Детективы и Триллеры : Исторический детектив : Смертельная лазурь : Йорг Кастнер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37

вы читаете книгу

XVII век. Амстердам потрясен чудовищными преступлениями.

Состоятельный хозяин красильной мастерской жестоко убивает всю свою семью и расстается с жизнью в тюрьме.

Вскоре после этой трагедии тюремный смотритель зверски расправляется со своей любовницей.

Что происходит?!

По богатому портовому городу ходят слухи о колдовстве и дьявольском наущении.

Однако молодой художник Корнелис Зюйтхоф, который расследует эти кровавые преступления, не может отделаться от подозрения, что убийства как-то связаны с загадочной картиной в синих тонах его великого учителя Рембрандта…

Роман, созданный на основе записей живописца и тюремного надзирателя Корнелиса Бартоломеуша Зюйтхофа. Записано в Амстердаме, а также на борту парусника «Тулпенбург» и в Батавии с 1670 по 1673 год.

Йорг Кастнер

Смертельная лазурь

Роман, созданный на основе записей живописца и тюремного надзирателя Корнелиса Бартоломеуша Зюйтхофа. Записано в Амстердаме, а также на борту парусника «Тулпенбург» и в Батавии с 1670 по 1673 год.

Пролог

Вероломство

Вильгельм не находил себе места. Он чувствовал стеснение в груди, его лихорадило. И, покидая вместе с гостями зал столовой, чтобы показать им парочку новых гобеленов, он вдруг ощутил ледяное дыхание смерти. Нет, не тщеславие руководило принцем Оранским, а искренняя гордость и пьянящая радость, рождаемые произведениями искусства. Во времена нескончаемых войн, интриг и злобы душа как никогда жаждет отдыха, даруемого лишь искусством.

Сыновья Вильгельма, Мориц и Юстин, шли во главе небольшой процессии приглашенных, полукругом следовавших за наместником в Нидерландах. Далее, чуть поодаль, шествовала стража. Солдаты знали, что принц не любит, если они без толку мозолят глаза. Вильгельм был и оставался человеком для народа, не обходившим вниманием ни одного просителя, и охранники с алебардами плохо вязались с этим образом.

Принц уже собрался было показать гостям очередной гобелен, как вдруг в группе стражников послышался ропот. Капитан, командир небольшого отряда солдат, что-то возбужденно доказывал человеку, пытавшемуся пробиться сквозь охрану.

— Этот господин желает с вами говорить, ваше высочество, — пояснил капитан, указав на незнакомца. — И слышать не хочет, что вам сейчас не до него.

Приблизившись к охранникам, Вильгельм присмотрелся к виновнику переполоха. Им оказался совсем еще молодой мужчина, почти юноша лет двадцати. Поверх щегольского французского покроя сюртука накинут грубый плащ. Вообще пришелец производил самое благоприятное впечатление. Смуглый цвет лица выдавал в нем иностранца, уроженца юга Франции или Италии. Однако внешнее спокойствие нежданного гостя вводило в заблуждение. Вильгельм не мог не заметить лихорадочный блеск его сузившихся глаз и беспокойный трепет век. Было видно, что человек этот охвачен сильным волнением.

Принц Оранский самым дружелюбным тоном осведомился у незнакомца, в чем дело. Вдруг, умолкнув на полуслове, Вильгельм словно окаменел. Взгляд его застыл на руке странного гостя, которую тот вытащил из-под плаща. В руке был зажат увесистый предмет, блеснувший в падавшем из окна свете. Когда Вильгельм наконец сообразил, что молодой человек нацелил на него пистолет, последовала ослепительная вспышка, и тут же прогремел выстрел.

Принц Оранский почувствовал, как по щеке его словно полоснули ножом и у самых глаз взметнулось пламя, — от выстрела загорелись складки жабо. Опомнившись, он принялся лихорадочно сбивать огонь.

Взгляд принца невольно упал на незнакомца. Тот стоял, чуть подавшись вперед и разглядывая руку, только что сжимавшую пистолет. Пистолета не было, а вместо пальцев болтались окровавленные ошметки. Пороховой заряд разорвал ствол, изуродовав руку незадачливого убийцы.

Подбежавшие слуги принялись тушить загоревшееся платье Вильгельма, а разъяренная стража набросилась на нападавшего — солдаты остервенело кромсали его тело алебардами и саблями. Вскоре покушавшийся, неуклюже и смешно дернувшись, осел на пол.

Горящую одежду Вильгельма потушили, но боль в шее и во рту была непереносима. Принц Оранский без сил опустился на пол рядом с тем, кто только что пытался лишить его жизни, словно из солидарности с ним.


Вильгельм удивленно раскрыл глаза. За окном светало, ночь уходила. Покалывало правую щеку, и это ощущение вновь напомнило ему о неудавшемся покушении. Более двух лет минуло с того дня, когда он уцелел благодаря воистину чудесному стечению обстоятельств. Покушавшийся, как впоследствии выяснилось, испанец по имени Хуан Аурега, испустил дух под ударами алебард разъяренных стражников. В опочивальню раненого наместника в Голландии толпами сбегались лекари и врачеватели, предлагая помощь и в глубине души не веря, что Вильгельм, которому безумный испанец прострелил щеку и небо, встанет на ноги. Даже теперь, по прошествии времени, Вильгельма охватывала дрожь при воспоминании о долгих неделях, проведенных в постели, неделях безмолвия — врачи строго-настрого запретили ему говорить, — когда он, решая не терпевшие отлагательства государственные дела, вынужден был прибегать к жестикуляции или дрожащей рукой выводить на бумаге повеления.

Наместник так и не оправился от ранения, однако, не поддаваясь меланхолии, продолжал неутомимую борьбу за освобождение Нидерландов от испанского владычества. Не испытывая страха перед очередным покушением, принц Оранский откликался на каждую просьбу о встрече, от кого бы она ни исходила. Что же до короля Испании Филиппа II, то он по-прежнему не расставался с мыслью о возмездии, страстно желая поскорее устранить стоявшего у него на пути непокорного наместника.

Тому, кто осуществил бы коварный замысел, король Испании Филипп II пообещал награду в 25 тысяч золотых — наличными или же в виде поместья. Любому простолюдину, готовому расправиться с Вильгельмом, было обещано дворянское звание. Король Испании Филипп свято верил, что убийство принца Оранского не есть злодеяние, ибо тот в его глазах уже давно был вне закона.

Поднявшись с постели и подойдя к окну, Вильгельм невольно улыбнулся. Объявленная за его голову награда в очередной раз убедила принца, что жизнь прожита не зря. Но куда важнее, что могущественный Филипп II страшится его. Будучи наместником Нидерландов, Вильгельм Оранский одновременно был и главнокомандующим семи северных провинций, объединившихся в 1579 году в Утрехтскую унию, а два года спустя торжественно объявивших о выходе из-под власти Испании. Да, испанцам пришлось записать на счет Вильгельма не одно свое поражение.

Вильгельм раздвинул тяжелые гардины, полюбоваться на свет нового дня, и неожиданно замер. Снова это стылое дыхание, будто порыв ледяного ветра, напомнившее ему события того трагического дня два года назад в Антверпене.

Тряхнув головой, принц Вильгельм отбросил тревожные мысли и решительно распахнул окно. Ведь он не в Антверпене, а в Дельфте, и хлынувший в спальню поток теплого воздуха предвещает еще один погожий летний день. И нечего забивать голову мрачными мыслями, сказал он себе. После легкого завтрака Вильгельм направился к стоявшему неподалеку бюро просмотреть накопившиеся за несколько дней письма. Ему нравилось работать в благоговейной тишине некогда славившегося своим величием монастыря Святой Агаты, в стенах которого ныне расположилась резиденция принца и наместника в Нидерландах.

Ближе к полудню, когда теплое утро сменилось жарой летнего дня, у него состоялась беседа с Ромбоутом Ойленбургом, бургомистром Лёйвардена, во время которой они обсудили политические и религиозные вопросы Фрисландии. Оживленная беседа была прервана фанфарами, возвестившими о том, что подошло время обеда. Когда Вильгельм Оранский вместе с Ойленбургом направлялись в столовую, к ним присоединилась жена Вильгельма Луиза вместе с дочерью наместника Анной и его сестрой Катариной, графиней фон Шварцбург.

Наместника, как обычно, дожидались просители. Вильгельм, спохватившись, тут же заверил, что непременно примет их, но уже после трапезы. Раскланявшись, Вильгельм знаком подозвал к себе молодого француза, которому покровительствовал и даже помогал деньгами. Франсуа Гийом, время от времени снабжавший принца Оранского ценными сведениями, решил перейти в кальвинизм. Судя по рассказам француза, его оставшийся в Доло отец, также искренний приверженец кальвинизма, был подвергнут пыткам и скончался.

— Ну, что нового, Гийом? — поинтересовался Вильгельм. — Есть ли из Франции вести, о которых мне надлежит знать без промедления?

Гийом, тщедушный человечек лет двадцати пяти, стащил с головы темно-синюю фетровую шляпу, учтиво поклонился и отрицательно покачал головой:

— Нет, ваше высочество, таких новостей нет. Надеюсь, появятся после следующей моей поездки. Но для нее мне необходим паспорт.

Голос француза звучал необычно глухо, в нем чувствовалась неуверенность, будто молодого человека ужасно смущала просьба к наместнику выправить ему паспорт.

— Потом, потом, после обеда, — довольно сухо ответил Вильгельм, небрежным жестом дав французу понять, чтобы тот дожидался его вместе с другими просителями.

Гийом с легкой гримасой разочарования ретировался.

Когда Вильгельм вместе с остальными входил в зал столовой, Луиза шепнула ему:

— Не нравится мне человек, с которым вы только что разговаривали. И ведет себя как-то непонятно.

Вильгельм с улыбкой ответил супруге:

— Нет-нет, он добрый малый. Мы уже не раз с ним встречались. Замышляй он дурное, поверь, он уже давно бы действовал. Возможностей для этого у него было сколько угодно. А если сейчас и оробел, так все оттого, что оказался сразу перед столькими высокими особами.

После обеда Вильгельм, общаясь с просителями, вновь приметил Гийома. Француз на сей раз терпеливо дожидался своей очереди. Вильгельм, переговорив по одному, касавшемуся армии вопросу с офицером-валлийцем, повернулся к купцу из Италии, который дал понять, что располагает важными сведениями насчет торговли через акваторию Средиземного моря. Обсуждение этого предмета явно не предназначалось для чужих ушей, поэтому Вильгельм, отведя итальянца в сторону, пригласил его к себе в кабинет.

Наконец итальянец откланялся, встречи с наместником у дверей его кабинета дожидался английский офицер, седовласый капитан Уильямс. Он преклонил колено, и тут словно ниоткуда вынырнул Франсуа Гийом. В голове Вильгельма молнией пронеслась жуткая мысль: «А ведь все так же, как и тогда в Антверпене!»

В правой руке француза был массивный двуствольный пистолет. Гийом неторопливо навел его на наместника в Нидерландах. Вспышка, облако порохового дыма, оглушительный грохот и страшный удар в подбрюшье. Резкая боль мгновенно пронзила тело.

Не зря сегодня утром его вновь посетило знакомое предчувствие беды. Только вот теперь смерть крепко сжала Вильгельма ледяными когтями и отпускать не собиралась.


Принц Оранский скончался от полученного ранения еще до прибытия лейб-медика. Покушавшегося тотчас же схватили. Настоящее имя убийцы было Бальтазар Жерар. Он происходил из вольного графства Бургундского и на самом деле был не кальвинистом, а убежденным католиком и верным вассалом короля Испании. Прибыв в Дельфт, Жерар выдал себя за гугенота, вынужденного покинуть родину из-за преследований католиков, и в этой ипостаси сумел войти в доверие к Вильгельму Оранскому. Он бы еще раньше осуществил свой вероломный план, будь у него подходящее оружие. Пистолетом с двумя стволами Жерар смог обзавестись лишь незадолго до покушения. Причем по злой воле судьбы покушавшегося снабдил оружием не кто иной, как начальник личной охраны Вильгельма, которого француз уверил в том, что пистолет ему необходим для самообороны, — дескать, едва стемнеет, как в Дельфте шагу нельзя ступить, не рискуя быть ограбленным, а то и убитым.

Воспользоваться благами, обещанными королем Испании, Бальтазару Жерару не удалось, зато его родителя Филипп II произвел в дворяне, отписав ему в придачу и имение в Бургундии. После жестоких пыток убийцу приговорили к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение уже четыре дня спустя после покушения, 14 июля 1584 года, перед ратушей Дельфта. Поглазеть на казнь сбежался почти весь город. Люди скорбели о потере наместника, и скорбь эту не могло умерить даже осознание того, что коварного убийцу постигнет справедливая кара.

К великому разочарованию толпы, Жерар проявил незаурядное мужество и стойкость. Ни единого стона не вырвалось из груди убийцы, когда ему на возведенном перед ратушей деревянном помосте отсекли топором правую руку. Лишь когда раскаленные щипцы вонзились в плоть и стали безжалостно кромсать ее, казнимый исторг глухой стон.

После этого палачи приступили к четвертованию заживо. И тут Жерар, изогнувшись от нестерпимой боли, вперив в толпу пылающий ненавистью взор, прокричал:

— Проклятие всем вам, безбожникам-кальвинистам! Вам, и детям вашим, и внукам. И сотню лет еще будете прокляты и вы, и ваши Богом проклятые Нидерланды, и все здесь живущие!

Слова проклятия умолкли, превратившись в невнятный булькающий звук — Жерару вспороли живот и вырвали из груди сердце. И этим же «коварным сердцем», как следовало из текста приговора, Жерара трижды ударили по лицу. В завершение казни французу отрубили голову, а части четвертованного тела водрузили по четырем углам окружавших город стен. Народ с удовлетворением встретил приведение приговора в исполнение, но слова проклятия казненного злодея Бальтазара Жерара омрачили дух народа, и потом в Дельфте, да и повсюду в Нидерландах еще очень долго вспоминали о нем.

Глава 1

Смерть в каторжной тюрьме Распхёйс

Амстердам 7 августа 1669 года

— Эй, Корнелис, давай, втыкай свой ножичек мне в брюхо!

Оссель Юкен, хрипло рассмеявшись, мотнул головой, отчего его мясистые щеки задрожали. Ободряюще моргнув из-под кустистых бровей, он будто бы поддразнивал меня. Оссель стоял в паре шагов, чуть подавшись вперед мощным торсом и простирая здоровенные лапищи, словно собрался заключить меня в медвежьи объятия.

Ведь придушит и дорого не возьмет, подумалось мне, хоть я и сам не из слабосильных. Оссель был на голову выше, а ручищами мог запросто обхватить и пару таких, как я.

Однако меня не на шутку раззадорил его призыв воспользоваться испанским клинком — длиннющим ножом с кривым лезвием. Я-то не сомневался в своем умении владеть оружием, выигранным мною в кости у какого-то матроса-англичанина.

— Чего тянешь, Корнелис? — ревел Оссель.

— Ладно, сам напросился, — буркнул я, сделав молниеносный выпад. Лезвие тут же оказалось в дюйме от его мощной груди.

Но и Оссель не мешкал. В мгновение ока он с поразительным для эдакого битюга проворством увернулся. Вместо того чтобы отпрянуть от нацеленного прямо в грудь ножа, он, лихо наклонившись вправо, шагнул ко мне, и в следующую секунду я оказался в его лапах. Правая крепко обхватила затылок, а левая мертвой хваткой вцепилась в предплечье. Не успел я опомниться, как потерял равновесие от неистового рывка Осселя. Теперь он правой рукой стиснул спину, а левой пытался выкрутить мне руку. Черт, ух как больно! Рука, конвульсивно дернувшись, ослабла, из разжавшихся пальцев выпал мой хваленый тесак и зазвенел по давно не мытому полу. Тут Оссель чуть сильнее сжал мне спину, и я, не устояв на ногах, грянулся вниз, едва не вывихнув плечо.

Тяжело дыша, я лихорадочно обдумывал, как одолеть этого верзилу. Блеснувшее на полу лезвие придало мне уверенности. Я потянулся было к своему спасителю, но Оссель оказался проворнее. Его сапожище крепко-накрепко припечатал мою ладонь к доскам пола.

— Признавайся, что проиграл, — довольно оскалившись, произнес Оссель и нагнулся ко мне. — Если ты настоящий мужик, то разберешь, где смелость, а где глупость.

Взглянув на него снизу вверх, как мальчишка на всемогущего отца, я вздохнул:

— Признаю себя побежденным, мастер Юкен. Тебя не просто одолеть — ты и силен, и ловкости тебе не занимать.

— Сила у меня от природы, а что до ловкости, то ее я сам развил, — ответил Оссель, помогая мне подняться. — И если у тебя хватит прилежания и упорства, ты освоишь все премудрости борьбы.

— С таким наставником, как ты, — непременно, — польстил ему я, протирая лезвие от налипших на него опилок красного дерева. Рука болела, но я изо всех сил старался не подавать виду. В конце концов, сам попросил его натаскать меня.

Оссель покачал головой:

— Какой из меня мастер? Вот тот, у кого я учился, тот действительно был мастер.

— А у кого ты учился? — полюбопытствовал я, засовывая нож в ножны из оленьего рога.

— У Николауса Петтера, — подчеркнуто равнодушно бросил в ответ Оссель. Он-то прекрасно понимал, что означает это имя.

— У самого Николауса Петтера? — пораженно переспросил я. — Так ведь это же знаменитый борец!

— Да, у основателя школы борьбы, — подтвердил Юкен. — Правда, сейчас там заправляет его бывший ученик, Роберт Корс.

Мне показалось, что имя это мой наставник произнес с еле уловимым оттенком презрения.

— Ладно, что было, то прошло, — решил переменить тему Оссель. — Хочешь, чтобы я преподал тебе науку борьбы, милости прошу. Давай, наступай на меня, только не торопись. Я покажу тебе один прием для обороны. Немножко силенок и чуточка ума перетянут и твой испанский кинжал, Корнелис.

Кивнув, я изготовился к атаке. В воздухе стоял терпкий запах дерева. Для тренировок мы выбрали просторное складское помещение, где доставленное из Бразилии твердое дерево дожидалось, пока у обитателей Распхёйса дойдут до него руки. Я уже готов был атаковать Юкена, как вдруг послышался чей-то крик:

— Оссель! Оссель! Где ты там?

— Это Арне Питерс, — пояснил Юкен. Он был явно удивлен. — Мы здесь, в складе, Арне!

Раздались торопливые шаги, со скрипом распахнулась тяжелая дверь, и показалась лысая голова Питерса. Выпучив глаза, Арне скороговоркой проверещал:

— Оссель, бегом в камеру Мельхерса! Да побыстрее! Случилось ужасное!

— А в чем дело? Что с ним? — переспросил Оссель, потянувшись за своим отделанным кожей камзолом, лежавшим у бревен.

— Мельхерс… он… это… больше не жилец! — пробормотал в ответ Арне Питерс.

Невозмутимость Осселя моментально улетучилась.

— Как так? — оторопело спросил он, не попадая в рукава камзола.

— Наложил на себя руки. Я как раз принес ему обед, а он… Вся камера в крови!

Мы устремились к камере мастера-красильщика Гисберта Мельхерса. Проходя через цех, мы заметили, как работающие там заключенные провожают нас любопытными или злобными взглядами. Во все стороны летели стружки и опилки, крепко пахло потом и струганым деревом. Теперь надо всем этим витал дух смерти. Во всяком случае, так мне почудилось, когда мы вместе с еще двумя надзирателями спешили к камере Мельхерса, того самого Мельхерса, чье преступление несколько дней назад потрясло весь Амстердам.

Мастер Гисберт Мельхерс был одним из самых почитаемых специалистов своего дела и уважаемым членом амстердамской гильдии красильщиков. Человеком добросовестным, тем, кто привел принадлежавшее ему предприятие к процветанию. Ничто в его поведении, как утверждали свидетели, не указывало на то, что он способен на подобное злодеяние.

В минувшую субботу он зверски убил свою супругу и детей — тринадцатилетнего сына и дочь восьми лет. Заколов несчастных ножом, Мельхерс отрезал им головы и бросил их в красильный чан. Об этом стало известно лишь в понедельник утром, когда работники Мельхерса стали извлекать из чана оставленные для просушки ткани. Один из них, Аэрт Тефзен, случайно достал из чана и головы жертв. В панике рабочие принялись искать хозяина и обнаружили его у себя в доме. Мельхерс сидел, забившись в угол, словно затравленный зверь, и уставившись в одну точку. Он так и не смог толком объяснить произошедшее. Рядом валялся окровавленный топор, руки и платье Мельхерса также были в крови. В гостиной работники красильни обнаружили обезображенные трупы домочадцев.

Преступника тут же потащили на допрос в ратушу, и лишь под пытками он стал говорить. Мельхерс признался в содеянном, однако так и не смог сказать, что толкнуло его на этот чудовищный поступок, скупо упомянув лишь о том, что должен был так поступить. Во вторник Мельхерса перевезли к нам в тюрьму Распхёйс, где ему предстояло дожидаться суда. Но и здесь мастер по-прежнему вел себя замкнуто.

Пару раз я пытался вызвать Мельхерса на откровенный разговор, однако вскоре, поняв всю тщетность этих попыток, перестал. Начальник тюрьмы определил для мастера камеру-одиночку. В силу подавленности, в которой пребывал Мельхерс, а также особой тяжести совершенного преступления решено было не назначать Мельхерса на работы в распиловочный цех — там, между прочим, приходится иметь дело с пилами и прочим режущим инструментом.

Повернув в коридор, ведущий к камере Мельхерса, я еще издали увидел, что дверь камеры приоткрыта. Рядом на полу стояла тюремная миска с кашей — скудный обед заключенного. Оссель резким движением распахнул дверь пошире и первым вошел в крохотное помещение. Пройдя за ним, я встал рядом. Взору моему предстала неописуемая картина. За два года работы в Распхёйсе мне приходилось всякое повидать, но такое… Тут и у человека с нервами покрепче, чем мои, поджилки затряслись бы. Я сделал пару глубоких вдохов, чтобы подавить накативший приступ дурноты.

От респектабельного господина, каким был мастер Мельхерс до этого ужасного дня, не осталось и следа. Смерть наложила на его облик жуткий отпечаток. Окровавленные запястья были измочалены, словно побывали в пасти у хищника. Мастер лежал на боку, скрючившись, словно издохший зверь. В неестественно широко раскрытых глазах застыл дикий, животный ужас. На лице, в волосах, даже на зубах виднелась кровь, отчего они напоминали окровавленные клыки хищника.

— Как же он умудрился? — недоумевал Арне Питерс, качая головой. — Ничего же острого при нем не было, все отобрали.

— Посмотри на его зубы и поймешь — как! — ответил Оссель. Голос его звучал непривычно хрипло. Даже ему, повидавшему многое на своем веку надсмотрщику, видеть подобное раньше явно не приходилось.

— Откуда взялось столько крови? Непонятно…

— Ничего непонятного, отвратительно — другое дело, — бросил Оссель, поднеся запястье ко рту, словно собравшись вонзить в него зубы. — Вот так он и действовал.

Питерс невольно сглотнул.

— Неужели человек и на такое способен?

— Тот, кто прикончил жену и невинных детишек, и не на такое способен, — вмешался я и стал пробираться мимо стоявшего в дверях Осселя внутрь камеры, чтобы рассмотреть непонятный темный прямоугольник у задней стены.

— Видимо, боялся наказания, потому и пошел на самоубийство, — пробормотал Питерс.

— А может, сам решил наказать себя, — предположил я.

— Или просто свихнулся, — резюмировал Оссель, возложив мне на плечо тяжеленную ручищу, — он явно не желал пускать меня в камеру. — Арне, ты бы сбегал за начальником тюрьмы, что ли!

— Хорошо, — согласился Питерс и поспешно удалился.

Оссель, дождавшись, пока Арне исчезнет за углом коридора, вполголоса проговорил:

— Незачем ему это видеть.

Он указал на темный предмет, прислоненный к стенке камеры.

— Что это? — не понял я.

Оссель прошел в мрачный закуток, стараясь не ступить в лужу крови, в которой лежал почивший в бозе мастер-красильщик, и извлек картину в роскошной резной раме.

— Картина? — изумился я.

— Она самая.

При свете коптящих фитилей ламп, освещавших проход, я рассмотрел написанную маслом картину. На ней был изображен Мельхерс в кругу семьи. Художник запечатлел мастера в его лучшие дни, за богато накрытым столом. Рядом располневшая, но милая женщина наливает ему вино в объемистый, искрящийся серебром кубок. Слева от матери, устремив взгляд на родителей, стоят мальчик и девочка.

— Семья Мельхерса, они же его жертвы, — вырвалось у меня.

— Верно, Корнелис. Эта картина висела у него в доме.

— А как она очутилась здесь?

Оссель кивнул на труп:

— Он попросил доставить ее сюда.

— Попросил? — повторил я. — Но, Оссель…

— Да-да, я все понимаю, заключенным не полагается иметь в камере никакой домашней утвари или обстановки. Но этот красильщик в ногах у меня валялся, так ему хотелось видеть ее. К тому же…

— Что «к тому же»? — допытывался я.

— К тому же и десять гульденов мне карман не оттянут!

— Не спорю. Только странно все это!

— Что странного? То, что Мельхерс готов был выложить такую сумму, просто чтобы со скуки поглазеть на какую-то мазню? Ну, знаешь, может, он жаждал обрести в ней утешение. Или в последний раз увидеть, тех, чья жизнь у него на совести. А потом не выдержал и покончил с собой.

— Все возможно, Оссель. Но не это меня удивляет. Мельхерс как воды в рот набрал, только пытки и развязали ему язык. А тебе он ничего не говорил?

— Когда я вечером в среду принес ему еду, он неожиданно разговорился. Не о том, почему лишил жизни жену и детей, нет, об этом он и словом не обмолвился. Речь шла только о картине. Он попросил меня сходить к нему и передать его ученику, Аэрту Тефзену, чтобы тот отдал мне картину и заодно денежки. Я должен был незаметно притащить ее в камеру. Вот как все было.

В коридоре раздались чьи-то торопливые шаги.

— Пойду спрячу картину, Корнелис. И тут же вернусь.

Я оглянуться не успел, как Оссель уже исчез на другом конце коридора. Неудивительно, ведь он знал тюрьму как свои пять пальцев. Будь это иначе, разве смог бы он незаметно пронести такую махину в камеру Мельхерса.

На пороге появились Арне Питерс и Ромбертус Бланкарт. Еще пару мгновений спустя возник и Оссель.

Бланкарт, тщедушный, низкорослый человечек, всегда какой-то растерянный, просунул голову в камеру и тут же в ужасе отпрянул.

— Невероятно… быть этого не может, — пробормотал он и невольно взглянул на надсмотрщика: — Как такое могло произойти?

— И мы голову ломаем, господин Бланкарт, — ответил Оссель.

— Вряд ли тут что-нибудь можно объяснить, — помог я Осселю. — Самоубийство Мельхерса так же непонятно, как и совершенные им убийства. Наверняка спятил.

— Да, похоже, именно так и есть, — со вздохом облегчения, как мне показалось, согласился Бланкарт.

А мне, напротив, стало еще муторнее на душе. Странная догадка осенила меня. Мне вдруг подумалось, что за всем этим что-то скрывается, однако мне не хотелось узнавать истинные мотивы и его преступления, и самоубийства.

Глава 2

Портрет покойного

По завершении смены мы с Осселем вместе покинули неуютные стены Распхёйса, решив пройтись по Хейлигевег, где царило обычное для погожего вечера оживление. По мостовой громыхали груженые телеги, лавочники наперебой расхваливали свои товары, тянулись разряженные горожане, целыми семьями или парочками вышедшие на вечернюю прогулку насладиться августовским солнцем. В воздухе кружили чайки и цапли, будто дополняя идиллический пейзаж. Ничто не указывало на то, что всего несколько часов назад за толстыми стенами амстердамской тюрьмы некто ужасным способом покончил с собой. Пока что эта новость не вышла за стены Распхёйса, но уже завтрашним утром все жители Амстердама будут обсуждать ее в мельчайших подробностях.

Нет, не все, мелькнула мысль, стоило мне мельком взглянуть на неуклюжий пакет под мышкой у Осселя. Он завернул картину в серое тюремное одеяло.

Кивком указав на его странную ношу, я осведомился:

— Ты что же, собрался ее отнести в дом Мельхерса?

— Да, только не сейчас, пару дней побудет у меня, пока суматоха не уляжется. Ни к чему мне лишние заботы.

— Ладно. Хотелось как следует ее рассмотреть.

— К чему?

— Исключительно из любопытства, Оссель. Как ты помнишь, я тоже иногда беру кисть в руки.

— Только это не всегда приносит успех, — ухмыльнулся он в ответ, ткнув большим пальцем за спину. — Будь по-другому, ты бы не у нас на хлеб зарабатывал.

— Слушай, не сыпь ты соль на рану, — попытался я урезонить своего приятеля и невольно рассмеялся. — Все дело в том, что в этой стране куда больше художников, чем тюремных надзирателей.

Оссель дружески похлопал меня по плечу:

— Ну, Рубенс, тогда давай завернем ко мне. Что-то нет у меня желания разворачивать ее на глазах у всего города. К тому же я припас отличнейшей можжевеловой настойки. После всего, что выпало увидеть сегодня, мы с тобой вполне заслужили по доброму глотку!

Мы отправились в направлении квартала Йордаансфиртель. Мысли мои продолжали вертеться вокруг картины, и я упрекал приятеля за то, что ему пришло в голову притащить ее в камеру к убийце-красильщику.

Оссель скорчил недовольную мину:

— Ладно, хватит уже тебе пилить меня, Корнелис. Рассуждаешь, точно начальник тюрьмы. Может, метишь на его местечко, а?

— Признаюсь честно, от такого жалованья не отказался бы. Хотя стоит лишь представить, что ты всю жизнь обречен провести в Распхёйсе, так ужас берет.

— А чем тебе наш Распхёйс не угодил? — чуть обиженно пробормотал Оссель. — Я вот больше десятка лет в его стенах провел, и ничего, как видишь.

— Ты ведь еще и воспитатель.

— Не в первый день я им стал. Но я не жалуюсь. До того как прийти в Распхёйс, я тоже немало перепробовал, и отовсюду меня выставляли, едва у работодателей кончались денежки. А в Распхёйсе у меня твердое жалованье, хотя, честно признаться, могли бы платить и пощедрее.

Я испытующе посмотрел на него, но все-таки удержался от высказываний в адрес его доходов. Их вполне можно было бы считать более чем достаточными, не транжирь Оссель все деньги на спиртное и азартные игры. Причем налицо была любопытная закономерность: чем больше он пил, тем меньше ему везло в игре и, соответственно, тем скорее пустел его кошелек. К тому же его последняя пассия — сожительница по имени, кажется, Геза, тоже была не самым лучшим приобретением Осселя. Приятель не особенно распространялся о ней, но даже то немногое, что он в свое время поведал мне, указывало на то, что и она не прочь заложить за воротник. Геза страдала чахоткой, и Осселю регулярно приходилось оплачивать снадобья и лекарей.

Доходный дом, где он снимал жилье, был огромным и мрачным зданием. Стоило нам оказаться на его лестницах, в узеньких коридорчиках, как благостное настроение, дарованное прогулкой летним погожим вечером, как рукой сняло. Дом этот принадлежал владельцу фабрики по изготовлению инструмента, и тот явно не был расположен терпеть лишние убытки, предоставляя своим работягам сносный кров. Каждый штюбер[1], вычитаемый из жалованья рабочих, я уверен, доставался хозяину едва ли не задарма. Квартиры, куда иногда проникали солнце и свежий воздух, сдавались еше и таким людям, как Оссель, зарабатывавшим вполне пристойные деньги, но отнюдь не считавшим себя богатеями. В доме постоянно стоял запах сырости и гниющих отбросов.

Одолев пару крутых лестниц, мы вошли в обиталище Осселя, куда я не заглядывал вот уже несколько месяцев — с тех пор, как там обосновалась упомянутая Геза. У меня создавалось впечатление, что Оссель намеренно держал меня от нее подальше, и сейчас Гезы тоже не было дома. Когда я поинтересовался у него, где Геза, Оссель уклончиво ответил, что, дескать, она вот уже несколько дней не показывалась — по его словам, ухаживала за теткой, которая занемогла.

Выставив на стол пару захватанных фаянсовых кружек, Оссель наполнил их обещанной можжевеловкой. Я же тем временем убрал покрывало с картины и прислонил ее к изъеденному жучком сундуку, на который падал свет заходящего дня, проникавший сквозь запыленное оконце.

Оссель, заметив мое недовольство, зажег керосиновую лампу.

— Ну и как? — полюбопытствовал он, дав мне обозреть полотно. — Стоящая картина? Или, может быть, даже ценная?

— Не могу сказать, — тихо произнес я и склонился над картиной, чтобы различить подпись художника. — Любопытно, — пробормотал я, — очень любопытно.

— Что такое? — Оссель, сделав внушительный глоток можжевеловки, звучно и блаженно рыгнул, после чего отер тыльной стороной ладони рот. — Ну, говори же, говори, мальчик!

— Обычно художник оставляет свою фамилию или в крайнем случае какой-то личный знак на полотне. Это объясняется профессиональной гордостью, да и коммерческими соображениями. В конце концов, любой художник заинтересован в будущих заказах. Стало быть, люди должны знать, чьей кисти тот или иной портрет либо пейзаж. Здесь же я не нахожу ничего похожего, хоть убей.

— Может, в этом случае художнику как раз нечем гордиться, — скептически заметил Оссель, опускаясь на стул, жалобно скрипнувший под его весом.

— Что-то не верится. Картина в самом деле недурна. Взгляни, как удачно выписан свет, падающий на лица детей, просто мастерски!

Оссель нагнулся над столом и, широко раскрыв глаза, взглянул на картину.

— Ну, знаешь, я бы так не сказал.

— То есть?

— Центральная фигура картины — сам красильщик. И, делая художнику заказ, он непременно должен был напомнить ему об этом. Так что уместнее было, если бы свет падал бы не на детей, а как раз на него самого. Твой художник — жалкий подмастерье. Не приходится удивляться, что и фамилии своей не накарябал.

Я метнул на Осселя полный возмущения взгляд:

— Да ты ни черта не смыслишь в живописи, Оссель. Именно этот свет и привлек мое внимание. Я считаю прием очень удачным — он заставляет сначала обратить внимание на детей. Они восхищенно смотрят на отца, и его образ от этого только выигрывает. Будь картина выписана в других красках, я без колебания приписал бы эту работу Рембрандту.

— Рембрандту? — Оссель отхлебнул можжевеловки и задумчиво почесал затылок. — Ходят слухи, что он совсем опустился. А разве он еще жив?

— Разумеется, жив. Однако последние три года дела у него ни к черту. Многие судят о его работах так же, как и ты, считая, что он не умеет писать. Но если хочешь знать, придет время, и он будет так же ценим, как Рубенс, или даже больше.

— И через тысячу лет не будет, могу спорить! — от души расхохотался Оссель. — Рембрандта в грош не ставят, как мне говорили, и вообще он уже несколько лет как обанкротился. Или, может, я ошибаюсь?

— Нет, ты не ошибаешься, он действительно остался без гроша. Даже свой особняк на Йоденбреестраат не мог содержать, так что вынужден был распродать все имущество. И перебраться в простой домик у Розенграхт.

— И все же жизнь в пусть нанятом, пусть даже маленьком, но все-таки доме ему по карману, а? — Оссель со вздохом обвел взором свои скудно обставленные покои. — Может, и мне стоило податься в художники…

— Насколько мне известно, мастер живет сейчас на наследство скончавшейся жены, он назначен управляющим наследством в пользу детей.

Оссель вновь наполнил свою кружку доверху можжевеловкой, а мою подвинул мне.

— Присядь и выпей глоточек можжевеловки, Корнелис. А то, глядишь, один всю ее вылакаю.

Я покорился.

— Рембрандту не сладко приходится, поверь, Оссель. Если принять во внимание, какой славы он достиг в свое время, он теперь просто заживо гниет.

— Ты говоришь так, будто только вчера с ним расстался.

— Вчера не вчера, но однажды мы с ним встречались. Незадолго до того, как наняться в Распхёйс, я просил его стать моим учителем.

— Твоим учителем, говоришь. Ну-ну, и что же из этого вышло?

— Да ничего путного. Он просто вышвырнул меня, да еще наорал, чтобы ноги моей в его доме не было.

Мои слова привели моего приятеля в такой восторг, что он даже поперхнулся можжевеловкой, выплюнув добрую половину на стол.

— Я-то думал, что ты художник от Бога, Корнелис. Но если ты так плох, что даже Рембрандт не пожелал с тобой связываться, то сунь лучше свои кисточки сам знаешь куда.

— Дело не в моих талантах художника, а в пороке Рембрандта под названием пьянство. Его дочь Корнелия попросила меня приглядывать за ним, чтобы он пил поменьше. И вот когда я однажды вечером попытался отобрать у него бутылку, он взбесился и выгнал меня вон.

— И правильно сделал! Его бутылка, хочет — выпьет ее, хочет — нет, и не тебе ему указывать.

— Но он уже успел опустошить целых две.

— Знаешь, после этого я готов его зауважать, — изрек Оссель, снова взявшись за кружку со спиртным.

Не желая продолжать бессмысленную дискуссию, я снова обратил взор на картину и стал рассматривать одежду детей и супруги красильщика. Мне бросилось в глаза, что на этом холсте в различных оттенках доминировала лазурь. Задний план, стена гостиной тоже были выписаны синевой, хоть и потемнее. И вообще, эта насыщенная синева, казалось, пронизывала всю картину, струилась из нее, зачаровывая зрителя.

— Не будь здесь столько лазури, я бы мог поклясться, что это Рембрандт.

— Почему? Он что, не любит синий цвет?

— Не знаю. Но за короткое время, что я общался с ним, не припомню, чтобы он обмакивал кисть в синюю краску. Он предпочитает белый цвет, черный, охряной и темно-красный.

— Может, эта картина принадлежит кому-нибудь из его учеников? — предположил Оссель.

Я невольно хлопнул себя полбу:

— Вполне может быть, ты знаешь, я как-то не подумал. Но какие ученики сейчас? Я был последним, и то исключением. Но раньше, когда его имя что-то значило, у Рембрандта от них отбоя не было.

В коридоре раздались неверные шаги, заскрежетал дверной замок. Мой приятель, внезапно сорвавшись с места, распахнул дверь настежь. Да и я поднялся из-за стола, готовый пособить Осселю расправиться с непрошеным визитером. Квартал Йордаансфиртель служил прибежищем всякой нечисти — бездомных бродяг, нищих. Именно этому району был обязан пристанищем один беглый гугенот-француз, убийца принца Оранского — может, грязные воды Принсенграхт вдруг пробудили в нем ностальгические воспоминания о былой родине. Так что здесь, в этом доме, вполне можно было рассчитывать, что к тебе ввалится какой-нибудь одурелый пьянчуга или один из тех субъектов, для которых ради пары грошей человека прикончить — все равно что муху раздавить.

— Геза!

Не успел Оссель произнести это имя, как я понял, кто та особа, что, держась за притолоку, стояла в дверях. И тут же отметил, что Геза вдребезги пьяна — она нализалась так, что даже не могла попасть ключом в скважину. Оссель втащил спутницу жизни в каморку и захлопнул за ней дверь.

Геза без сил упала на стул, на котором только что сидел Оссель, и не успели мы опомниться, как она, бесцеремонно завладев его кружкой, опрокинула содержимое в свою ненасытную глотку. Едва проглотив можжевеловку, она зашлась нескончаемым оглушительным кашлем. В первый момент мне даже показалось, что настойка оказалась слишком крепка для нее, но по исходившему от Гезы запаху перегара понял, что ошибся — за сегодняшний вечер это был явно не первый глоток. Розоватая от крови слюна и мокрота на столе говорили о том, что дела Гезы плохи.

— Чего приперлась? — не очень вежливо осведомился Оссель. — Ты же вроде ухаживаешь за больной теткой на Принсенграхт?

— Плевать я на нее хотела! Старая сквалыга вбила себе в башку, что если я унаследую от нее парочку гульденов, так она уже может помыкать мною как хочет. Кем угодно, но не Гезой Тиммерс! Там прибери, тут протри, потом беги за едой на рынок, а после торчи у плиты! И так весь день. И еще скулит, мол, где тебя черти носят. А я всего-то на минутку заглянула в «Золотой якорь» стаканчик пропустить. Вот я и решила послать ее куда подальше.

— Стало быть, в «Золотом якоре» околачиваешься! — заключил Оссель. — Лучше бы взяла да приволокла свою кровать в этот притон, и дело с концом!

— Ладно тебе! — окрысилась на него Геза. — Если уж кто и знаток всех притонов, так это ты и есть, Оссель Юкен.

Я невольно отстранился от стола — смрад изо рта Гезы был просто невыносим. Наверняка в ней сидело пять-шесть стаканов самого дешевого пойла. И я понемногу начинал понимать, отчего Оссель не показывал ее друзьям и сослуживцам.

Тут голова Гезы медленно повернулась ко мне. Так поворачивает голову птица, внезапно учуявшая жирного червяка.

— Чего уставился? И вообще, кто ты такой?

— Это мой друг Корнелис Зюйтхоф, — представил меня Оссель. — Вот, пригласил его на глоточек можжевеловки.

— Это хорошо, что ты его надумал пригласить. На глоточек. — Геза подняла опустевшую кружку и ткнула ее под нос Осселю: — Плесни мне еще немного, а?

— Хватит с тебя, пожалуй, на сегодня, Геза. Иди-ка приляг и поспи!

— Спать! — Геза, подумав секунду или две, решительно тряхнула головой. — Одной — ни за какие блага, — хихикнула она. — Еще, не дай Бог, помру со скуки. Может, ты присоединишься, Оссель? Или твой молоденький дружок? На вид он очень даже ничего, ну а в остальном…

С поразительным для такой степени опьянения проворством Геза поднялась, обошла стол и ухватила меня за мое хозяйство. Инстинктивно дернувшись, я все же усидел на месте. Лучше уж в таком положении не двигаться. Мало ли что… Тем более что пальцы Гезы сжимались все сильнее.

— На ощупь недурственно. — Она бесстыже осклабилась. — И встает сразу же, едва дотронешься! Хотя чего удивляться, — заплетающимся языком резюмировала она, — ты же молодой! Вон Осселя в постели больше подушка волнует, чем я. Так что, не побрыкаться ли нам с тобой?

Она вплотную прислонилась ко мне и уже раскрывала губы для поцелуя. Я невольно отпрянул, от души жалея, что сижу не на табурете, а на стуле со спинкой.

Впрочем, в другой обстановке я без колебаний ответил бы на ее зов. Геза была от силы лет на шесть старше меня, то есть тридцати ей явно стукнуть не успело. Осселю под сорок, он был для меня не просто другом, а кем-то вроде отца или старшего брата. Но Гезе можно было дать куда больше — болезни и спиртное сделали свое дело: все лицо ее прорезали глубокие морщины, а под некогда озорными глазами пролегли синеватые круги.

Подойдя к Гезе, Оссель оттащил ее от меня. Между ног у меня после ее поползновений побаливало. Женщина, не удержавшись на ногах, грохнулась на пол. И тут же снова страшно закашлялась. У ног Осселя образовалось розоватое пятнышко мокроты.

— Я уж лучше пойду, — охрипшим голосом объявил я. Решительно поднявшись из-за стола, я шагнул к двери. — Увидимся в понедельник в Распхёйсе. Пока, Оссель!

Я уже выходил в коридор, когда Геза, пошатываясь, поднялась с пола, бросилась мне вслед и вцепилась в рукав.

— Я с тобой! — умоляюще прошептала она. — Не оставляй меня с этим старым хряком, который только и знает, что храпеть ночь напролет, как извозчик!

— Это ни к чему! — беспомощно пробормотал я, тщетно пытаясь высвободиться из ее цепкой хватки.

— Я тебе такое покажу, ты уж не сомневайся! — заверила меня Геза. — И в ротик возьму, если пожелаешь, и…

Сгорая от охватившего меня стыда, я продолжал сражаться с ее цепкими, будто когти, пальцами.

Конец этому положил Оссель. Он без всяких церемоний сграбастал свою возлюбленную и отшвырнул ее в угол темного прохода. Короткий вскрик, и врассыпную бросились темные твари — крысы.

Геза наградила Осселя такой площадной бранью, которой я доселе из уст женщины не слыхал. Стали раскрываться двери, заинтригованные соседи по очереди высовывали головы наружу. Оссель потащил не перестававшую браниться Гезу назад в свою каморку.

Я впопыхах попрощался с Юкеном и поспешил убраться подобру-поздорову, оставив приятеля с крысами и чахоточной алкоголичкой. И с картиной, где был изображен тот, кто сегодня угодил в мертвецы.

Глава 3

В карцере без окон. Эпизод первый

Хотя я тоже, если уж говорить начистоту, принадлежал к числу обитателей пресловутого квартала Йордаансфиртель, которого все приличные жители Амстердама сторонились, с квартирой мне повезло куда больше, чем моему приятелю Осселю Юкену. Вдова Йессен, добродушная женщина, питавшая граничившую с жалостью симпатию ко всем живописцам без гроша за душой, сдавала мне комнатку в верхнем этаже дома. Жилище мое было просто дворцом в сравнении с каморкой, которую занимал Оссель, тем более за ту же плату. Помещение было просторным и, благодаря самоотверженным хлопотам вдовушки Йессен, опрятным. Два широких окна выходили на север, благодаря чему в комнате всегда господствовал мягкий рассеянный свет, который так ценят художники.

В воскресенье, когда стоявшее на безоблачном небе августовское солнце щедро освещало улицы и каналы Амстердама, я вознамерился воспользоваться погожим выходным днем. Сразу же после церковной службы, куда я сопровождал мою квартирную хозяйку, я принялся смешивать краски, чтобы продолжить работу над картиной, начатой несколько дней назад и изображавшей доки Ост-Индской компании. Я рассчитывал, что картину можно будет потом с легкостью всучить какому-нибудь высокопоставленному чиновнику упомянутой компании или вовсе директору. И хотя за прошедшие пару лет мне куда больше времени пришлось провести в Распхёйсе, а не за мольбертом, я по-прежнему не расставался с надеждой в один прекрасный день распроститься с исправительным заведением и всецело посвятить себя живописи.

Незаметно миновали часы, но стоило мне окунуть кисть в лазурь, чтобы подцветить воды порта, как я невольно замер — перед моим внутренним взором вновь возникла картина из камеры красильщика Мельхерса.

Я продолжал размышлять о том, кто из учеников Рембрандта мог быть автором этого полотна, но ни к какому вразумительному выводу так и не пришел — я просто не был знаком ни с учениками Рембрандта ван Рейна, ни с их работами. Возможно, схожесть стиля этой картины со стилем Рембрандта была чистой случайностью, может, ее автор и в глаза самого Рембрандта не видел, а просто копировал его стиль.

Размышления о чужой работе настолько поглотили меня, что я позабыл о своей собственной. Задумчиво водя кистью по холсту, я не раз ошибался, выбрав явно неверный оттенок цвета.

К полудню я оставил это самоистязание, решив отправиться на прогулку. Я смешался с толпой гуляющих, невольно подслушивая их разговоры. Главными темами был чудовищный акт преступления, совершенный Гисбертом Мельхерсом, и его самоубийство. Стало быть, инцидент, происшедший позавчера в Распхёйсе, уже успел стать всеобщим достоянием.

Прибыв на следующее утро в Распхёйс, я убедился, что Оссель еще не приходил. Во всяком случае, его нигде не было видно. Что ж, по-видимому, и в воскресенье было выпито немало, стало быть, мог и проспать. Но куда любопытнее было другое — товарищи по работе глазели на меня так, словно у меня за эти выходные отросли рога.

Не утерпев, я спросил Арне Питерса:

— Что все-таки произошло? Чего это они меня разглядывают?

Явно смущенный, Питерс теребил воротничок, будто ему воздуха не хватало.

— Ты тут ни при чем, Корнелис, — ответил он мне наконец. — Это все из-за Осселя.

— Ну и что тут такого? Все мы иногда опаздываем на службу по понедельникам.

Питерс посмотрел на меня как на слабоумного:

— Опаздываем? При чем тут опоздания? Он никуда не опоздал, а уже давно здесь сидит!

— Да? И где же он? Я что-то его не видел?

Питерс ткнул пальцем вниз:

— А он там, в темном карцере.

— Какого дьявола ему там понадобилось? Кого туда посадили?

Этот знаменитый карцер снискал репутацию самого ужасного места в Распхёйсе. Кое-кого из преступников сажали туда, пока начальник тюрьмы не решал вопрос об их дальнейшем размещении. А чаще всего там оказывались наиболее буйные наши обитатели. Карцер представлял собой каменный мешок без окон, сырой, холодный. Посидев в нем малость, все сразу становились на удивление покорными и сговорчивыми. Впрочем, находились и такие, кто задерживался там на несколько суток, не общаясь ни с одной живой душой, получая раз в день жбан воды да краюху хлеба.

Арне Питерс долго смотрел на меня. Потом, запинаясь, проговорил:

— Так ты ничего не знаешь, выходит! Боже мой, так ты на самом деле ничего не знаешь?

Я глубоко вздохнул.

— Арне, скажи мне наконец, что стряслось?

— Оссель вот уже с полуночи сидит здесь, у нас в Распхёйсе, да еще в темном карцере. Он тут с тех пор, как… как его сюда доставили.

Случается иногда такое, чего ты осмыслить просто не в состоянии — не желаешь осмыслить, хотя со слухом у тебя все в порядке. Вот примерно так и было в тот момент со мной. Я, не в силах вымолвить ни слова, уставился на Питерса.

— Что ты сказал? — наконец смог выдавить я.

— Корнелис, Боже праведный! Он убил ее!

— Кто кого убил? — так и не понял я.

— Оссель убил эту женщину. Как же ее?..

— Гезу? — напомнил ему я. И тут же нахлынули мерзкие воспоминания о недавнем вечере. — Ты имеешь в виду Гезу Тиммерс?

Питерс энергично закивал, радуясь, что в конце концов сумел втолковать мне, в чем дело.

— Именно ее я и имею в виду. Его сожительницу. Они ведь с Осселем… ну, ты понимаешь…

— Да, верно говоришь. Но как это случилось, Арне?

Физиономия Питерса сначала вытянулась, потом скривилась. Вероятно, такое выражение лица должно было означать глубокую скорбь или по меньшей мере озабоченность.

— Подробности мне неизвестны, — ответил он. — Известны только показания соседей Осселя. Они с этой Ге-зой крупно повздорили, это произошло в субботу вечером. Потом лаялись все воскресенье. И вот вчера несколько соседей, которым уже невмоготу стало через стенку слушать, как они друг друга грязью поливают, вломились в комнату к Осселю. И опоздали — тот уже склонился над Гезой. Мертвой. Оссель несколько раз кряду ударил ее головой о стенку — вот у нее череп и раскололся, будто яичная скорлупа. Он-то вон какой здоровяк!

Я попытался представить себе эту сцену — и не смог. Я два года знал Осселя, и этот человек, ставший мне почти что отцом, не мог совершить ничего из того, о чем мне сейчас поведал Питерс. Никто не спорит, Оссель мог и разбушеваться, грохнуть кулачищем по столу, особенно пропустив стаканчик или два, но такое… И силенок у него вполне хватало, чтобы прикончить любого, не говоря уж об этой тщедушной Гезе. Но я дал бы руку на отсечение, что Оссель Юкен ни на что подобное не способен.

— А что… сам Оссель по этому поводу рассказал? — осторожно спросил я, страшась ответа на свой вопрос.

— Он во всем признался.

— И в том, почему ее убил?

— Нет, мне об этом ничего не известно. Рассказывают, что, как только его взяли, он рыдал и все бормотал, что убил Гезу. А с тех пор как его сюда привезли, молчит как рыба. Может, палач пытками развяжет ему язык.

У меня закружилась голова, я почувствовал, как на меня неудержимо накатывает дурнота. Пройдя с Питерсом в караульную, я без сил опустился на табурет и сделал глоток воды из черпака, который Питерс услужливо предложил мне, видя мое состояние. Потом он плеснул мне воды в лицо. Дурнота чуть отпустила, голова заработала яснее. Мне вспомнился красильщик Гисберт Мельхерс. Зверское убийство им жены и детей точь-в-точь походило на ничуть не менее зверское убийство Осселем своей сожительницы. Черт побери, что же все-таки творится в нашем Амстердаме? Может, все дело в летнем зное, лишившем рассудка наших добропорядочных жителей?

Отдав Питерсу черпак, я сказал:

— Мне нужно увидеться с ним, Арне. Переговорить с ним.

— Нет-нет, Корнелис, ничего не выйдет. Тебе же хорошо известно, что карцер положено открывать лишь раз в сутки во время раздачи пищи. А во всех остальных случаях требуется личное разрешение начальника тюрьмы.

— Не стану я дожидаться, пока он соизволит меня впустить к Осселю, да и неизвестно, позволит ли вообще.

— Я тоже в этом сомневаюсь. Его подняли сегодня среди ночи, когда доставили Осселя, и он до сих пор не может отойти. Никак не может переварить, что его старший надзиратель отмочил такое.

— Вот поэтому будет лучше, если начальник тюрьмы вообще ничего не узнает.

Вздохнув, я поднялся и взял ключ от карцера, висевший на особом крюке на стене. Ключ был увесистый, огромный, а пятна ржавчины свидетельствовали о том, что его лишь изредка брали в руки.

Тут Питерс схватил меня за рукав:

— Повесь его на место, Корнелис, слышишь? Неприятностей на свою голову захотел?

— Разве это неприятности? Воту Осселя, у того действительно неприятности.

Довольно бесцеремонно отпихнув Питерса, я вышел из караульного помещения в непоколебимой уверенности, что, невзирая ни на какие беды, я увижусь с Осселем. Полуобернувшись, я заметил, что Питерс, прищурившись, смотрит мне вслед. Вероятно, прикидывает, что будет, если о моем визите в карцер станет известно начальству.

Еще на крутой лестнице я почувствовал, как меня охватывает промозглая сырость, царившая в этих застенках даже в жаркие летние месяцы. Внизу коридор освещался скудным светом единственной лампы. Я невольно остановился. Происходящее начинало казаться кошмарным сном, мне представлялось, что стоит проснуться, как все исчезнет без следа. Но… это была тем не менее самая что ни на есть явь.

Внизу, в конце коридора, располагалась темная, без окон камера. Дверь выступала в полумраке лишь неотчетливым темным пятном. Мне не давала покоя мысль, что Оссель, за все годы работы в Распхёйсе препроводивший в этот жуткий карцер стольких подонков, сам теперь оказался в нем. Меня охватило желание повернуться и убраться из этого подвала. Но я не мог — я должен был довести до конца задуманное.

Мне приходилось заставлять себя идти по полутемному коридору. В памяти беспрерывно вертелись сцены злосчастного вечера у Осселя в доме, когда я впервые увидел эту распутную пьянчугу, похотливую тварь, которую мой приятель решил избрать в спутницы жизни. «Неужели Геза своим поведением так замутила разум Осселя, что тот, поправ все законы Божьи и людские, да и свои собственные, отважился на убийство?» — спрашивал я себя. И вынужден был ответить на этот вопрос положительно — так ненавистна была мне мерзкая баба. Но на другой, куда более важный вопрос я не хотел, не желал давать положительного ответа: неужели Оссель изначально был способен на подобное преступление?

Набрав в легкие побольше воздуха, я отпер дверь карцера, после чего отодвинул заржавевшую задвижку. Дверь с пронзительным скрипом отворилась. В первые секунды я вообще ничего не мог разобрать. Дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, я наконец различил в углу камеры тень. Оссель!

Как же он изменился с момента нашей последней встречи! Лицо прорезали горькие складки, Оссель Юкен показался мне старше лет на десять, а то и больше. Казалось, силы покинули его. Сгорбившись, он сидел на холодном каменном полу, безучастно глядя на пришельца.

Я заговорил с ним, сначала вкрадчиво, негромко, затем повторил вопрос громче, однако Оссель продолжал безмолвствовать, сидя в своем углу. На его отупелом лице не проступило ни следа прозрения.

Миновала минута, другая. Я тщетно пытался вывести Осселя из ступора, в котором тот пребывал. Потом за моей спиной послышались шаги, гулко отдававшиеся во тьме коридора. Повернувшись, я увидел Арне Питерса и с ним нашего начальника Ромбертуса Бланкарта. У последнего на лице застыла гримаса недовольства, глазки злобно поблескивали.

— Что это вам взбрело в голову, Зюйтхоф, общаться с заключенным без моего ведома? — еще не дойдя до карцера, принялся возмущаться начальник тюрьмы. — Кому-кому, а уж вам бы следовало знать, что это вопиющее нарушение правил.

— Оссель Юкен — мой друг. И мне хотелось выяснить, что именно побудило его совершить столь тяжкое преступление. При условии, что он в самом деле убийца.

— На сей счет нет никаких сомнений. Его соседи в один голос утверждают это. Кроме того, спешно вызванная ночная охрана подтверждает, что рядом с ним был обнаружен труп женщины. Ее кровь была на руках Юкена.

— Но почему, почему? — в отчаянии воскликнул я, причем куда громче, чем следовало. — Зачем ему было ее убивать?

Начальник тюрьмы смерил меня презрительно-раздраженным взглядом.

— Оба пили. Пили часто и помногу. Знай я об этом раньше, я никогда не доверил бы Юкену столь ответственную должность воспитателя. Соседи рассказывают о постоянных ссорах, скандалах. Может быть, Юкен по причине беспробудного пьянства уже просто не соображал, что творит. Может, речь идет о временном помутнении рассудка. В последнем случае остается лишь уповать на пытки. Они ему развяжут язык.

— Разрешите мне сначала переговорить с ним, господин Бланкарт! — стал умолять я. — Если вы дадите мне немного времени, увидите, Оссель разговорится!

Бланкарт решительно покачал головой.

— Это означало бы пойти на нарушение правил. А сейчас будьте добры немедленно покинуть карцер.

Во мне поднялась буря противоречивых чувств. В первое мгновение я уже готов был последовать распоряжению моего непосредственного начальника в Распхёйсе. Но, украдкой взглянув на Осселя, понял, что просто не смогу бросить его здесь на растерзание пыточных дел мастерам.

— Нет, я не уйду, — со всей решительностью заявил я. — До тех пор, пока не добьюсь от Осселя вразумительных объяснений, я отсюда не уйду.

Отвернувшись, Бланкарт отдал короткую команду. Из тьмы выступили две фигуры. Я понял, что начальник тюрьмы явился сюда не один, а со своими верными вассалами — силачами Питером Борсом и Германом Бринком. Эти живо взяли меня в свои объятия.

Начальник тюрьмы укоризненно посмотрел на меня:

— Вы потеряли доверие, Зюйтхоф, к тому же вы упрямец, каких мало. Таким, как вы, не место в Распхёйсе. Тем более теперь, когда самоубийство красильщика темным пятном легло на репутацию Распхёйса. Так что можете считать себя уволенным. Положенное вам за истекшие недели жалованье вы получите, но ни одним грошом больше. И прошу вас, не пытайтесь втайне установить контакт с Юкеном. Иначе я вас самого упрячу — в Вассерхаус!

Он дал знак Бринку и Борсу увести меня. И тут Оссель очнулся. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах бесконечное страдание. Едва слышно, одними губами он произнес:

— Картина… Все дело в этой картине… Эта синева… лазурь…

— Что это он мелет? — осведомился Бланкарт.

— Вот уж не знаю, — солгал я, мне никак не хотелось топить Осселя. — Кажется, он не в себе.

— Наверняка, — вздохнул начальник тюрьмы и снова повернулся к надзирателям: — Уведите его!

Оба вытащили меня из камеры. Проходя мимо Арне Питерса, я наградил его испепеляющим взглядом. Именно он настучал на меня Бланкарту, больше некому. Вероятно, Питерс был движим стремлением выйти из всей этой истории чистеньким и вдобавок выслужиться перед начальством — тем более что место воспитателя с арестом Осселя освободилось, а Питерс был не дурак занять его.

Бринк и Боре отпустили меня лишь у самых тюремных ворот, где вытолкнули пинком в спину. Я едва устоял на ногах, чуть не шлепнувшись прямо под ноги игравших тут же детей, которые при виде меня покатились со смеху. Да и мои бывшие товарищи тоже рассмеялись, а я, задыхаясь от бессильной злобы, побрел прочь от Распхёйса.

Всего лишь час назад я был уважаемым сотрудником амстердамской тюрьмы под названием Распхёйс. А теперь стал никем. Существом без работы и даже без друзей. Единственный человек, на которого я мог положиться, как на самого себя, томился сейчас во тьме карцера, в тюремном подвале. Я с ужасом думал о том, что Осселю грозит камера пыток, а потом и эшафот. А чего еще ожидать в его положении? И на кого уповать? Разве что на безвестного художника по имени Корнелис Зюйтхоф.

Глава 4

В поисках

Покинув место кораблекрушения, я направил стопы в квартал Йордаансфиртель. Горечь поражения улетучилась довольно быстро, мысли вернулись к Осселю. Если бы чертов Бланкарт не стал мне поперек дороги! Еще пять минут, и я наверняка разговорил бы Осселя! Ведь именно тогда, когда Боре и Бринк выводили меня из карцера, поведение Юкена изменилось. Что он тогда пробормотал?

Картина… Все дело в этой картине… Эта синева… лазурь…

Я прекрасно понимал, что за картину имел в виду мой друг. Несомненно, вся загвоздка именно в этом полотне. Но что такого особенного могло быть в нем? Значит, могло. В противном случае Оссель не заикнулся бы о ней. Я решил еще раз изучить картину и, не заходя домой, все-таки повернул к доходному дому, где и разыгралась драма с Осселем Юкеном и Гезой Тиммерс в главных ролях.

Я шел узкими переулками мимо закопченных лавчонок и кабаков, приглядываясь к вывескам питейных заведений. Под одной я остановился. Внимание мое привлекла выгоревшая на солнце вывеска над узким входом. Краска облупилась, но я, хоть и не без труда, все же разобрал, что полустершийся якорь некогда был золотым. И тут же вспомнил, что мой друг Оссель ставил в вину сожительнице повышенный интерес именно к «Золотому якорю».

Я вошел в убогую забегаловку, полупустую в столь ранний час. Лишь за одним столиком в отдалении от входа сидели двое небогато одетых мужчин. Они вполголоса вели разговор о грошах, которые платят портовым рабочим. Хозяин «Золотого якоря», пузатый лысый человек, пристально изучал меня единственным глазом. Второй был прикрыт кожаным кружком наглазника. Заказав пару кружек пива, одну для себя и вторую для хозяина, я пригласил его составить мне компанию. Лицо кабатчика прояснилось. Его звали Франс, он служил на военном корабле, правого глаза бывший моряк лишился три года назад во время затянувшейся на целых четыре дня баталии с англичанами. Голландской флотилией командовал тогда адмирал де Рюйтер. С каждым глотком пива хозяин становился словоохотливее.

— Ветер благоприятствовал нам, когда мы направлялись к британскому побережью, — рассказывал он, и глаз его светился гордостью. — Эти псы-англичане — круглые дураки, что с них взять: взяли да разделили свой флот. И против наших девяноста кораблей выставили всего полсотни своих. Мы бы с ними разделались, как со слепыми котятами, только вот ветер резко переменился, подул с зюйд-веста, да и видимость стала ни к черту. По приказу де Рюйтера мы бросили якорь между Дюнкерком и Дауном. Распроклятые англичане захватили нас врасплох, налетев на нас с попутным ветром. Наш корабль был в составе шедшей впереди эскадры Корнелиса Тромпа. Тромп распорядился рубить канаты, потом мы пристали к побережью Франции. Прямо перед моим носом шлепнулось ядро из пушки, и так разнесло палубу, что только щепки полетели. Вот одна из них и угодила мне в глаз. А четыре дня спустя мы надрали задницу англичанам, как полагается!

Из стремления подкрепить чувство симпатии я предложил кабатчику поднять кружки за здоровье адмирала де Рюйтера. Разумеется, я и не думал напоминать ему о том, что голландский флот полутора месяцами позже получил от британцев знатную взбучку, — к чему бередить раны старого моряка? А взбучка британцев была действительно что надо — двадцать голландских кораблей пошли ко дну, не потопив в отместку ни одного британского!

Хозяин поведал мне о наследстве, полученном им от кого-то из родственников, которое и позволило открыть этот кабак под названием «Золотой якорь». Я весьма благожелательно отозвался о его заведении, чем окончательно завоевал расположение одноглазого, вскользь упомянув, что рекомендовала его мне одна моя знакомая.

— Знакомая, говорите, кто же, если не секрет?

— ГезаТиммерс, — ответил я, внимательно наблюдая за обрюзгшей физиономией хозяина.

— Геза? — Только что светившееся довольством лицо вмиг помрачнело. — Вы слышали, что с ней стряслось?

Я кивнул:

— Слышал. Весь город только об этом и говорит. Бедняжка.

— Да уж, бедняга, что тут еще скажешь. Этот Юкен заживо порубил ее на куски!

— Вам нравилась Геза?

Ответом была ухмылка.

— Нет, поймите меня верно — она была девчонка как девчонка. Денег у нее было негусто, а выпить она была не дура. И частенько готова была расплатиться единственным своим сокровищем, если вы понимаете, о чем я. — При этих словахлицо Франса приняло похотливо-сочувственное выражение.

Меня так и подмывало заехать кулаком прямо в его щекастую морду, но я сдержался.

— Вы слышали, что у Юкена с Гезой скандал вышел?

— Слышал, конечно, во время этого скандала он ее и прикончил.

— Он и накинулся на нее за то, что она была здесь, в «Золотом якоре», в субботу вечером.

— Вот оно что! А я и не знал.

— Так она заходила сюда или нет?

— Заходила, — без особой охоты признался Франс.

Я заставил себя улыбнуться до ушей.

— И что же, вновь ей пришлось расплачиваться единственным своим сокровищем?

— К сожалению, нет. Она тогда была при деньгах, я не знаю, откуда они у нее взялись, да и знать не желаю. Может, перед этим кто из богатеньких на нее позарился, да и одарил.

— Так она и этим занималась?

— Время от времени, если уж совсем ни гроша не оставалось.

— А ее ухажер, с которым она жила, тоже был в курсе?

— Юкен? Вот уж не знаю. Но она не для него деньги зарабатывала, это уж точно. Слишком уж была горазда выпить.


Отправляясь из «Золотого якоря» на квартиру Осселя, я вновь и вновь перебирал в памяти услышанное от одноглазого хозяина. Неужели она сгоряча выпалила Осселю обо всех своих ухажерах и тот прибил ее из ревности? Нет, тряхнул я головой, глупость, да и только. Если уж я готов видеть в Осселе заурядного убийцу, что тогда говорить о представителях нашего правосудия? Я слишком мало знал о Гезе Тиммерс, чтобы составить себе правдивую картину. Еще меньше я понимал, что все-таки Оссель мог найти в этой особе? Занимая такую должность в Распхёйсе, он вполне мог рассчитывать на более приличную женщину.

У дома, где за сутки до этого разыгралась кровавая трагедия, играла детвора. Дети перебрасывали друг другу тряпичный комок, который при большом желании можно было назвать мячом. Подозвав к себе одного из найти управляющего. Молниеносно схоронив монету в лохмотьях, он показал мне дверь в одну из квартир с окнами побольше. «Там и найдете “эту старую чертовку Декен”», — как выразился малый. Хозяйкой оказалась почти беззубая вдовушка, которая, по ее же словам, следила за домом по поручению его владельца. Принимая во внимание царившую вокруг запущенность, она явно не перегружала себя заботами.

Я представился одним из приятелей Осселя Юкена, что, в общем, было правдой, который по его поручению пришел сюда присмотреть, все ли здесь в порядке, что не тянуло даже на полуправду. Не знаю, поверила она мне или нет, но после того, как еще один мой штюбер обрел нового владельца, мне с готовностью отперли дверь в жилище Осселя.

Взору моему предстали черепки разбитых тарелок и чашек, обломки стула — разбросанные свидетельства скандала с рукоприкладством. Потом я заметил большущее темно-красное пятно на стене: запекшаяся кровь. Невольно приглядевшись, я заметил присохшие волосы.

— Вот здесь он ее и приговорил, — изрекла вдова Декен. Впрочем, я и без ее пояснений все понимал. — Бил головой о стену, пока не убил.

— Откуда вы знаете, что все именно так и было?

— Я?.. Ну, так мне кажется. Откуда тогда взяться этому пятну на стене? Да и голова ее была мягче теста, когда за ним пришли.

Я невольно поежился, представив себе эту сцену. Но я шел сюда не за этим. Картина! Она стояла у стены, чуть ниже отвратительного пятна. Обведя пристальным взглядом комнату, я убедился, что картина исчезла. Я поинтересовался у старухи, где она.

— Что? Картина, говорите? — Она искренне рассмеялась и покачала головой: — Нет, сударь, ничего подобного у Юкена не было и в помине, никаких картин он не покупал. Здесь, в этом доме, сударь, картины не в ходу. Большинство тех, кто здесь живет, с хлеба на воду перебиваются.

— Это была не его картина, он только взял ее на время, — пояснил я, указывая на дверь спальни. — Может, туда ее поставил?

Хозяйка ничего не имела против, чтобы я заодно осмотрел и крохотную спальню, но и там мои поиски ничего не дачи. Вернувшись, в комнату, служившую гостиной, я неожиданно обнаружил рядом с вдовой Декен щуплого мужчину, лет тридцати с небольшим, прилично и опрятно одетого. Явно не из здешних жильцов, заключил я.

Выдержав паузу, во время которой он обозрел меня с ног до головы, мужчина осведомился:

— Кто вы? И что здесь делаете?

Я уже раскрыл было рот, чтобы ответить, но старуха опередила меня:

— Это друг Юкена, он ищет какую-то картину. Но ее здесь нет. У этого Юкена не было денег картины покупать.

— Картина? — удивленно переспросил незнакомец, не отрывая от меня пронзительного взора. — Что за картина?

— А с какой стати мне перед вами отчитываться? — вопросом на вопрос ответил я. — Кто вы такой?

— Ах, простите, простите мою бесцеремонность! — Улыбнувшись, он стянул с головы шляпу с перьями и вежливо поклонился. — Иеремия Катон, инспектор амстердамского участкового суда, которому поручено вести расследование этого преступления. Имею все надлежащие полномочия.

— А что здесь расследовать? По-моему, всем и так ясно, что здесь произошло.

— Оссель Юкен занимал должность воспитателя в Распхёйсе, следовательно, принадлежал к числу государственных чиновников. Поэтому участковый судья счел необходимым провести тщательное расследование случившегося. А теперь я был бы весьма признателен вам, если бы вы назвали мне свое имя.

Слёдуя примеру судебного инспектора Катона, я снял с головы смятую, всю в пятнах, без перьев или иных украшений шляпу и, тоже вежливо поклонившись, представился.

— Стало быть, вы утверждаете, что вас зовут Корнелис Зюйтхоф и что вы приятель Осселя Юкена. При каких обстоятельствах вы познакомились?

Волей-неволей я поведал инспектору Катону о своей деятельности в исправительном заведении Распхёйс, не забыв присовокупить и свое недавнее увольнение.

Выслушав мой рассказ, Катон погладил ухоженную бородку и едва заметно кивнул.

— Если вы готовы были поступиться должностью ради блага Юкена, вы наверняка настоящий товарищ. А какое отношение ко всему этому имеет упомянутая вами картина?

Я не стал скрывать того, что узнал от Осселя. Все равно это уже ничего для него не меняло. Снявши голову, по волосам не плачут — если тебе предъявлено обвинение в убийстве, тут уж не до какой-то дурацкой картины, которую ты тайно приволок заключенному в камеру! Смешно!

— И теперь вы намерены разыскать эту картину? Вы, случаем, не собираетесь передать ее в карцер вашему другу? — недоверчиво осведомился инспектор Катон.

— Нет, не собираюсь, просто мне хочется еще раз взглянуть на нее.

— Зачем вам это?

— Затем, что мне не дает покоя одна сумасбродная мысль.

Катон снова улыбнулся, на сей раз ободряюще.

— Возможно, и не такая уж сумасбродная. Может, поделитесь ею, сударь?

— Не вызывает сомнения, что картина эта находилась в доме красильщика Гисберта Мельхерса в момент совершения им убийства жены и детей. Она же была при нем и в камере, когда он решил свести счеты с жизнью. В субботу она перекочевала сюда, к Осселю. Вот здесь она стояла, на этом месте у стены. И здесь же, в точности на этом месте Оссель вчера вечером убил свою сожительницу. То есть картина присутствовала во всех трех трагических случаях. Мне кажется, это не может быть случайным совпадением.

Катон озадаченно потер подбородок.

— Вероятно, вы правы, Зюйтхоф. Но что из этого следует?

— А не может быть так, чтобы это полотно каким-то образом провоцировало на убийство?

Инспектор участкового суда посмотрел на меня, словно на тронутого, и я тут же поспешил добавить:

— Именно это и кажется мне сумасбродным.

— Убийство всегда дело рук убийцы, а не тех, кого художнику вздумалось изобразить на холсте, — категорически заявил Катон. — С другой стороны, в вашем утверждении также присутствует определенная доля логики. Вероятно, картина все же играет определенную роль, но другую, не ту, которую вы приписываете ей. Кстати, где она?

— Если б я знал! Во всяком случае, здесь ее нет, я все здесь обшарил.

Катон внимательно посмотрел на хозяйку:

— Вы не знаете, куда подевалась картина?

— Нет, мой господин, — скороговоркой ответила она. Голос ее заметно дрожал, вдова Декен всеми силами старалась отвести взгляд.

— Вот что, давайте-ка выкладывайте все начистоту, сударыня, а не то вас ждет суровое наказание! — В тоне инспектора звенел металл.

— Наказание? За что?

— Если надумали обвести меня вокруг пальца, обещаю вам, что вас публично высекут!

— Но… но я не собираюсь вас обманывать, мой господин, поверьте. Надо же — публично высекут. Боже всемогущий, разве я такое переживу?!

— Если вы сию минуту не скажете мне правду, я не стану докладывать обо всем участковому судье, — заверил инспектор вдову Декен. — Так что расскажите мне все без утайки.

Вдова Декен в молитвенном жесте сложила ладони.

— Я все, все расскажу вам, мой господин!

— Давайте, выкладывайте все, что знаете об этой таинственной картине!

— Один господин приходил за ней около часа тому назад.

— Кто приходил? Что за господин? Как его звали?

— Он себя не назвал, господин судебный инспектор. Только сказал, что пришел забрать картину из квартиры Юкена. Картина стояла вот тут, у стены. Этот господин завернул ее в свой плащ и унес прочь. Больше мне ничего не известно.

— А почему вы поверили ему? Почему отдал и ее? — продолжал задавать вопросы Катон.

— Он… он дал мне три штюбера.

— Больше вы о нем ничего не знаете? Он не сказал, кем послан?

— Нет, он вообще был не очень разговорчив.

— Как он выглядел?

— Он был хорошо одет, вроде вас, мой господин, и у него темная борода. Но я его не разглядывала.

Особенно после трех полученных от незнакомца штюберов, мелькнула у меня мысль. Нет, из этой старухи уже ничего выудить не удастся.

— В общем, неясностей с картиной все больше и больше, — сделал вывод Катон.

— Будете заниматься ею? — полюбопытствовал я.

— В рамках своих полномочий и возможностей. Правда, если исходить исключительно из того, что мне стало известно о картине, далеко не продвинуться. Но вы уж не суйте нос в это дело, Зюйтхоф, прошу вас. И еще: мне на всякий случай понадобится ваш адрес.

Я назвал Катону адрес и попрощался с ним. Но уже на лестнице до меня донесся его голос. Судебный инспектор вновь настоятельно рекомендовал мне идти домой и выбросить это дело из головы.


Однако вопреки совету господина судебного инспектора я направил стопы совсем не домой. Мне нужно было кое-что еще сделать для Осселя — я не мог полагаться только на усилия представителя правосудия Иеремии Катона, действуй он хоть из самых лучших побуждений. Может быть, мне так и не удастся узнать, куда исчезла картина, но я непременно должен был попытаться отыскать следы ее происхождения.

И я отправился к каналу Ферберграхт, его грязноватые воды пестрели передо мной в ярких лучах утреннего солнца. У служанки, подметавшей лестницу у входа в солидный дом, я осведомился о местожительстве красильщика Мельхерса. Оказалось, Мельхерс жил вблизи деревянного моста через Ферберграхт.

Ворота во двор были распахнуты, так что пройти не составило труда. За исключением стоявших настежь ворот, все здесь выглядело вполне обычно, что меня немало удивило. После самоубийства владельца мне казалось, что его дело неизбежно развалится.

К тому же был понедельник, слывший среди красильщиков «синим понедельником». Дело в том, что заложенные с субботы в чаны для окраски ткани по понедельникам вывешивались на просушку. И поскольку ткань именно после просушки обретала нужный оттенок синего цвета, первый день недели получил такое прозвание. Подмастерья в этот день не особенно перегружены работой, поэтому у Ферберграхт обычного оживления не наблюдалось.

Свернув за угол, я заметил огромные деревянные козлы для просушки тканей. Здесь, несмотря на отсутствие зоркого глаза Мельхерса, кипела работа. Медленно миновав вывешенное для просушки полотно, я оказался у открытой двери в уставленный чанами красильный цех. Подойдя ближе, убедился, что они заполнены раствором желтого цвета. И тут же из завешенного большой портьерой угла цеха до меня донеслись мужские голоса. Затем кто-то рассмеялся, и послышались голоса то ли женщин, то ли детей.

Отодвинув портьеру, я стал свидетелем не совсем обычной сцены. Трое взрослых мужчин и несколько мальчишек-подмастерьев, спустив штаны, увлеченно мочились в один из деревянных чанов. Меня это не очень поразило, поскольку мне приходилось слышать, что при приготовлении красильного раствора используется моча, но непосредственно процесс ее сбора мне наблюдать не доводилось.

Рослый широкоплечий мужчина, не прерывая своего занятия, как ни в чем не бывало обратился ко мне:

— Кто вы? Чего здесь потеряли?

— Меня зовут Зюйтхоф, — выдавил я, борясь с приступом накатившей тошноты. Вонь здесь стояла несусветная. — Кто сейчас замещает мастера Мельхерса?

— Обращайтесь ко мне, если вас что-то интересует. Я мастер-красильщик Аэрт Тефзен.

— Тефзен, — повторил я, присматриваясь к мужчине. — Вы… не тот, кто обнаружил в чане головы несчастных?

Бородатая физиономия рабочего посерьезнела.

— Он самый. Но почему вы спрашиваете?

— Мне бы хотелось задать вам парочку вопросов, господин Тефзен.

Подтянув перепачканные штаны, он подошел ближе.

— Вы из суда или из магистрата?

— Нет-нет, я по своей воле. Я и не надеялся здесь кого-нибудь застать. А вы, стало быть, все же продолжаете работать и без мастера Мельхерса?

— У нас уже новый мастер, Антонис тер Кёйле. Он приобрел мастерскую мастера Мельхерса. И вот с сегодняшнего дня мы возобновили работу.

— А, так вот почему здесь работа кипит, невзирая на «синий понедельник», — констатировал я, невольно поморщившись, когда взгляд мой упал на чан.

— В понедельник всегда хорошо подсобрать жидкости — в воскресенье все заливают за воротник. Но что вас привело сюда?

— Меня интересует одна картина. Та, что принадлежала вашему прежнему мастеру. Он так был к ней привязан, что даже позаботился о том, чтобы ее тайком доставили к нему в камеру, когда он сидел в Распхёйсе. Наверняка она вам известна. Вы ведь сами притащили ее в Распхёйс.

Гефзен еще больше помрачнел. У носа пролегла глубокая складка.

— А вам-то какое дело до нее, любезнейший?

— Она исчезла, и мне хотелось бы знать почему.

Работник красильной шагнул ко мне и схватил за отвороты сюртука.

— Может, все же расскажете мне об этой картиночке, а? К чему она тебе понадобилась? Что вы здесь ищете? Кто вас направил сюда?

— Никто меня не направлял. Мне всего лишь хочется узнать, что кроется за всеми этими кровавыми преступлениями.

— А вот мне хочется знать, что вы здесь вынюхиваете, черт бы вас побрал!

Он так рванул меня, что я с трудом устоял на ногах. На помощь ему подоспели еще двое работников и тоже сграбастали меня своими грубыми лапами. Эх, спохватился я, сейчас бы мне здорово пригодился мой испанский ножичек. Но поздно. Меня стиснули так, что и пошевелиться не мог.

— Давай, говори! — рявкнул на меня Тефзен. — Чего ты здесь вынюхиваешь?

— Я хочу помочь своему другу, — промямлил я.

— Другу, говоришь? Кому же?

— Осселю Юкену, воспитателю из Распхёйса.

— Так он же вчера угробил свою женушку, или кто она ему там.

— Все верно, поэтому я и здесь. Когда Юкен убил Гезу — если все так и было на самом деле, — картина находилась в его квартире.

— Вот как! — В глазах Тефзена застыло недоверие. — Но ты же только что сказал, что она исчезла.

— Могу и повторить — да, исчезла.

— Мне кажется, ты заливаешь, любезнейший. Но я вытрясу из тебя правду. — Тефзен мельком взглянул на своих коллег и злорадно улыбнулся. — Пусть-ка он кое-чего хлебнет, может, это развяжет ему язык!

Все, дружно загоготав, потащили меня к чану, куда только что справили нужду. Я изо всех сил сопротивлялся, но куда там — разве мог я устоять против этих битюгов? Дотащив меня до чана, они сунули мою голову в отвратительно теплую, зловонную жидкость. Зажмурившись, я задержал дыхание, но сколько я мог так продержаться? Инстинктивно разинув рот, я наглотался мерзкой дряни.

И тут же сильные руки подхватили меня и вытащили. Я стал жадно вдыхать воздух, поперхнулся, и меня вырвало. Схватившись за край чана, я опустился на залитый мочой пол. Чтобы довершить акт чудовищного унижения, двое сопляков-подмастерьев, обнажив свои перцы, щедро окропили меня с ног до головы.

— Ну так как? Будем говорить или в молчанку играть? — участливо осведомился Тефзен.

— А я разве молчу? — кое-как вымолвил я, преодолевая спазмы в глотке.

— Говорить-то говоришь, это так, но только ничего пока не сказал.

— Я все сказал, что знаю.

— Видно, купание плохо на него подействовало. Надо его как следует обмакнуть.

Я попытался вырваться, но эта троица свое дело знала. Подтащив меня к чану побольше, они бросили меня в него. Я точно беспомощный котенок барахтался в этой зловонной дряни, отдававшей спиртом и мочой. Стоило мне высунуть голову, чтобы запастись воздухом, как чья-нибудь лапища снова погружала меня в жидкость. И так несколько раз. Я попытался выбраться из чана, но силы мои были уже на исходе. Единственное, что я мог, так это подобраться кое-как к краю чана да выплюнуть дрянь.

— Сейчас точно заговорит, — деловито заметил один из красильщиков.

— А не заговорит, так вывесим его на улице на просушку, — с угрозой произнес Тефзен. — Вот будет зрелище!

— Зрелище будет, когда вы, уважаемые, объясните мне, что здесь происходит. И почему, — раздался уже знакомый мне чуть ироничный голос.

Человек приблизился. Синие перья на шляпе. Одежда с иголочки. Судебный инспектор Катон.

— Как я вижу, вы не последовали моему совету отправиться домой, господин Зюйтхоф, — констатировал Катон. — Что ж, ладно, но, на ваше счастье, наши планы совпали.

— Это уж точно, — пробулькал я в ответ, принимая его руку и выбираясь из чана.

Тефзен одарил инспектора злобным взглядом:

— Вы бы не вмешивались в наши дела, сударь! Мне, честно говоря, вот где сидят все эти любопытные, которые ходят да всякое вынюхивают.

— И я буду здесь, как вы изволили выразиться, вынюхивать, причем столько, сколько пожелаю, — отрезал Катон и тут же по всей форме представился. — Еще одно слово, и вас еще до полудня высекут как следует в Распхёйсе. Уяснили? — добавил он.

Угроза быть исполосованным плетью подействовала на строптивую публику. Мгновенно воцарилась тишина, и все как один подмастерья виновато уставились в пол.

— Что заставило вас столь безобразным образом обойтись с господином Зюйтхофом? — повысив голос, спросил Катон.

— Он уже второй, кто приходит сюда и выясняет, что да к чему. Насчет чертовой картины, — ответил Тефзен. — И нам просто захотелось узнать, в чем дело.

— Второй, говорите. Очень, очень любопытно, — пробормотал инспектор. — Кто же в таком случае был первым?

— Тот не представлялся. Просто спросил насчет картины. Я сказал, что мастер Мельхерс велел отнести ее в Распхёйс. И незнакомец тут же ушел.

— Опишите мне этого человека! — потребовал Катон.

Хотя представленное красильщиком описание таинственного человека особыми деталями не отличалось, речь могла идти только о том же самом человеке, который приходил к вдове Декен на квартиру Осселя.

— А кто автор картины? — продолжал задавать вопросы Катон. — Это вам известно?

Никто из красильщиков не мог ничего сказать.

— Дней десять тому я впервые увидел ее в доме Мельхерса, — сказал Тефзен. — Но как она туда попала, не знаю.

Катон повернулся ко мне:

— Шли бы вы домой и хорошенько выкупались, мой дорогой Зюйтхоф. Горячая ванна явно пойдет вам на пользу. А потом поспите пару часиков. Вид у вас даже хуже, чем вонь, которая исходит от вас.

На сей раз я внял его совету. По пути к себе домой, в уютную квартирку хозяюшки Йессен, меня еще пару раз вырвало.

Глава 5

Пятница, 13-е

Вдова Йессен сначала всплеснула в ужасе руками, но потом, опомнившись, согрела воды, вылила ее в деревянный ушат и приказным тоном велела мне раздеться. Я послушно разделся — после событий сегодняшнего дня я уже не в силах был сопротивляться. Горячая вода подействовала на меня как Божья благодать. Вдова проворно намылила меня пахучим мылом, ополоснула, затем пару раз повторила процедуру, пока наконец исходивший от меня смрад не улетучился.

После купания, затянувшегося, как мне показалось, часа на два, добрейшая душа Йессен уложила меня в постель. Я провалился в беспокойный, наполненный будоражащими видениями сон. Мне приснился Оссель, он стоял передо мной в складском помещении Распхёйса, как это было в субботу. Но на сей раз он намеревался преподать мне урок единоборства. Руки Осселя были в крови, и стоило ему протянуть их ко мне, как глаза его зажглись кровожадным блеском. Я отвернулся, попытался убежать прочь и угодил к тем самым работягам красильни, которые тут же окатили меня мочой из чана. Сон носил характер сцены, наблюдаемой мною со стороны. Я с ужасом смотрел, как постепенно перекрашиваюсь в ядовито-синий цвет. Мною вновь овладело желание умчаться прочь, но и на сей раз меня схватили и препроводили. Нет-нет, я не был заточен в камеру Распхёйса, не в тамошний карцер, а в картину! Я обратился в запечатленный кистью на полотне, выдержанный в ярко-синих тонах персонаж, и весь мой вновь обретенный мир ограничивался золоченым багетом рамы.

Такова была тематика сновидений, изводивших меня ужасающим правдоподобием, обилием фантастических тварей, самых невероятных событий и метаморфоз. Пробудившись от этого кошмара, я был несказанно рад вырваться из плена ночных демонов. Щурясь от яркого света, хлынувшего с улицы, я лежал на узкой кровати в своей комнате. Солнце успело высоко подняться над крышами Амстердама, так что наверняка приближался полдень. Оказывается, я проспал всего-то пару часов, даже не верилось, что за такое короткое время сна можно увидеть столько кошмаров, на мое счастье, начинавших исчезать из памяти. И тут меня осенила догадка, что я мог проспать не пару часов, как мне показалось вначале, а куда дольше.

Усаживаясь в постели, я не заметил стоявшей на маленьком столике рядом миски с водой и нечаянно ткнул ее локтем. Миска упала на пол и разлетелась на куски. На полу образовалась лужица. Я невольно тряхнул головой, чтобы прогнать оцепенение. На подушку шлепнулась приложенная ко лбу влажная салфетка. И тут на звук разбившейся миски появилась моя квартирная хозяйка, вдова Йессен. Нагнувшись, она стала тряпкой вытирать пролитую мною воду.

— Вы уж простите меня, госпожа Йессен, — еле ворочая языком, пробормотал я. — Я не заметил миски. Откуда она тут взялась? Я ее сюда не ставил.

— Разве я могу винить вас, господин Корнелис? Это я поставила ее туда, чтобы было удобнее смачивать салфетки. Доктор велел прикладывать ко лбу холод.

— Доктор?

— Когда вам стало хуже, я сходила за доктором ван Бийлером. Я поила вас с ложки микстурой, которую он прописал, и прикладывала ко лбу смоченные водой салфетки. Только это и помогло сбить жар. Злую же шутку сыграли с вами, господин Корнелис. Вам надо подать в суд на этих бандитов-красильщиков.

— Нет у меня денег на суды, госпожа Йессен. Скоро их у меня вообще не будет — я ведь уже не служу в Распхёйсе.

Хозяйка кивнула:

— Да-да, я знаю. Из Распхёйса приходил человек и принес полагающееся вам жалованье. Я положила деньги в шкатулку, где вы держите ценные вещи.

Ценные вещи! Тоже мне! Будто я владел сокровищами. На самом деле все, что у меня оставалось, так это доставленное из исправительного заведения жалованье за истекший месяц.

Я снова посмотрел на лившийся из окна свет и спросил:

— Сколько же я проспал? Наверняка больше суток?

Вдова Йессен не могла удержаться от смеха.

— Вы шутите, господин Корнелис! Ведь шутите, признайтесь!

— Не вижу в этом ничего смешного. — В моем голосе звучала обида.

— Горячка долго не желала выпускать вас из своих цепких когтей. Доктор ван Бийлер считает, все это из-за той гадости, которой вы наглотались в красильном чане. — Она стала загибать пальцы. — Так, значит, вторник, среда, четверг, пятница. Выходит, четверо суток вы не приходили в себя. Ни часом меньше.

Я не сразу осознал услышанное. Неужели вдова Йессен решила подшутить надо мной? Но, видя ее розовую добродушную физиономию, я отбросил подобные подозрения.

И все же переспросил:

— А что, сегодня и на самом деле пятница?

— Ну да, пятница, тринадцатое августа. Этот день сам Господь велит провести в постели.

Суеверия, которым была подвержена моя квартирная хозяйка, с трудом увязывались с истовостью прихожанки. Я уже не раз подтрунивал над ней, когда она не желала пройти там, где только что пробежала черная кошка, или под стоящей лестницей. Все эти мысли явно были написаны у меня на лице, ибо я тут же удостоился осуждающего взгляда.

— Вижу, вы не верите, молодой человек. Вот доживете до моих лет и поверите, что всеми нами управляют силы, видеть и чувствовать которые нам не дано. Сын моей сестры, да смилостивится Господь над несчастным Хендриком, появился на свет именно 13 числа, вдобавок в пятницу. Когда ему исполнился год, он умер, просто так, внезапно умер. А мой племянник решил назначить на пятницу тринадцатого числа свадьбу. В этот день случилась страшная гроза, и, представьте себе, молния ударила прямо в толпу гостей. Троих убила на месте, и очень многие пострадали. Нет-нет, и не пытайтесь переубедить меня — пятница, тринадцатое, один из самых страшных дней. И для вашего приятеля, между прочим.

Тут мою веселость как рукой сняло.

— Уж не Осселя ли Юкена вы имеете в виду? — недоуменно переспросил я. Вдова Йессен кивнула. — А что с ним? Вы уж договаривайте!

— Еще вчера был приговор, — упавшим голосом продолжила она, потупив взор. — Перед ратушей его удушат на столбе, а голову разобьют. В точности так же, как он разбил голову Гезе.

Мне вдруг стало нестерпимо жарко.

— То есть вы хотите сказать, что вина его доказана? — прошептал я.

— Никаких сомнений в его виновности нет.

Все, вероятно, так и было. Наверное, в целом Амстердаме я был единственным, кого терзали на этот счет сомнения.

— На какое число назначена казнь? — спросил я, страшась ответа.

— Его казнят сегодня в полдень.

Вскочив с кровати, я, невзирая на энергичные протесты хозяйки, стал натягивать на себя одежду. Благодаря стараниям вдовы Йессен одежда была выстирана и выглажена и даже отдаленно не пахла той дрянью, в которой меня усердно вымачивали красильщики. Взглянув на себя в стоявшее подле кровати зеркало, я убедился, что лучше было в него не смотреть. На меня уставился измученный, бледный субъект с изрядно отросшей щетиной на впалых щеках.

— Вы еще очень слабы, чтобы разгуливать по городу, — попыталась вразумить меня вдова Йессен. — Пропадете совсем, господин Корнелис. Не забывайте — сегодня пятница, тринадцатое число!

Оставив вдову наедине с ее причитаниями, я на подгибающихся от слабости ногах сбежал по лестнице. Время неумолимо близилось к полудню — моменту казни моего друга Осселя.

Дойдя до дверей на улицу, я остановился отдышаться. Голова страшно кружилась. Может, госпожа Йессен права и мне не стоило покидать постель? Вдохнув и выдохнув несколько раз подряд, я выпрямился и вышел на улицу. Путь мой лежал к городской ратуше. Уже скоро я с трудом пробирался сквозь толпы людей, устремлявшихся к месту казни, — похоже, весь Амстердам, за исключением занятых на работе, жаждал поглазеть на жуткое зрелище.

Пестрая толпа заполонила все улицы между ратушей, церковью Ньювекерк, Оуде-Вааль и Купеческой биржей. Передо мной плясали перья на шляпах именитых горожан, степенно возвышались высокие черные головные уборы торговцев и коммерсантов, мелькали вызывающе нахлобученные бесформенные картузы простолюдинов, колыхались широкополые шляпы молодых дам, белели колпаки бесчисленных служанок. Немилосердно расталкивая всех, невзирая ни на сословную принадлежность, ни даже на возраст, я пробирался вперед, и вскоре моему взору открылся эшафот с установленным на нем орудием умерщвления — столбом, у которого предстояло окончить жизнь Осселю Юкену.

Я не успел пробраться поближе, как зазвучали фанфары, и толпа утихла. Призыв фанфар сменила барабанная дробь, и со стороны ратуши к месту казни двинулась необычная процессия. Во главе ее выступали стражники. Их каменные лица и угрожающе сверкавшие в лучах солнца алебарды вмиг утихомирили даже самых бесцеремонных зевак. Вот показался трубач, за ним — высокие особы из магистрата, далее приговорившие Осселя к смерти судьи, и, наконец, я увидел его самого.

Со связанными за спиной руками он обреченно шагал между двух алебардистов к эшафоту. Некогда упитанная физиономия исхудала, осунулась, голова безжизненно поникла, а пустой взгляд был устремлен в пространство. Как же не походил этот парализованный отчаянием человек на прежнего Осселя Юкена, весельчака, силача, моего единственного друга. Я еле сдерживался, чтобы не позвать его, но к чему? Разве мог я хоть что-то изменить теперь? Ровным счетом ничего.

И все же как мне облегчить выпавшую на его долю участь? Ведь должен существовать способ убедить суд в том, что, дескать, этот случай не совсем обычный, что человек, совершивший ужасное преступление, — сам жертва обстоятельств, пусть до сей поры пока неведомых, скрытых для разума. Я попытался протиснуться ближе к процессии, но плотная толпа не позволяла даже шевельнуться.

В отчаянии я во весь голос стал молить власти о пощаде, но мой призыв потонул в гомоне толпы. Наоравшись до хрипоты, я прекратил попытки. Я пришел сюда в твердом намерении помочь другу, но мне была уготована роль одного из этих бесчисленных зевак, окруживших эшафот.

Судьбе было угодно, чтобы я, не в силах ничего изменить, взирал на то, как моего друга Осселя Юкена сначала привязали спиной к страшному столбу и удушили при помощи толстенной веревки, накинутой на шею палачом. До конца дней своих мне не забыть, как боролся Оссель за каждый глоток воздуха, как задыхался, как его большое, сильное тело, содрогнувшись в предсмертной конвульсии, вдруг враз обмякло, как жутко белели на посиневшем, перекошенном лице закатившиеся, выпученные глаза.

Когда голова Осселя бессильно склонилась набок, я даже почувствовал странное, противоестественное облегчение. А когда палач, намереваясь довершить ужас этого акта, поднял тяжеленный молот, я, будучи не в силах видеть, как голова Осселя станет кровавым месивом, зажмурился. Но воображение художника сделало свое черное дело — картина чудовищной расправы еще долго преследовала меня.


Толпа медленно продвигалась мимо лавчонок и лотков — только что завершившийся чудовищный спектакль сулил торговому люду недурные барыши. Какой-то, явно лишенный слуха, безголосый крикун, именовавший себя певцом, затянул песню о некоем Осселе Юкене, который из ревности угробил свою подружку. Девчонка, совсем еще ребенок, обходила собравшихся со шляпой в руке, безмолвным взором упрашивая пожертвовать хоть штюбер. Люди изредка бросали в шляпу мелкие монетки. Когда она добралась до меня, я лишь помотал головой в ответ. Но девочка не отставала от меня, бесцеремонно тыкая шляпой мне в грудь. Откуда-то сбоку вдруг возникла изящная мужская рука и бросила монету. Явно довольная попрошайка исчезла.

— Понимаю вашу неохоту, господин Зюйтхоф, — примирительно произнес судебный инспектор Иеремия Катон. — Будь это хоть выдающийся оперный тенор, вас он вряд ли утешил бы в такой день. Не говоря уже о словах этой, с позволения сказать, песни.

— Вы правы, день и в самом деле такой, что лучше не придумаешь, — согласился я. И тут же вполголоса добавил: — Сегодня ведь пятница, тринадцатое число.

— Что вы желаете этим сказать?

— Да нет, ничего особенного, — смешавшись, пробормотал я в ответ. Мне ужасно трудно было продолжать этот разговор.

— Виду вас, Зюйтхоф, прямо скажем, неважнецкий. Похудели, краше в гроб кладут. Уж не захворали ли вы?

Я кивнул:

— Все это последствия того самого купания, когда я по милости скотов-красильщиков наглотался божественного нектара из красильного чана.

— Тогда вам следовало бы принять внутрь что-нибудь настоящее. Да и поесть явно не помешало бы. Вон там, видите, рядом с церковью есть отличная харчевня. Пойдемте, я вас приглашаю.

Я невольно обернулся — бросить прощальный взгляд на эшафот, но Катон взял меня за локоть.

— Вы лучше постарайтесь запомнить вашего друга таким, каким он был при жизни! Расквашенный череп, знаете ли, явно не тянет на образ для воспоминаний.

Благодаря казни и владелец этой харчевни явно не оставался внакладе. С великим трудом нам удалось устроиться на деревянной скамье у самой стены длинного, словно гроб, зала. Катон велел принести нам пива и рыбный суп, и почти тут же светловолосая упитанная девица поставила перед нами две кружки пива и объемистые миски. Судебный инспектор принялся смаковать суп, я же отхлебнул пива. Не мог я сейчас взяться за еду, когда у меня перед глазами стояла ужасная картина казни.

— Вам надо заставить себя поесть, — посоветовал инспектор Катон. — Судя по вашему виду, вам явно не повредит съесть пару ложек супа.

— Чего это вдруг вы стали проявлять ко мне такую заботу? Совесть замучила?

Катон удивился не на шутку.

— При чем здесь совесть? С чего это вы взяли?

— Вы палец о палец не ударили, чтобы уберечь от плахи Осселя Юкена.

— Этого от меня никто не требовал, да у меня и не было подобных намерений. К тому же я не сомневался, что ваш друг — убийца. Судьи поступили соответственно, так что поделом ему. Пощади убийцу, и другие почувствуют себя вольготно. Вижу, я вас не убедил, Зюйтхоф. Вы что же, до сих пор верите, что Юкен никого не убивал?

Мне вспомнился мой визит в карцер, потерянный, полный отчаяния взгляд Осселя. Такого у истинного убийцы не встретишь. Обреченность того, кто стал убийцей не по своей воле. В его взгляде сквозило непонимание произошедшего. И снова эта брошенная им будто в полузабытие фраза: «Картина… Все дело в этой картине… Эта синева… лазурь…»

— Я верю, что Оссель своими руками убил сожительницу, — помедлив, признался я.

— Ну вот, видите! Я уж было подумал, что ваше расположение к нему перевесило доводы разума.

— Но разве не может быть так, что он в этом невиновен?

— Вы уж потрудитесь разъяснить.

— Вспомните напившегося до безумия. Ведь он не отвечает за свои поступки. В пьяном угаре ему ничего не стоит и убить, и искалечить человека, словом, без колебаний пойти на то, на что никогда не отважился бы в трезвом рассудке. В таком состоянии человек во власти винных паров, и ничего другого.

— Ну и ну! В вас явно гибнет адвокат, Зюйтхоф. Если следовать вашей аргументации, в будущем для убийц наступит райская жизнь. Влей в себя побольше, а потом убивай, режь, души! И все тебе с рук сойдет. Вы серьезно так считаете?

— Не каждый пьяный начисто теряет разум. Но не будем об этом спорить, это всего лишь пример. И я не знаю, сколько Оссель выпил в субботний вечер.

— Ну, во всяком случае, трезвым он явно не был. И он, и эта Геза любили выпить.

Я невозмутимо продолжал:

— А разве не может человек вдруг оказаться под воздействием чего-то, что действует на него сродни опьянению и заставляет совершать поступки, которые он и не думал совершать?

— Убить, например?

— В том числе и убить.

— И что же это, по-вашему, такое?

— Мне вновь приходит на ум картина. Почему Оссель упомянул о ней, когда я пришел к нему в карцер? Ведь он явно не случайно вспомнил и заговорил о ней.

Подумав, Катон покачал головой:

— Я что-то никакой связи не улавливаю. Не может картина взять да и убить кого-нибудь. И одурманить подобно алкоголю тоже не может.

— Вы, как я понимаю, живописью не увлекаетесь?

— Ну, есть у меня дома парочка картин.

— Но они для вас ничего особенного не представляют, ведь так?

— Почему же. Стены ведь надо чем-то заполнять, а не то они выглядят неуютно.

— Вашего мнения придерживаются очень и очень многие. И множество художников, выполняя очередной заказ, руководимы сходными мыслями. Но ведь есть и другие картины. Они способны опьянить того, кто на них засматривается, лишить рассудка. Заставить его восторгаться, переживать, восхищаться или даже повергнуть в ужас.

— Но не толкнуть на убийство!

— Вы высказали довольно любопытную мысль и тут же начисто ее опровергли, уважаемый господин Катон. Может, вам все же следует додумать ее до конца, а уж потом делать окончательные выводы?

Сделав глоток пива, судебный инспектор принялся сверлить меня взглядом.

— Зюйтхоф, вы правда верите в то, что говорите? Считаете, что эта загадочная картина подтолкнула вашего приятеля на убийство?

— Она висела в доме красильщика Мельхерса, когда он убил жену, сына и дочь. Она находилась в камере Мельхерса, когда он покончил жизнь самоубийством. И она же была в доме Осселя, когда погибла Геза Тиммерс.

— Все это мне хорошо известно. А где она сейчас?

— Как раз это я рассчитывал узнать от вас.

— Что ж, должен вас разочаровать. Картина исчезла, будто сквозь землю провалилась.

— Вы нашли человека, который был в квартире Осселя и унес ее оттуда?

— Обнаружь я этого человека, я заполучил бы и картину, — раздраженно бросил инспектор Катон.

— Похоже, вы тоже заинтригованы. И считаете, что во всем этом деле картине отведена определенная роль!

— Да, она неизвестная величина в задаче, и это мне очень не нравится. Можно предположить, что картина имеет необычайную ценность, но что за критерии этой ценности? Может, она вовсе и не имеет отношения к убийствам.

— На мой взгляд, слишком уж много «может». Я не смогу спокойно спать, пока дело с картиной не прояснится.

— Поступайте как знаете, Зюйтхоф, если это дарует вам утешение.

Катон отодвинул опустевшую кружку в сторону и поднялся.

— Для меня дело закрыто. И у меня масса других, которые еще предстоит распутывать.

После того как инспектор попрощался и ушел, я заказал еще кружку пива. Впрочем, одним пивом дело не ограничилось. Чтобы избавиться от кошмарного зрелища, мне потребовалась здоровенная бутылка водки.

Глава 6

Искусство и ремесло

Ослепительный луч солнца вырвал меня из бесконечной вереницы кошмарных сновидений. Оссель вновь и вновь умирал на моих глазах, глядя на меня с немой укоризной. А разве не имел он на то оснований? Разве не я был соучастником его гибели на эшафоте? Кто обязан был помочь ему, если не я? Кто должен был предпринять все возможное, да и невозможное ради его спасения, если не его единственный друг Корнелис Зюйтхоф? И даже проснувшись разбитым, я был несказанно рад освободиться от пут ночного кошмара. Тревожные образы растворились в свете наступившего утра, но вот отделаться от чувства вины было вовсе не так просто.

Невольно зажмурившись от яркого света, я не сразу сообразил, что я не дома. Я видел перед собой не широкие окна комнатки вдовы Йессен, через которые по утрам проникал мягкий рассеянный и привычный свет, а четырехугольное, почти квадратное оконце, выходившее на восток. Восходящее солнце нещадно высвечивало все мои еще не осмысленные грехи.

Поворачиваясь на бок, я внезапно уперся локтем в чье-то мягкое, грузное тело. И тут же послышалось недовольное мычанье. Мой взор блуждал по розовой плоти — округлому бюсту, полным бедрам, пухлому животу. Да с таким выменем можно целый взвод солдатни молоком опоить. Волнистые светлые волосы спадали на покатые плечи, обрамляя краснощекое круглое личико.

Женщина была еще молода, и, лишь сделав над собой усилие, я сообразил, каким образом очутился в ее постели. Звали ее Эльзой, она прислуживала в той самой харчевне, куда меня затащил судебный инспектор Иеремия Катон. Я вспомнил о водке, которую не пил, а хлобыстал после отбытия инспектора. Потом непонятно как я оказался в могучих объятиях Эльзы.

Все остальное тонуло в пьяной одури, но, если судить по нашим с ней обнаженным телесам, нетрудно догадаться, чем завершился вчерашний вечер. Вместо милых сердцу воспоминаний о минувшей ночи меня терзало чувство вины — нечего сказать, быстро же ты утешился после потери своего единственного настоящего друга! Напился как свинья, подцепил бабу и…

Пытаясь дотянуться до валявшихся на полу штанов, я невольно разбудил Эльзу. Девушка зевнула во весь рот, потянулась, выпятив чересчур пышные груди, словно желая вновь продемонстрировать мне во всей красе свои плотские достоинства. Я застыл, тупо уставившись на розовую кожу, не испытывая ничего, что даже отдаленно напоминало желание, а одно только отвращение. Отвращение к себе.

— Ты что, уже собрался уходить? — осведомилась Эльза, смахнув со лба непокорную прядку. — У меня есть парочка часиков перед работой. Так что можем с тобой еще позабавиться, ничуть не хуже, чем ночью.

И подкрепила приглашение, улыбнувшись до ушей, поглаживая себя пониже живота.

— У меня сегодня дел невпроворот, — попытался отговориться я, надевая штаны. — К тому же по утрам меня обычно на мясцо не тянет.

Закрыв за собой дверь, я стал спускаться по узенькой лестнице. Малышка Эльза обрушила на меня на прощание шквал площадной брани.

Оказывается, ее каморка располагалась в той же постройке, что и харчевня. При выходе из дома я пересек улицу, где, несмотря на ранний час, многие торговцы разбивали лотки. И хотя я избегал даже смотреть в сторону площади перед городской ратушей — места недавней казни, меня неудержимо тянула туда неведомая сила.

К счастью, изувеченное тело Осселя догадались отвязать и увезти — столб одиноким напоминанием торчал над деревянным помостом. Тело скорее всего увезли на другой берег реки Ай, в Волевейк, туда, где трупы казненных привязывали уже к другим столбам для всеобщего устрашения. Там они и стояли, поедаемые червями. Неизвестно отчего я почувствовал облегчение, но ненадолго — домой я направился в премерзком настроении, радоваться было явно нечему.

И тут внимание мое привлекли многочисленные лавчонки, выстроившиеся на Дамраке[2]. Вот уже шестой день я пребывал не у дел, и пустой карман становился не столь уж отдаленной перспективой. Необходимо было что-то предпринять. Поэтому я направился к лавке Эммануэля Охтервельта, согласившегося принять мои картины на комиссию. С той поры как я справлялся у торговца об их судьбе, успело миновать две недели. Тогда ему не удалось продать ни одной, но, может быть, сейчас…

Подвальчики Дамрака, где расположились харчевни, питейные заведения и лавки, невзирая на зверскую арендную плату, были местом, недурно посещаемым, следовательно, дела Охтервельта шли вполне сносно, коль он до сих пор пребывал здесь. Когда я передавал ему картины, перед моим мысленным взором уже громоздились кучи сверкающих золотых дукатов и талеров, я даже позволил себе помечтать о том, что вскоре распрощаюсь с этой каталажкой и заживу художником на вольных хлебах. Однако судьбе угодно было распорядиться по-своему.

Антиквариат Охтервельта, где продавались картины и книги, располагался между пивной и магазинчиком, торговавшим восточными вазами, коврами и экзотической одеждой. Я уже собрался подняться по ступенькам, как дверь лавки отворилась и передо мной показалась Йола, шестнадцатилетняя дочь Охтервельта. Узнав меня, девушка наградила меня улыбкой и осведомилась, как мои дела.

Не успел я ответить, как из глубины лавки донесся голос ее отца:

— А как могут быть дела у Корнелиса Зюйтхофа, доченька? Премерзко, как мне думается, ибо только вчера того, кто принадлежал к числу его закадычных друзей, прикончили при всем честном народе на площади у ратуши. Так ведь?

— О, простите, я этого не знала, — пробормотала явно смущенная Йола, потупив взор и невольно продемонстрировав во всем великолепии свои пушистые темные локоны. — Вы уж простите меня, господин Зюйтхоф!

Взяв Йолу за подбородок, я посмотрел ей в лицо.

— Вам не за что извиняться, Йола. Откуда вам знать об этом?

Сгорбившись, из лавки выбрался на свет дня ее отец.

— Вы неважно выглядите, Зюйтхоф, я бы сказал, даже плохо. Будто всю ночь напролет пропьянствовали, пытаясь утопить в вине горе.

— Примерно так и обстояло дело, — вынужден был признаться я. — Но сегодня — не вчера, и жизнь продолжается! Как идут дела, господин Охтервельт?

Его и без того вытянутое лицо вытянулось еще больше.

— Могло быть и лучше, на самом деле, могло быть куда лучше.

Охтервельт сподобился даже на вымученную улыбку.

— Вы небось пришли что-нибудь купить, сударь? Книгу или картину?

Я покачал головой:

— Нет, всего лишь разузнать, проданы ли уже мои работы.

— Ах вот оно что. — Улыбка вмиг исчезла, и я вновь увидел перед собой угрюмую физиономию. — Увы, похоже, ваши картины никого не интересуют. Может, заберете их, Зюйтхоф? Мой магазин и так битком набит всякой всячиной, и, честно говоря, я не питаю особых надежд на то, что мне удастся продать ваши работы. Может, кто-нибудь из моих коллег окажется удачливее.

Я постарался скрыть охватившее меня разочарование. Надо бы поведать этому Охтервельту о постигших меня бедах, о том, что я потерял работу, мелькнула у меня мысль, но вид торговца явно не располагал плакаться ему в жилетку. Вместо этого я, через силу улыбнувшись, произнес как можно великодушнее:

— Я питаю к вам безграничное доверие, господин Охтервельт. Кто, если не вы, отыщет приличного покупателя моих картин? К тому же у меня сейчас масса времени для занятия живописью, так что меня не затруднит и впредь подкидывать вам картины для продажи.

Охтервельт в ужасе уставился на меня:

— Зюйтхоф, если вы собрались еще что-то намалевать, то, простите великодушно, выбирайте сюжеты, которые по нраву людям! Что-нибудь вроде морских прогулок, к примеру.

— Но ведь на всех трех моих картинах присутствуют корабли!

Взяв меня за рукав, владелец антикварной лавки без единого слова потащил меня в глубь лавки, где в темном углу на полу стояли мои картины. Теперь я понял, почему никто не обращал на них внимания. Две из них представляли собой сценки из жизни Амстердама. Их Охтервельт отставил в сторону и показал три остальных.

— Что вы здесь видите, Зюйтхоф?

— Разумеется, корабль, рыболовное судно, вылавливающее сельдь. Идет разгрузка.

— Ну-ну. А на этой картине?

— Корабль, принадлежащий Ост-Индской компании, покидает амстердамский порт.

— На третьей?

Я мог бы описать ее, даже не взглянув на полотно, в конце концов, я был ее автором.

— Здесь мы видим прогулочную яхту, на которой зажиточные граждане совершают воскресную прогулку по реке Ай.

Убрав картины, Охтервельт вызывающе посмотрел на меня.

— Вам ничего не приходит в голову? — спросил он.

— Ведь на всех изображены корабли, не понимаю, что вам не нравится.

— Вздор! Вам надо изображать корабли, это верно, но не так, как на этих картинах.

— А как?

— Если на вашей картине тот же корабль будет покидать не амстердамский, а иностранный порт, это будет совсем другое дело.

— Какой, например?

Охтервельт снова потащил меня куда-то. На сей раз к книжным полкам у входа в свою лавку. С самодовольной миной возложив руку на одну из полок, он изрек:

— Вот мои самые раскупаемые книги, Зюйтхоф. И это не драмы Вонделя, не стихи Гюйгенса и не исторические романы Хоофта. Угадайте-ка, что же это будут за книги?

— Книги о морских путешествиях?

— Именно так, мой дорогой Зюйтхоф, но что же это за книги! Не сухие отчеты о рыболовных экспедициях, не унылые описания прогулок вдоль берега в окрестностях Амстердама. Книги о приключениях в южных морях и в дальних странах: бури, кораблекрушения, бунты на борту, встречи с представителями диких народов. Дневник Бонтеко или путевые очерки Геррита де Веерса о его поездках на север — вот что нужно людям!

— Да, но я все-таки художник, а не литератор.

— Одно другому не мешает. Взять хотя бы Гербранда Бреро, он был художником, но и как писатель удостоился славы. Умение обращаться с цветом ощущается и в его языке. Но я не призываю вас податься в писатели. Рисуйте себе на здоровье, но пусть ваши корабли будут не в амстердамском порту, а в бушующем море! У побережья Батавии!

— Там я, к сожалению, не бывал.

— Так побывайте! — Охтервельт сделал минутную паузу, словно оценивая значимость сказанного им. И тут же решительно кивнул. — Да, это совсем не плохая идея. Вы ведь молоды! Почувствуйте соль океана на губах! Вдохните свежий морской ветер! Поглядите на мир! Нет лучше школы для художника, чем путешествия, разве не так?

— Непременно обдумаю ваше предложение, — вяло отмахнулся я, все еще не придя в себя от того, какой неожиданный оборот приняла наша беседа. Я входил в лавку полным надежд молодым художником — уж не суждено ли мне покинуть ее кандидатом в моряки?

— Подумайте, подумайте, Зюйтхоф, и избавьте меня от ваших картин. А вот это позвольте вручить вам в подарок.

С этими словами Охтервельт снял с самой верхней полки книгу и подал мне; экземпляр был только что от печатника — благоухал клеем и свежей краской.

— Вот, только вчера отпечатали, я сам теперь издатель. Надеюсь на успех, какой выпал на долю Коммелина, когда он выпустил в свет записки Бонтеко. Пролистайте между делом, может, это подвигнет вас на поиски нового.

Раскрыв книгу, я прочел на титульном листе:

«Дневниковые записи капитана, старшего купца и директора Фредрика Йоганнеса де Гааля о его странствиях в Ост-Индию на службе Объединенной Ост-Индской компании».

Имя автора было хорошо мне знакомо, как, впрочем, и любому жителю Амстердама, да и не только его. Де Гааль дослужился от простого матроса до капитана парусника, принадлежавшего Ост-Индской компании. За заслуги перед компанией он был произведен в старшие купцы и, по сути, стал фактическим руководителем описываемой им торговой экспедиции, будучи наделен командными полномочиями капитана корабля. Де Гааль занимал и пост директора компании, входил в состав так называемых «Семнадцати», или правления директоров, трижды в году собиравшихся на заседание. В настоящее время он, достигнув весьма преклонного возраста, удалился отдел, во всяком случае, официально, поручив их ведение своему сыну Константину.

И хотя я покинул лавочку Охтервельта несолоно хлебавши, настроение мое отчего-то улучшилось. Переплетенный в кожу томик был роскошным подарком. Если уж настанет день, когда я не смогу сводить концы с концами, я спокойно выручу за него сумму, которая позволит мне пережить добрых пару недель.

Придя домой, я смиренно выслушал длинную проповедь вдовы Йессен по поводу моего длительного отсутствия, после чего я улегся в приготовленную постель — по настоянию моей хозяйки, справедливо считавшей, что я все еще не окреп в достаточной степени. Едва моя голова коснулась подушки, как я забылся мертвым сном.

— Мне очень жаль, господин Корнелис, но этот господин никак не желает уходить.

Меня разбудил вкрадчиво-извинительный тон вдовы Йессен, стоявшей в дверях. И тут, посторонившись, она впустила в мою комнату незнакомого мне, элегантно одетого господина. Боже, как же смешон был этот бедняга, демонстрируя явно утрированную учтивость, как комично снимал он шляпу и кланялся! Неужели сам не понимает?

Но господин, храня невозмутимость, произнес:

— Имею честь видеть Корнелиса Зюйтхофа, не так ли? Меня зовут Мертен ван дер Мейлен, и мне хотелось бы обсудить с вами один весьма важный деловой вопрос.

— Ван дер Мейлен, — машинально повторил я осипшим со сна голосом. — Вы торговец предметами искусства ван дер Мейлен?

— Именно так и есть, — подтвердил визитер, растянув в обходительной улыбке тонковатые губы в обрамлении бородки. — Я только что от моего товарища по цеховому сообществу Охтервельта, именно он рекомендовал мне вас, — пояснил ван дер Мейлен.

Теперь я вспомнил, что торговое заведение ван дер Мейлена тоже располагалось на Дамраке, причем в двух шагах от лавки Охтервельта.

Забрезжила надежда.

— Вы решили приобрести что-нибудь из моих картин, господин ван дер Мейлен?

— Не совсем так, однако меня привлекает ваша манера живописи, и я уверен, мы могли бы успешно сотрудничать.

Помявшись, ван дер Мейлен бросил нетерпеливый взгляд на мою квартирную хозяйку.

— Мне кажется, лучше обсудить этот вопрос с глазу на глаз, — добавил он.

Несколько минут спустя мы с ван дер Мейленом сидели за столиком в кофейне напротив моего дома, куда коммерсант любезно пригласил меня. Раз уж деловой человек готов ради вас на такую жертву, как раскошелиться на кофе, тут поневоле призадумаешься.

— Как я уже упоминал, ваша манера живописи весьма меня привлекает, — повторил он мысль, высказанную им еще в моей каморке. — Правда, речь пойдет о несколько иных сюжетах.

— Не далее как сегодня господин Охтервельт уже советовал мне сменить сюжет.

— Знаю, знаю, он рекомендовал вам изображать корабли в бурю.

Я невольно усмехнулся:

— Не только, он настаивал, чтобы я сам пошел в моряки.

— Охтервельт с годами становится все забавнее. Сами посудите, ему взбрело в голову отправлять за тридевять земель талантливого живописца. И что из этого следует? А то, что все мы не будем иметь возможности насладиться его работами. Вот уж воистину вздорная идея!

Да, похоже, этот ван дер Мейлен — дока по части льстивых комплиментов. Вдохновленный откровенной лестью, я осторожно осведомился о его сюжетных предпочтениях.

— Господин Зюйтхоф, мне нужны портреты. Что касается натурщиков, это я беру на себя, вы же за каждый портрет будете получать от меня по восемь гульденов.

Это была очень неплохая цена. Известные мастера за написанную маслом работу получали и по тысяче гульденов, а кое-кто и по две, но большинству приходилось довольствоваться куда более скромными гонорарами. Иногда картина, даже заключенная в приличную раму, не тянула больше чем на двадцать гульденов. И коль искушенный торговец гарантировал мне — художнику неизвестному и, к великому сожалению, не успевшему до сей поры создать ни одной мало-мальски солидной работы — целых восемь гульденов, я имел все основания распевать от радости. Я возблагодарил Всевышнего и заодно себя за то, что не уступил Охтервельту и не стал забирать у него свои работы. Мой визави представился мне чем-то вроде манны небесной. Похоже, черная полоса на глазах светлела.

Тут ван дер Мейлен склонился ко мне:

— Что же вы словно воды в рот набрали, дружище Зюйтхоф? Считаете, что восемь гульденов маловато?

— Кому-кому, а уж мне как-нибудь известно, что это хорошая цена за картины никому не известного художника. Могу лишь надеяться, что мои работы вас не разочаруют, господин ван дер Мейлен.

— Значит, по рукам?

— По рукам! — искренне ответил я, пожимая протянутую мне руку.

Ван дер Мейлен ловко извлек из кармана парочку монет и выложил их на стол.

— Вот вам два гульдена в качестве аванса за первую картину, чтобы вы никуда от меня не делись.

— Не имею подобных намерений, — торопливо заверил я своего нежданного благодетеля, забирая деньги.

До сих пор мне с подобным великодушием сталкиваться не приходилось — целых два гульдена в качестве аванса.

— А что именно так привлекает вас в моей манере писать? — полюбопытствовал я.

— То, как вы обходитесь со светом и тенью. В этом вы очень напоминаете мне Рембрандта. Вы, случайно, не учились у него?

— Рад был бы, но кое-что этому помешало, — уклончиво ответил я. — Для меня большая честь, что вы, господин ван дер Мейлен, сравниваете меня с самим Рембран


Содержание:
 0  вы читаете: Смертельная лазурь : Йорг Кастнер  1  Пролог Вероломство : Йорг Кастнер
 2  Глава 1 Смерть в каторжной тюрьме Распхёйс : Йорг Кастнер  3  Глава 2 Портрет покойного : Йорг Кастнер
 4  Глава 3 В карцере без окон. Эпизод первый : Йорг Кастнер  5  Глава 4 В поисках : Йорг Кастнер
 6  Глава 5 Пятница, 13-е : Йорг Кастнер  7  Глава 6 Искусство и ремесло : Йорг Кастнер
 8  Глава 7 Дом на Розенграхт : Йорг Кастнер  9  Глава 8 Загадочные женщины : Йорг Кастнер
 10  Глава 9 Художник и его творчество : Йорг Кастнер  11  Глава 10 История Луизы : Йорг Кастнер
 12  Глава 1 1 Цвет дьявола : Йорг Кастнер  13  Глава 12 В полночь у башни Чаек : Йорг Кастнер
 14  Глава 13 Ночной кошмар : Йорг Кастнер  15  Глава 14 Пожар : Йорг Кастнер
 16  Глава 15 Тайна Рембрандта : Йорг Кастнер  17  Глава 16 Под подозрением : Йорг Кастнер
 18  Глава 17 В карцере без окон. Эпизод второй : Йорг Кастнер  19  Глава 1 8 Водокачка : Йорг Кастнер
 20  Глава 19 Расхитители гробниц : Йорг Кастнер  21  Глава 20 Смертельные пари : Йорг Кастнер
 22  Глава 21 Между жизнью и смертью : Йорг Кастнер  23  Глава 22 Нежданная встреча : Йорг Кастнер
 24  Глава 23 Дельфтское проклятие : Йорг Кастнер  25  Глава 24 Остров Дьявола : Йорг Кастнер
 26  Глава 25 Улыбка мастера : Йорг Кастнер  27  Глава 26 Лазурь : Йорг Кастнер
 28  Глава 27 Во всеоружии : Йорг Кастнер  29  Глава 28 Отец и сын : Йорг Кастнер
 30  Глава 29 Буря над Амстердамом : Йорг Кастнер  31  Глава 30 Личина демона : Йорг Кастнер
 32  Глава 31 Корабль в тумане : Йорг Кастнер  33  Глава 32 Под маской : Йорг Кастнер
 34  Глава 33 Еще далеко не конец… : Йорг Кастнер  35  Эпилог Новая жизнь : Йорг Кастнер
 36  Хронологическая таблица : Йорг Кастнер  37  Использовалась литература : Смертельная лазурь
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap