Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Выездной ! : Виктор Черняк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Виктор ЧЕРНЯК

ВЫЕЗДНОЙ!

В толстотомном Дале слово это отсутствует, ближайший в алфавитном ряду сосед - выегозить. Выегозить толкуется как взять или получить что-либо лестью, вкрадчивостью, выюлить, взять беспокойной суетой, что вполне нас устраивает, как возможное пролитие света на понятие выездной.

Пример первый. Некто выезжает на рыбалку. Выездной ли он? Ответ: нет, перед нами рыбак. Пример второй. Некто выезжает в город за покупками. Выездной ли он? Ответ: нет, всего лишь покупатель, клиент, ближайшая жертва торговой сети. Пример третий. Некто выезжает за город, скажем в Малаховку. Выездной ли он? Ответ: нет, горожанин, отправился на лоно природы. Четвертый пример. Некто выезжает в инспекционную поездку на Урал. Выездной ли он? Ответ: нет, человек направлен в командировку. Пример пятый. Некто выезжает из конюшни верхом на лошади. Выездной ли он? Ответ: нет, перед нами наездник или человек, увлеченный конным спортом. Пример шестой. Некто отправляется в Париж, заметьте, не туристом. О!.. Соберитесь... сейчас проклюнется искомое... Вот и живой человек перед нами - румяный, довольный, играет добряка, а может и есть таковский, что ему кручиниться? Пример шестой обещает стать поучительным...

Все вещи, которые не продавались в

магазинах, но носят люди, кто-то привез.

Ни одна вещь, которую человек носит, но

не привез себе сам, не досталась ему

бесплатно.

Ни один из магнитофонов, фотоаппаратов,

телевизоров, забивших полки комиссионных

магазинов, не пришел туда сам.

Наблюдения

Ездит по десять раз в году!

Из-за границы не вылезает!

Семь лет просидел в Икс-сити.

Мотается туда-сюда без конца.

Кто эти люди? Выездные!

Это профессия? Нет.

Ученое звание? Нет.

Общественная организация? Нет.

Кто же они?

Из подслушанного

Шпындро-школьник от Шпындро-взрослого отличался единственно ростом, других изменений, во всяком случае, внешних, замечалось не много: те же русые волосы, расчерченные косым пробором, те же васильково невинные глаза при неясной, будто ищущей похвалы улыбке, та же манера отводить взгляд и смотреть поверх голов, когда его загоняли в угол или не по его выходило; и, конечно, аккуратностью в одежде Шпындро поражал с детства и сейчас в разгаре средних лет костюм на нем, как влитой, ботинки, будто из распечатанной картонки, галстук вроде б неброский, но кто понимал толк в этих шейных хомутах, видел - чистый шелк, дорогущий, да и пошив не из тех, что в столешниковых джунглях путаются. Еще деталь не без многозначительности - Шпындро не стеснялся, как многие, прицеплять к лацкану значки с профилями вождей, знаменами и золотыми веточками.

Игорь Иванович Шпындро служил в учреждении, распахивающем двери за рубеж, не всем и не всегда, а в зависимости от умения ладить с начальством, как, впрочем, и везде заведено.

Инженерный диплом давал Шпындро формальные права занять должность при выездах, ждал воцарения неофит полгода и долгие шесть месяцев телефон в квартире тещи калился добела. Переговоры шли трудные. Шпындро не внимал, не старался понять, кто и как за него борется и что потребуют в замен от тещи, умеющей выказать полезность, в совершенстве овладевшей мастерством придавать своей персоне вес в чужих глазах, манипулируя именами и фамилиями людей, якобы запросто сиживающих за ее обильными столами. Теща дело сладила и в вечер перед выходом Шпындро в вожделенное присутствие наставляла - теперь не зевай! И зять не зевал. Не зевать не просто - все вокруг не зевали - требовалось не зевать лучше всех, убедительнее и главное так, чтобы купаясь в славе бескорыстия и простоты, не давать и малейшего повода к подозрению, что основная твоя работа в этих стенах, как и у других - не зевать! - изготовившись к броску за бугор.

Аккуратный мужик, сообщали друг другу о дебютанте закордонных набегов кадровики и перебирали неуверенно анкетные листы Шпындро - все в них как надо - даже оторопь брала: случаются же биографии, ни тебе лишнего развода, ни родственников непутевых, ни корни происхождения там всякие и разные не бросали тень на облик непервопроходца дальних земель. Прозрачен, как ограненный кристалл, и еще эти значки на лацкане: кадровиков пот прошибал.

Приходил Шпындро в безликий кабинет всегда за пятнадцать минут до, а покидал служебные стены через десять минут после и все уверовали, что личные полчаса тот щедро дарит обществу.

Дел водилось кот наплакал, переписка в основном, поначалу поток уснащенных грифами бумаг с размашистыми подписями испугал, но вскоре новичок смекнул - поток сам по себе, жизнь сама по себе, вроде знаменитых параллельных прямых, которые - если без выкрутасов, если не мудрить, никогда не пересекаются.

Шпындро научился терпеливо изучать остекленевшим оком представителей иноземельных фирм, предлагающих свой товар, и вовсе не смущался многоминутным молчанием, а чтобы придать значимость происходящему, медленно перебирал бумаги, с трудом отрывая от столешницы тонкие, а по его движениям судя, будто многопудовые листки, делал ручкой пометки в ежедневнике, а карандашом в блокноте, на задних страницах которого расписывал сроки посещения бани, сдачи белья в прачечную и дни игры в карты.

О чем он думал, медленно ощупывая глазами купцов? Может и об учительнице в седьмом классе, как бишь ее величали? Марь Пална? Точно... всегда табачищем несло, именно тогда Игорь решил не курить, не дело это, разит - того гляди с ног свалит, да и годы себе коротить разве умно... Марь Пална резанула как-то при всем честном народе, присмиревшем за партами, когда Шпындро прел у доски, дотлевал головешкой костра, не понимая, чего от него добиваются: "Ничего-то, Игорек, тебе в жизни не достичь, душа у тебя водяная, из жидкости вся как есть".

Водяная значит, ухмылялся сейчас Шпындро, разглядывая заискивающих купцов. А вот на тебе, Марь Пална, добился же, не инженерит по ящикам, уважаемый человек: стол, не самый-самый, но и не рядовой, телефон, должность, уж и побывал - хе-хе - в недурных набегах, определяет - люди от него зависят и какие. Не Марь Пална, в пенсионной нищете дотянувшая до скорбного часа! Полнокровные капиталисты в натуральную величину, улыбками так и сыпят, да и он не промах запустить пригоршню в ответ - безделица, ты вот выбей из него подпись... Закавыка! Простое вроде дело фамилию чиркануть, а ты уговори попробуй, чтобы легло на бумагу его первое затейливое "Ш" - тренировался еще в школе в последних классах, предвкушая, что настанет миг и его подпись в пору войдет, соком нальется, этаким наливным яблочком засветится, вожделенным для многих. Шпындро и ценим только подписью, боле за ним никаких достоинств не водилось, но вырвать ее дело болезненное, напоминающее схватку, хоть свои пытаются вырвать, хоть чужие - тут подход один, не уступать, не прослыть слабаком, дрогнешь пиши-пропало.

Клиент неуютно завис на кончике стула, Шпындро избегал заглядывать в водянистые глаза просителя, палец лениво скользил по графам проспекта, человек-шлагбаум видел, что продукция фирмы вовсе не дурна, даже лучше, чем то, что предлагали в последние месяцы, но натренированные губы привычно кривились в противоборстве издевки и правил хорошего тона: дребедень предлагаете, милейший, рухлядь! и кому? Шпындро!

Из головы не шел вчерашний звонок Колодца. Осел же этот Колодец! Говорил ему Шпындро не раз и не два: домой телефон забудь, звони матери моей, называй имя, представляйся чин-чинарем и бубни вроде в баню собрались, тогда сам Шпындро и отзвонит ответно.

Колодец служил приемщиком в комиссионном за городской чертой и кличку получил подходящую: ненасытность Колодца и впрямь не знала границ, все проваливалось - читай уходило или точнее продавалось - как в бездну; ему и сплавлял Шпындро ручки целыми рощами, а то и лесами, пакеты пластиковые, часы, сигареты и нераспечатанные бутылки хмельного зелья.

У Колодца со Шпындро сразу сладилось, пять лет назад Игорь решил ни от кого не зависеть, найти канал сбыта без посредников, зачем лишние люди - и навар пообгрызут, и неосторожные слова сорвутся; поползут слухи, сболтнут лишнее не к месту.

Крошечный комиссионный с пыльными витринами серел на станционной площади, в центре ее гоняли лохматые псы и старушки неопределенного возраста торговали подвявшими укропом и петрушкой, то и дело украдкой окуная пучки травы в бидон с водой. Шпындро купил лаково блестящую редиску и, отсчитывая мелочь бабульке, оглядывал монеты цепко, будто видел впервые, боясь передать лишнюю копейку, а краем взгляда проходился по надписи химическим карандашом: "Оценка! Вход со двора".

В давний уже первый раз Шпындро прибыл без товара, порожняком, поразведать что да как, взял только образцы для показа и выяснения цен. Игорь Иванович просочился в помещение оценки, сжимая в левой руке стремительно высыхающий и тускнеющий на глазах пучок редиса, а в правой пластиковый пакет подпольного коробейника.

Колодец - нагловатый и прыщавый - сразу, будто насквозь вспорол взглядом пакет и, невзирая на непрозрачные стенки, принялся перебирать содержимое.

Шпындро упрятал редис, отряхнул пиджак от неизвестно когда налипшей веточки укропа и приблизился к Колодцу, прикидывая, сможет ли иметь с ним дело.

- Что у вас? - сухо осведомился Колодец и стянул очки на кончик заостренного носа неопределенной формы.

Шпындро зыркнул по сторонам: согбенный старик умоляюще протягивал пышной девице, увешанной золотыми побрякушками, знававшие лучшие годы стоптанные башмаки; мальчик, вымазанный с ног до головы зеленкой, бледнолицый и хрупкий, настойчиво тянул за подол такую же прозрачную от худобы мать, выгребающую из потертой сумки обветшалое тряпье и старающуюся заслонить нищенский товар от любопытного взгляда чужих; мужик в кепчонке из искусственного каракуля, явно четырехсезонной, замасленной до глянцевого блеска, похоже ожидал, пока Колодец освободится, чтобы подзанять не хватающую на пиво мелочишку... Мальчик запустил руку с черными от грязи пальцами в кармашек и выгреб леденец на палочке с присохшими к ядовито-зеленой поверхности хлебными крошками.

Шпындро навис над прилавком, успев отметить, что от Колодца - тогда Игорь Иванович и не ведал клички приемщика, лишь скользнул по табличке "Приемщик: Мордасов А.П." - пахнет одеколоном редкого привоза.

Мужик в кепчонке ужом скользнул к прилавку - терпеть невмоготу, адское пламя испепеляло изнутри - сгреб кепку заскорузлой ладонью, будто собираясь пасть Мордасову А.П. в ноги, взмолился: "Сан Прокопыч! Подсобляй!" Мордасов извлек из нагрудного кармана металлический рубль, протянул мужику: "Смотри у меня! Чтоб в срок возвернул!" Мужичок осклабился щербатым ртом, попятился назад, исчез из помещения задом наперед, будто краб в кепке, Мордасов похоже позабыл про чистенького сдатчика, обратился к пышнотелой девице в золоте: "Возьми у дедка башмаки. Небось - фронтовик?!" - повелительно вопросил Колодец и дед смиренно кивнул.

Шпындро ужаснулся: обстановочка! не дай бог кто из коллег засечет среди ребятни, сосущей убогие леденцы, среди старичья, стыдливо пытающегося всучить бывшие ботинки в продажу, выдав обувку давнего прошлого за сносную, еще годную, и так вырвать рублишко-другой. Столичный сдатчик возблагодарил бога, что оделся попроще, в трепанные джинсы еще мохеровой эры, когда только начинал жизнь выездного и взирал на уже побывавших за бугром яко иноки на святых или школьники-отличники на живого академика.

Колодец подмигнул приемщице-напарнице, подтянул рукав свитера и Шпындро узрел часы да каковские - в затылке заломило. Игорь Иванович-то им цену представлял и сейчас пытался уразуметь, какой путь проделала эта массивная кругляка под синеватым сапфировым стеклом: припер кто-то из воинства выездных для пуска в оборот.

- Граждани-и-н! - напевно протянул Колодец. - Вы чё? Вытряхивайте товар, или не мешайте людям созидательно трудиться!

Шпындро услышал мертвое шуршание разогретого пластикового мешка и вспомнил слова жены: "Не лезь в сдачу сам! Чем тебе Крупняков плох? Уже полтинник мужику, а всю жизнь в фарцовке, специалист экстра-класса". Игорь Иванович хотел было выкрикнуть: "Знаем мы ваших специалистов! Знаем, как у них к ладошкам прилипает!" Он еще подозревал, что у жены с Крупняковым и шашни водились, но молчал. Поди докажи, а скандал в семействе ему не на руку. Шурка-атаман, школьный дружок верно определил раз: "Хоть все кругом поразведутся, ты семью - так и протявкал семью - лелеять будешь, много вы с Натальей награбили. Как привидится, что распиливать выпадет, небось, сердце замирает!".

Колодец усек в миг, что нерешительный клиент разглядывает сквозь мутное оконце милиционера, по-гусиному вышагивающего через пыльную площадь.

- Не боись! - мигнул Мордасов А.П. - Тут не первопрестольная, усе схвачено!

Привычное - все схвачено - успокоило Шпындро, он-то знал цену спасительному - все схвачено - объединяющему людей определенного сорта и дарующему чувство покоя и уверенности в себе. Здорово, когда все схвачено. Вроде, как стена стоит, все об нее лбом стукаются, а ты проходишь - факир да и только, будто и нет вовсе стены, будто она из папиросной бумаги или марли.

- Схвачено? - недоверие мастеру, которым слыл Шпындро, зазвенело в голосе вместе с перезвоном побрякушек на груди пышнотелой приемщицы.

Опасливый комитент почти перелез через прилавок и увидел под ногами Колодца на табурете стопки железных рублей; тогда еще Шпындро не знал, что Мордасов ссужает ханыгам рубль за полтора на три дня - побочный промысел.

- Чё менжуешься? - Подбодрил Колодец. - Чё нанес? Не стесняйся!

Обращение на ты возмутило Шпындро: надо ж, гнус! и не представляет, как Игорь Иванович выхаживал в далеком далеке по шикарным улицам да сиживал в таких местах, что Мордасову А.П. и в страшном сне не привидятся, да чего сейчас-то надуваться, не дружбу же ему водить с Мордасовым, а гордыня делу не помога.

- Может ее опасаешься? - Колодец кивнул на женщину. - Своя! В доле, не боись. Так, Настурция?

По первости Шпындро решил, что ослышался: усталость, волнение, тряска на машине - это позже приспособился наезжать на электричке - а потом убедился: имя подлинное, так и записано в бумагах - Настурция Робертовна Притыка. Так оброс Игорь Иванович нужными людьми: Колодец и Настурция.

Более приезжий из Москвы в давний теперь уже день знакомства не тянул резину, вывалил ручки, пожалев, что мало прихватил, шапочку лыжную, из тех, что у него на антресолях аккуратно завернутые дремали числом этак под сотню, картинки рекламные с часами...

- Часы привозняк? - уточнил Колодец, - или фирма заряжает?

Шпындро в раздражении повел плечами: ишь ты, всё знают, фирма заряжает! Сделал вид, что вопрос не расслышал и только заметил, как усмехнулась Настурция. Вдруг эта пара на крюке, вдруг настучат? Вполне возможно! Шпындро сгреб ручки к себе, одну выронил на пол, наклонился и увидел снизу ноги Настурции: точеные икры, высокий подъем, туфли на тонком каблуке, а вовсе не тапочки, как бы он предположил.

- Старикан! - успокоил Мордасов. - Ты чё? Будто попой на оголенный лэп сел. Не дрожи! У нас вашего брата тьма перебывало, каждый кумекает только он во грехе. Жить-то надо! Всяк смекает: вот она чарующая разница цен меж буржуазным супермаркетом и родимым соцкомком. Значитца так. Ручки оплачиваю в зависимости от размера партии. Чем партия больше, тем скидку оптовую закладываешь круче. Часы сложнее, но учти, так-сяк, а подвинуться надо, мне свой профит дорог. Лыжные колпаки тащи без ограничений, капоры спортивные сейчас в ходу, полетят с песнями. Лакоста придержи, он кусается, если только для нас самих раздобудь подешевле. Оформлять не будем! Зачем твою фамилию светить! Ты ж выездной, небось? - Мордасов зажмурился и обласканный клиент отметил, что у Мордасова длинные ресницы и зажмурившись, приемщик напоминает кота после сытного обеда.

С тех пор и пошло. Товар Шпындро тащил Колодцу. Ездил на электричке раз в месяц, а если припирало, звонил Мордасову из автомата и сообщал свою нужду. Время летело, год к году, как костяшки на счетах...

Сейчас Шпындро, умевший приноравливаться к разным людям и угождать им любой именно данному типу лиц речью, размышлял, глядя на фирмача:

- Разумеется, преимущества очевидны. Комплектность... стыкуется с отечественными технологиями... Постараюсь разобраться быстрее, но... не скрою, есть и опасения...

Мутноглазый купец - попивает в Расее коробейный иноземец из слабовольных - кивал и улыбался. Шпындро про себя радовался, что теперь вошли в моду тонюсенькие часы: таких пару, а то и боле вполне можно упрятать в хлипкой папке с деловыми бумагами. Купец распрощался, пятясь выскользнул, как много лет назад ханыга в мордасовском комке под взглядом Мордасова. Купец давно уверовал: унижение оплатят сторицей, можно и погнуться.

До обеда Игорь Иванович к папке не притрагивался, а как только стрелки показали половину первого, рассеянно сунул папку под мышку и сбежал вниз к своей "шестерке", будто спешил перекусить в блинную на первом этаже ветхого особняка, славившуюся отменными соусами и похоже мясным, а не хлебным фаршем. Не доезжая метров пятисот до блинной, остановил машину и раскрыл папку, не забыв бросить опасливый взгляд в зеркало заднего вида: так и есть одна пара, две - не скупится, а тут в кармашке еще третья и - ба! - четвертая! Шпындро прикинул, что приобретет на внезапную тысячу и тут же увидел очки на кончике носа Колодца, услышал его с посвистом голос: "Чичас мы вам отслюним!", ощутил запах кожи потертого бумажника, заколотого английской булавкой, трухлявого, никак не предположить, что водившегося с сотенными.

Шпындро отыскал взглядом телефон-автомат, набрал номер магазина. Трубку цапнула Настурция; хоть и много лет прошло и Настурция не раз подтверждала делом, что доверять ей можно, бдительности Шпындро не терял, зацепил ушком трубки погнутый рычаг и потянул вниз, снова вложил двушку, зная, что теперь подключится собственноручно Колодец, так и вышло. Мордасовское "алло-о-э!" прозвучало так напористо и величественно, будто обладатель голоса царил в наиважнейшем учреждении, где решались судьбы страны.

Шпындро, не здороваясь и не представляясь перешел к делу. Баня... сегодня... в семь, что означало: сегодня в семь у ларька Союзпечати на противоположной от комиссионного стороне пыльной площади состоится передача товара.

Шапочку брать? По-прежнему величественный голос Мордасова уверенно преодолевал расстояния, пренебрегая низким качеством связи. Вопрос про шапочку означал: тысячное дело или менее того.

Брать! Шпындро снова подвесил трубку за, будто жеванное стальными челюстями, перекрученное ушко и уставился на исцарапанную гвоздем покраску кабины; восклицательные знаки похабных изречений напомнили о быстро утекающем времени обеда в частности и жизни в целом - опозданий Шпындро себе не позволял - "шестерка" рванула с места к блинной.

Обслужили споро и ласково: календари делали свое дело, а в этом январе Шпындро расщедрился - покос привалил обильный и одарил директрису тканым календарем с вышитыми золотыми нитками цифрами дней. За стол к Игорю Ивановичу никого не подсаживали и он вполне искренне отмечал: нигде в мире за рубль с копейками так не поесть. Чай ему заваривали с жасмином, не таясь, и обычные люди поводили заинтересованно, но и стыдясь, носами и делали вид, что ничего не замечают; сразу видно такому, как Шпындро, положено. Чего тут спорить! Костюм, осанка, галстук, медленные движения, промытость и благополучие производили сильное впечатление. Воспитанный клиент всегда протягивал заранее заготовленные два рубля, делая вид, что ожидает сдачи, а потом, будто вспомнив важное, махал рукой, мол, не надо, и поднимался, не забывая задвинуть за собой стул, как того и требовали правила хорошего тона.

Сегодня Колодец отмечал День возвращения, тот именно день, когда его должники, взявшие рубль, тащили полтора. Мордасов давно убедил себя, что перейти к рублевой, то бишь двойной, наценке - все ж инфляция ощущалась и как раз сегодняшний День возвращения обещал стать этапным. Первым появился Стручок - серо-зеленоватый мужичок в неизменных кирзовых сапожищах, обляпанных первосортной грязью даже тогда, когда уж месяц дождя не видывали. Колодец сбросил долг в ящик, смерил Стручка ласковым, но строгим взглядом, как учитель в школе, пекущийся о судьбах вверенных мальцов, но не слишком верящий в судьбоносную щедрость их будущего, наставил: "Стручок! Скажи братве - ужесточаю хозрасчет - теперь взял рубль, гони два и тэпэ. Жизнь дорожает и я не могу отклоняться от ее магистральных путей. Могут неверно понять..." Колодец хихикнул. Стручок молчал, с подошв сапог отколупывалась густо-коричневая грязь и рассыпалась в прах у кривых ног вечного должника.

Настурция ухватила совок, веник, демонстративно обмела носки сапог Стручка, и Мордасов присовокупил: "Где еще, Стручок, красивые женщины так за тобой станут ухаживать? Где?" Стручок покорно признал - нигде!

Мордасов выдал Стручку трояк. "Не забудь, в День возвращения пришлешь шестерик. И не митингуйте! Больше вас никто затаривать деньгой не прельстится, это я только, по доброте души, зная, что вам не на разгул, а болезнь у вас такая, а топтать больного человека - грех, все одно, что на лекарство зажать".

Настурция ссыпала грязь с совка в пластмассовое ведро, а Колодец уже вперился яростно в открывающуюся дверь. Туз треф возник бесшумно, будто влился, как жидкость. Прозвище заработал за крупно вьющиеся кольца смоляных кудрей, впрямь напоминающие трефовую масть. Туз треф - детина под два метра, в прошлом спортсмен, а теперь один из верных клиентов Мордасова, - мялся посреди комнаты.

- Та-а-к! - Протянул Колодец голосом, всего-то поколение назад предвещающим неминуемые розги, а то и шомпола. - Смотри, Настурция, нас осчастливил Туз треф. Невиданная честь! - Мордасов зыркнул на Стручка, застывшего в немом предвкушении расправы. - Мотай отседова, а то без тя алкашня к повестке дня приступит.

Стручок понуро застучал сапогами.

Туз замер, широко расставив ноги, и казалось, не приближаясь к прилавку, мог длиннющей рукой ухватить за шиворот Мордасова и без труда запихнуть в ведро, куда Настурция только что опорожнила совок.

Колодец извлек блокнот, толстый, в тисненном переплете, дареный Шпындро, сверил записи, открыл чернильную коробочку с пропиткой для печати, ткнул печать в фиолетовое чавканье и подул, будто вознамерился поставить магазинную отметину на лоб Тузу треф.

Настурция исчезла: мужчин надо оставить наедине. Заглянул некстати сдатчик вещей и Колодец гаркнул: "Приема нет! Бланки смылились. После обеда!". Клиент покорно притворил за собой дверь.

- Туз! - Колодец шваркнул в сердцах печать на открытую страницу журнала. - Ты пропустил три Дня возвращения! Подряд! Хамишь! Мне что, бегать за тобой? Может в милицию настрочишь?!

Туз мотал туда-сюда холщевую торбу, слушал, будто не его кости перемывали, вертел головой, проходясь глазами по верхам шкафов, мохнатым от пыли.

- Платить собираешься? - Колодец взгромоздился на высокий табурет. В дверь с улицы сунула нос подружка Настурции из магазина всякой всячины напротив, сообщила на бегу, что для Притыки имеется парфюм.

- И мне пяток упаковок пришли, - оборвал Колодец и вернулся к Тузу. С тебя пятнаха!

- Я взял-то пятерку, - ожил Туз треф и рука его юркнула в зев торбы.

- А штрафные санкции! - Загремел Мордасов. Все ж законно хороводиться со Шпыном, словечек поднабрался, глядишь и Туза проняло, что Колодец не матерно вразумляет, а ввернул резоны из далекого прошлого Туза, когда прыгун или швыряла тяжестей еще в приличных числился.

Туз охнув, будто проглотив стакан первача, выдернул из торбы никелерованный кран.

- Американский! Вишь, маде уса. Только не поет! А так все исполняет. В погашение долга. Такой кран сотню потянет.

- Ты чё сдурел! - Колодцу кран приглянулся и возмущение он выплеснул в педагогических целях. - Чё мне кран? На цепочку да на шею! Капусту гони!

- Титановый мерекали, - пробурчал Туз треф, - вечный...

- Вечный?! - взревел Мордасов. - На черта мне вечный? Я-то не вечный. Эх, Туз, - планомерно остывал Колодец, - к вам, как к людям, к братанам по невзгодам, а ты... клади сюда и запомни: День возвращения для всех один, как Пасха, как Первомай, ты мне свои порядки не устанавливай и брось крутню с компенсационными сделками, - опять возблагодарил выучку Шпындро, - взял монету, монету и гони!

Колодец погладил кран: куда ему? У него дома все стены в кранах! подарит кому нужному, или загонит, а за услугу попросит чего, всегда не хватает то одного, то другого, гонишься как за солнечным зайчиком, вот и накрыл, прижал ладонью, а глянь - зайчик уж над головой пляшет, снова тянись, соответствуй, иначе сомнут.

Настурция выглянула из-за желтой занавески, увидела кран, поняла, что наступило примирение и высоко подняв голову павой - перед Тузом треф еще не стыд покрасоваться, хоть и покореженный, а видный мужик, - заняла свое место за прилавком.

Колодец утратил интерес к визитеру, играл краном, как младенец новой игрушкой. Туз не уходил и Мордасов знал, что попросит шельмец в долг, но на помощь не спешил, пусть помается, привыкли, чуть что открытый кредит, пусть вобьет в башку - с Мордасовым не пофинтишь.

- Трояк дашь? - поборол смущение Туз, укоряющий себя, что не успел смиренно поклянчить еще до появления Настурции.

Колодец нагнулся, швырнул на прилавок три железных рубля и углубился в чтение журнала. Настурция нырнула за занавеси, вернулась с жбаном кваса, только что принесенного со станции бабкой Рыжухой, которой Настурция оставляла колготки для дочери, промышлявшей грехом в городе. Навроде жует их? изумлялась Настурция. Такое производство у ей, ответствовала Рыжуха не без смятения и регулярно доставляла ледяной квас об жаркую пору, а зимой, что бог с лотка пошлет.

Колодец лениво перевернул страницу, знал, что Туз треф без прощанья не уйдет.

- Возвернешь шесть! - Хорош кран, ничего не скажешь, так и хочется трогать каждую минуту.

Туз треф медленно осознавал приговор, торговаться не привык, но деньги не ворованные, с каждым днем доставались все труднее, опять же и горючее взлетело в цене, как стрелка на силомере в парке уйму лет назад, когда Туз треф в рот не брал и загонял стрелку под самый верх столба с делениями.

- Прием окончен, - Колодец рубанул ребром ладони по прилавку. Перестройка, Туз! Мы, как все, в едином порыве.

Пыльная комната опустела, Настурция хлебала квас: не боится Мордасов ничего, а она боится - деньги в рост! - тут надо силу духа иметь. Зато ты спишь спокойно, посмеивался Колодец, хоть и сам спал дай бог, из пушки пали, не моргнет. Или жить или бояться. Одно из двух. Давно они это обсудили с Настурцией. Притыка - девка заглядение, ей отовсюду валится, а Колодец вынужден заботиться о себе сам. Мордасов припомнил свидание, оговоренное со Шпындро, заглянул в бумажник - только девять сотен.

- Дай триста!

Настурция оторвалась от кружки кваса, полезла за деньгами.

- А лучше пятихатку, - поправился Мордасов, - выездного встречаю, у них семь пятниц на неделе и всегда им мало. Народец! Государственные люди...

- Не все же, - Настурция протянула деньги, припоминая пламенный роман с одним выездным позапрошлым летом.

- Не все? - взметнул бровь Колодец. - Если и не все, только со страху, как ты. Какую щель узрят, нырь в нее и пошел деньгу помпой качать. Понятное дело, если такие возможности только за то, что ты ездишь по белу свету, у всякого душа дрогнет. Не пойму, за что им такая привилегия?..

- Они языки знают, - попыталась оправдать Настурция.

- Языки?! Не смеши! - Колодец запрятал деньги, заколол бумажник булавкой. - Шпын вроде Туза, тоже тут мне читал инструкцию к плейеру, вроде как маде уса получалось, я все ж два курса откукарекал - кумекаю...

Мордасов затосковал: не кончил институт, не вырвал диплом, коптит тут, рубли ссужает, а такие, как Шпын страну представляют за пределами, тьфу! И рассказы их понапридуманные, насквозь фальшивые, а сам в пакет лезет и ручки пригоршнями на свет божий извлекает. Совмещаются же в одном и том же человеке идеалы прозрачно хрустальные и... ручки по пятерке загонять, а если паркер с допбаллоном меньше чирика ни-ни. Мордасов припомнил первое крупное столкновение с Игорем насчет одноразовых зажигалок, оба характер держали, завелся тогда Колодец из-за тайваньских часов, что Шпын отвалил ему в подарок. Такие не пользую, криво усмехнулся Мордасов, а за чертвертной толкну, если желаешь.

За четвертной? Шпындро побледнел и ни слова не говоря забрал часы Мордасов враз расшифровал разочарование спикуля, знал, отчего уныние: Шпындро этой парой пускал пробный шар и вышло, что тайваньские часы не товар, а Мордасов безжалостно добил: им цена трояк и тот рваный, даже детвора брезгует... Потом и сцепились в подсобке насчет одноразовок, орали до хрипоты, а Настурция бегала к Рыжухе за квасом, чтоб охладить крикунов; через месяц про ругань забыли и все покатилось, как заведено.

Языки!

Колодец помнил, как прошлым летом заскочил с Игорем по случаю к приятелю Мордасова на видуху попялиться, а там лента в самой середине фильма в разгар пальбы и напряжения вдруг без перевода пошла; Мордасов толкнул в бок Шпындро, мол, давай, толмач, разъясняй сирым, все притихли, Шпындро тяжело вздохнул, пробормотал невразумительное, а дальше напомнил рыбу, выброшенную на берег - только рот разевал да таращил глаза. Идиоматики многовато, пробурчал Шпын и сник.

Языки!

Мордасов еще раз проверил накрепко зашпиленный булавкой ветхий бумажник, любил старую вещицу, с ним начинал, из суеверных соображений не променял бы на чистого крокодила или змею, хоть и даром достающиеся. Бумажник Колодцу счастье приносил - факт, в нем вроде, как сила и везение его упакованы, вроде жизни Кащея в игле.

Языки!

Колодец глянул в упор - Настурция отвела глаза. Еще смущается, не разучилась. Колодец стащил очки, принялся протирать стекла замшевым лоскутом, перед глазами поплыло, в размытости очертаний возник Шпындро, высокий, худой, с улыбками на любой вкус, холодноватый, будто только что разразившийся многозначительно: такая у нас миссия... Миссия! Языки! Черт бы их побрал! Колодец нацепил очки на близорукие глаза.

- За державу обидно! - Потертый бумажник скользнул во внутренний карман.

Настурция вытаращила глазищи: Шпындро ей нравился и сейчас девица уяснила, почуяла женским нюхом, что гнев Мордасова направлен против неизменно вежливого, тихоголосого москвича. Настурция случалось мечтала, склонясь над пыльным прилавком, как вышагивает под руку с Игорем в далекой стране и блики с промытых до нереального блеска витрин скачут по ее лицу, она виснет на руке любимого крепкой, натренированной теннисными махами, и прилепляется к витрине и просительно показывает глазами, то на сумку матовой кожи, то на вечернее платье несусветной цены, Игорь поддается минутной слабости, заводит избранницу в дорогущий магазин, но, только завидев продавца, дает задний ход, молниеносно пересчитав, сколько же мелкого высокорентабельного при перепродаже товара можно приобрести вместо сумки, если приглядеться не очень-то и красивой, даже тяжелой очертаниями, определенно не пойдущей Настурции.

- Зинка про парфюм забегала? - Настурция откинулась и лицо ее приняло то надменное выражение, с которым Настурция встречала нескромные взгляды мужчин и с которым забиралась в машины ухажеров южных кровей.

Колодец откипел, посмотрел сквозь напарницу и вышел на пыльную площадь, через пять шагов налетел на тройку: Стручок, Туз треф и неизвестный. Глаза Стручка остекленели, но приподнять почтительно картуз не забыл, Туз треф приложил ладонь к лаково блестящим вихрам, отдавая шутейно честь, и бравый жест при тусклом взоре и опущенных уголках губ произвел жутковатое впечатление. Колодец бросил взгляд на пьянчужек, как рачительный хозяин на дойных буренок, и двинул к ресторану.

Шпындро после обеда вызвал Филин. Игорь Иванович шел к начальнику, прикидывая, по какому вопросу его тревожат.

Филин восседал грузно, громоздился над пустым столом, длинные седины с желтизной, руки в наколках - якоря, русалки, буквы... Пепельница полна окурков. Филина Шпындро не опасался: вулкан, изрыгающий вату, вот кто такой Филин, старик давно на кукане, размер подношений ему определен: повыше рубашки с бутылкой пониже магнитофона, медианное значение плюс рыболовные снасти.

Шпындро правила игры соблюдал: постучал, сел только по кивку, раскрыл тонкую папку.

Филин закурил "Беломор", был в этом свой шик, все иноземельными смолят, а тут запах народный, глубинный, определенно шик.

Филин распечатал новую пачку, внимательно изучая карту, будто завтра ему предстоял тяжелый переход по каналу, а то и бой в тех местах; папиросу мучал долго: вытряхивал табачные крошки, мял мундштук, стучал о полированную поверхность, то одним концом папиросы, то другим, наконец, воткнул беломорину в рот и Шпындро обратил внимание, что на нижней губе Филина трещина и даже кровит похоже.

- М-да... - Филин пошарил в поисках зажигалки, подчиненный щелкнул своей: сам не курил, но зажигалку в кармане таскал, как раз для таких вот надобностей.

- М-да... - Филин окутался дымным облаком. - Анекдотцем не побалуешь?

Все знали, что Шпындро умел веселить начальство, не простое уменье, требующее не малой работы над собой; рассказывал анекдот с перцем, зная, что Филин благоволит зубоскальству крутого замеса.

- М-да... - Филин не рассмеялся, Игорь Иванович посетовал - анекдот знать не в масть, накладка вышла, но особенно не занервничал, подумаешь, другим сейчас перекроет из беспроигрышных. Филин выслушал и второй, внимательно, сквозь дымное марево выныривали порознь то глаза Филина, то приплюснутые уши, то шапка седых волос.

- М-да... - Филин так и не расщедрился на смех, вывалил пепельницу в урну и загасил окурок с невиданным тщанием, будто от того, как он расправится с бывшей папиросой, зависело, будут ли в мире еще пожары или нет.

Тянет время! Шпындро узрел, что папка на коленях лежит вверх ногами и бумаги в ней тоже. Что затевает кабан? Шпындро некстати закашлялся от дыма.

- Горлодер? - Участливо осведомился Филин и непонятно становилось узрел ли он, что перед вызванным на ковер бумаги лежат вверх ногами или нет. - М-да... - Филин вытащил вторую папиросу и ритуал полностью повторился. Вошла секретарь. Филин вытянул ладонь, помял большим пальцем левой руки пальцы правой, будто прикидывая, не пора ли стричь ногти.

- Мы заняты... пока... пусть обождут...

Секретарь вышла.

Шпындро чувствовал себя неуютно: неужели что просочилось? Так он и думал, однажды начнется, и тот же Филин не подсобит, будет топить и распекать на собраниях, бить в грудь, каяться, что проглядели. Или жить, или бояться! Так говаривал Мордасов. Алчному Прокопычу что? У торгаша амплуа не из престижных, хоть и денежное. Тут же есть, что терять, тут, как у саперов, раз ошибся и... вся свора набросится, искупая в ярости воя собственные грешки.

Кресло под Филиным заскрипело, за спиной хозяина кабинета сияли корешки привычных томиков, ни разу не тронутых, даже ключ от застекленного шкафа давно потерялся, во всяком случае Шпындро не примечал его уже не один год.

- Ты вот что... - начал Филин и умолк.

Шпындро пытался понять: знает что или нет. Признаваться ему, конечно, нельзя, никак нельзя, тут поспешность смерти подобна, недаром Колодец вразумлял: никогда не сознавайся, последнее дело, только говорят, что послабку дадут, дуля! Накрутят не крякнешь, все отметай, а ежели припрут вчистую, что ж... пришла видать пора по счету платить, утешайся, что и тебе выпало Матросовым себя испытать.

Может жена Наталья где прокололась? Не раз и не два твердил ей: гони своих девок взашей, весь этот Мосгорспикульпром, не оберешься с ними, разве это люди? сначала возьмут, деньги заплатят, а через неделю вещь возвращать! где такое видано? К чести Мордасова за тем не водились такие безобразия, у комиссионщика, как и у коллег Шпындро, вырвать согласие, что покойника у смерти, но уж, если решили, согласовали, тогда свое слово блюди, есть же в каждом деле этика. Наталья! Наталья! Может с Крупняковым неприятности, он же занялся продажей их машины и, хотя все давным-давно отлажено до мелочей, вдруг сбой и не предугадаешь какой.

Филин снова потянулся к пачке папирос, подчиненный не выдержал:

- Случилось что, Николай Сергеич?

Филин принадлежал к старой школе, не привыкшей, чтоб в их кабинете их же и вопросами гвоздили, поперхнулся, начал заливаться волной удушливой красноты, поднимающейся снизу, от толстой шеи, распирающей ворот рубахи.

- Много курю, - Филин потрогал подбородок с нежностью и опаской, будто у него нарывала челюсть, вопрос подчиненного повис в воздухе.

Умеет увиливать, когда надо, старый лис. Шпындро успокоился, не могла Наталья без него дать ход делу с машиной. Может, что по линии Колодца? Не похоже. Другие вон как неосторожны - торги чуть ли в открытую - и в ус не дуют, он же давно отладил каналы сбыта, протирает их методично, смазывает, не ленясь, прокола не должно быть.

- Смешной второй анекдот, - ожил Филин, - х-м... муж, как всегда, последним узнает... х-м... вроде меня, я вот тут узнал, ты... - и снова молчок.

Сердце Шпындро замерло и вдруг понеслось опрометью: добивает рыбачок, точно, с рыбами поднаторел водить на лесе, зацепив крючком за губу. Узнал! Что узнал? Тянешь, прикидываешь, Филин. Мало я тебе перетаскал, всего и не упомнишь теперь; от себя отрывал, пустил бы в дело или в переплав - никак не меньше четверти машины, а то и половины приплыло бы... взять хоть набор кожаных галстуков - пять штук - королевские! чего там, теперь такой не купишь ни за какие коврижки и ни разу не видел подноситель на Филине тех галстуков, таскает двухрублевый, лучевский, жеваный-пережеваный и сыновей у Филина нет, две дочери, выходит Филин те галстуки сам в переплав пустил или переподарил кому понужнее; сам Шпындро знавал эту практику, переживал это чувство, вроде и жалко из рук выпускать, а вроде и самому досталось бесплатно. Или зажигалки в резном футляре, красавицы, ход плавный, пьезо, огонек аккуратный, будто рисованный и поверхность отшлифована, хоть языком лижи...

Над Филиным заклубился дым, казалось, пожелтевшие седины начальника переполнены табачной отравой и вскоре из желтых станут коричневыми.

Филин умел особенным образом не молчать и не говорить, а издавать хрипы и мычания, будто прочищал глотку от мокроты или пытался унять першащее горло: Х-м... ы-ы... м-м... ыы-хм...

Узнал! Что? Неужели? Взмокли подмышки, ворот рубахи внезапно стал мал, врезался в разгоряченную кожу, обдавало жаром и страхом. Шпындро должен был винить другого и лучший объект, чем жена, в голову не шел.

Наташа Аркадьева - фамилию сохранила свою - считалась и не без причин женщиной многосторонних дарований; способности ее не имели касательства ни к музыке, ни к литературе, ни к науке или любой другой области деятельности, способности ее целиком сосредоточивались на умении жить и тут она могла поучить многих. Миниатюрная, гибкая, с отменным вкусом, с неизменно блестящими черными глазами, пользующаяся яркой помадой и давно оценившая преимущества безапелляционного тона Наташа Аркадьева исходила из двух очевидных - во всяком случае ей - посылок: первая - жизнь одна и вторая - не победить, значит проиграть.

Сейчас супруга Шпындро терзала телефон, обзванивая бездельных советниц - жен таких же выездных, как Игорь; их неформальная группа сформировалась давно и допуск в нее новеньких был сильно затруднен: никогда не знаешь, что выкинет новичок. Верховодила в группе Наталья. Лидерство определилось сразу и было подарено ей без борьбы, хотя тлеющие бунты ей приходилось изредка подавлять резким окриком или того хуже осмеянием костюма неосторожной смутьянки. Последний способ срабатывал безотказно, недаром Наташа годами внушала подругам: женщина есть то, как она выглядит.

Моя квелленекермановская рать - величала Аркадьева подруг. Сейчас с одной из ратниц бурно обсуждались выкрутасы тряпишного ценообразования и жадность приобретателей, не желающих понять, как все дорого за границей.

- Представляешь! Я ей называю из какого магазина, а дурища хихикает... идиотски... Ей хорошо, ее боров на овощах сидит. Мандариновый царек! В прошлую субботу назюзюкался на водохранилище и признался, что две алки с грушами налево толкнул. Не знаешь Алку? Чья жена? Да ничья! Фургон такой, зелень да фрукты возит, на боку написано - alca - а ты думала Прохорова всплыла? Теперь не всплывет, папеньку, как поперли, так окно в Европу захлопнулось. - Аркадьева посерьезнела. - Ты Машке скажи, не хочет, пусть не берет, мне что, у меня вон просителей запись идет. Это ты ей! А вообще-то всучи хоть кому. Машину покупаем, сейчас стог собираю, соломинку к соломинке, то бишь рублик к рублю. Ой! - крик, трубка шмякнулась на рычаг. Аркадьева не опаздывала на работу, надоел треп и она разыграла срочность выхода; фальшь Аркадьевой, доведенная до совершенства, казалось вполне естественной. Службу ее обременительной никак не назовешь. Администратор в одном из творческих домов столицы: приход вольный, уход тем более - для нее, не для всех. Директору дома тоже нужны календари и прочая дребедень: две заноски в год и служи по вольному расписанию; к тому же на клапане сидишь - билеты на вечера, на просмотры, тоже статья дохода и удобрения для огорода, на котором Наташа любовно растила связи.

Много ли человеку надо для счастья? Чтоб помнили! У Наташи имелся кожаный бювар-поминальник с датами рождений, памятными днями и юбилеями любых металлических оттенков - от медных и серебряных до золотых.

Какая вы внимательная, Наташенька! Что вы, Марь Пална, как можно забыть, я вас так люблю. И Степана Сергееча! Такой широкий, такой... ворковала самозабвенно, натурально, не могла найти слов и смеялась заразительно и искренне.

Наташа расчесала волосы, оглядела себя в зеркале, приготовила рубль для частника, больше никогда не давала, хоть на Марс ее вези, считала, что она сама награда и у мужика за рулем не повернется язык возмущаться; за годы и годы рублевой езды Аркадьева ошиблась лишь раз и то до послушной доплаты не опустилась, поджала губки, выскочила из машины и, еще не успев захлопнуть дверцу, прошипела в щель - жлоб!!

Долго ждать не пришлось, машина устремилась к обочине почти с осевой, резко сбрасывая скорость и поднимая задними колесами пыль. Наташа юркнула на переднее сиденье и, высоко задрав юбку, оголила колени.

Колодец обедал степенно. Начинал - и это при обильном столе непременно с черной корочки, вымазанной горчицей, ритуал пришел из детства и для Мордасова считался незыблемым; вообще Колодец любил создавать опоры бытия - неприступные твердыни собственных обычаев: бумажник старый и зев заколотый булавкой... любую трапезу начинать с черной корочки под горчицей... баня только парная, без всяких там финских выкрутасов и, чтоб веник непременно из березовых веток, собственноручно ломанных Мордасовым в пристанционном лесочке и ждущих своего часа-времени на мордасовском чердаке.

Горчица случилась жестокая, вышибла из Мордасова слезу, пришлось промакнуть подглазья салфеткой. Официант Тёма - по ресторанному Боржомчик - высшим шиком считавший осведомиться: боржомчика не желаете? навис над Мордасовым.

- Всплакнулось? Ба! Товарец знатный мимо проплыл?

Колодец хотел отбрить официанта, пусть знает свое место, но лаяться не хотелось.

- Боржомчика занеси, Тёма! Горчица у вас на скипидаре, что ли?

Официант кивнул на четверых в ондатровых шапках и бывших белых халатах, трапезничающих через три стола, нагнулся и прошептал:

- Слыхал, эти-то кураги десять тонн продали на рынке, а курага под чирик кило. - Боржомчик распрямился и, уже ни к кому не обращаясь, добавил: - Интересуются магнитофонами и телевизором оттедовским. Подсобишь?

Колодец знал, что Боржомчику за наводку полагается от обеих сторон: куражиный люд, судя по довольной ряшке Боржомчика, его уже зарядил; Колодец нехотя выудил пятерку и расставаясь с ней не без жалости, размешивая ядреную горчицу короткой ложечкой, присовокупил. - Ты им намекни, что лучше моего товара не найдут... и пусть не жмутся. - Колодец нервно повел плечами. - Десять тонн кураги. Надо ж! Поди целую рощу абрикосовую пересушили. Смекай, Боржом, была роща и нет. Вся курагой вышла. Народец разумеет, будто сердцу от кураги помога, калий для мышцы... Придурки! Сердцу только один фрукт помогает - покой! Вот если б где рощу покоя вырастить, навар приплывет, закачаешься!

Боржом упрятал пятерку, принес бутылку минеральной, застыв на мгновение рядом с ондатровыми шапками, Колодец увидел, как четыре головы повернулись в его сторону, уткнулся в тарелку и залил пахучей солянкой недавние горчичные ожоги.

В противоположном конце зала мелькнула Настурция на пару с Зинкой из парфюмерии. "Заметили меня, а вид делают, что нет". Мордасов не отрывался от солянки, подцепил маслину, велел Боржомчику подсыпать их пощедрее. Странная Настурция женщина, брать не стесняется, свою копейку выжимает из камня, а притом не лишена романтичности. Колодец припомнил позапрошлогодний флирт Настурции с выездным, вроде Шпына. Ишь, как запал ей всадник на двадцатьчетверке, чуть не полезла защищать их загранбрата. Хотел ей Колодец науку преподать: "Слушь сюда, Настурция! Это здесь Шпын либерал да демократ, а в их кругах, чтобы усвистеть подальше да на подольше знаешь, скольких порешили? Не буквально, дуреха! Чего глазищи круглишь? Не буквально! Мало что ли у нас способов понапридумано извести ближнего. Не активен на базу два раза опоздал политучебу пропустил... Это все мелочи, а еще припечатают где-нибудь сквозь зубы: не наш человек! и не отмоешься ни в жисть, а попытаешься отстоять себя, загогочут в голос оправдывается! заюлил! Значит и впрямь виноват. Спроси в чем? Не ответят! Виноват да и только! Вроде две породы людей мы вывели - одни всегда виноваты, другие всегда нет. А возьми к примеру Шпына, какой от него прок державе? Он тут мне вправлял раз про важность своей работы. Когда содрал так, что видать и его пришибло от собственной алчуги. Чего-то он там подзакупил, а ты видела, лежит нераспакованное на подъездных путях к станции уже который год, все проржавело, мальчишки доски обдирают. Возникает вопрос. Отчего те, кому закупили, товар не востребуют? Или вроде Шпына мудрецы не то закупили, или позабыли сообщить о покупке или не понимаю я, и не возражай привычно. Знаю... знаю У нас ничего никому не надо. Коли так, зачем такую важность на себя напускать. Думаешь, я не смог бы на месте Шпына сидеть? Может и честнее б был, хотя вряд ли. Система! Я вот чё те хотел прояснить. Шпын уже скоро два десятка лет разъезжает. Выходит, пережил сколько эр первоначального накопления? Считай! Болоньевая эра - раз! Мохеровая эра - два! Кримпленовая - три! Железяки играющие четыре! Кроссовно-адидасовская эра - пять! А ты хоть одну эру пересиди за бугром и уже на всю жизнь... упакован, а здесь бьешься, вся рожа в шишкарях, а еще ручки не брезгует таскать. Не жалей их, Настурция. Алчный народец, дошлый! Ты его представь на собрании, речугу толкает: товарищи! в обстановке нарастающего... товарищи! мы должны еще выше нести... товарищи! думаю, что выражу общее мнение... а после собрания ручки в пакет, туда же часы и другое, что бог пошлет, и к Колодцу на прием. Уважаемый товарищ Колодец, примите - не скупясь - и прочее... ха-ха...

Мордасов, человек эмоциональный, увлекся внутренним монологом и расплескал солянку, золотистая капля запятнала рубаху. Мордасов стянул очки на кончик носа, дотронулся до жирной отметины на полотне с опаской, будто к насекомому, к тому же ядовитому, вот-вот ужалит.

Боржомчик егозил вдали с подносом. Мордасов отпрянул от еще дымящейся тарелки.

- Эй! - Выкрикнул он официанту и только потом сообразил, что вряд ли Боржомчик чем поможет. На крик кукольно повернулись четыре головы в ондатровых шапках, масляные глаза ощупали с макушки до пят вроде безразлично, а вроде и цепко. Курага, курага! Мордасов сыпанул соль на ладонь, растер по пятну. Курага она, конечно, на плаву держит. У каждого своя курага: у Шпына ручки да зажигалки, да те же календари, не раз пристраивал по десятке, а если из страны Восходящего солнца с эмалеволикими девами в кимоно, то по четвертному - только заноси. Ишь ты, сумеречно усмехнулся Колодец, ну чистые туземцы мы стали, ручки дерьмовые, календари, мишура с наклейками, ну чем не стекляшки да бусы на берегу Маклая... Стыдоба!

Всяк выжимает из подношения судьбы. У Настурции место не без дохода да вприплюсовку знойность необоримая. Боржомчик тож не с пустыми руками со службы топает. У бабки Рыжухи дочь на промысле, хоть и не почетном, зато обильно кормящем, да и от кваса отколупнуть случается, ну и он, Колодец, свою делянку расчистил и пашет-перепахивает.

Вот и вся курага! Жизнь одна, не ты - так тебя.

Мордасов никогда не видел жены Игоря Ивановича, не согласовывал с ней взгляды на жизнь - откуда ж похожесть? - выросли в одно время, и время их слепило по единому образу и подобию; а сведи их вместе, друг от друга нос стали б воротить, вроде разные люди из непересекающихся слоев, наиотличающиеся, как только можно, а на поверку один помет, просто к разным сосцам припали и до поры не встречались под материнским брюхом.

Аппетит пропал, Мордасов поковырял вырезку, успев довольно отметить, что только ему поднесли такой харч, остальные утешались лжекиевскими, почитай, из чистого хлеба, обильно пропитанного маслом. Горошек Мордасов сгреб в одну сторону, красную капусту в другую. Ишь куражиные ходоки, нет-нет да скосят на него глаза, прикидывают, как повести себя в торге, как не прогадать да не обмишуриться, и впрямь жулья развелось - половодье, отметил Колодец хмуро, но не без протеста, причисляя себя к малопочтенной, зато массовой категории тружеников.

Настурция и Зинка-галантерейщица громко смеялись и Мордасов видел, что все мужчины в ресторане не оставили без внимания появления Настурции. Колодец числился вроде поверенным во всех делах Настурции; как-то сразу в друзья себя оба определили и Притыка без стеснения пользовалась связями Колодца: обменными, путевочными, ремонтными; тем, что парятся с ним врачи, помогающие женским бедам без трехдневных хлопот. Всякое-разное случалось и Колодец выручал.

Мордасов положил деньги на стол, прижал перечницей: и Зинка к Настурции тянется, думает, и ей, мышиной рожице, перепадет мужского внимания в компании Притыки. Соображает! Мордасов поднялся, прошел мимо куражиного люда, как князь мимо дворовых, высоко держа голову и, принюхиваясь, будто ожидая уловить непривычный запах.

Настурция сидела в вольной позе и ее совершенства многим едокам служили десертом. Колодец кивнул девицам, заглянул на кухню, велел заготовить пару банок красной икры. Без наценок! предупредил он и пригрозил: не то я тоже введу тарифы, запляшете почище японцев. Мордасов внимательно читал газеты и трудности японского торгового наступлени переживал, как свои; прижали самураи американцев, пусть! пусть попривыкнут янки, каково это на вторых ролях от рождения до смерти.

Наташа Аркадьева заехала к Крупнякову по делу. С машиной пора решать. Крупняков напоминал владетельного помещика, вальяжный, косая сажень в плечах, в длинном махровом халате, с усищами и всклокоченной сивой гривой. Крупняков во всем старался соответствовать своей щедрой фамилии: говорил раскатисто, движения не скованные, размашистые, удаль в каждом жесте, смех, будто ложкой по днищу медного таза наяривают, даже хрустальные подвески дворцовой люстры оживали и мелко подрагивали в тонком перезвоне.

- Наталья! - Кричал Крупняков и при его габаритах умудрялся ужом виться вокруг жены Шпындро. - Прелесть моя! Вот сюда садись, нет сюда... или сюда... чтоб я тебя видел во всем твоем великолепии. Царица! Нет, в кресло не садись, только вчера выудил, буду реставрировать. А, креслище?! Под королевскую, доложу я тебе, попу! Перетяну набивным бархатом, упадешь! Это тебе не деревяшка лопарей. Искусство, мать, вечное и нетленное. Не зацепись колготками, мне тут еще не отшкурили. А диванище?! Абзац! Ну я его пас, ну умасливал девок. У меня дружок есть, на охоту ездит, кабанчиков бьет, лосей, птицу, все уверяет, мол, охота такая встряска, такая... я ему пробовал растолковать, что охота на диван почище, чем на слона или льва в Африке, не верит. Я, вот говорит, на овсы... на медведя и невдомек ему, что диван отловить ни с каким медведем не сравниться, опять же украшение быта плюс вложение...

Аркадьева знала, что тарахтением Крупняков всего лишь маскирует растерянность: не сподобился выкопать клиента на машину и упускать верхушку, что в руки плывет, резона нет. Хозяин притащил кофе и вазу с курабье. Наташа машинально отщипнула кусок, сухой, перележавший свое пахнуло мышами и затхлостью погреба. Аркадьева знала - с Крупняковым можно и не церемониться.

- Курабье в наборе с креслом шло? Восемнадцатый век?

Крупняков загоготал, в попытке исправить оплошность выудил коробку привозных конфет.

- Прелесть моя! Ты ж знаешь, холостую который год, недогляд вышел с курабье, извиняй! Для уборщиц придерживаю, попалось под горячую руку. Миль, как говорится, пардон! Не по злобе, моя прелесть, а вот погляди, Крупняков боялся насупленности Аркадьевой, пытался отвлечь, сбить пламя предстоящего объяснения, - лампу справил, вазон датского фарфора, абажур золотого шитья, настоящий, не фуфельный, как императорские короны вышиты? а? Волшебство!..

Крупняков успевал следить за настроением Аркадьевой и видел, что его тактические маневры проку не приносят.

Аркадьева резко поднялась, ваза с курабье, соприкоснувшись с развевающимися одеждами гостьи, заскользила к краю столика.

- Ой! - По-детски вспеснул руками Крупняков и бросился спасать вазу. - Хрусталь ручного гранения! Царица моя! Мамина ваза, фамильная, тут одного серебра приляпано - мне на старость хватит. - Крупняков захватил в ладонь три печенья и запихал в рот, прожевал, по-клоунски скорчил гримасу. - А еще ничего печеньице, ты зря, третьего дня покупал у Елисея...

Наташа подошла к окну: хороша квартира у Крупнякова, вид закачаешься, досталась по наследству, отец Крупнякова и впрямь числился до войны крупняком, а сын в спекуляцию ударился, достиг не малого, имел общемосковскую репутацию, в кругах посвященных котировался, мог достать черта в ступе, а мог отдельно черта, отдельно ступу, как пожелает заказчик. Значит, нахватал дел и до машины ее Игоречка руки не доходят.

- Крупняков, - Аркадьева внезапно обернулась, - не морочь голову, мне ждать не в жилу.

- Опять едете? - тоскливо вопросил, побито: сам отсидел в молодости и уж знал, что ни в жизнь не выбраться на лазоревые берега с редчайшей мануфактурой на каждом - это ж надо! - углу.

- Прекрати клоунаду, - оборвала на полуслове, - соображай, ехали бы, зачем машину менять на новую?

Крупняков заломил руки притворно, в душе потеплело: ишь Наталья, сколько тоски прозвучало в твоем "если б ехали". Крупняков навидался такого люда, господи сколько же их прошло через его руки, веди он записи, целый отдел кадров посрамил бы да какой, и каждый проситель с двойным дном: на работе пламенный борец за счастье народов, а в дому Крупнякова клиент, кому что, купи-продай, достань то да это и, конечно, на равных вроде, в друзьях все, но Крупняков понимал, держат дистанцию, он-то не выездной, с чревоточинкой, а вкладчики - кто во что - с паспортами, синими, зелеными, черт их знает с какими еще. Тому мебель и чтоб непременно в сохранности, тому дачу и чтоб не дальше тридцати верст, и чтоб газ, унитаз и гараж, тому для жены украшения... вон в ушах Натальи молитвами Крупнякова серьги; уж лет десять, как спроворил, уговорил одну старушенцию, заплатил божьему одуванчику сущие гроши, а Наталье впарил за десять тысяч, думал обобрал до нитки, а вышло-то по истечении лет, что чуть не в подарок отдал. Эх, время! Мало тебе, что к могиле подталкиваешь, так еще из нажитого воздух выпускаешь, имел гору, а глянь осталось щепотка - гол, как сокол, будто надувной матрас резанули.

Аркадьева перехватила взгляд Крупнякова, дотронулась до серьги, в сапфировом кобошоне тлела синяя искра. Аркадьева припомнила те тягостные торги. Она сидела здесь же у Крупнякова, а Игорь страховал внизу в машине; в ту пору сам Шпындро еще заявлял: "Я в эти дела лезть не желаю", но заявлял все реже и голос его звучал все глуше, менее уверенно. Наталья принесла деньги в сумочке, держала ее, прижав к груди, и в распахнутой спальне Крупнякова ей чудилось чье-то присутствие, и зная, что в этой квартире есть черный ход, она ужасалась: вдруг по голове ба-бах! деньги отберут и деру, уйдут черным ходом, а Игорь так и будет елозить в машине. Тогда все обошлось без волнений, если не считать самих торгов. Крупняков бедняга умер бы, узнай что Наташа привезла пятнадцать тысяч, смирившись с их потерей в уплату за серьги; бились яростно, четыре часа Игорь караулил внизу, два раза Наталья подходила к входной двери, гневно сбрасывая цепочку, три раза Крупняков упрятывал серьги в коробочку и в сердцах с грохотом задвигал ящик комода в бронзовых накладках. Сколько воды утекло...

Аркадьева подцепила конфету - дорогая, коробка из приличного магазина, Моцарт-кугель.

- Вот что, моя прелесть! - Вперилась Крупнякову прямо в глаза, зная что тот не выдерживает прямого взгляда. - Я тебе не дура первого выезда, нахапал дел - прожевать не можешь! Двигай мою тачку или заберу. Аркадьева демонстративно запустила руку в коробку и сыпанула во вместительный накладной карман пригоршню конфет. - Девочкам... на работе, - пояснила любезно и медленно отошла к окну, зная, что Крупняков к ней до сих пор не равнодушен. - И вот еще что... кушетка, которую ты мне втюхал за антиквариат, на поверку вышла самотес, сколотили умелые ребята в дачном сарае или в гаражике в выходные. Эх, Крупняков, обманываешь беззащитную женщину...

- Ну... нет... не думай... я... - Крупняков стеснялся самозабвенно, набрал воздуха, округлил щеки и хоть и не стеснялся лишних хлопот с перепродажей некстати всплывшей кушетки, не хотелось и терять проверенного клиента, - могу забрать, тащи обратно, у меня тут один с юга ходок при виде гнутых ножек да грифонов на подлокотниках аж дрожит.

Аркадьева вышла, оставив Крупнякова без ответа, пусть помучается, Крупняков знал, что они с Игорем давно в Москве, а значит скоро в путь-дорогу, есть над чем подумать: снова заработает помпа инопоставок.

Филин любил людей манежить и сейчас не собирался отпускать Шпындро, хотя не раз уж отметил, как подчиненный морщится от едкого дыма. Парень! Мне б твои года. Филин засмолил очередную папиросу, ушел бы на пенсион, да две девки на шее, обе не замужем, одеть да обуть - проблема, да и приручил их как на грех выделяться. Беда. Погонят его скоро, ох погонят, по глазам видит и тех, кто выше - вертикальных загонщиков и других по горизонтали, народ тут чуткий, улавливает малейшие колебания, годами дрессированны.

Дым привычно щекотал ноздри. В голове Филина мелькали карточные комбинации, преферансист милостью божьей, карты только выложат на стол масть к масти, а он уж видит все варианты, за то и начальство привечало. Какой игрок! Сам Алфеев отмечал.

Филин любил сумерничать в рабочем кабинете, склонившись над столом, на белом листе бумаги рисовал таинственные цифры и значки: 9т, Вп, Кб, что означало девятка треф, валет пик, король бубей... Филин выписывал на бумагу десять комбинаций и заходящих в кабинет мог неожиданно попросить: назови две карты! .?. Любые две. Филин щурился и вошедший выкликал две карты - прикуп. Филин запускал в схваченные желтизной седины корявые пальцы, ерошил волосы, мог и крепко сказануть при мужиках и вздыхал облегченно или мрачнел, смотря по тому, легла карта прикупа или нет.

И сейчас Филин в строку выписал десять карт, полагая что Шпындро со стула у стены кажется, что Филин делает пометки в переписке и неожиданно потребовал, разглядывая весьма сомнительный мизер:

- Назови две карты!

Шпындро весь в переживаниях, еще терзаемый худшими подозрениями не уловил смысла просьбы, хотя играл сам, взгляд его блуждал беспомощно по стенам, натыкался на обязательные портреты, на цветы, на вымпелы с выставок, равнобедренными треугольниками свисавшие в прогалах меж шкафов.

Клуб дыма распухал на глазах джином, намаявшимся в теснинах бутылки, щипал веки и в довершении всего вещал человеческим голосом, требовательно и с нотками раздражения:

- Назови две карты!

Шпындро ругал себя за растерянность, сколько раз корил за раболепие перед начальством, нет, не давалась ему завидная легкость общения с вышестоящими, как Кругову, умудряется же человек не грубить и не терять достоинства. Кругов негласно считался его конкурентом, оба пахали одно поле, работали с одними фирмами, считались специалистами одного профиля. Вид усмехающегося Кругова ожег, будто кнутом стеганули, Шпындро собрался, уперся взглядом в настенный календарь, узрел красную воскресную семерку и выпалил:

- Две красные семерки.

- Бубна и черва что ли? - Голос Филина дрогнул от радости. Две семерки! Две хозяйки! не мизер вышел - классика. - Филин важно отложил папиросу, посмотрел на глашатая прикупа, задумчиво, примериваясь, вынашивая намерение высказать нечто важное, и впрямь прошелестел тихо по-отечески:

- Хороший ты парень. Сколько лет наблюдаю за тобой, собранный, деловой, честный... - Филин поперхнулся, как подумалось Шпындро намеренно и лишь потом осенило, что во всем виноват дым-горлодер. - Наш человек.

Сразу отлегло и стало смешно: боялся? чего? дурья башка! Можно подумать он один подторговывает, многие уж и не скрывают, так и рубят с плеча: поеду-подлатаюсь, дыры позатыкаю, а дыры-то безкрайние, расползаются, как на капроне.

Филин тяжело выбрался из кресла, оказавшись в полный рост неожиданно маленьким, в засборенных брюках, с толстенным животом, с трудом подпираемым натянутым до предела ремнем; передвигался Филин медленно, расставляя носки широко в стороны, как балерина, конец галстука на его животе лежал почти параллельно полу, Филин добрел до угла стола, выгреб из пластмассового прибора пустой коробок, два раза подкинул, поддав большим пальцем так, что коробок стал вертикально.

- Вишь, еще рука чуткая, - хитроватые глаза скосились на живот, - не гляди, что меня так расперло, это сейчас, а молодовал, как травинка.

Шпындро попытался представить Филина травинкой, едва не рассмеялся, вовремя сдержался, давно усвоив, что в вельможных кабинетах лишнее позволять опасно, лучше смолчать, пускай нахмуренным сочтут, лишь бы не легковесным, попривык, что насупленным людям, будто придавленным грузом особенных забот - вот только каких никому не ведомо - легче живется, вроде значительнее они, весомее, и все их медлительную угрюмость принимают за надежность и несомненную полезность делу.

Филин вернулся к креслу, оперся о спинку, растопырив локти.

- Ты сколько уж как возвернулся?

Снова обдало жаром - непосвященному не понять, что означает такой вопрос, Шпындро знал: вопрос вопросов, такой вопрос, как ворота крепости, если его задают, жди - вот-вот ворота распахнутся и тогда... долгожданный отъезд, проводы, ненатуральные сетования близких, такой же пробы качания головами друзей и знакомцев, не раз он переживал эту лихорадочную, предотъездную пору, дарившую ощущение перерождения, предвестия неизведанного, как в молодости, когда ждешь неведомого, ждешь изо дня в день, не допуская и тени сомнения в разминке с грядущими чудесами.

- Так сколько? - Филин опустился в кресло, жалобно пискнувшее под телесами.

- Два года, - неуверенность сквозила в голосе ответчика, двух лет еще не набежало, но... к тому шло.

- Х-м... - Филин сощурил глаза, подумал о дочерях: эх, девки-девки! приходится из-за вас лицо терять. Шпындро знал, о чем думает Филин, и оба знали, что каждый читает мысли другого.

Теперь Игорь Иванович судорожно прикидывал тактику, зря переполошился, думал, понадобится оправдываться во грехах, а вышло иное, Филина он особенно не опасался, старик сам замаран, но допускал, что Филин исполняет чужую волю, волю тех, к кому Шпындро доступа не имел и про которых только слушал не слишком лестное, но точно не знал, не мог утверждать, мол тоже, берут. Понятно, Филин хочет выжать из ситуации все. Объяснимое желание, Шпындро и сам поступал так всегда, он даже прикидывал следующую фразу Филина: х-м, есть несколько кандидатур или х-е..., а Кругов-то, что у нас поделывает или... обстановка сейчас сложная, сам знаешь. Это последнее сетование всегда работало безотказно. Кто ж признает, что не сложная, тогда и сам вроде в игрушки играешь. Чем же понадобится поступиться, сколько заносок грядет и каким товаром.

Филин тоже знал, как сунуть под дых: сколько, как ты вернулся? - дело серьезное и ради девочек, ради долгих нудных лет службы, ради грядущего ухода на пенсию он не имел права продешевить, утешало, что Шпындро правила игры усвоил, но каждый раз испытываешь сомнения: вдруг человек переменился, вдруг решил проскочить беззатратно - на халяву! как смеются дочери. Привыкнуть к подаяниям Филин так и не смог, но и обходиться без них не научился и каждый раз, как много лет назад на фронте перед боем, его охватывало возбуждение и тревога, и нервозность, и желание представить, что же именно его ожидает, и понимание, что точно предвосхитить все невозможно. Подношений требовала и дача. Филин придерживал каждую копейку, назначив даче служить местом последнего утешения после трудов всей жизни; и галстуки кожаные, даренные Шпындро, и его зажигалки легли неприметным камнем в фундамент дачи, в вагонку, в стены, прокаленные паяльной лампой. Дача высасывала все соки: и задний ход не дашь, и все давай-давай; каждый гвоздь, каждое оконце стоило денег. Филин хотел бы отдельную кухню, этакий кукольный деревянный домик, чистый и пахнущий смолой, как у соседа по участку, и может в мечтах о таком теремке, может прикидывая, что, как ни хороша дача, нельзя допустить, чтоб незамужние дочери одевались плоше других; и еще от горечи за выросший живот и от четкого понимания, что таким гладко причесанным, таким, как человек напротив, которому вслед хихикая, посматривают яркоглазые дурочки из десятков кабинетов, таким ему не стать никогда, словом, по всей совокупности размышлений выходило, что упустить свое никак нельзя.

Звонком подбросило телефон. Филин развел руками: извини, мол, брат, окончен разговор. Шпындро, досадуя, поднялся, прервали, черт, на самом важном, не удалось разузнать, куда ветер дует, может Воронов вернулся? Неудачно получилось.

Шпындро вытек из кабинета, секретарь впилась в непроницаемое лицо и в зрачках ее разыгралась буря; за годы сидения в предбаннике опытная царедворка научилась отличать сотрудников, которым сделано самое захватывающее предложение из тех, что выпадало на их службе, от всех прочих. Встречала секретарь его одним взглядом, провожала совсем иным и Шпындро порадовался: сидит здесь годами, чует добычу, как натасканный пес, заранее, а может знает что? Он кивнул на всякий случай - крошечный, а все же союзник - и выскользнул в коридор с тяжелым чувством незавершенности, будто повис в воздухе и сразу принялся песочить себя: зря ушел, не договорив до конца.

На следующий день Филин налетит на Игоря Ивановича в коридоре, поздоровается бегло, едва узнавая, будто и не состоялся вчерашний разговор, но эта встреча еще должна случиться, а сегодня вечером Шпындро мчался на стрелку - так обзывал передачу товара Мордасов - к Колодцу.

За час до конца работы позвонила мать; жила одна в коммуналке и редко встречалась с сыном; внук уже вырос, здоровье поубавилось и Наталья черствый все же человек - не раз шипела: не с руки мне с твоей мамулей возжаться, она свое пожила, пусть другим даст. Шпындро терпел, вообще побаивался жены, в ее руках имелся сильный козырь - угроза разводом, а тогда смысл жизни, заключающийся в выездах, терялся, тускнел; без выезда Шпындро обращался в наизауряднейшего типа, ничем не наделенного, с которым ни дружить, ни любиться, ни даже поболтать в поезде никто не возжелает.

Твоя мать... начинала Наталья и недобро умолкла, в горестном вздохе ее многое таилось: и брошь мужниной матери, фамильная, с подвеской бриллиантовой и три камеи слоновой кости, которые отошли сестре Шпындро и даже страусовые перья из торгсина тридцатых годов на антресолях, вроде совершенно ненужные по нынешним временам атрибуты, и те служили причиной глухой неприязни супруги к матери мужа.

Твоя мать... однажды привычно начала Наталья. Шпындро поднялся и припоминая давнюю решимость школьных еще годов, когда он вместе с мальчишками, боясь прослыть трусом, сиганул с высокого сарая, подвернув ногу, рубанул - сука! Редко выпадало ему зреть растерянную Наталью! Кто? Ты! ты!

Он вошел в раж, смелость захлестнула, опьянел от непозволительной выходки, поднялся - пошатывало от головокружительного гнева - и, уходя на кухню, еще раз смачно выкрикнул короткое резкое слово.

Наталья выждала время, зная, что пыл мужа угасает быстро, оттягивала момент объяснения умело, в свою пользу, а когда от гневного пара не осталось и следа, веско, выговаривая слоги, будто вбивая гвозди, подвела черту: "О маменьке своей мне больше не напоминай!"

Сейчас звонок матери оказался как никогда некстати, сын понял, что ей плохо, четыре дня подряд и уж если решилась позвонить отпрыску на работу, дело дрянь, нет лекарств, скорее всего и есть нечего. Отменить визит к Мордасову невозможно, не зря же притащил товар с собой, снова забрасывать его домой? и примета дурная, и опять же время, непредусмотренное понадобится выкраивать, а теперь после слов Филина времени ох как станет не хватать. Шпындро молчал, соображая, и мама пришла на помощь: "Тут соседка вернулась с работы пораньше, так что, Игорек, все образовалось. Заедешь, когда сможешь". Мать лгала, он принял эту ложь, даже успел, положив трубку, покручиниться и тут же отметить, что еще не совсем погряз в себялюбии.

Встреча с Колодцем прошла, как и намечали, быстро, с короткими торгами.

- Ты крутой стал, - обиженно заявил Колодец и еще высказал недоумение, что билеты на просмотр, обещанные Шпыном через Наталью уплыли, а Колодец уж и с дамой сговорился.

- Чего-то там сорвалось, - Шпындро желал, как можно скорее убраться, он вообще сразу терял к событиям интерес, когда деньги уже затаивались в кармане. Дружить с Колодцем ему не светило, но и обострять отношения смысла не было, к тому же каждый раз при виде Колодца Шпындро, будто тенью комиссинщика различал Настурцию и его охватывало давно забытое волнение, потому что в глазах Притыки угадывалось нечто обещающее: не скажешь, что именно, и только светятся в этих глазах напополам с легко возникающей смешливостью и обещания, это мог прочесть любой зрячий.

Шпындро предпочитал купюры новые, на сей раз Мордасов расчитался жеванными, ломанными, прошедшими через множество рук. Шпындро не знал, что Мордасов дает деньги в рост - в каждом ремесле свои секреты, также не знал Шпын, что их встреча совпала с Днем возвращения и оттого в его карман перекочевала пухлая пачка несвежих денег из заколотого английской булавкой бумажника Мордасова. Теперь, когда с ручечного рациона, приправленного часами и зажигалками Шпындро могли снять и отправить на мехдобычу в жирных тряпичных пластах зарубежья, терять мордасовский канал сбыта тем более не позволительно. Шпын пообещал разобраться с билетами на просмотры, снова вспомнил Настурцию и не в силах совладать с приступом внезапной щедрости, вынул паркер, отложенный для себя, и протянул Колодцу. Для Настурции! Колодец давно приметил, что внешнекупчик ладит лыжи к Притыке. Ревности Колодец не испытывал ни малейшей, скорее недоумение от неумелой попытки вторжения в его владения. Колодец любил ковать пока горячо - надо раздобыть оправу! - оглядел приехавшего электричкой Шпына с ног до головы, притянул за лацкан, приблизился так, что запахи их одеколонов смешались и снизу заглянул в глаза.

- Ух ты! Паркер отвалил! Разбирает? Бередит в чреслах?!

Шпындро отстранился, показалось, от Колодца кроме одеколона пахнуло чем-то давним, запахом неустроенности, нищеты двадцатилетней давности. Игорь вяло отметил, что ничего не знает о Колодце: где тот живет, с кем и как. Зачем деловые отношения превращать в иные? Он уже корил себя за передачу Настурции, надо бы просто позвонить ей и назначить свидание, повести поужинать, но даже обыкновенный ужин в воображении Шпына вырастал в дело сложное, хлопотное и кроме того сулящее ненужные траты. У него давно отработан ритуал ухаживания: поездка в машине, рассказ об иноземельном житье-бытье, приправленный высмотренными в кинофильмах сценами, сетования на тяжесть и ответственность службы, ну, может, еще поход в театр плюс скромное подношение из товара, бесплатно ему доставшегося от фирмачей. Как правило хватало...

- Ты зря, - неуверенно возразил Шпындро и себе затруднившись пояснить, что именно зря. Мордасов потребовал позаботиться об оправе. Шпын принял к сведению. Распрощались, Игорь зашагал к станции, Колодец, груженный пластиковыми мешками - особая статья дохода, пакеты Шпын доставлял партиями, шли по трояку, а как же иначе, если отечественные поболе полтиника - заковылял по пустынной ночной площади к машине, латанной-перелатанной, обещающей вот-вот развалиться.

Маскируется, торжество окатило Шпындро, а ему не больно надо, может себе позволить, меняй машины хоть раз в год. Выездной! Кто усомнится?

Впрочем и Мордасов маскировался скорее из любви к таинственному, сколько их, мордасовых, раскатывает в новье, чуя свою безнаказанность, упиваясь шальным недоумением трусоватых, рохлей: надо ж, ничего не боятся деловые, проросли козлища средь карающих ангелов, перемешались...

Шпындро не ставил себя на одну доску с Колодцем, тот чистый жулик, чего там говорить. Игорь Иванович не учился сколько, язык осилил, другое дело, как приноровился изгибаться и юлить, в подобострастии не последний человек, однако с эксцессами явного подхалимажа распростился, зная, что они не в чести, требовалась тонкая смесь вроде бы и достоинства, а вроде бы и покорности, скорее понимания, что за здорово живешь начальниками не назначают, особый это сорт, есть в них такое, что словами не определишь, а всем видно, и сорту этому нужно выказывать уважение не за дело, не благодаря достижениям, умениям или успехам, а только ввиду самодостаточности такого типа людей, которым не нужно вовсе отличаться качественной работой или работой вообще, это не их дело, их дело круглосуточно важничать, пухнуть изнутри, как тесто в квашне, надувать шеки, многозначительно закатывать глаза, к месту и не к месту роняя излюбленное филинское - сложное сейчас время - на это и впрямь уходила тьма сил, недаром с работы и на работу таких возили на персоналках.

В электричке горбились люди, которых Шпындро не приходилось встречать часто, похоже пришельцы из иного мира, будто так и сновали в электричках его детства все эти годы безостановочно и в жизни их не многое менялось, пока Шпындро успел полмира исколесить. Лампочки тлели над головой, в дальнем конце вагона голосил ребенок, подвявший букет на сетке через проход похоже исходил тем же тлением, что и старушка, тащившая цветы в Москву. Упаси бог так жить. Купец-оборотень приткнулся в углу, тени деревьев, редкие фасады, огоньки убегали назад. Пассажиры молчаливы, думают: вот сел мужчина средних лет такой же, как и мы, и ошибаются, если вообще думают о нем; вовсе не такой, жизнь его по-другому заладилась, потому что с младости нацелился, уж и не помнил, кто вбил в его башку малолетскую, мол, два способа жить имеется в настоящий момент и в обозримом просторе грядущего: или воровать, или ездить! Имелось ввиду для людей, ничем не отмеченных. Воровать - страшно, не всем дано, да и почет несравним. Другое дело - ездить. Сейчас вернется, пройдется по комнатам, уставленным такими вещицами, что люди в электричке не только не видели, и не слышали о таких, сядет за стол в кабинете и начнет готовиться к завтрашнему выступлению на семинаре, его черед настал и занятию надо задать тон первыми словами и слова эти должны быть честными, не слишком возвышенными, но и не затертыми, не просторечными, но и не заумными, а словами труженика не без мозгов, который с полной отдачей делает свое дело, вроде не заметное, но такое нужное.

Через сорок минут Шпындро доплелся до дома - код, газета, лифт перед входной дверью квартиры 66 замер. Наталья добилась именно такого номера - дьявольская цифирь - и сейчас крутолобые завитки сияли с медной таблички. В доме этом спал, ел-пил, проживал люд особенный: или только что оттуда или вот-вот туда, или в тягостном ожидании отправки, дурно маскируемом натужным энтузиазмом, попадались и обычные труженики - главный инженер завода метизов, пара-тройка остепененных средней руки, благосклонной судьбой или аховым случаем заброшенные в этот дом и даже мать-одиночка, поселенная сюда или пожилым обожателем или впрямь добрым человеком из исполкома, если такие еще не перевелись вчистую.

Шпындро полез за ключами, звякнул гроздью разнокалиберных, с затейливыми бородками да раздумал, пока-то пооткрываешь все запоры, а их пять на щеколдах, не считая цепочки вывезенной из предпоследней поездки и стальной рамы на штырях, утопленных в стену, в которой держалась дверь. Взять квартиру Шпындро все равно, что пытаться пробить крепостную кладку в метр толщиной кулаком и это еще не считая сигнализации. Конечно, если Наталья дома, дверь всего на двух задвижках, но ковырять лень и Шпындро тронул кнопку звонка. Никаких переливчатых трелей, зачем наводку давать; как намекнул один из дружков, дверь должна иметь самый непритязательный вид, никаких ручек с выкрутасами, ни стеганых обивок, ни симфонических звонков, зачем внушать лихим людям дурные мысли? Снаружи дверь квартиры 66 смотрелась скромнее прочих в доме, только медная табличка с двумя шестерками нарушала план маскировки, да и ту прибили по настоянию Натальи, возразившей, что чрезмерный аскетизм тоже подозрителен, супруг согласился, внял... Царство его начиналось сразу за дверью, как подытожил однажды Кругов, когда они еще теплее относились друг к другу, и Шпындро зазывал сослуживца к себе: "Граница между двумя системами пролегает, Иваныч, как раз по порогу твоей квартиры, на площадке еще мы, а только шагнул в коридор - уже они". Так оно и было, и что ж, думал Шпындро, заслужил, не ворованное...

В коридоре ни звука, еще раз нажал кнопку, прислушался, показалось, в квартире посторонние шорохи, обдало жаром, как недавно в кабинете Филина. Приложил ухо к замочной скважине. Сверху с тонкомордой афганкой вышагивал величавый мужчина лет шестидесяти, Игорь Иванович с ним всегда предупредительно раскланивался, не решаясь игнорировать наставления Натальи: важный, мол, тип, говорят что... тут сыпались предположения одно невероятней другого и лишь месяц назад выяснилось, что афганку выгуливает начальник райпищеторга. На приветствие важный человек не ответил, впился подозрительно, потянул поводок на себя, собака глухо зарычала.

- Что вам, товарищ? - Начальник райпищеторга прижался к перилам и беспомощно шарил глазами.

- Да я... да вы не узнали меня, - пролепетал Шпындро, ругая себя за маскарад, устроенный по случаю поездки за город, пришлось заехать в раздевалку бассейна в центре, там переодеться, там и машину оставить благо рядом с домом, а уж на обратном пути решил двинуть прямиком к ночлегу. Немудрено, что вальяжный колбасно-консервный полководец не признал соседа по дому, тем более насторожило, как тот склонился к замочной скважине, небось глаза, стертые об накладные, уж потеряли остроту, не различают, что перед ним тот самый вежливый средних лет мужчина с женой-красоткой, впрочем таких в этом доме немало, их будто по парам разбили давным-давно, научили одинаково говорить, одинаково одеваться, одинаково жить, одинаково думать, но одинаковость эта была по их мнению самой высокой пробы, одинаковостью избранных.

Наконец начальник райпищеторга прозрел - опознал лжевзломщика, расплылся с облегчением, Шпындро злорадно подумал, что также меняется выражение лица этого человека во время якобы случайных ревизий, о которых тот оповещен заранее; когда даже намек на опасность оказывается позади, тогда и снисходит благостное расслабление и лицо расцветает с весенней яростью.

- Это вы! - Голос густой, раскатистый, мягко обволакивающий, взгляд шелковый, ласкающий, наверное, именно с таким взглядом подписывает бумаги на дефицит, а может как раз наоборот, с зверским пламенем в очах расщедривается на росчерк: мол, учти, имярек, не забудь, магазинщик, за тобой должок, не то посажу на соль и спички, покрутишься. Хорошо таких не посылают за границу, мелькнуло у Шпындро, слишком алчен, нельзя, чтоб такие нас представляли, возникнет неверное впечатление; все ж разница велика меж мной и такими - что Колодец, что этот - эти ворюги, очевидный факт, а я... тут заворочалось сомнение, а вдруг этот именно человек ни разу не взял, вдруг ни пятнышка на нем, а Шпындро так его грязью заляпал; лучше не лезть в чужие дела, попадется - значит выездной прав, а нет значит честнейший человек, хотя точит сомнение: откуда все? Ну, это от зависти! И про Шпындро недоброжелатель может поинтересоваться: откуда все? Это ж не значит, что он вор. Не зевает - это верно, но и не вор, этакое промежуточное состояние, не совсем честный, но и не бесчестный, Наталья в оценках резче. Ее цинизм подкупал, не оставлял пути к отступлению: "Запомни, нельзя быть немножечко беременной. Или - или!" Муж не соглашался, не нравился ему этот экстремизм, к чему он? зачем забывать о полутонах?.. Взять хотя бы умственные способности: бывают дураки, бывают не умные (но уже не дураки), бывают не глупые и, наконец, умные; так отчего же делить мир только на честных и воров, и Шпындро ввел собственную шкалу, щадящую: бесчестный (это вроде - дурак), не чист на руку, не совсем честный, почти честный и, наконец, честный. Себя Шпындро причислял к почти честным безо всякого изъяна. Вероятнее всего обо всем этом Шпын не думал, не то чтоб был не в состоянии, отчего же? голова у него работала, да и зачем все это, уводит от жизни, портит настроение; а о тебе все равно судят не по тонкостям души, а по толщине бумажника, хотя все делают вид, что поступают как раз наоборот.

Начальник райпищеторга проплыл вниз, обдав дорогим одеколоном, таким же, что и Колодец час назад: людей, от которых дурно пахнет становится меньше - это в прямом смысле, в переносном сложнее... Шпындро похвалил себя за невольный каламбур, подумал, что завтра перескажет Кругову, тот оценит.

Наконец открылась дверь. Наталья в ручной росписи кимоно, с полотенцем, чалмой намотанной на волосах, не поинтересовалась будет ли ужинать, устал ли, где пропадал... и так все ясно - по маскарадному костюму - с промысла, Наталья пропустила мужа к вешалке, строго уточнила:

- Сколько?

Шпындро назвал цифру, выкроив себе четвертной.

- Отлично... диван на кухне сменим на угловой. Жеребцов звонил, привезли финские, отпад, цвет как раз наш, под старое дерево...

Шпындро стянул ботинки, оглядел стены коридора: картины, фарфор на резных тумбах, ни пылинки, Наталья чистюля.

- Есть будешь?

Кивнул, поправил эмалевый медальон на стене, взял курс к ванной.

- Отоварилась рыбным заказом. Балык открыть?

Шпындро дернул подбородком вниз, будто норовил кольнуть пол: опять балык, захотелось жареной картошки с луком, а еще черного хлеба, пропитанного подсолнечным маслом и посыпанного солью. Наталья верещала необязательное, муж не слушал.

В душе Наталья считала мужа человеком недалеким, но на людях глотку за него перегрызла бы, клановые интересы брали верх, к тому же хватало здравого смысла понять, что ее сияние есть только усиление мужниного пусть слабого, но собственного свечения, без него Наталья потеряла бы все; понимала, что ее флирты только потому и множатся, что высвечена она поездками, лиши супруга инонабегов и страшно подумать, как жить тогда; других обманывать можно, себя-то зачем: ни она, ни он ничего делать не умели. Ни-че-го! Нам цена грош, пугала она себя в минуты дурного настроения, поэтому расслаблятся нельзя, мама все сделала, когда засунула супружника на работу, но мама не вечна, да и ее люди сходят со сцены, а если честно, уже сошли; хорошо, супруги своими связями пообросли, но они, как паутина - один взмах веника и... ничего, пусто, еще припомнят, как легко жилось, когда другим животы подводило; лодка четы Шпындро несется по течению и не дай Бог камешек на пути - разлетится в щепы, никому не собрать.

Игорь вяло тыкал вилкой прозрачный кус балыка. Устал смертельно. Поднялся в семь, весь день на работе, три купца, Филин, поездка за город не легко все достается, хотел прознать, как с продажей машины, но одерну себя, путается в мелких мыслях, не главных, суетных; решала сейчас все беседа с Филиным, вот почему и аппетит пропал, хотя Шпындро любил вкусненькое перед сном.

Наталья то вбегала, то выбегала - тревожил телефон - и муж не без неприязни думал, что видит эту женщину рядом с собой столько лет и она столько про него знает, что взбреди ему в голову шальная мысль все изменить, оторваться, нырнуть в свободу, в миг разорвет его в клочья; мы, как преступники, повязанные общим преступлением, я доверяю ей, как никому, и боюсь; случается же, разваливались и не такие союзы, но...

Скушно! смертельно скушно! сколько лет бьется на короткой привязи, а Наталья умудряется себя не обделять радостями жизни; что ж он не знает... есть добрые люди, порассказали, что тут творится в его отсутствие, когда Наталья одна месяцев за пять до возвращения мужа наезжала домой, приходилось терпеть, делать вид, что не понимает, сносить намеки язвительных дружков и откровенных завистников; сейчас Шпындро уже не любил жену и знал, что она его не любит, нет, они не супруги, они партнеры, вложившие по жизни каждого в общее дело и теперь пай каждого определить невозможно и изъять его невозможно, а значит, этот союз вечен, никуда от него не деться.

Проницательности Наталье не занимать:

- Григорьевы едут опять! Знаешь?

Шпындро кивнул, надо же, жена будто видела, что он прикован помыслами к недавней беседе с Филиным.

Кусок не шел в глотку, будто Филин ел рядом, наблюдал пристально за каждым движением челюстей, норовил заглянуть в рот, оттягивая губу стоматологическим крючком, пытаясь воочию убедиться, каково же нутро Шпындро. Отодвинул балык, вилка угрожающе накренилась, поймал на лету, швырнул на средину стола.

- Психуешь? - Наталья уперла руки в бедра, глаза тлели злостью и пренебрежением.

Обдало жаром ярости, хотелость рявкнуть, вцепиться в шею, сорвать украшения: дурища! на что ей бирюльки сейчас на кухне в десятом часу вечера? Взрыв негодования прокатился по телу Шпындро, заставив дернуться брови и побелеть щеки и ушел к ногам неприятной дрожью; разгневанно придвинул балык и дожевал янтарно-розовый ошметок: сейчас скандал роскошь. Последние месяцы отношения накалились до предела, утешало одно так случалось не раз; хоть режь, не станешь жить с этим человеком... время утекало, страсти тускнели, все улегалось и в преддверии грядущего выезда совместное житье становилось терпимым, а уж когда намечали, прикидывали приобретения будущего набега, неприязнь вовсе стихала, не исчезая, впрочем, но и не сильно отравляя жизнь, как привычная болезнь хроника, к которой приспособился, знаешь ее норов и как уйти из-под удара болью режимом или лекарственной схемой.

Наташа Аркадьева ерепенилась еще и потому, что новая привязанность моложе ее на восемь лет, дожила! сама не верила - не звонил вторую неделю: жгло унижение, неужели больше, чем на две встречи она не тянет? и эти челюсти, мерно пережевывающие балык, который она вырвала не без лести, сгибаясь, хлопая по плечу, не буквально конечно, а подчеркивая обеим очевидно несуществующее равенство социальных положений с хабалкой в белом халате в задних помещениях замороченного с виду, жалкого с фасада магазинчика. Наташа села тяжело, по-бабьи, будто после бесконечного дня деревенских трудов, халат завернулся, на бедре жены Шпындро увидел рваную синь свежего кровоподтека, жена перехватила взгляд мужа и - показалось с тенью вины - запахнула полы.

Шпындро отер рот, поднялся. Плевать, откуда это пятно на ее бедре. Плевать! За улыбку Филина, за его расположение он готов, чтоб его самого избили, отметелили, как паясничал Колодец. Синяк?! Черт с ним, пусть и от чужой лапы, завтра Настурция получит презент и еще кое-что он ей предназначил в дар, в ее кругах девицы не избалованы мягкостью обращения, а он - мастак, а деньги Настурции нужны меньше других, сама обильно орошается в комке под надзором Колодца, а возможная связь с продавщицей представилась ему зримой, хоть ущипни, как минуту назад рожа Филина и его наколка, частично сохрнанившаяся, частично обращенная в шрам, явно похоронивший бранное словечко.

- Что с машиной? - Знал, пламя сбивать лучше всего обсуждением дел и жена это знала.

- Крупняков крутит, - закурила, - я с него не слезу, - кривая улыбка, ухватила по его выражению, что сказанула вольное, двусмысленное, но уже собралась, подтянула винты, не ухватить, да Шпындро и не собирался загонять в угол, зачем? зряшние нервы, давно овладев навыком жизни не вместе, а вдвоем, параллельно, не пересекаясь.

Александр Прокофьевич Мордасов ужинал в темной комнате при свете телевизионного экрана. На диване громоздилась горка товара. После ужина разборка, шаг отвественный, с прорисовкой цен и наметкой клиентуры, впрочем, что кому давно известно, но есть выбор - кто упирается, кто будто с вышки ныряет, кто деньгу сразу выкладывает, но скаредно, кто частями, но щедро - и Мордасов любил помозговать. За стеной ворохнулась бабка, хриплый кашель скребанул по сердцу. Бабку Мордасов любил - единственное родное существо - при ней не выражался, не выкобенивался, а превращался, не переставая удивляться себе, в былого Сашу, застенчивого подростка в очках, вечно ковыряющегося в пыльных книгах. Бабка заменила ему мать и отца, уйму лет назад разбежавшихся в разные стороны, и всех остальных на свете и, если Мордасову было отпущено внутреннего тепла, а в самых ледяных душах его можно отыскать, то его он целиком изливал на хрупкое, будто с пылью в сетке морщин, создание в перекрученных чулках в резинку, которое однажды, приняв пищавшего Мордасова из рук матери, так и не выпускало его: все болезни Мордасова, все его горести, падения и взлеты, вся его жизнь развивалась рядом с бабкой, при ее поддержке и участии.

- Посодють тя, Сань! - Слезы капали из обведенных насечками времени глаз на кружевные салфетки с вышитыми бабкиными руками монограммами АПМ Александр Прокофьевич Мордасов. - Вот обзаведешься семьей и жене приглянутся непременно эти тряпицы, а я тогда умру - небось заждались на небеси - а сейчас не могу, надо тебя сдать с рук на руки.

- Как на этапе при конвоировании... - Хохотал Колодец и бабка заунывно причитала по-новому.

- Посодють тя, Сань!

- Не-а, ба! Кишка тонка, я в своих предприятиях поднаторел, считай доктор жулеологических наук, прохвэссор перераспределительства. Не зря нас в школе мутузили, не зря вбивали в мягкие, податливые мозги: чего где сколько убудет, обязательно присовокупится другому. Чистая правда, ба! Только сейчас осознал. Вот он, гений в полный рост, ухватил суть и взирает, как в книгах писано, сквозь толщу веков. Ба, я тебе икорки спроворил кетовой, сейчас намаслю хлеб, пожуй, тебе пользительно - вся светишься. Для кого я вкалываю не покладая рук, для кого, ба?

Бабка ахала, глаза застилали радость и боль, сухие губы откусывали кусочки от бутерброда и он казался бесконечным, несъедаемым, возобновляющимся от каждой лунки по сторонам, отщипываемой слабыми зубами. На усах старушки поблескивало масло и Колодец терпеливо, с непонятным внутренним восторгом вытирал бабке рот салфеткой.

- Говорят, ба, я злой. Каменюга. Я с ними, как они со мной, а для тебя мне ничего не жалко. Жаль, ба, ты баранку не крутишь, а то б купил тебе машину, разъезжай, пусть у всех злобниц из соседних хибар челюсти поотвалятся.

Бабка сквозь слезы смеялась и тихо засыпала, а Мордасов доедал кусок хлеба с красной икрой - не пропадать же добру - и думал, что завтра, нет, послезавтра сопроводит бабку к консультанту-врачу, а если занедужит сильно, сюда вытребует из Москвы из платной поликлиники. Называл их ухлисты (УХЛУ - управление хозрасчетных лечебных учреждений), набрел на них с пяток лет назад с мужской бедой, народ ему там понравился, цену деньгам знал и брать не стеснялся, в своем праве - заработали, облегчили участь кому какую; бабку его пользовал Михаил Аронович, тихий, обходительный человек, умевший выказать приязнь не показную, а истинную и никогда не отказывающийся от чая, чем особенно располагал; бабка величала его - батюшка - и, хотя батюшка брал деньги за свой труд, ему хотелось давать еще и еще, за внимание, неторопливость, за участие подлинное и за честность, потому что однажды батюшка признался: здесь не тяну, не мой профиль, другого пришлю.

Да, брат, профиль, размыслил Колодец, изучая орлиный нос лекаря, с таким профилем не каждому мил-дорог станешь; Колодец не любил этих, которым то грузины плохие, то армяне не угодили, то евреи не в масть, то татары поперек горла, - а мало ли разно-всякого люда? - водятся такие горе-праведники, пустой народ, неужели не смекнут: всего две нации на земле совместно проживают - приличные люди и неприличные и все тут. Себя Колодец к приличным не причислял, а вот лекарь точно приличный и бабке помогает ощутимо. Телевизор разразился погодными страхами. Мордасов машинально вырубил его, окунувшись в кромешную темноту. Бабка икнула за стеной. Колодец вошел в ее закуток, поправил ладанку перед иконами, заверил, что не коптит и лики святых угодников дымной чернотой не марает. Бабка смотрела на внука, не отрываясь, двух глаз ей не хватало, чтоб налюбоваться, ей бы дюжину, а то и сотню глазищ и чтоб каждый с плошку. Мордасов присел на край кровати, поправил пестро-лоскутное одеяло.

- Чего так поздно? - Губы едва разлепились, из смиренно сложенных на груди иссушенных ладошек похоже кровь ушла навсегда. Мордасов поцеловал бабкины руки.

- Дела, ба.

- Эх... - кровать скрипнула, взгляд на иконы, на внука, снова на иконы, призыв в глазах к Господу не оставить заботами дитя заблудшее, снова шевеление губ.

- Посодють, тя, Сань.

Мордасов ощупал любимый бумажник в заднем кармане, будто напитался от него недостающих сил, возразил степенно:

- Что ты, ба. Ни в жизнь! Не до меня, я рыбешка мелкая да верткая, сквозь ячею любой сети проскользну. Не боись, ба, не части с причитаниями, а то неровен час накличешь...

- Я не глазливая, - бабка виновато глянула на внука, сухая рука дрогнула, поползла по одеялу, тронула робко цепкие, с заусенецами у ногтей, пальцы Мордасова, приподнялась, с трудом оторвалась от одеяла и заскользила к щеке внука в виноватом движении.

- Желаешь банан, ба? Привез, девки из овощухи подприлавили, сегодня там вроде Иосифа хоронили повторно - народищу. Хочешь ананасную шишку порублю? Абрикосы или во - персики... вчера надыбал. Чем те угостить? А, ба?

За окном взъярились коты, злобное визжание похоже поколебало пламя перед иконами и без того огромные зраки святых, будто расширились.

- Сатаны! - Бабка икнула, дряблая кожа на шее задрожала, заходила желто-серой волной, икота перешла в кашель, костлявое тельце затряслось под одеялом. Мордасов поправил подушки, набросил крупно-клетчатый плед чистой шерсти - даже повздорили с Настурцией полгода назад, кому достанется, - погладил седую голову и на цыпочках вышел из комнатенки.

Настурция Робертовна Притыка сжимала обеими руками пудреницу, будто окантовала пестик из коричневой пластмассы лепестками малиновых ногтей; приемщица осматривала свое лицо с тем тщанием, с каким сотни лет назад землепроходцы изучали карту гиблых и вовсе неизвестных мест, куда им предстояло отправиться за славой ли, за смертью или за тем и другим. До открытия магазина оставались минуты, за дверью под уныло струящимся дождем мокли сдатчики, пыль на окнах снаружи свалялась в толстых, мохнатых червяков, вяло сползающих к низу растрескавшейся неопределившегося цвета рамы. Две минуты миновали, Настурция подняла глаза и свозь стекло встретилась взглядом с Тузом треф. Неужто День возвращения? Настурция щелкнула пудреницей. Время летит, ужас. Только вчера вроде ссужал Колодец свои железные рубли, а вот уж пора рассчитаться, к кредитору тянутся люди... или бывшие люди... или как их назвать... так жизнь и прошмыгнет.

Туз треф согнул указательный палец крендельком, собираясь постучать в стекло, мол, открывай, царица. Настурция остервенела, отшвырнула пудреницу, вскочила, покрутила пальцем у виска; очередь понуро глазела сквозь вертикальные столбики сбегающей по стеклу дождевой жижи. Настроение хуже не придумаешь. Настурция искрами негодования расстреливала очередь и ненавидела ее, всю, целиком, как единое существо; ноздри уже привычно вздрагивали от тошнотворной смеси запахов, которые ворвутся с улицы с приходом безмолвных. Настурция тяжело вздохнула и еще раз гневно вперились в Туза треф, алкаш смешался, упер глаза в объедки собачьей трапезы у порога.

Очередь терпеливо молчала, на месте Туза треф никто оказаться не возжелал. Настурция - женщина серьезная и злопамятная, как начнет цены сбивать да тыкать в никому не понятные прейскуранты, только держись.

После времени открытия, оговоренного на жестяной табличке, прошло семь минут, Настурция двумя пальцами скинула крючок с петли. Очередь благодарно потянулась внутрь. Настурция из-под насупленных бровей сверкнула недовольством. Встали не так! К прилавку не пройти! Очередь покорно перестроилась. Настурция не подобрела, только шумно, драматически, как актриса на сцене перед принятием кинжала в свои груди, вздохнула, мол, олухи, боже мой, неужто не понятно?.. Очередь стоически перестроилась еще раз и, как видно, не угадала намерения приемщицы. Настурция не выдержала:

- Не понятно?.. Ближе к креслу стать нельзя что ли? - махнула на колченогое тряпично-деревянное безобразие, призванное воплощать многовековую идею внимания к ближнему оторванными подлокотниками и сальными потертостями.

Колодец подъехал, когда Настурция нарочито медленно раскладывала книжки квитанций под терпеливым и понимающим - не простое это дело, а как же? - взглядом подмокшей на дожде шушеры. Колодец грохнул дверцей машины и все подтянулись от грозного звука. Туз треф даже спину прогнул и победно глянул на сотоварищей по отдаче долгов: не тужи братва, выше голову, отец родной пожаловал самолично.

Колодец распахнул дверь ногой, вошел хозяйски, застыл посреди предусмотрительно освобожденной Настурцией комнатенки - все жались к стене и, если до того, кто и подозревал Настурцию в издевке, сейчас сразу убедился: Настурция права, все знала наперед, иначе как выкроить место, чтоб Колодец вот так победно застыл посреди своих владений. Послушались сдавленные - здрастьица, чуть более вольные - приветики и даже храпануло единственное - мое почтение.

Колодец молча прошествовал за шторку, кликнул Настурцию; приемщица удалилась, очередь ждала, от момента официального открытия отщелкало полчаса.

Колодец стоял спиной к Настурции и раскладывал железные рубли в столбики, время зря терять не любил: график имел скользящий, кому День возвращения, а кому День воздаяния, можно и возвращенные деньги пустить в оборот, если кредитование сегодня пойдет шустро, а так тому и быть. День возвращения совпал с пятницей и каждому ясно, что это удача.

Колодец извлек паркер Шпына для Настурции, повертел и безмолвно положил на табурет.

Настурция молчала: в раскладке их отношений теперь приемщица становилась вроде очереди, а Колодец вроде самой Настурции; и теперь Настурции положено было больше молчать, стараясь угадать тайные намерения Мордасова.

- Тебе! - Мордасов поддел табурет носком ботинка.

- Мне? - Настурция поспешнее, чем следовало, цапнула поблескивающий футляр. - От кого?

- Шпын расщедрился. - Колодец расшпилил английскую булавку на бумажнике, из шелкового зева торчали боковушки тощих пачек. - Видать свербит в одном месте.

Слова нехорошие, но их вполне достаточно, чтоб Настурция согнала хмарь дурного настроения с красивого лица и окунулась в сладостные мечты.

Очередь загомонила, Настурция встревоженно повела плечами. Колодец театрально отбросил шторку и вышел к народу.

- Та-а-к... - Мордасов воткнул локти в прилавок и подпер голову кулаками. Зрачки его перемещались с лица на лицо, как у въедливого нижнего чина, замершего перед строем рядовых. Образовалась тишина. - Восстания нынче не в моде. Усекли, граждане? - Колодец выхватил взглядом безгрудую, высоченную женщину с птичьими плечиками и бесцветными глазами, волосами и лицом. - Опять плисовый жакетик по пятому разу заносим, вдруг Мордасов забудет? Прошу покинуть очередь.

Женщина бочком поплелась к двери и вынырнула в дождь.

- Та-а-к! - Мордасов прокашлялся, вежливо растягивая слова, провозгласил:

- Настурция Робертовна, вас ожидают клиенты, прошу выказать им уважение согласно уровню предприятия отличного обслуживания. - Колодец направился к шторке, бросив через плечо, - кто ко мне - обождите.

Туз треф опустился в кресло для ожидающих, дряхлая мебелина картинно, как в замедленной съемке, развалилась у всех на глазах. Туз смущенно поднялся. На шум вышел Мордасов, увидел разломанное, чмокнул, поднял палец.

- Никакого уважения к социалистической собственности, граждане. Подкапываетесь под любимые бережливость и учет. Так мы далеко не уедем. Между прочим кресло, Туз, актировано, интеварная реальность, вон у него бирка на заду. Что будем делать?

Туз растревожился не на шутку, принес отдачу в обрез, лишней копейки не предвиделось.

- Оно разломано, - Туз жалко улыбнулся, - в смысле до меня еще...

Мордасов игры не принял.

- Что значит разломано? Это вы его, гражданин Туз, разломали... при свидетелях. Народное добро похерили, наплевали на достояние республики. Может прикажете мне из своего кармана возмещать?

Очередь молчала: половина ее думала, что происходящее - шутка, а половина принимала все всерьез, причем представления молчавших людей о сцене, разыгрывающейся у них на глазах менялось каждую секунду. Колодец умел поддержать напряжение.

- Настурция Робертовна, - Колодец развел руками - такая, мол, беда. Тут клиент угробил кресло. Хорошо, если за этим никто не стоит, в смысле происков и подкопов. Гражданину Тузу что, а вон старушки приходят, пожилые можно сказать женщины, наши матери и отцов наших подруги с ногами, отутюженными починами и энтузиазмом. Им как? Стоять вдоль стен прикажете?

Мордасов удалился, оставив народ в тревожном недоумении. Туз не догадывался, какова его участь и никто этого не знал; из вспомогательных пространств вплыла Настурция, шторка облепила ее бедра и все увидели - у приемщицы отменная фигура. Притыка притянула две кофты, обнаружила дырочку под мышкой у одной и без слов отшвырнула шалой от смущения сдатчице, вторую кофту поновей сгребла под прилавок, оформила бумажки и поглаживая футляр паркера, торчавшего из кармана, мечтательно прошелестела:

- Следующий!

Крупняков царил в четырехкомнатном антикварном райке, на кожаном пуфе у его ног горбился купец из Литвы на машину Шпындро. После визита Натальи Крупняков развил бурную деятельность, убедив себя, что Шпындро вскоре двинут в зону загнивания, а раз так, рвать с четой глупость несусветная. Крупняков уже выложил все резоны: машина отличная, ни разу не битая, шестерка с родным движком, хозяин попался нежнейший, как и подобает человеку, выезжающему за границу - ах не говорил? - так у него в машине, знаете там всякие штуки-дрюки, елочки для запаха, будто вы в сандаловой роще прохлаждаетесь, и спираль, чтоб заднее стекло не запотевало и прочие наклейки и вроде бы мелочи, расцвечивающие скудость жизни и, конечно, вся эта дребедень перейдет по наследству счастливчику, купившему машину; посему Крупняков даже не может уяснить себе, отчего вместо решительного да! да! - наталкивается на размышления, прикидки и даже опаску; и уж совсем последнее дело считать, что Крупняков выкраивает свой интерес, он живет другим - большим искусством можно сказать, а помогает в купле-продаже по-дружески, давно усвоив, что творить ближнему добро наисладчайшая обязанность человека.

Крупняков окутывался клубами аристократического дыма и время от времени упоминал всуе величественные, отдающие тайным могуществом фамилии, такие и камень безгласый, безокий и тот заставят краснеть и смущенно бормотать. Купец вымаливал номер телефона Натальи. Крупняков отказывал. Люди - выездные, им надо с осторожностью жить, репутация - весь их товар, уверял он, понимая, что допусти он прямой контакт продавца и покупателя, и его навар рассосется, как вот этот трубочный дым под дуновением из распахнутого окна.

Телефон заплясал на инкрустированном столике с эмалевыми медальонами на ножках. Крупняков поднял трубку - звонили из прачечной - отцедил пару слов, тускнея глазом. Купцу повинился, что доложилась хозяйка машины, известила, что нашла желающего. Купец взмок и стал походить на родного брата херувима с медальона на гнутой ножке, что блестела ближе к толстому колену Крупнякова. Крупняков натурально утерял интерес к купцу и начал ощутимо тяготиться чужим присутствием. Купец елозил на пуфике, не отрывая зада от нагретой кожи, с тем же опасением, что Ахилес не отрывал пяту от земли. Крупняков отбросил вальяжность, как стоптанные донельзя тапки, брезгливо и не раздумывая, натянул маску суетливой деловитости. Купец прел, пригвожденный дурным известием, излившимся из телефонной трубки и корил себя за несговорчивость.

Крупняков выложил козырного туза:

- До следующего раза, любезный... как говорится с моим удовольствием и...

Не подняться после таких слов даже мертвый не отважился бы. Купец закряхтел и, прикрывая ладонями зад, будто и впрямь верил, что только с тыла его и можно взять живьем, распрямился в немалый рост. Засборенная кожа пуфа разгладилась.

Крупняков тысячи раз видывал это выражение согласия мелькнувшее в глазах купца. Лопнул гусар, диагностировал Крупняков и представил, как смачно опишет торги Наталье, весело смеясь и не забыв присовокупить: "Чаю, зараза, выхлебал ведро - все мои запасы. Липтонок, жасминовый! Так что уж компенсируй потерю, амортизацией подмогни".

- Согласен, - выдавил купец и ему сразу полегчало, лицо просветлело, и подрагивание губ прекратилось.

Крупняков безразлично пожал плечами, мол, поезд ушел, мил человек, посмотрел в окно на город, окутанный вечером - вид и впрямь редкостно умиротворяющий, прошелестел философично:

- Красотища!

- Что? - Купец попытался опуститься на пуф, но Крупняков острым взглядом пресек посадку.

- Красотища, говорю.

- В смысле машины? - Купец стоял неловко, будто ему мешали все конечности одновременно, к тому же дело усугублялось пониманием своей полной ненужности в этой почти по дворцовому обставленной квартире.

- В смысле вида за окном. - Крупняков завис над подоконником, высунулся, согнулся пополам, будто хотел вобрать в себя весь этот расчудесный вид по капельке, выпить без остатка и, так и стоя спиной к посетителю, внятно произнес:

- У меня дела... прошу извинить...

Далее действо развивалось стремительно. Купец упросил Крупнякова перезвонить владельцам машины. Крупняков ломался, оба кругами обходили пуф и Крупняков изучил каждую царапину, каждую потертость и осыпь позолоты с тисненных рисунков. Дело выгорело. После звонка купец оглядел громоздившиеся Великой китайской стеной разновысокие шкафы Крупнякова, как бы намекая: не обмыть ли сделку? Крупняков суть томлений купца ухватил и сразу, не церемонясь, отмел поползновения еще и выпить за его счет. Распрощались в коридоре сухо, деловито; Крупняков, поматывая помпоном на витом поясе тяжелого, будто шитого из театральных бархатных штор халата с оторочкой по шалевому воротнику, привычно бормотал: если что, звоните... если что, звоните... придвигая гостя все ближе к дверям лифта.

Рубиновый глазок на облупленном стальном коробе засвидетельствовал, что шахта поглотила купца. Крупняков вернулся в квартиру, накинул все цепочки, привел в движение все задвижки, достал бутылку потустороннего ликера и, налив щедрую рюмаху, вписал в листок прихода четырехзначную цифру.

Наташа осуждала крохоборство мужа, стычки иногда разгорались из-за баночки гуталина; Шпындро вылизывал донце чуть ли не языком; или из-за тюбика пасты, откуда муж умудрялся выжимать материальное, когда там давным-давно поселился воздух. Шпындро закручивал жестяной тюбик одному ему известным способом и тюбик видно от натуги, горя и жестяной боли плакал слезами пасты, неизвестно как сохранившейся меж слипшихся стенок.

Утренний завтрак всегда отличался особенной тягостью. Наталья кормила мужа с укором в глазах, но понимала, что отказ от кормления подводит отношения к опасной грани, за ней разрыв почти неминуем. В этом убеждали опыт и подруги. Главное, корми! И приземленность этой копеечной мудрости одновременно с ее отталкивающей и унизительной правильностью и проверенностью веками превращали для Натальи утренний завтрак в зубосверлильную, ежедневную пытку, избежать коей никак не удавалось.

Хотелось поделиться, что Крупняков пристроил машину на условиях неожиданно выгодных, хотелось обсудить, куда направить наметившийся резерв денег, но Шпындро жевал угрюмо, обдумывая свое и не желая вступать в разговор.

Журнально чистая кухня притихла и белизна ее вызывающе била по глазам с учетом черноты взаимной неприязни внутри расположившихся на кухне.

Шпындро бредил единственно Филиным и предстоящей битвой за отъезд. Желающих пруд пруди и за каждым клан, силы, нашептывания, телодвижения блатующих, глухие угрозы и осязаемое давление. Филин, Филин... чем старик жив? Дочерями. Через них легче всего подковырнуть его решимость, пустопорожние принципы, избыть горечь надругательства над совестью и преподнести желаемое Шпындро за выношенное Филиным самостоятельно, без участия со стороны.

Игорь Иванович отодвинул кофе, скользнул по Наталье взором бездумно, не замечая, не удосужившись ни одним мускулом засвидетельствовать, что перед ним живой человек, тем более близкий, хотя бы по документам. У Натальи требовалось выспросить, что есть женского и чего не жалко в дар. Сейчас она начнет морщить лоб, прикидывать, будто не помнит, хотя вся опись ее имущества по убеждению супруга от вещей крошечных до масштабных и валютоемких горела неугасимым светом в мозгу жены. Никто не догадывался, но он знал, что сподвижница - ходячая опись и там, где у других селились воспоминания, куски пережитого, тронувшее из книг или чужих горестей, у Натальи размещалась многостолбцовая, многостраничная, как книга судеб, опись и обширность ее и впрямь не оставляла места ничему постороннему.

- Мне нужны презенты... женские... - Шпындро оглядел набитость кухни разной разностью, отчетливо понимая, что этот вещный захлеб подвергается опасности в виду таких просьб, как адресованная сейчас Наталье. Вся его психоэнергия давным-давно приводила в движение механизм внутри семейных выгод, на другое куражу не хватало и сейчас - причуды души! - он попытался представить луг или заснеженную просеку в зимнем лесу, когда ели пушисто роняют хлопья белизны от прикосновения лыжных палок. Ничего нет проще! И все же луг не давался, ускользал, расползался неопределенным пятном, и просека выглядела, как на глянцевой картинке, не настоящей, продуманной до мелочей, закомнанованной и стерильной и от того холодной не холодом морозного дня, а льдом безразличия, такого, как например, на работе, когда все делают вид - упражняются - в причастности к бедам другого, а на деле ни одна струна не дрогнет в оттренированных десятилетиями душах, оттренированных не подпускать на пушечный выстрел чужие горести - свои бы переварить, переступить, перезабыть - что проку в сострадании? уж и дети знают - пустое и смеются с жестокостью, не понимая скоротечности времени.

Наталья молчала. Обычно такие просьбы не выводили ее из себя или не выводили так взрывно, как сейчас. Первое, что пришло в голову - у него кто-то есть - и черт с ним, но одаривать воровок, крадущих причитающиеся ей по закону ласки и тепло, она не намеревается.

Луг, мелькало в возбужденном мозгу, луг и просека! Дались же некстати и возникло ощущение, что он уже не способен, разучился вызывать видения обыденной природы, но без труда выхватывает картинки из журналов - вот луг, но только журнальный, вот лес, но тоже из журнала - откуда бы тогда взяться на сосновых верхушках пачке сигарет? - вот море, на горизонте в волнах плавает флакон духов, а на луче солнца болтаются на цепочке, будто брезгливо оттопыренная нижняя губа, часы, с отвалившейся золотой крышкой.

Наталья убрала со стола. Шпындро нервно вперился в циферблат успеет, как раз к тому мигу, когда Филин забирается в свой кабинет; попадаться на глаза в подходящий момент важно - успеть ко времени, когда начальство и повыше Филина заползает в берлоги. Чиновная лежка.

Не стрели медведя в берлоге, злющ апосля зимовки, худ и яр... эх-ма не стрели...

- Медведь... глупо... - Шпындро и не заметил, как высказался вслух.

Жена посмотрела зло, выковыривая крупицы паясничания, уверовала в его способности прикидываться, помалу юродствовать.

- Перестань! - Глаза сузились, длинные ресницы враждебно встопорщились.

Никогда не угасающий бой двоих. Шпындро погладил рукой подпотолочный холодильник, оттедовский, гвоздь предпоследнего набега, белизна эмали согревает, блеск никелированных частей заместил зимние видения и если для большинства призыв - подумай о белом! кончается снежным полем, для него гладью холодильной дверцы; призыв - подумай о блеске! напоминает невыездным гладь моря в безветрие при высоко висящем солнце, а ему блеск никелированных ручек привычнее; через этот никель пропущены устремления его жизни, извивы застывшего металла, будто свидетельства давних битв на неторном пути, а море - оно всеобщее, никак не отражаюшее частички пережитого именно Шпындро, пережитого по-своему и потому незаменимого и дорогого. Все любят побеждать и для него самоценны не ордена и почести, а осязаемые признаки победы, их можно погладить, передвинуть и - не смейтесь, не нахожу развеселого - продать, как этот фризер.

- Мне нужны презенты... дочерям Филина...

Размытым разговорам с оттенком неопределенности Аркадьева предпочитала насыщенные фамилиями, именами, конкретикой просьб. Разговор принял оборот ей понятный, велся в привычных терминах: нужно... фамилия... дочери... и вдали неколебимо, как холодильник, вырисовывался смысл разговора, его итог. Отъезд!

Колодец еще утром разложил товар Шпындро, рассортировал и приготовил к сдаче, один пакет для маляра из автосервиса, другой для перекупщицы из продмага по прозвищу Гречневая. Ох и люди! Колодец еще приноравливался к маневрам обогащения, когда Гречневая меняла пятую, не то шестую машину. Откуда прозвище? Ах, Мордасов, ах Александр Прокопыч, святоша непонятливый. Четыре года назад нехваткой аж за версту разило, сейчас сама Гречневая пропиталась пиететом к Колодцу - внушил ей играючи малоупотребительное словцо: ты ко мне пиететно и я к тебе, Гречневая! Мог бы пиджак лакостовый Настурции отписать, все ж коллега, дак нет, следую уговору - тебе первой на просмотр самое-самое. Ну уж и ты поспешай, ответствуй взаимностью. Свела их Настурция, предварительно сообщив: "Гречневая - баба крутая, не переусердствуй, ее сама мафия привечает". Какая мафия? не утерпел Колодец, тогда еще Саня Мордасов. Не в кино, чай, да вроде и не в Палермо, не надо парить, Настурция! Притыка скользнула глазом по начинающему обогащенцу ласково и жалостливо. Какая? Городская! Московская! Серьезные люди. Почтенное общество. Настурция попала в точку случайно или уж подзабыв, как слышала в кинозале о холодноглазых, лысоватых мужчинах средних лет, что прели в пиджаках при галстуках под палящим солнцем Сицилии.

Гречневая почему? Лениво пробурчал тогда еще не Колодец в приступе любопытства. Настурция пользовалась прелестью многознания быта проныр-жуликов. Гречневая почему? Захожу как-то в продмаг - шаром покати в зале, а мне подруга наказала пакетик гречки организовать, поросенка фаршировать или другая нужда, не припомню. Я Томе, значит, излагаю проблему. Гречка!

Бац! Смотрю тащит в подсобку, а там клети железные полны под завязку гречкой. Бери, говорит, сколько влезет. Я беру, а самой любопытно, гречку-то зачем заныкивать, не утерпела, гречка-то пятьдесят шесть коп кило, дешевка, неужто из нее можно лишек выжать? Чего, говорю, гречку не держишь в торговом зале, не икра поди?

Тома глянула прозрачно, потянулась, накладные карманы на белом халате прилипли к ляжкам и просвечивают в них сквозь тонкое полотно разноцветные денежки. Видишь ли, Настурция, на любом рынке в области пакет ядрицы за два эр с песнями отлетает, сейчас ко мне ребята заскочат на жигулях, так вот эта клеть о двустах пачках, как дитя в приноровленную колыбель, ссыпается и задремывает в багажнике, будто его и предназначили гречку перевозить, все двести пачек одна в одну. Ребятам крупу сдам по полтора рубля, а они толкнут по два, клеть перегрузить минутное дело: мне две кати, будто думки на полати, всегда кстати... Гречневая похлопала по набитым деньгами карманам. Вскоре зашел человек, сумеречный и важный. Гречневая отдала ему деньги, выгребла из карманов не считая, усмехнулась при себе чего держать; на вопрос в глазах Настурции с придыханием и отнюдь не шутейным ужасом бросила вслед уходящему мужчине, убедившись, что оцинкованная дверь за ним захлопнулась:

- Человек Амирана!

Сейчас Колодец ожидал Гречневую, раскрыв банку персикового компота и колдуя над ней деревянной расписной ложкой, приподнесенной квасницей бабкой Рыжухой после того, как Колодец участливо поинтересовался судьбой ее дочери. "Слышь, Рыжуха, твоя плоть унд кровь все мужиков услащает, скажи, чтоб тормознула, не то спиданется и на вынос. Поняла, бабка! Конец тогда счастливому материнству. А дочурке еще тридцати не прокукарекало, до срока в могиле обустраиваться не вижу резона!" Рыжуха понимающе кивнула, голова без шеи, подпертая мощными грудями кручинно клонилась к полу, глаза разъезжались в разные стороны, толстый подбородок дрожал растормошенный страхом еще не подцепленной болячки.

"И то сказать... Я ее стращаю, а она - думаешь мне, мать, не боязно? еще как! а только жить способа иного не углядываю для себе. Мож мне бетон мешать в каменных от цементной пропитки портках или асвальт месить на дороге?" Асфальт - вельможно поправил Колодец и бабка Рыжуха, чтобы уйти от неприятного разговора тут же согласно заворковала: "Верно, верно, асфальт, совсем за лотком родную речь сгубила!"

День возвращения по случаю совпадения с пятницей удался и Колодец коий раз ласкал себя мыслью о том, что не убоялся возвысить процент отдачи долга, опасался бунтанут - ничего, съели и утерлись, куда денутся. Прикинул на глазок влезет ли персик-богатырь в рот разом, без откусывания и запихнул сладкоблестящий плод ложкой, раздувая щеки. В этот момент и вошла Гречневая. Колодец не то что говорить, дыхнуть не мог. Бу-бу-бу-му-му! повел рукой, предлагая сесть.

- Недосуг мне рассиживаться, - Гречневая по виду напоминала наизнаменитейшую актрису и не только в городе или стране, а всемирно, так сказать, известную; наметанным глазом определила предназначенный ей пакет, ухватила пальцами в кольцах и в ответ протянула Колодцу прозрачный отечественный пластиковый конверт безо всяких рисунков, глубоко функциональный и скромный, а внутри сверток бумажный... Колодец не справился с персиком, из угла рта вытек струйкой сладкий сок и закапал квитанцию. Мордасов припал к пакету-дару и повел носом.

- Угорек там, копченый, - подмигнула Гречневая и, желая весомее угодить Мордасову, присовокупила, - для бабули, Сан Прокопыч. Спрячь сей момент, не то Настурция нагрянет, умнет дочиста. Притыка-Горемыка до угря охоча, а отказывать себе не привыкла.

Тут Мордасов по-первости впечатления совладал с персиком и выдавил напоминающее - а кто ж себе откажет в здравом-то рассудке? но персик так просто не дался, забил липким куском дыхалку, Колодец кромешно закашлялся, прошибло потом под волосьями на лбу и даже слеза выкатилась из близоруко сощуренного глаза.

Гречневая удалилась плавно и подчеркнуто достойно, как дама в кринолине в последнем акте спектакля, билеты на который Колодцу отписал Шпындро через свою жену, спектакль числился в дефиците, не пойти глупость, пьеса вроде про старое время, еще короли и шуты, и безмолвные воины - работа для бедняг, плохо успевавших в студиях, но, как намекнул Шпын, надо угадывать, уметь читать между строк и тогда полное совпадение с действительностью можно узреть, действительность проступает, как если с переводной картинки смываешь мутную, скрывающую сочность цветов бумажку. Колодец ничего не узрел, в зале скучал, а девица, приглашенная им, икала и затыкала рот сильно надушенным платком; от искусства и надушенной соседки у Колодца кружилась голова, он иногда проваливался в сон и удушливые запахи, загоняющие в дремоту сами же его оттуда извлекали, нещадно щекоча ноздри.

Наконец персик, что касается мякоти, исчез и Колодец с облегчением выгреб рябую косточку, повертел и швырнул в распахнутое окно, как раз к ногам пьянчужек, что гомонили в кругу, плечо к плечу, горючим уже заправились и теперь неторопливо делили плавсырную закусь. На косточке, брошенной Колодцем все пьяные взоры скрестились и с г


Содержание:
 0  вы читаете: Выездной ! : Виктор Черняк    



 




sitemap