно своей деятельности она должна была и одеваться. Закончив учебу, Джина перестала придавать значение своей внешности, стала одеваться намного небрежнее, и я иногда задавался вопросом, не благодаря ли высоким каблукам и узким серым юбкам тех времен Слибульский в один прекрасный вечер накачал ее несколькими литрами шампанского. Ее мордочка Петрушки с острым подбородком и длинным носом с горбинкой смотрела на меня с наглой усмешкой здорового, хорошо выспавшегося человека.

— Доброе утро. Видимо, провели бурную ночь?

Я вытер рот, прочистил горло, пытаясь привыкнуть к тому, что Джина одета не как гончар, ведущий курс начинающих керамистов.

— Да, довольно бурную. А который час?

— Половина первого. Слибульский уже уехал по делам. Совещается с продавцами.

Со своими глазами, а вернее, вокруг глаз Джина тоже что-то сотворила. Таких больших и темных глаз у нее никогда не было. Или я просто не замечал, потому что они вечно были закрыты свисавшими на них космами?

— Он велел передать, чтобы ты оставил машину в гараже и взглянул на конфеты.

— Какие еще конфеты?

— Ты меня спрашиваешь? А какая машина?

Я вспомнил, как он вчера сказал ей: «Передай Каянкая, чтобы оставил машину в гараже», а то, что машина принадлежит бандитам, Джине знать не обязательно. Только бы ей не взбрело в голову сделать несколько кругов по городу на этой шикарной тачке.

— Кстати, — продолжала Джина, — через полчаса придет уборщица, а мне надо в музей. Можешь, конечно, остаться, если тебе не мешает, когда вокруг елозит пылесос, а то могу подвезти в город.

Я оглядел себя: куртка, брюки, ботинки, мерзкие пятна.

— О’кей, я мигом.

— Мне нужно еще десять минут. Можешь выпить кофе на кухне.

Когда Джина исчезла в соседней комнате, я встал с дивана и поплелся на кухню. Вымыл лицо над раковиной и сел с чашкой кофе возле открытого окна, из которого открывался вид на каштановое дерево. Окно выходило во двор, и, если не считать чириканья воробьев, перескакивающих с ветки на ветку, и отдаленных шагов Джины по паркету, стояла полная тишина. Я выпил глоток кофе, отставил чашку и некоторое время сидел как куль с мукой, тупо смотря перед собой. Вот так, размышлял я, прошлой ночью ты убил человека, в пожаре сгорел твой приятель, а ты сидишь в этом уютном гнездышке и думаешь: как люди, которые имеют возможность позволить себе держать уборщицу, могут пить такой мерзкий отфильтрованный кофе, со вчерашнего дня застоявшийся в кофеварке.

Я вспомнил вчерашнее — тот момент, когда мы вывалились из шкафа и открыли стрельбу. Все, что произошло накануне, сейчас казалось невероятным, будто эту историю мне прошлой ночью рассказал какой-то пьяный в кабаке, а я, такой же пьяный, изо всех сил старался в нее поверить. Может быть, я в нее и поверю, если прочту в вечерней газете про обугленный труп Ромарио. Или если ко мне в офис ворвутся громилы — банда быстро выяснит, кто в последние дни чаще всего появлялся в «Саудаде». Когда живешь в привокзальном квартале, ты у всех на виду, а уж если ты сыщик, то в их глазах — это почти что полицейский. Может, они уже взорвали мой офис. Все возможно.

— Ну что? Головка бо-бо? — спросила Джина, заходя в комнату. Этот странный едкий запах шел от нее.

— Пока не понял, — ответил я, глядя, как она, подойдя к кофеварке, наливает себе кофе.

Опершись с чашкой в руке на холодильник, Джина смерила меня дружеским взглядом.

— Ну а вообще как? Как у тебя дела? — Мы не виделись больше месяца.

— М-да… Наверняка хуже, чем у тебя. Классно выглядишь. — Она улыбнулась.

— Спасибо.

Джина вдруг посмотрела на свой кофе, отпила глоток и опустила голову. Это и был ответ на мой вопрос, такой красноречивый, что повисла пауза. Для других это, возможно, означало бы: да, я чувствую себя прекрасно, то да се, скоро я, мол, стану директором музея — или: я нашла ночной горшок Чингисхана. Но ее «спасибо» прозвучало так, словно она захлопнула дверь перед моим носом.

— Кстати, — продолжал я, когда пауза затянулась, — если у тебя важная встреча в музее, разреши дать дружеский совет. От твоего платья несет так, будто ты опрыскала его средством не только от моли, но и от крыс, волков и квартирных взломщиков.

— Моли?! — Она удивленно уставилась на меня, поставила чашку и с любопытством оглядела свой наряд.

— Я это купила неделю назад.

— Ну и что? Наверное, на фабрике платье чем-то обработали. Извини, но от него ужасно воняет.

Она опустила голову и принюхалась к воротнику.

— Ничем не пахнет… Это мои духи.

— Духи?!

— Ну да, духи! Называются «Иссей Мияке», если уж хочешь знать точно.

— Не верю.

Я действительно не поверил, приняв ее объяснение за старую археологическую шутку. Может быть, так пахло от Клеопатры, когда та, пытаясь избавиться от прыщей, натиралась перебродившим козьим дерьмом.

Джина покачала головой.

— Слушай, Каянкая! Когда ты, наконец, заведешь себе женщину? Сейчас ты меня еще спросишь, не буфера ли у меня впереди.

Я, было, открыл рот, чтобы ответить ей, но сразу же замолк. Все понятно: Слибульский не счел нужным проинформировать свою подругу о том, что в его гараже стоит машина рэкетиров стоимостью в сто тысяч марок, а относительно моей личной жизни — тут уж он постарался наплести Джине с три короба. Представляю, как они вечером перемывали мне косточки. Ах, этот бедняга, всегда один в своей квартире, — дорогая, подай масло, — как же плохо жить одному, — да, но он не так прост, как кажется, и для совместной жизни не подарок, — оставь, я сама вымою посуду, — ах, Джина…

Уже сидя в «фиате» Джины, когда мы ехали в город, я сказал:

— Кстати, о запахах…

— Да-да-да, — забормотала она, и мне стало ясно, что эта тема закрыта.


Джина проехала мимо моего дома, поцеловала меня в щеку, пригласив на прощание заглянуть к ним… когда-нибудь. Когда «фиат» завернул за угол, я посмотрел на свои окна на втором этаже. Одно окно было открыто. Неужели я сам забыл его закрыть?

На первом этаже дома грязновато-белого цвета постройки шестидесятых годов находилась овощная лавка, владелец которой был одновременно и нашим управдомом. Несколько лет назад он баллотировался как кандидат от республиканцев и одно время всеми силами пытался выставить меня из квартиры. Тогда я вынужден был спускать воду в туалете в четыре часа утра, чтобы он не заявил на меня в полицию за нарушение тишины в доме. Потом произошло воссоединение Германии, и наш управдом после двухмесячной эйфории радости, выражавшейся у него в том, что он каждый второй вечер напивался и орал национальный гимн, осыпая меня ругательствами, вдруг, по неведомой мне причине, успокоился, затих, и образ врага, которого он видел в моем лице, куда-то растворился. Появилось понятие остлер[1], которых зеленщик, хотя и видел лишь по телевизору, стал почему-то сильно ненавидеть. Не могу забыть, как однажды утром, выйдя из своей лавки, он, жуя полусгнившее яблоко, ни с того, ни с сего набросился на меня со словами: «Нет, вы только посмотрите на него! Понаехали тут всякие. Восточный сброд! Вот они — издержки солидарности. Пользуются нашей демократией и жрут наше добро!» Я совершенно онемел от неожиданности: впервые причиной его брюзжания оказалась не только моя персона. Непроизвольно уставившись на яблоко, я, словно в трансе, не нашел ничего лучшего, чем поддакнуть ему: «Ну и дела!» Так, без всякого перехода, наши отношения плавно перетекли совсем в иное русло. Заговорщицки наклонившись ко мне и словно желая предостеречь, он сообщил: «Скоро еще не такое начнется! Помяните мое слово — они нам еще покажут!»

Так и сказал — нам. До сих пор при встрече со мной он употреблял только местоимения «мы» и «вы», желая подчеркнуть, что столкнулись не управдом с квартиросъемщиком, а представители разных народов и даже рас и нарушение покоя после двадцати двух часов будет иметь последствия глобального масштаба. И вот мы оказались с ним, так сказать, плечом к плечу в одной лодке, в мутном потоке остлеров! Зеленщик-то наверняка был убежден, что издержки солидарности оплачивает он один, а моя Турция только пользуется ее плодами.

Но как бы то ни было, с того дня мы стали здороваться друг с другом, а когда спустя некоторое время умерла его жена и он начал приводить к себе в квартиру русских проституток, то окончательно ко мне потеплел. Объяснялось это в основном его стыдливостью, потому что благодаря тонкому потолку новостройки я стал свидетелем его регулярных любовных свиданий. Мы с ним даже как бы породнились, поскольку в его тупом сознании Турция, граничащая с Грузией, в значительной степени ассоциировалась с Россией.

Сегодня, войдя в овощной магазин, я, как всегда, радостно поприветствовал его:

— Привет!

Он быстро отложил газету — вероятно, изучал рубрику объявлений интимных услуг. Была пятница, и зеленщик, по-видимому, хотел вызвать на завтра проститутку. Я между тем взял за правило в субботу вечером не слишком рано возвращаться домой. Обычно в этот день я посещал Дебору.

Он подошел к прилавку, маленький и тщедушный, поправил жидкие белесые волосенки и уставился на меня своим ставшим уже привычным заискивающим взглядом. Вообще-то мы всегда избегали смотреть в глаза друг другу. Глаза — это словно витрины наших оружейных складов, защищающих нас от оскорблений, подлостей и неприязни других людей. Инстинктивно чувствуя это, мы оба предпочитали приветствовать друг друга на лестничной клетке, а не вести долгих пустых разговоров и выработали ряд уловок и трюков, чтобы не смотреть в глаза друг другу.

— Ну и погода! Еще только май, а все уже ходят в майках с короткими рукавами, — сказал сосед, глядя на мои руки, а потом — через мое плечо — на улицу. — Кажется, гроза собирается. Небольшой дождичек не помешал бы!

Я оглянулся и тоже посмотрел, что делается на улице. Нам опять удалось избежать встречных взглядов: несмотря на то, что мы стояли рядом, можно было сосредоточить взгляд на припаркованных к дому машинах, а потом перевести его на груды пустых коробок. Когда шел дождь, лавочник брал с собой промокшие ботинки, чтобы было на что смотреть. Поздней осенью он не отрывал взгляда от вьющихся вокруг фруктов ос, а по утрам внимательно наблюдал процесс растворения сахара в чашке кофе. Я же не мог придумать ничего лучшего, как опустить голову и задумчиво почесать в затылке.

Коротко выразив свое отношение к погоде, я спросил, не слышал ли он рано утром подозрительного шума в моей квартире.

— Вижу, ночь вы провели нескучно, верно? — подмигнул он. — Не беспокойтесь. Я уже не спал.

— С чего вы взяли, что я нескучно провел эту ночь?

— Ну, это… — Он игриво ухмыльнулся. — Когда не можешь попасть ключом в замочную скважину собственной двери, значит, до этого хорошо провел время, не так ли? Ну, дело житейское. В такую погоду организм оживает. Сейчас тут тепло, как у вас на родине.

— Хм. Разве я открывал дверь?

В этот момент шея его вытянулась, и он с удивлением посмотрел мне прямо в лицо, но быстро перевел взгляд на коробки с фруктами.

— Вы что, не ночевали дома?

— Я ночевал у своих друзей и только что вернулся.

— Да? Очень странно. Мне показалось, что кто-то был у вашей двери примерно в шесть утра.

— А в квартире?

— В квартире? Вроде бы никаких шагов не было слышно, обычно…

Ему страшно хотелось узнать, что со мной было этой ночью, но спросить не решался. С тех пор как к нему стали ходить проститутки, лавочник не вмешивался в мою частную жизнь.

— Пожалуй, пойду, посмотрю, что у меня там делается, — сказал я, затем попрощался, глядя на коробки, и, не дожидаясь ответа, пошел к своей двери.


Внешне замок выглядел как обычно. Если кто-то и пытался проникнуть в квартиру, то действовал без взлома. Я сунул ключ в замочную скважину. Закрыто на два оборота, как всегда. Я толкнул дверь и заглянул в маленькую квадратную прихожую с вешалкой и батареей пустых бутылок. Некоторое время постоял на пороге, не заходя в квартиру, и прислушался. Наконец вошел внутрь, обошел кухню, две комнаты, ванную и вспомнил, что оставил окно открытым, потому что из раковины в кухне чем-то воняло и я решил проветрить помещение. Возможно, бандиты собирались проникнуть в квартиру, попробовали открыть своими ключами — авось случайно подойдут — и снова исчезли?

Я закрыл дверь, сварил кофе и сел с чашкой к телефону. Сначала решил позвонить Слибульскому: во-первых, узнать о его самочувствии, во-вторых, выяснить насчет конфет. В офисе продавец мороженого сказал мне, что Слибульский отъехал за одноразовыми стаканчиками. Потом я на всякий случай набрал номер в квартире Ромарио. Вдруг его подружка, или гость из Бразилии, или еще кто-то в полном неведении ждет хозяина, выглядывает из окна, злится, но может и того хуже — этого кого-то допрашивают в полиции, а он ничего не понимает и нуждается в помощи. А возможно, понимает, тогда тем более нуждается в помощи. Но никто не взял трубку. Я закурил, перебирая в памяти всех знакомых Ромарио, кого следовало бы проинформировать о случившемся, но вспомнил только уборщицу, которая два раза в неделю убирала в ресторане — крепкая пожилая женщина-португалка, — но я не знал ни ее имени, ни адреса.

После второй чашки кофе я вынул из нагрудного кармана мобильник рэкетиров, попытался вытащить из памяти номера телефонов, которых там не оказалось, потом нажал кнопку повтора. Кому последнему звонили бандиты? Диспетчеру с гессенским говорком, который я имел удовольствие услышать вчера? Кому-нибудь из боссов? Девице — «секс по телефону» для глухонемых? Возможно, им запретили открывать рот — с гессенским диалектом легче вычислить, а условным знаком мог быть свист или щелчок в трубку. Однако просвистеть место, где они находятся, было непросто.

Я попытался сконцентрироваться и нажал кнопку. На дисплее высветился шестизначный номер, начинающийся на восьмерку, — номер в Оффенбахе. Пока в трубке раздавались гудки, я набросал в уме несколько фраз: якобы звоню победителю лотереи, который выиграл машину, и как с ним можно встретиться, чтобы оформить выигрыш. Но никто не ответил, и после двадцатого гудка я отключился. В офисе у меня был справочник, по которому можно найти адрес по номеру телефона.

По своему городскому телефону я позвонил одному полицейскому, который не мог мне ни в чем отказать. Это был шеф франкфуртской полиции по делам иностранцев. Он имел семью и однажды был заснят на видео в окружении несовершеннолетних мальчиков в борделе для голубых. Я знал про видеозапись.

— Хетгес.

— Добрый день, господин Хетгес. Это Каянкая.

Молчание в трубке, тяжелое дыхание, шаги… Хлопнула дверь, потом шипящий голос ответил:

— Мы же договорились, что вы не будете звонить мне на работу!

— Но в вашей квартире трубку всегда берет ваш четырнадцатилетний сын, и у меня сразу возникают ассоциации…

Снова прерывистое дыхание и тишина.

— Что вы хотите?

— Мне нужно выяснить имя владельца одного БМВ. — Я дал ему номер машины. — И еще мне нужна вся информация о новых преступных группировках, действующих в районе вокзала.

Хетгес помедлил.

— Мне нужно время, чтобы выяснить это. Вы же знаете, я работаю в полиции по делам иностранцев.

— Тогда узнайте и не пытайтесь отделаться отговорками. Мне нужны имена боссов, адреса, приблизительное число участников банды и т. д. до второй половины завтрашнего дня.

— Но мне не так просто получить доступ к этой информации, она большей частью идет под грифом «Секретно».

— У вас все получится. Секреты долго не хранятся — ни видеозаписи, ни списки мафиозных организаций, — все в конце концов выходит наружу…

Не успел я договорить, как он положил трубку. Но я был уверен, что Хетгес вывернется наизнанку, а добудет всю нужную мне информацию до завтрашнего дня. Так продолжалось уже около восьми лет.

Строго говоря, информацию о пресловутой видеокассете я держал про запас, собираясь использовать ее, когда речь зашла бы о выдаче фальшивых паспортов для беженцев, к тому же вся эта история, по-видимому, уже давно была исчерпана и валялась в мусорной корзине. Но, во-первых, Хетгес этого не знал, а во-вторых, свинство остается свинством даже через столько лет, тем более свинство такого деликатного свойства. Достаточно было запустить подобный слух на страницы газет или на телевидение, и шеф полиции по делам иностранцев, правая рука федерального министра внутренних дел, лишился бы своего поста, а затем и семьи.

Если же его фото стало бы светиться в газетах, то ему и вовсе пришлось бы покинуть город. Тогда Хетгес вынужден будет осесть где-нибудь в зоне ограниченного приема радиоволн — например, в Люксембурге или другом княжестве, лишившись при этом не только многотысячных барышей, но и возможности общения с пятнадцатилетними арабскими подростками. Можно себе представить газеты, пестрящие заголовками типа «Гомокомиссар, выдающий вид на жительство, сожительствует с детьми». «Вместо того чтобы выставлять, шеф по делам иностранцев — вставляет им» и тому подобное. Тот факт, что сами мальчики и их бордельный «пахан», учитывая такую возможность, прилично доили его, отнюдь не оправдывало Хетгеса ни в глазах общественности, ни в глазах семьи.

Напротив, его стали бы считать не только извращенцем, но и полным дураком. Для меня же Хетгес был поистине одним из счастливых приобретений в жизни: как источник информации и как прямой рычаг для проникновения в полицейское управление. Благодаря ему я получил как минимум треть моих гонораров.

Снова нажав кнопку повтора на мобильнике, я досчитал до двадцатого гудка, потом разделся и пошел под душ. Уже сидя в кухне с банкой сардин и хрустящими хлебцами, я услышал за окном раскаты грома. Затем позвонил Слибульский. Поинтересовался моим самочувствием и сообщил, что, хотя он спал всего три часа и с десяти на ногах — в разъездах за всякой ерундой, — чувствует себя совсем неплохо, если не считать того, что после пожатия потной руки одного из своих продавцов мороженого его чуть не вырвало: он вспомнил про трупы.

— А я ем сардины из банки и радуюсь, что у них нет голов, — сказал я, продолжив эту тему. — Обычно я ем их с головами.

— Хм, — промычал Слибульский. — Ну что, вроде выжили? Ты все еще собираешься выяснять, кто были эти двое?

— Конечно.

— Джина тебе сказала, чтобы ты посмотрел конфеты?

— Да, но не сказала какие и где.

— Разумеется, те, которые я нашел в БМВ.

— А что особенного в этих конфетах?

— Они мне неизвестны.

— Ну, хорошо, а дальше?

— Послушай, Каянкая, ты знаешь, что с тех пор как я завязал с курением, то сосу конфетки и перепробовал все сорта всех немецких фирм, но эти вижу в первый раз. Если ты выяснишь, откуда конфеты, может… Понимаешь?

— Понимаю. А на бумажке, случайно, не написано, где они сделаны?

— В том-то и дело, что нет. Предположительно, в Германии.

— А что в этом особенного?

— В том, что они не отсюда. Возможно, произведены на экспорт, но я в это не верю. Думаю, тут дело обстоит так же, как с моим итальянским мороженым, — оно ведь тоже не из Италии. Кто будет покупать немецкое мороженое?

— И это ты так о Германии, родине всех деликатесов?

— Неважно. Если ты хочешь продать товар там, где любят Германию, пусть даже бананы, надо повесить ярлык «Сделано в Германии».

— Бананы — сделано в Германии. Неплохо. А где, кстати, любят Германию?

— А я знаю? В Парагвае, например. Кто из нас сыщик, ты или я? Ну ладно, если хочешь посмотреть на конфеты, с восьми я дома.

Мы закончили разговор, и я вернулся к своим сардинам. За окном сверкнула молния, и загрохотал гром. Начиналась гроза. Упали первые капли дождя, и вскоре хлынуло как из ведра. Когда через час гроза кончилась, над городом продолжало висеть черное моросящее облако.

Я позвонил моей единственной в данный момент клиентке — специалистке по исламу, у которой пропала овчарка. Рассказал ей, что весь вчерашний день тщетно потратил на посещение приютов для животных в Келькхайме и Хаттерсхайме и завтра продолжу поиски, и что Сузи наверняка найдется, надо только немного потерпеть. Эту песню я пел ей уже целую неделю, и пока она не жаловалось, и не выставляла мне счетов. Мне нравилась моя клиентка, очень богатая, но немного «ку-ку».

Затем впервые за несколько месяцев я надел плащ и направился в район вокзала.

ГЛАВА 4

Около пяти часов утра недалеко от Центрального вокзала в четырехэтажном доме старой постройки вспыхнул пожар. Здание, в котором находились ресторан и несколько офисных помещений, сгорело до основания. Пожарным удалось локализовать пожар, и соседние дома не пострадали. Поскольку здание по ночам пустует, жертв, судя по предварительным данным, нет. Окончательно картина пожара прояснится после того, как будут расчищены завалы, а также определен размер нанесенного ущерба. О причинах пожара пока нет никаких версии.

Я запихнул мокрую газету в урну для мусора и сел в трамвай по направлению к дому Слибульского. Четыре часа я пробродил по кварталу вокруг вокзала, натер ноги, промок, в животе у меня булькала смесь из чая, кофе, пива и яблочного вина. Я обошел сотню пивных и ресторанов, переговорил с множеством официантов, владельцев и продавцов — не слышали ли они случайно про «Армию здравого смысла». Треть из них была удивлена вопросом и простодушно интересовалась, не об очередной ли дурацкой антиалкогольной кампании идет речь. Вторая треть сразу замолкала, закрыв кассу, остальные — с разными вариациями — спрашивали, сколько будет стоить их информация, а потом сами называли сумму — около пятисот марок. В процессе обхода все же выяснилось: несмотря на всю криминогенность обстановки привокзального района, около двух недель назад «Армии здравого смысла» удалось-таки открыть свой бизнес под условным названием «крыша». Рэкетиры приходили по двое, не говоря ни слова, были в гриме и пудре, объяснялись в высокопарном стиле с помощью записок и при малейшем сопротивлении хватались за пистолеты и ножи. Торговец кебабами и официант, которые на мой вопрос об «армии» сразу же отвернулись, явно были из числа тех, кто оказал сопротивление, о чем свидетельствовали их забинтованные правые руки, как у Ромарио.

Из тех, с кем мне удалось поговорить, никто не имел ни малейшего понятия о том, что это за «армия», откуда она взялась и кто за ней стоит. Создавалось впечатление, что она свалилась с другой планеты, торопясь урвать у здешних обитателей как можно больше и быстрее. Интересы других банд, предоставлявших «крышу» и стремившихся остаться на плаву, мало волновали «Армию». Рэкетиры вымогали у каждого владельца сумму, которую тот, по их мнению, мог легко собрать в течение кратчайшего времени, пусть даже это полностью его разорит. От ресторанов высокой категории, с картой вин и белыми скатертями, они требовали по тридцать тысяч в месяц, от сосисочных ларьков — по четыре. Хотя бандиты требовали ежемесячных выплат, в большинстве случаев дело ограничивалось одноразовым рэкетом. Причина заключалась в том, что они стремились избежать разборок с уже существующими в квартале бандами. Их основной принцип заключался в том, чтобы быстро хапнуть и исчезнуть прежде, чем старые банды успеют наступить им на хвост.

В прошлом году улицы и торговые точки привокзального квартала наконец были поделены между немецким, албанским и турецким «ворами в законе», и все участники, включая полицию, были рады, что установился с таким трудом достигнутый порядок. Дела шли почти так же гладко, как девять лет назад, когда еще были живы братья Шмитц, непререкаемые короли привокзального района, и вяло работало погрязшее в коррупции ХДС-овское руководство города, породившее самих братьев. В те времена братья Шмитц контролировали все, начиная с борделей и кончая нелегальными игорными домами. Пуская в ход то дипломатию, то боевиков, они обеспечивали бесперебойный и слаженный процесс, облагая каждую марку таким процентом, который не вызывал ни у кого возражений.

Никому из собственников не приходило в голову поставить под сомнение сложившуюся систему. Братьям удалось даже вытеснить на окраину города наркоторговлю, которая начиная с семидесятых годов приобретала все более неуправляемый характер. Таким образом, и добропорядочные отцы семейств, и искатели приключений были избавлены от неприятных столкновений с наркоманами. В общем, при братьях Шмитц дела шли как нельзя лучше для квартала «красных фонарей»: полиции было известно, к кому обращаться в случае разборок, держатели кабаков и борделей плевали на всех остальных, кроме братьев, наркоманы знали, куда рвать когти в случае облавы, а выпивохи типа меня — где можно в три часа ночи выпить кружку пива. Потом во Франкфурте к власти пришла СПД, и регулярный денежный поток от братьев Шмитц в казну бургомистра был остановлен. Наступил крах империи братьев, которые исчезли сначала из города, а потом вообще покинули страну, бросив на произвол судьбы семь улиц между банками и Центральным вокзалом — неконтролируемое золотое дно, отблески которого достигали самых удаленных уголков Европы.

Не прошло и месяца, как появились новые банды, которые, наивно полагая, что снискать уважение и управлять таким районом можно только с позиции силы, уложили нескольких владельцев баров. Но для этого недостаточно одного страха. Братьям Шмитц удалось внушить своим «подопечным» чувство взаимной выгоды, и, выступая в роли гарантов мира и согласия среди разного рода владельцев, они считались весьма надежными «партнерами». Недовольные сразу получали, так сказать, «по морде», а тот, кто проявлял лояльность, имел в тысячу раз больше. Братья покупали готовую одежду и знали почти каждого человека в квартале по имени. Новые же бандиты носили костюмы на заказ и бриллиантовые запонки и знали только название города, в котором они в данный момент оказались. Проценты драли без системы, когда и сколько им взбредет в голову, а если было плохое настроение, могли ради его поднятия замочить первого встречного. Никаких договоренностей не существовало, рассчитывать приходилось только на собственную злость.

Последующие банды все больше упрощались. Раньше, если появлялись случайные банды, братья Шмитц мгновенно узнавали и могли рассчитывать на массу верных людей. Сейчас никакого оповещения не было и в помине, не говоря уже о помощи. Наоборот, каждый был рад, когда банду накрывали. И так продолжалось в течение семи лет. Боссы сменялись, действуя все более изолированно и все быстрее освобождая место для «преемника». Приходили и уходили банды из Германии, Австрии, Италии, Албании, Румынии, Турции, Югославии, России, Белоруссии и нескольких стран Южной Америки, оставляя впечатление, что в привокзальном квартале Франкфурта проходит своеобразная международная олимпиада в области криминалитета. Важно было заявить о себе как об участнике. Некоторые вылетали уже после первых попыток, едва наскребая денег на обратный билет. Об одном торговце продовольственной лавки рассказывали, что он, не зная еще о смене власти, крикнул вдогонку банде отъявленных головорезов дружеское «адьё», в ответ на что оскорбленные латышские мафиози просто разгромили его лавку.

От владельцев и официантов кабачков, с которыми я разговаривал, мне удалось узнать, что все «авторитеты» — главари банд привокзального района — уже знали о попытках вымогательства со стороны новоиспеченной «армии» и собирались принять меры. Два дня назад в точно условленное время они расставили посты на всех важнейших улицах района. Надо отдать должное доблестной «армии» — действовала она молниеносно, так что любой стоящий на посту «свой человек» не успевал даже открыть крышку мобильника. С завтрашнего утра на каждом перекрестке будет поставлена машина с водителем, чтобы блокировать все выходы из ближайших заведений. В течение нескольких минут бригада быстрого реагирования, так сказать, должна будет нагрянуть на место, чтобы приструнить зарвавшихся «молчунов» в модных костюмах.

По крайней мере, таковы были намерения. Но, учитывая опыт прошедшей ночи и скорость, с которой «армейцы» пускали в ход оружие, совершенно очевидно, что подкрепление будет опаздывать. Я знал главаря албанской группировки, и мне был известен его засекреченный номер телефона. Я вполне мог позвонить ему и рассказать, что их машины на перекрестках не представляют никакой угрозы для новых бандитов. Они или прорвут заграждения, или устроят кровавую бойню. Но я знал не только главаря, который мне в какой-то степени импонировал — он умел молчать и думать, — но и его громил, которые были мне совсем несимпатичны. Не хотел бы я видеть их в качестве соратников. По крайней мере, сейчас. Сначала надо выяснить, что собой представляла эта чертова «армия» и кого я пристрелил вчера ночью.

Было около девяти вечера, когда Слибульский в купальном халате открыл мне дверь. Что-то бормоча о страшной усталости, он прошаркал к себе в спальню и залез под одеяло. Около его кровати валялись упаковки из-под печенья, разорванные обертки от шоколада и леденцов. По телевизору показывали баскетбол.

— Конфеты в кухне, — бросил он.

Я взял надорванную пачку, присел на край кровати и развернул одну конфету. «Леденцы „Черная смородина" из Германии», прочитал я надпись зелеными буквами на черно-красно-золотом фоне.

— Выглядит как реклама бундесвера.

Слибульский бросил на меня стеклянный взгляд, положил в рот печенье и, жуя, сказал:

— Если вещь хорошая, пусть на ней пишут хоть ХДС, хоть СПД.

— Наверное, новый сорт?

— Посмотри на пачку. Ты видишь торговую марку?

Я внимательно осмотрел обе стороны пакета из прозрачного целлофана. Они были без всякой маркировки.

— Ты думаешь, в Германии такой продукт можно так просто продать, как доски? На упаковке обязательно должно стоять, что в ней, откуда и так далее.

— Хм.

Конечно, я был рад, что Слибульский старался помочь мне выяснить про этих типов, хотя он и считал, что мне надо держаться от всего этого подальше. А чем черт не шутит, может быть, эти конфеты действительно помогут найти зацепку. Может, это один из тех следов, который, на первый взгляд, кажется непримечательным и неинтересным, а в дальнейшем может оказаться решающим. Но как эти леденцы могут помочь в моих поисках, не приложу ума — не бегать же мне с ними по городу, спрашивая у всех подряд, не знают ли они такие конфетки. Даже если бы мне и ответили: «Да, они оттуда и оттуда», что я бы дальше делал? Надо действовать иначе — выудить из Хетгеса всю информацию, выяснить, кого я убил. И чем скорее я это выясню, тем скорее забуду весь этот кошмар.

Я сунул горсть леденцов в карман пиджака и поднялся.

— Кое-кому покажу. Завтра созвонимся.

— Есть новости о бразильце?

— Они только разгребают завалы.

— Хм-хм, — пробурчал Слибульский. — Будь осторожен.

Выйдя на улицу, я на минуту задумался — не пойти ли опять в район вокзала и уже сегодня прояснить кое-что. Но мои ноги и булькающий желудок подсказали, что следует делать, и я решил отдохнуть. Зашел в какую-то забегаловку, а после этого сел в такси и поехал домой.

ГЛАВА 5

В доме, где я жил, на каждом этаже в конце коридора была не запирающаяся маленькая кладовка для хранения велосипедов, санок и прочего. Стоя у своей двери и вынимая из кармана ключ, я услышал какой-то треск в кладовке. Повернулся и посмотрел на темную дверь в стене. Что-то подобное я себе уже представлял: перед моим офисом, или в тихом переулке, или здесь. Не услышав никаких звуков, я спросил:

— Ромарио?

Снова что-то затрещало. Потом из кладовки высунулась нога в ботинке на платформе, а затем и вся скорбная фигура моего друга. Одежда Ромарио, прилипшая к телу, была измята и скомкана, всегда аккуратно зачесанные и блестящие от бриолина черные волосы растрепаны во все стороны, а левая половина лица усеяна какими-то крошками.

Он вяло махнул мне здоровой рукой.

— Привет. Я тебя ждал.

— Вижу. А звонить разучился?

— Весь день пытался дозвониться до тебя! То тебя не было, то все время занято… — Он жадно облизал губы, опасливо посмотрел на лестницу и робко двинулся в мою сторону. — Я все тебе объясню. Может, все-таки зайдем в квартиру?

Он показал на мою дверь. Я был не восторге от этого. Мне не хотелось никаких объяснений. Было одно желание — лечь в постель и посмотреть, как Слибульский, спортивную программу. Правильнее всего было бы предложить Ромарио подождать до утра там, откуда он только что вышел.

— Что у тебя за крошки на голове?

Он испуганно схватился за щеку и посмотрел на ладонь.

— А-а, это. — Он провел рукой по волосам и щеке. — У меня тут соленые палочки с тмином. Я так устал, положил голову на пакет… — Он попытался улыбнуться. — Все, стряхнул. Не беспокойся, я не загажу тебе квартиру.

— Ты снял с моей души камень.

Закрыв дверь, я показал Ромарио на кухню.

— Когда ты понял, что спалить «Саудаде» — это величайшее свинство?

— Но я не поджигал!

— Слушай, Ромарио! Сегодня утром по мобильнику бандита позвонил их босс или координатор, не знаю, кто он в банде, и спросил, где они застряли. Это означает, что он не знал, что эти двое уже на том свете, а стало быть, не высылал никого, чтобы отомстить или разнести твою лавочку. Кроме того, ты цел и невредим, а банда вряд ли бы тебя пощадила.

Он беспокойно топтался на месте, все время выставляя перебинтованную руку, видимо, чтобы показать, что заплатил за все сполна. Он стрелял глазами на стул в кухне, но не решался сесть без моего приглашения.

— Кто же поджег дом? Может, кто-нибудь в офисе наверху или сам владелец дома, чтобы получить страховку? Или несчастный случай? — Я махнул рукой. — Страховка, конечно, хорошо. Но это была твоя идея. Ты напился, но вдруг понял, что всей этой крови не оттереть, и тут тебя осенила гениальная мысль — одним ударом освободиться от вымогателей и еще получить кругленькую сумму. Может, эта идея давно сидела у тебя в голове? «Саудаде», между нами говоря, была далеко не Клондайком.

— «Саудаде» была моя любимая…

— Знаю, знаю… Твоя возлюбленная. Но в последнее время стала дорого тебе обходиться. Ну да все равно. А что мне не все равно, так это две вещи: во-первых, я боюсь огня и ненавижу поджигателей, особенно если они поджигают городской дом в близком соседстве с другими домами, к тому же рядом с газопроводом. Во-вторых, я думаю, что, когда возник пожар, ты находился в своем любимом «Саудаде», и в этом есть и моя вина. Ты легко мог стать третьей жертвой на моем счету. Эта мысль для меня невыносима до тошноты — можешь поверить. Когда наш домоуправ рассказал, что какой-то неудачник пытался открыть мою квартиру чужими ключами, мне постепенно стало ясно, что ты остался жив.

Ромарио опустил голову, стреляя глазами, как затравленный кролик. Он был на двадцать сантиметров выше меня, поэтому выглядел скорее как разъяренный лось, бодающийся рогами из торчащих во все стороны черных лакированных волос.

— Я не знал, куда деваться. В свою квартиру идти боялся, мой номер есть в телефонной книге, и эти бандиты могли меня там поджидать. А еще…

Он поднял голову и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: хорошо, ты сказал правду, только убирайся со своей правдой куда-нибудь подальше и будь с ней счастлив, но не забывай, кто тебе ее выдал — на свое несчастье. Но в действительности он сказал следующее:

— Пожар так быстро распространился, что я оставил свою сумку в «Саудаде». Там было все — паспорт, деньги, кредитки. Все пропало! Я даже не мог снять номер в отеле.

— А почему ты не пошел в банк?

— Филиал моего банка находится на углу, где и «Саудаде», и я не хотел светиться там.

— Прекрасно. — Я показал ему на стул. — Садись. Выпить хочешь?

— Спасибо. Не откажусь.

Медленно и осторожно, как старик, он сел на стул, выставив перебинтованную руку прямо перед моими глазами.

— Поесть чего-нибудь найдется?

Я утвердительно промычал, поставил на стол водку и стаканы, хлопнул банкой сардин по столешнице и дал ему консервный нож и початую пачку хрустящих хлебцев.

— Извини, больше ничего нет.

— Вполне достаточно, — ответил он, глядя на сардины, будто только этого ему и не хватало в жизни.

Я налил водки, мы выпили. Ромарио вскрикнул:

— Ух ты, мать честная, это на пустой-то желудок!

Потом он попытался открыть банку здоровой рукой, подпирая ее локтем. Не выдержав, я сам открыл банку. Ромарио поблагодарил, но перестарался, рассыпаясь в благодарностях, так что я чуть было не швырнул ему в морду банку вместе с открывалкой.


— И что дальше?

Выжав из банки последние капли масла и вылив их на хлеб, Ромарио отправил кусок в рот. Дожевав, он сказал:

— Я думал, сначала надо будет лечь на дно и посмотреть, как будут развиваться события.

Он выжидательно смотрел на меня. Я отвернулся.

— Ну вот, потом я все обдумал и решил, что, если… если ты не будешь возражать, может, я останусь у тебя на несколько дней?

Я долго смотрел на него, не понимая, почему это ему вдруг стало приятно мое общество, или он действительно был так одинок и уже дошел до ручки, что был готов терпеть мое брюзжанье ради места на софе. Я налил себе водки и зажег сигарету.

— А почему ты, как мы договаривались, просто не уехал на пару месяцев куда-нибудь на юг?

Это был даже не вопрос, а, скорее, вздох. К великому удивлению я получил ответ.

— Как же я мог уехать? Нет, я не мог! — в отчаянии воскликнул Ромарио.

— Что значит, не мог?

— Я… — Он уставился в пол. — Я же не могу лететь никуда, кроме Бразилии, но на билет туда у меня нет денег. Ты прав, в последнее время дела в «Саудаде» шли неважно, а если честно, то я — на нуле. На билет, может быть, и наскреб бы, но приехать домой после стольких лет отсутствия пустым, не имея возможности пригласить друзей за праздничный стол — нет, я не могу.

— Кроме Бразилии есть и другие края. Майорка, например. Туда бы мы собрали тебе на билет.

Он поднял голову, и его лицо исказилось от бешенства.

— Я же сказал, что не могу лететь, куда попало. Для этого нужна виза, а на это нужно время, и в результате мне ее не выдадут.

— Подожди… Это значит, что у тебя нет гражданства, а только вид на жительство?

— Ну да!

— Ах, вот в чем дело. Но ты же говорил, что летом отдыхал на Лазурном берегу или где-то там еще?

Несколько минут он буквально сверлил меня глазами, словно выискивал повод обвинить в жестокости, но потом снова потупил взгляд, опустил плечи и сникшим голосом добавил:

— Да, рассказывал.

— А где ты был на самом деле?

— Сидел в своей квартире. — Слова сейчас вылетали у него, как из автомата. — Иногда на пару дней выезжал на озеро с палаткой.

— Слушай. — Затушив сигарету, я перегнулся через стол. — Ты что, хочешь разжалобить меня?

Не поднимая глаз, он покачал головой.

— Можно еще глоток?

— Наливай себе.

Он налил водки, выпил и отставил стакан. Вдруг Ромарио преобразился, стал собранным. Положив руки на подлокотники, он, уставившись в стол, стал объяснять мне свою жизнь.

— Я больше двадцати лет живу в Германии, работаю и так далее. Каждый год я должен являться в Комиссию по делам иностранцев, чтобы продлить срок пребывания у тех чиновников, которым все равно, где жить — здесь или в Билефельде. А мне не все равно. Во Франкфурте я заработал свои первые деньги, снял первую квартиру и в первый раз серьезно влюбился. От всего этого почти ничего не осталось, но этот город говорит мне, что можно начать все сначала и даже добиться успеха. И как бы ни складывались мои дела, в этом городе я чувствую себя человеком. Я выучил немецкий, могу отличить «Хёникен» от «Биндинга»[2], знаю, где можно дешево купить автомобильные покрышки, знаю пивные, которые не известны немцам.

Он сделал паузу, потянулся за бутылкой и налил нам обоим. Внешне Ромарио был совершенно спокоен, только горлышко бутылки громко билось о край стакана.

— Но как я уже сказал, каждый год я должен клянчить у этих бюрократов, чтобы они продлили мне визу еще на год. Каждый раз приходится доказывать, что у меня есть работа и квартира, что я не состою ни у кого на иждивении. И вот сижу я там среди других нищих кретинов, которые начистили ботинки, надели свежую рубашку, чтобы произвести хорошее впечатление на какого-нибудь Мюллера или Майера, потеют, курят, сидя на полу, потому что на всех не хватает стульев. Через три или четыре часа, когда наконец подходит твоя очередь, ты уже не человек, а измятое, вспотевшее, жалкое существо, на которое господин Мюллер или Майер смотрит такими глазами, будто хочет сказать: «И что эти убогие твари забыли в нашей прекрасной стране?»

Он остановился и посмотрел отсутствующим взглядом на свои почти мертвые руки на подлокотниках.

— Да, есть один день в году, но только один день, когда тебе ясно дают понять, что тебе здесь не место. Бывает так, что приходится идти туда и во второй раз, когда на месте не оказалось Майера, а Мюллер еще и поиздевается над тобой. Или те дни, когда надо переезжать с квартиры на квартиру, или открыть новое дело, или выехать за границу. Но во все остальные дни я принадлежу к тем людям, к которым обращаются на улице и спрашивают, как попасть на станцию метро такую-то или где тут ближайшая почта. И таким я хочу остаться навсегда. — Он поднял голову. — В такие дни я научился ругать немецкую погоду, не оскорбляя никого и не обижаясь сам, когда мне говорят, почему я не еду в солнечную Бразилию, если мне так не нравится немецкий климат? Но если бы они знали, сколько мне за двадцать лет пришлось унижаться, обивать пороги, простаивать у столов каких-то буквоедов, то вряд ли кто-то предлагал бы мне уехать на родину.

Я смотрел на серое небритое лицо Ромарио и тихо качал головой. Любой другой на его месте вызвал бы мое сочувствие. Не потому, что немецкие законы создают людям определенные неудобства, — нет таких законов и отношений, которые бы не создавали неудобств, и на своем опыте я убедился, что от проявления сочувствия в таких случаях могут опуститься руки. Но если кто-то выработал в себе внутренние принципы, не допуская и мысли их нарушить, а это всем до фонаря, тогда я по-настоящему сочувствую этому человеку.

Сочувствие, которое я испытывал к Ромарио до этой ночи, теперь куда-то испарилось.

Я зажег еще одну сигарету и снова налил.

— Не знаю, кто тебя и о чем спрашивал. Знаешь, большинству абсолютно безразлично, приходится тебе унижаться или нет. А насчет паспорта скажу, что я могу сделать его за неделю.

— Что? — вырвалось у него, и он снова ожил. Лицо прояснилось, глаза смотрели на меня пристально и недоверчиво, и удивительно резким голосом, не терпящим шуток, он спросил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я знаю одного человека, который может это сделать. Абсолютно законно. Завтра я ему позвоню.

Казалось, что на короткий миг он задумался, нет ли тут подвоха, потом сказал:

— Кемаль, но это, честное слово, было бы… — Он хотел подняться и облобызать меня, но я его остановил.

— Все нормально. Мне это ничего не стоит. Будет даже приятно сделать доброе дело.

— Приятно?

Я кивнул и, быстро опрокинув последнюю рюмку водки, встал.

— Дело не в тебе. — Я посмотрел в его широко открытые сияющие глаза, и меня покоробило от мысли, что этот взгляд он сохранит до получения им паспорта. Благодарный Ромарио был еще противнее, чем неблагодарный. Я знал, что, как только паспорт будет у него в руках, из него снова полезет прежнее дерьмо. Наверняка его что-то не устроит в документе — цвет обложки или неправильно запишут рост — уменьшат на несколько сантиметров. — Так, а сейчас я хочу спать. Ты можешь сегодня переночевать на моей софе. Завтра поищешь себе другое место.

— Конечно, — быстро согласился он и тоже поднялся. — Как скажешь. Я не хочу тебя обременять.

— Ну и прекрасно. А если есть желание, то и выход найдется.

Ромарио насторожился, потом натужно рассмеялся, подмигнув мне, как бы говоря: эх, Каянкая, старина, я тебя знаю — с виду суровый, а душа мягкая.

Боюсь, что он зачастит в мой дом.

ГЛАВА 6

— С каких пор машина числится в розыске? — спросил я. Тяжелое дыхание Хетгеса, звонившего из телефонной будки, сливалось с уличным шумом. Похрустев листком бумаги, он ответил:

— Со вчерашнего дня. Но владелец заявил, что последние четыре дня был в отъезде, и машину могли угнать уже в субботу.

— Его имя?

— Доктор Михаэль Аренс.

Я записал. В моей ванной кашляли и сморкались.

— Адреса работы, квартиры…

Он назвал мне улицы и номера телефонов. Когда я их записывал, шумы в ванной становились все громче и содержательнее, все быстрее сменяя друг друга. Казалось, в ванне плещется стадо слонов, страдающих неудержимой рвотой.

— Хорошо. Что слышно по поводу новых банд у вокзала?

— Ничего. Все по-старому — албанцы и турки.

— А Редер? Исчез?

Редер был главарем немецкой группировки и, конечно, он никуда не девался. Но если каждый русский карманный вор считался у франкфуртцев членом преступной группировки, то строго организованные немецкие банды в сознании многих были чем-то вроде романтических разбойников — не более того. Даже такой профессионал, как Хетгес, который знал ситуацию лучше других, избегал употреблять слово «мафия» по отношению к немецким бандитам.

— Нет, Редер на месте.

— Значит, албанцы, турки и немцы.

Хетгес ничего не ответил. В это время из моей ванны донесся шум водопада, сопровождаемый тревожными звуками сирены.

— О группировке, которая называет себя «Армией здравого смысла», ничего не слышали?

— Нет, все как обычно.

— Ну, хорошо. На первый раз спасибо. У меня еще одна небольшая просьба. Мой хороший знакомый очень хотел бы получить немецкое гражданство.

Я вкратце изложил ему суть дела, договорился о его встрече с Ромарио, на чем разговор и закончился. В ванной громко лилась вода. Ромарио принимал душ. Моя ванная. Мое мыло. Моя массажная щетка. Я спрашивал себя, не правильнее ли было просить Хетгеса не о гражданстве, а о лишении Ромарио вида на жительство, причем прямо с сегодняшнего дня и навсегда? Если я найду хоть один черный волос в сливе своей ванны, подумал я, Ромарио не поздоровится. Не успел я додумать эту мысль, как из ванной донеслась песня «Нет другой такой страны». Господи, а это еще что такое? Репетиция благодарственной оды за будущее получение гражданства? Или это его излюбленная душевая песня? Наверное, после ополаскивания он исполнит государственный гимн в предвкушении грядущих выборов в ХДС? Я представил себе такую картину: Ромарио стоит перед собственным рестораном, который называется «Германия», и на вопрос, что ему больше всего нравится в этой стране, отвечает: «Чистые улицы». В этот момент я, шатаясь, выхожу из соседней пивной и выкидываю пустую пачку из-под сигарет на тротуар, тогда он показывает на меня пальцем и говорит: «Вот, смотрите, что бывает, если человек не хочет адаптироваться к условиям цивилизованной страны». А я своим примером буду иллюстрировать то, с чем надо бороться честным немецким гражданам.

Я поднялся и пошел в ванную.

— Ромарио!

— Да-да! — громогласно ответствовал Ромарио.

— Заткнись!

Он приглушил звуки.

— Пожалуйста!

— Прекрати пение!

— Да здравствует песня! Я всегда пою в душе. А ты знаешь, когда я только приехал во Франкфурт, то посещал кружок немецкой песни? В Бразилии любят немецкую песню, и я люблю петь немецкие песни.

Я долго смотрел на дверь ванной.

— Когда день начинаешь с песни, жизнь идет совсем по-другому.

— Ромарио!

— Да-да!

— В моей ванной начинай день не по-другому, а как обычно.

Короткая пауза.

— Я плохо тебя слышу!

— Не надо петь!

— Ах, так? Слишком громко, да? Нет проблем!

Да, все дело в силе звука, подумал я, вернувшись в кухню, это Ромарио понимает, ведь он — будущий электорат ХДС.

Я сварил кофе, прислушался, как обстоит дело с немецкой песней, закрыл дверь, чтобы не слышать даже плеска воды, закурил сигарету и с чашкой кофе сел за стол. Взяв в руки бандитский мобильник, я в тысячный раз нажал кнопку повтора и даже испугался, услышав голос в трубке.

— Бар «Адриа», добрый день, — ответил приветливый мужской голос.

— Добрый день… э… бар «Адриа»?

— Да, в чем дело?

— М-да… видите ли… мой друг порекомендовал мне ваш ресторан, но забыл сообщить адрес, и…

— По поводу устройства на работу?

— На работу? Да, возможно… Я думал об этом. Все зависит от того… я хочу сказать…

— Подробности обсудите при личной встрече. Со вторника по четверг, приходите около девяти.

— Около девяти. Отлично. Если бы вы еще дали адрес… — Он назвал адрес в Оффенбахе. — А сегодня вы работаете?

— Работаем каждый день с двадцати часов, кроме понедельника. Но как я уже сказал, по вопросам трудоустройства — со следующего вторника.

— Да. Скажите, о какой работе может идти речь?

— Все зависит от ваших способностей. У нас работают даже профессиональные танкисты и летчики, но, скорее всего, вас определят в сухопутное подразделение.

— Ага. Звучит заманчиво.

— Да, дело хорошее. И очень важное.

— С точки зрения здравого смысла, — добавил я.

— Вы так считаете?

— Ну, хорошо. Тогда до вторника.

— Будем рады, если придете.

Я поблагодарил и закрыл крышку телефона. По-видимому, армейская тема проскользнула в разговоре неслучайно.

Еще полчаса Ромарио поминутно заходил в кухню, требуя то электробритву, то жидкость после бритья, то свежее нижнее белье. Я все ему предоставил — в надежде, что, почувствовав себя комфортно, он завтра выйдет на свет божий, чтобы поискать новое место для ночлега.

— Ты знаешь в Оффенбахе бар «Адриа»?

Дверь в ванную была открыта. Не знаю, чем уж он там занимался, стоя перед зеркалом, но голос прозвучал как-то сдавленно.

— Да, знаю.

— И что это за лавочка?

— Югославская, или как это теперь называется? Раньше там была вывеска «Югославская и мировая кухня» и были хорватские национальные блюда, а недавно я проезжал мимо, гляжу — висит вывеска «Кухня всех народов». В общем, на все вкусы — смотря по тому, как развиваются военные действия и кто побеждает.

— А почему ты так часто бываешь в Оффенбахе?

— Подружка моя живет рядом с этим рестораном.

— Ага. И большая квартира?

Он ответил не сразу. Когда Ромарио появился в кухне, все лицо его было в окровавленных клочках бумажной салфетки.

— Она замужем. Мы встречаемся днем, часика на два. — Заметив мою скорченную физиономию, он добавил:

— Ничего не имею против твоей бритвы, но ощущение такое, что брился стамеской.

— Извини, — улыбнулся я. — Это не надолго. Завтра будешь бриться нормальным лезвием и сколько угодно распевать в ванной, сам будешь готовить себе завтрак, — извиняющимся тоном продолжал я. — А сегодня и кофе кончился. Я только что заварил остатки.

Он внутренне напрягся, раскрыл рот, и на какой-то миг я испугался, что сейчас начнется что-то неприятное, но Ромарио только кивнул и, повернувшись, пошел в гостиную.

Было слышно, как он убирает софу, складывает постельное белье, орудуя одной рукой, охая и причитая. До меня долетали лишь отдельные слова, вроде «проклятый палец», напоминая мне о недавних событиях. Черт меня дернул связаться с этим человеком!

Через десять минут я вручил ему второй ключ от квартиры, добавив, что если сегодня он не найдет, где переночевать, то может остаться у меня еще на одну ночь. Обидевшись, он хотел было отказаться от ключа, однако, подумав и уже с менее обиженным выражением лица, взял его, не забыв подчеркнуть взглядом, что только крайние обстоятельства вынуждают его к этому. Кто меня дергал за язык? Я схватил куртку и вышел из дома.

ГЛАВА 7

Доктор Михаэль Аренс был владельцем фирмы по производству супов в стаканчиках и порошкового пудинга. Фабрика состояла из огромного металлического ангара, кирпичного здания и рекламной стенки размером восемь на восемь метров, с которой вам улыбался, оскалив зубы, сам доктор Аренс. Под картинкой был текст: «Мое доброе имя — гарантия качества. Супы Аренса — счастье в горшочке!» С рекламы на вас смотрел Аренс — густые седые волосы, лихо уложенные феном, загорелое лицо, слегка расстегнутая на груди белоснежная рубашка. Из-под очков в узкой аскетической оправе смотрели до боли серьезные глаза, словно он возвещал людям одиннадцатую заповедь Христа. Однако по выражению его лица было видно, что, позируя для рекламы, доктор не мог решить, что же он все-таки любит больше — торговать супами или трахать баб.

Налюбовавшись рекламой, я пробежал под дождем, который не прекращался со вчерашнего дня, к кирпичной постройке. Прямо за входной дверью находилась стеклянная будка с пультом, где сидела диспетчер — молодая женщина, которая жевала жвачку и читала газету. Я постучал по стеклянной перегородке, и она неохотно подняла голову.

— Что вы хотите? — спросила она, не открывая окошка.

— У супов Аренса такой стиль — разговаривать через стекло с оптовыми закупщиками?

Женщина взглянула на меня еще неохотнее, потом, видимо сообразив что-то, быстро нацепила на лицо улыбку и поднялась. Отодвигая окошко, она пояснила:

— Извините, я не поняла вас. Через стекло плохо слышно.

Интересная тактика, подумал я и продолжал:

— Не утруждайте себя, оставайтесь на своем месте, я люблю изредка покричать через стекло.

— А. — Она выдержала паузу, нагло глядя мне прямо в глаза, и на какой-то миг ее улыбка показалась мне искренней. — Чем могу вам помочь?

— Я Орфан Япрак, экспорт-импорт. У меня договоренность с доктором Аренсом.

— Да? — Она заглянула в книгу записей. — Вас здесь нет. Вы договаривались лично с доктором Аренсом?

— Нет, моя секретарша.

— Ваша секретарша? — Она снова посмотрела в книгу. — Наверное, произошло какое-то недоразумение.

— Позвоните просто доктору Аренсу и спросите, не найдется ли у него нескольких минут для меня. Дело очень срочное, если он в кратчайший срок не сможет поставить мне два миллиона упаковок супов, вопрос сразу же будет исчерпан.

У нее отвисла челюсть, и она переспросила:

— Два миллиона супов?

— Хм… Видите ли, вчера вечером произошло землетрясение в Казахстане, гуманитарная помощь, германское правительство оплачивает, понятно?

— Землетрясение? Я ничего не слышала.

— Ну да. В Казахстане. Завтра прочтете во всех газетах.

— Вчера вечером? — Слегка сощурив глаза, она снова смерила меня взглядом, будто я только что вошел. — Когда звонила ваша секретарша?

— А вы отгадайте.

— Я не собираюсь ничего отгадывать. Я сижу тут с восьми утра и принимаю все звонки: никакая секретарша ни из какого экспорта-импорта сюда не звонила.

— Что значит «ни из какого экспорта-импорта»? Куда я попал? Что это за лавочка, где позволяют себе так разговаривать с крупными клиентами! В чем дело, дорогуша? Здесь что, приемная канцлера? Сказали бы честно, что доктор в настоящий момент очень занят — укладывает феном прическу, к примеру. Может, моя секретарша не могла дозвониться, а потом, как некоторые другие, решила, что лучше пожевать резинку и дочитать гороскоп?

Слушая меня, она вытянула рот трубочкой, как для поцелуя, и скучающим взглядом рассматривала свои ногти цвета бирюзы. По-видимому, я был не первый, кто устраивал тут сцены, а может быть, она уже была уволена и дорабатывала здесь последние дни или же ее просто-напросто бросил очередной жених.

Через минуту, оторвав глаза от своих ногтей, она спросила:

— Вы готовы? Тогда я позвоню господину Аренсу. А всю эту бодягу про землетрясение расскажете ему сами.

Она отвернулась, взяла одну из телефонных трубок и нажала какую-то клавишу.

— Господин Аренс? Здесь с вами хотят поговорить… Не имею представления, он хочет вам сказать лично. Недолго? Хорошо, я передам. — Она положила трубку и приторно улыбнулась. — Через десять минут можете подняться к нему. Не обязательно выдумывать всякие небылицы, чтобы попасть к начальству. Мы же не в приемной у канцлера.

Я кивнул.

— Меня сбил с толку плакат перед вашей фирмой. Я решил, что человек, который вывешивает над входом двадцатиметровый плакат перед носом у всех входящих, не особо жалует людей, которые не относятся к элите.

— Хм, — согласилась девица и бросила на меня пренебрежительный взгляд, — но это вовсе не значит, что он дурак.

Я снова кивнул в знак согласия.

— Я так и думал. Во всяком случае, в вопросах подбора кадров ему нет равных.

На этот раз улыбка появилась не сразу. Сначала она скептически выдвинула нижнюю челюсть, потом вокруг глаз образовались мелкие складочки, рот раскрылся, а зрачки начали мигать. Впрочем, возможно, это у меня начало мигать в глазах.

Она указала мне дорогу:

— Лифт там. Четвертый этаж. Мимо его двери не пройдете.

Я поблагодарил ее и снова посмотрел на нее долгим взглядом, а она еще раз замигала.


В конце обычного унылого казенного коридора с неоновыми лампами, полами, покрытыми линолеумом, и дверями с облупившейся краской находилось нечто напоминавшее театральную декорацию к сказке из «Тысячи и одной ночи». Это была темно-коричневая распашная дверь четырехметровой ширины, усеянная серебряными и золотыми солнцами, лунами и звездами. Ручка представляла собой летящего ангела, а вокруг таблички с именем доктора Аренса еще несколько ангелов водили хоровод. По обеим сторонам двери возвышались мраморные колонны, перед ней был разостлан красный ковер с вышитой серебром морской нимфой, а на стенах справа и слева висели лампы в виде деревянных факелов.

Насколько я мог судить, золото, серебро и мрамор были настоящими. На мой второй стук в дверь раздалось короткое: «Да, войдите». Я нажал на ангела и вошел.

Первое впечатление было ничто по сравнению с тем, что открылось моему взору внутри помещения. Мое сознание уже пыталось найти объяснение сему умопомрачительному декору. Это могли быть декорации, оставшиеся от детского праздника, подарок жены, склонной к эзотерическим фантазиям, или плод безумных изысков дизайнера. Во всяком случае, дверь была лишь скромной прелюдией к империи супового короля. Передо мной простирались сказочные восточные чертоги площадью не менее двухсот квадратных метров: отливающие золотом стены всех мыслимых оттенков красного цвета, обтянутый бледно-голубым бархатом потолок и устланный ковром песочного цвета пол, на котором были разбросаны шкуры зебр и тигров из искусственного меха. Стеклянные стены шириной в пять метров украшали плоские металлические конструкции черного цвета в виде резных пальм и кактусов, словно вросших в стекло. В одном из углов вокруг обтянутого кожей барабана стояли обитые мехом кресла. В другом углу помешалась гигантская кровать коричневого цвета, на которой было разбросано множество подушек, напоминающих по форме и цвету огромные кокосовые орехи и бананы. Все это великолепие освещалось причудливым светом, струившимся с голубого бархатного потолка, усеянного всеми знаками зодиака.

От изумления я не мог двинуться с места. Когда из середины зала раздался голос: «И долго мы будем так стоять?» — я закрыл за собой дверь и направился к письменному столу, украшенному львиными головами.

Здесь меня ждал новый сюрприз. Доктор Аренс был отнюдь не седовласым, как на плакате, а довольно моложавым черноволосым мужчиной без очков и выглядел лет на двадцать моложе, чем на портрете. Видимо, фотограф хорошо потрудился, чтобы его образ был неотделим от производимых им супов. В том виде, в каком доктор Аренс предстал передо мной живьем, он мог быть лучшей рекламой для допинга. Он был весь как налитой, все на нем трещало: черная майка плотно обтягивала накачанный торс, которому позавидовал бы любой амбал-вышибала. На бычьей шее висела массивная золотая цепь, и даже ремешок огромных спортивных часов, казалось, вот-вот разорвется на его могучей руке. Оставалось предположить, что или его тело на плакате было тщательно отретушировано, или же его голову приставили к другому телу.

В подобной обстановке уместнее было бы слушать звуки флейты, читать Коран, молиться, жевать урюк, однако больше всего меня поразил взгляд хозяина, при виде которого меня пробрал такой озноб, что захотелось надеть на себя теплый свитер.

— В чем дело? — спросил он, уставившись на меня жестким взглядом холодных голубых глаз, который словно пронзал насквозь. В руках его нервно дергался карандаш.

— Добрый день, господин Аренс. Благодарю, что любезно согласились принять меня.

Он ничего не ответил, а только в ожидании вытянул вперед губы, причем так, словно давал мне не больше двух секунд на раздумья.

— Как мило вы здесь все устроили! — Я обвел рукой его хоромы.

Никакой реакции. Аренс пристально рассматривал меня. По-видимому, у него была такая манера — сверлить взглядом собеседника и заставлять его заговорить первым. Я начал первым.

— Скажите, у вас здесь салон натуротерапии, или это уже случай шизофрении? — Я ободряюще подмигнул ему. — Вообразили себя охотником на мамонта, например, или Моисеем?

Карандаш в руках Аренса перестал дергаться, а взгляд стал еще более колючим.

— Ладно. Главное, что вам здесь хорошо, а что скажут за вашей спиной — не важно. Вот только очень хотелось узнать, как тут проходят переговоры с партнерами по бизнесу? Присутствие врача при подписании договора не требуется?

Не дожидаясь ответа, я указал на бамбуковый стул:

— Сесть можно? До вашего письменного стола слишком далеко.

Это была последняя капля. Сейчас Арене должен был что-то предпринять: вцепиться мне в горло, вызвать охранников или сказать пару «теплых» слов. Просто так сидеть и терпеть подобное хамство, на мой взгляд, было просто немыслимо.

Чем дольше длилась пауза, тем менее вероятным становилось рукоприкладство. Не исключено также, что Аренс считал такой вариант ниже своего достоинства. Он был слишком тщеславен, чтобы всерьез воспринимать мои слова. Абсолютно спокойно, с полным равнодушием, чтобы как-то заполнить паузу, он наконец ответил:

— Вся эта мишура для баб, они это любят, а я люблю баб, понятно?

— Понятно. Ну и как, срабатывает?

Он небрежно махнул рукой.

— Знаки зодиака, экзотические страны, все эти безделушки действуют безотказно. Бабы сразу чуют крупные бабки. Пиццей их не удивишь! — Он сделал короткую паузу, ожидая моей реакции, потом оперся локтями на стол, вытянув ко мне свою загорелую руку и шевеля пальцами, как полицейский, когда требует водительские права. — А теперь живо выкладывай, что тебе здесь надо?

— А как насчет того, чтобы предложить мне сесть?

Он на минуту задумался, потом указал подбородком на бамбуковый стул. Я взял стул и протащил его по направлению к письменному столу, потом осторожно сел, проверив, достаточно ли прочны прутья стула, перекинул ногу за ногу и небрежно спросил:

— Почему у человека, придающего такое значение интерьеру офиса, в собственной тачке нет ни одного тигренка на панели или хотя бы маленькой кокосовой подушечки на заднем сиденье. Вы разве не провожаете своих пассий домой в своем новеньком БМВ? А может быть, среди них найдется такая, с кем вам захочется встретиться еще раз, а она вдруг раскусит, что происходит в вашей лавочке?

Бурной реакции не последовало, но что-то в Аренсе шевельнулось. Он сморщил лоб и скрестил руки на груди, а его бицепсы начали тихо и ритмично подергиваться.

— Кстати, — продолжал я, — интересно было бы узнать, при каких обстоятельствах был похищен ваш крутой автомобиль? А еще интереснее: когда и как вор получил ключи от вашей машины? Подозреваю, что даже такой небедный автовладелец, как вы, не оставит у ресторана свою машину с включенным двигателем.

Под его уложенной феном прической явно происходил мыслительный процесс. Я удобно откинулся на стуле, ласково посмотрел на него и дал ему время подумать. Когда пауза затянулась и стала работать не в его пользу, он наконец произнес:

— Все ясно. — На его губах заиграла кривая грязная улыбка. — Стало быть, ты — вор и хочешь получить выкуп за мою машину?

На какой-то момент мне показалось, что я сел не в ту лодку, но другого пути не было. Я вздохнул и небрежно бросил ему:

— Послушайте, Аренс, не надо блефовать Лучше ответьте, где вы находились в те четыре дня после того, как у вас якобы угнали БМВ?

Он действительно блефовал. Злобу, разлившуюся по его лицу, не могла вызвать только моя насмешка. Я и до этого пытался его разозлить, но это не производило на него никакого впечатления. Сейчас он оказался втянут в мою игру, пытался найти лазейку из выстроенной мною ситуации вместо того, чтобы просто вышвырнуть меня. Мы находились по разные стороны письменного стола, и от этой близости кровь хлынула ему в лицо.

— Кто ты? — спросил он, набычившись, и мне стало ясно, что в этом кабинете я пробуду недолго.

— Неважно.

— На кого работаешь?

— В данный момент только на себя.

— Так, — сказал он угрожающе. Вместе со стулом он оттолкнулся от стола, уперевшись руками в подлокотники. — Тогда какого черта ты, козел вонючий, вламываешься сюда и дуришь мне голову этой хренотенью с моей машиной?

— Я знаю, где она, и думал, что вас заинтересует, как мне удалось это выяснить.

Я сделал паузу, поправил воротник рубашки и посмотрел на стеклянную стену, откуда открывался вид на промзону с кучей грузовиков. Смотреть в глаза — кто кого пересмотрит — не в моих правилах, и я стал ждать, кто первый откроет рот.

— Ну и как же?

— На ней разъезжала команда, называющая себя «Армией здравого смысла», которая промышляла рэкетом. Позавчера два рэкетира бросили вашу машину, а я ее наше


Содержание:
 0  вы читаете: Кисмет Kismet : Якоб Арджуни  1  ГЛАВА 1 : Якоб Арджуни
 2  ГЛАВА 2 : Якоб Арджуни  3  ГЛАВА 3 : Якоб Арджуни
 4  ГЛАВА 4 : Якоб Арджуни  5  ГЛАВА 5 : Якоб Арджуни
 6  ГЛАВА 6 : Якоб Арджуни  7  ГЛАВА 7 : Якоб Арджуни
 8  ГЛАВА 8 : Якоб Арджуни  9  ГЛАВА 9 : Якоб Арджуни
 10  ГЛАВА 10 : Якоб Арджуни  11  ГЛАВА 11 : Якоб Арджуни
 12  ГЛАВА 12 : Якоб Арджуни  13  ГЛАВА 13 : Якоб Арджуни
 14  ГЛАВА 14 : Якоб Арджуни  15  ГЛАВА 15 : Якоб Арджуни
 16  ГЛАВА 16 : Якоб Арджуни  17  ГЛАВА 17 : Якоб Арджуни
 18  ГЛАВА 18 : Якоб Арджуни  19  ГЛАВА 19 : Якоб Арджуни
 20  ИЮЛЬ, 1998 г. : Якоб Арджуни  21  ГЛАВА 20 : Якоб Арджуни
 22  Использовалась литература : Кисмет Kismet    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap