Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Игры для патриотов : Иван Черных

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

…Самолёт на мгновение завис над городом, а потом медленно, словно нехотя, завалился на крыло и начал стремительно падать. Лишь секунду спустя оборвался далекий рев двигателей, а ещё через доли секунды наступившую тишину разорвал безумной силы взрыв, сметающий на своём пути всё живое.

В этом взрыве никто не смог остаться в живых. А он, второй пилот упавшего самолёта, был жив. И с ужасом смотрел, как поднимается грибовидное облако над местом падения могучего «Руслана».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

1

Сон был так сладок и крепок, что он, слыша трезвон будильника, никак не мог оторвать голову от подушки. Но сознание уже проснулось и напомнило о предстоящем полёте. Надо вставать и собираться на аэродром. А голова была такой тяжелой и непослушной, что он лежал ещё с минуту, мысленно ругая себя за вчерашнюю вечеринку. Не следовало ходить в ресторан, поддаваться уговорам Ларисы. Ей-то что, у неё выходной, целый день можно дрыхнуть, а ему десять часов крутить штурвал. И греческий коньяк оказался дерьмовым, хотя выпил он не более ста пятидесяти граммов… Правда, отказаться тоже нельзя было: Жанна — лучшая подруга Ларисы, и двадцать лет — раз в жизни бывает. И ухаживает за ней друг Геннадия Валентин Артамонов, бортинженер. Ему тоже лететь, и тоже он выпивал, как и Геннадий, в меру… А тут ещё этот прапорюга, правда, бывший, Желкашинов. Надрался со своими подопечными, к их столу приперся, Ларису на танец пригласить. Лариса, разумеется, отказала, а он своё: «Что, только с офицерами танцуем, отставной прапорщик чином не вышел?» Тогда и вмешался Геннадий:

— Послушай, Тимофей, иди к своему столу. Дай нам поговорить.

— А я не к тебе обращаюсь, — зло ответил Желкашинов. — Когда Тимофей горючим заведовал, все к нему с поклоном шли, а теперь, видишь ли, носы воротят…

Действительно, Геннадий раза два обращался к нему с просьбой заправить свои «Жигули», когда на АЗС не было бензина, и каждый раз расплачивался то деньгами, то подарком, но почтительно никогда к Желкашинову не относился. Тем более теперь, хотя бывший начальник ГСМ бизнесменом заделался, иномарками торгует.

— Что заслужил, то и получил, — в сердцах ответил Геннадий. — И по-хорошему прошу, иди к своему столу.

— По-хорошему, — усмехнулся отставной прапорщик. — А по-плохому морду набьёшь?

Обострять обстановку Геннадию совсем не хотелось, но и стерпеть такой наглости не мог.

— Ты этого хочешь? — спросил, не сдерживая гнева.

— Хочу! — вдруг заявил Желкашинов и шагнул к нему. — Бей.

Геннадий и Валентин тут же подскочили, стиснули за руки бузотера и отвели к столу, за которым сидели его дружки.

— Ребята, утихомирьте своего шефа, он, кажется, малость перебрал, — обратился Геннадий к парням, нанятым Желкашиновым перегонять ему иномарки из Финляндии и Германии. И крепко припечатал отставного прапорщика к стулу.

Когда офицеры вернулись на свое место, за столом Желкашинова, видно было, разгорелась дискуссия. Лариса, чтобы разрядить обстановку, произнесла очередной тост за юбиляршу, все выпили и забыли о мимолетном конфликте. Но когда уходили из ресторана и Геннадий зашел в туалет, на выходе ему преградили дорогу два коротко стриженных качка, подручных Желкашинова.

Геннадий понял намерение изрядно подвыпивших подельников новоявленного бизнесмена и, помня одну из заповедей драки — бить первым, едва стоявший ближе к нему бросил: «А, сука!» — врезал ему в солнечное сплетение. Второму, правда, удалось зацепить Геннадия кулаком по голове, но лишь вскользь, зато Геннадий угодил ему ногой в промежность. Не прошло и минуты, как оба качка валялись на полу.

Геннадий переступил через одного из них и как ни в чем не бывало присоединился к своим друзьям. Ни Лариса, ни Жанна, ни Валентин не заметили его возбужденного состояния…

И вот эта головная боль. Несильная, но все-таки неприятная. От плохого коньяка или от удара? Или просто не выспался?..

— Вставай, милый, — стала тормошить его Лариса. И когда он открыл глаза, обняла и плотно прижалась. — А может, не полетишь? Плюнь на свой самолёт, на свою службу, обними меня покрепче…

Геннадий тряхнул головой, разгоняя остатки сна.

— Не мели чепухи… Вернусь из командировки — готовься к свадьбе.

— Задалась тебе эта свадьба. Разве нам так плохо? И хозяйка предупредила: семейным комнату она не сдает. Подождем, когда я ещё сто тысяч, — она помолчала и с улыбкой добавила: — подзаработаю. Кстати, ты снял денег мне на подарки? В Китае, говорят, много экзотических сувениров.

Геннадий совсем забыл, что она страстная любительница всяческих украшений.

— Извини, но снимать твои деньги… А чего ты хочешь?

Лариса пожала плечами.

— Там, говорят, есть розовый жемчуг. Купи мне ожерелье. Или медальон с красивым камнем. — Лариса поднялась за ним следом. — Приготовить тебе кофе?

— Не надо. Я уже опаздываю. — Геннадий схватил брюки и одним махом натянул их. — Надо ещё заскочить в гостиницу, переодеться.

— Я подброшу тебя на машине.

И Лариса быстро, прямо-таки по-военному, облачилась в спортивный костюм, набросила куртку.

Красные «Жигули» стояли у подъезда, и когда Лариса включила мотор, вдруг предложила:

— Я провожу тебя до аэродрома, посмотрю, как ты будешь взлетать.

— Это не так скоро. Надо еще осмотреть самолёт, кое-что сделать.

— Ничего, подожду. Мне спешить некуда…

На аэродроме подготовка уже шла полным ходом: у носового колеса стоял электроагрегат для проверки электрооборудования самолёта, и бортинженер Валя Артамонов щелкал переключателями, следя за стрелками приборов. Топливом могучий «Руслан» заправили ещё накануне, и все члены экипажа занимались проверкой. Командир экипажа тоже находился в кабине, и Геннадий приступил к внешнему осмотру самолёта — шасси, фюзеляжа, крыльев. Вспомнил, что техник накануне залезал на плоскость, открывал лючки. Решил проконтролировать, закрыл ли. Взял раздвижную телескопическую лесенку и полез на крыло. Нет, техник не забыл, сделал все как положено.

Геннадий, закончив внешний осмотр, присел на чехол отдохнуть. Тяжесть в голове не проходила, и чувствовал он себя отвратительно. Надо бы выпить таблетку от головной боли, но у него с собой нет, а у Ларисы постеснялся спрашивать — тоже мне лётчик, раскис от ста пятидесяти граммов коньяка. Правда, ночь-то они провели бурно, и он явно не выспался. Но теперь поздно раскаиваться, придётся терпеть. Командир — мужик суровый, не посмотрит, что раньше за Геннадием никаких замечаний не было: майор был доволен своим «праваком», как называли вторых пилотов с давних пор, когда появились самолёты с двойным управлением, двумя креслами в пилотской кабине — левым, для командира, и правым — для второго пилота.

Предполётная подготовка заняла минут двадцать, и Геннадий, поглядывая на часы, временами бросал взгляд на край аэродрома, к жилым постройкам, где виднелись красные «Жигули». Лариса ждала, не уезжала. И от этого на душе становилось приятно — любит. Вернется он из командировки, и хватит играть в мальчика и девочку. А то, что хозяйка грозится отказать ей в квартире, не трагедия, найдут другую. Платить, правда, придется дороже, но президент в последнем выступлении пообещал увеличить военнослужащим денежное довольствие. Если бы Геннадий был уверен, что экипаж не переведут на другой аэродром, можно было бы взять ссуду в Сбербанке и вместе с Лари-сиными ста тысячами купить кооперативную квартиру. Но ходят упорные слухи, что эскадрилью должны перебросить в другое место — аэродром близко расположен к городу, и роза ветров заставила строителей вытянуть взлетно-посадочную полосу так, что либо взлет, либо посадка происходит над окрестными домами, будоража мощным ревом жителей.

Увидев, что бортинженер направился в грузовой отсек, где шла погрузка научной аппаратуры для космической ракеты, которую собираются запустить китайцы через три дня, Геннадий встал и пошел за ним. Вместе занялись креплением ящиков с аппаратурой. Едва закончили, как поступила команда зайти в медпункт на медосмотр.

Командир первым зашагал к командно-диспетчерскому пункту, за ним — штурман-навигатор со штурманом-оператором, бортинженер с радистом; Геннадий шел замыкающим. Он приободрился, даже смешной анекдот рассказал радисту, но в душе переживал — вдруг врач обнаружит похмелье. Правда, и раньше случалось, что приходилось выпивать накануне полетов, но голова никогда не болела и давление крови оставалось как у космонавта… Чёртов греческий коньяк… И Лариса будто ошалела, что только не вытворяла с ним. Такие у нее нежные, ласковые руки, такая атласная кожа и такие зажигательные губы, что воспламеняли его всякий раз, когда она страстно целовала…

Приятные воспоминания омрачались наплывами головной боли, и он, подходя к медпункту, непроизвольно замедлил шаг, стараясь отдалить минуту встречи с врачом.

Тамара Михайловна, жена руководителя полетов майора Филимонова, симпатичная сорокалетняя врачиха, всякий раз, прислоняя к груди стетоскоп, восхищалась его железной мускулатурой, крепким телосложением. Вот и на этот раз дружески провела рукой по предплечью, похвалила:

— Молодец, держишь форму. И загар красивый… Ещё не женился?

— Никто не берёт, — пошутил Геннадий, чувствуя доброе расположение. Успокоился: в случае чего уговорит.

— Не скромничай. Слышала я, кого выбрал — Ларису Писменную из фирмы «Росэксимпорт». Красивая женщина. Но не торопись. Вряд ли она захочет покинуть Волжанск, если нас переведут в другое место.

Геннадию не хотелось обсуждать эту проблему, и он промолчал.

— А сердечко у тебя сегодня что-то частит, — сказала врачиха и еще раз заставила его не дышать. — Да… Ты случайно не гонялся за кем-нибудь на аэродроме? — спросила, пристально заглядывая ему в глаза.

— Да нет. Может, сюда быстро шёл, — соврал он.

— Ну-ка, посмотрим, какое давление. — Тамара Михайловна, обмотав его руку манжеткой, стала накачивать воздух «грушей». И Геннадий снова заволновался, приковал взгляд к прибору, хотя понять, как определяют врачи давление крови по этой похожей на секундомер штуковине, не мог.

Тамара Михайловна положила на стол фонендоскоп, глубоко вздохнула и сказала с сожалением:

— Да, товарищ капитан, сердечко у вас расшалилось не на шутку. Вчера случайно не выпивал?

— Нет, разумеется, — машинально ответил он. — Да все нормально. Может, с физзарядкой переусердствовал.

— Давайте измерим температуру. — Тамара Михайловна посуровела и пропустила его слова мимо ушей.

— Да нет у меня температуры! — запальчиво заверил Геннадий. — Только время зря потеряем. А меня экипаж ждёт.

— Ничего не поделаешь, дорогой Геннадий Евгеньевич, — перешла на официальный тон врачиха. — Придется подождать. А скорее всего полететь экипажу без вас.

— Как это без меня? Не положено.

— Что не положено?

— По инструкции не положено менять экипаж перед полётом. И если кто-то из членов экипажа заболел или ещё что, отстраняют весь экипаж. А у нас срочный груз. И не куда-нибудь, а за бугор.

Тамара Михайловна, не обращая внимания на его протест, засунула ему термометр под мышку. Снова внимательно посмотрела в глаза, пощупала лоб.

— Температуры, возможно, и нет, но с таким давлением я в полет вас все равно не выпущу.

— Тамара Михайловна! Вы же без ножа режете: командир в порошок меня сотрет и на медкомиссию направит. А там один приговор — к лётной работе не годен: никто не захочет брать на себя ответственность, если появились какие-то отклонения.

— Ничего поделать не могу. У вас учащённое сердцебиение, высокое давление крови. Лететь нельзя.

— Да я здоров как бык! Сами недавно говорили об этом.

— По внешнему виду не всегда можно судить о здоровье. — Тамара Михайловна вытащила у него из-под мышки градусник, глянула на столбик красной ртути. — Температура нормальная, но всё равно допустить вас к полету я не имею права, о чем обязана доложить командиру.

Майор Фирсов сам заглянул в медпункт.

— Ну, ты чего тут расселся, — стал строго отчитывать второго пилота. — В любви объясняешься, что ли?

— Не хамите, Владимир Андреевич, — оборвала его Тамара Михайловна. — Ваш второй пилот болен, и я отстраняю его от полёта.

— Ну, допустим, отстранять или разрешать имеет право только командир. Вы можете только рекомендовать, — завелся и майор, уязвленный категоричностью врачихи.

— Пусть будет по-вашему: рекомендую. Настоятельно. У него высокое давление, тахикардия.

Майор окинул Геннадия уничтожающим взглядом.

— Что, донжуан, доамурничался? И что изволите теперь доложить командиру отряда?

— Да нормально… слетаю я, — промямлил Геннадий.

— Слетаешь… к милке на кровать или с кровати. Пошёл вон!

Геннадий брёл с аэродрома, как побитый пёс, низко опустив голову. Хорошо еще, что командир отряда сам решил полететь с Фирсовым в качестве инспектора — ему положено было проверить технику пилотирования майора. А вернутся — гнев Фирсова поугаснет, и он простит своего второго пилота.

Красные «Жигули» всё ещё стояли на краю аэродрома, и Лариса очень удивилась, когда он подошёл к машине.

— Что, отменили полёт? — спросила, стараясь заглянуть ему в глаза.

— Отменили. Для меня, — тихо проговорил Геннадий. — Отстранили.

— За что? — ещё больше удивилась Лариса.

— За любовь, — грустно усмехнулся Геннадий. — Перестарались мы с тобой вчера. Давление у меня сильно подскочило.

Лариса покусала губу, виновато прижалась к нему.

— Не расстраивайся, милый, все перемелется. Отдохнешь немного. А давление — экая невидаль, оно почти у каждого человека скачет. Поедем ко мне, я тебя вылечу.

— Подождем. Ты же хотела посмотреть, как взлетают самолёты. — Геннадия что-то удерживало на месте, словно он надеялся, что майор Фирсов одумается и изменит свое решение. Хотя он строг и порою бывает груб и бестактен, как герой анекдотов поручик Ржевский, но Геннадия уважает, ценит за летный талант и обещал при первой же возможности послать на курсы командиров экипажей. А давление… Лариса права, с кем не бывает, за такую болезнь с летной работы не списывают.

Они стояли минут десять, больше молчали, прислушиваясь к звукам на аэродроме. И вот наконец заурчали мощные двигатели «Руслана». Минуты три работали ровно, прогревая свое озябшее за морозную ночь тело, потом так взревели, что Лариса зажала уши. И когда рёв снова перешел в мерный гул, она спросила:

— Что это с ним? Что-нибудь случилось?

— Нет. Перед взлетом двигатели опробуют на всех режимах, чтобы удостовериться в их исправности.

— Значит, с твоим всё в порядке?

— Бортинженер у нас — дока. Никогда не подводил, — с гордостью похвалил капитана Артамонова Геннадий. — Мы с ним третий год летаем, и никаких отказов.

«Ан-124» между тем начал выруливать со стоянки.

— А ты когда-нибудь покатаешь меня на своём самолёте? — весело спросила Лариса, желая, видимо, поднять его настроение.

Получилось наоборот: Геннадий нахмурился, тяжело вздохнул. Ответил после длинной паузы с грустной иронией:

— Покатаю, если спишут в гражданскую авиацию.

«Руслан» вырулил на взлётно-посадочную полосу и, ещё раз опробовав силу своих «лёгких» — Лариса при этом снова зажала уши, — понесся по бетонке в направлении города. Вот переднее шасси оторвалось от полосы, нос самолёта нацелился в небо и, пробежав ещё с километр, взмыл над окраиной аэродрома.

Сколько раз Геннадий наблюдал за взлётами самолётов! Ещё мальчишкой бегал за три километра к небольшому аэродрому, даже не аэродрому, а просто летному полю, где базировалась тройка «Ан-2» да производили посадку почтовые самолёты. И каждый раз, когда самолёт уходил ввысь, у него замирало сердце от восторга и зависти; он с восхищением думал о конструкторах, создавших этих железных птиц, подвластных не менее умным и смелым, чем конструкторы, людям — пилотам.

Тогда и зародилась мечта стать летчиком. И он осуществил ее. И любовь к самолетам не убавилась даже теперь, когда Военно-воздушные силы совсем не те, что были десяток лет назад, когда вместо боевой учебы приходится заниматься коммерцией.

Он с умилением и тоской в сердце провожал уже парящий над окраиной города свой самолет. Вдруг ему показалось, что «Руслан» как-то нервно дернулся на правое крыло и будто бы из третьего двигателя пыхнуло дымком; не успел он осознать, реальность это или всего лишь фантасмагория его расстроенного воображения, как «Руслан» качнулся на левое, крыло и внезапно стал резко снижаться. А точнее, падать. На город. У Геннадия похолодело все внутри и волосы, кажется, поднялись дыбом. Он со страхом, с замершим дыханием продолжал неотрывно следить за самолетом, умоляя неизвестно кого, чтобы «Руслан» перестал падать, чтобы двигатели потянули его ввысь.

Лариса испуганно посмотрела на Геннадия, глазами спрашивая, что случилось. Он не успел ей ответить — в городе, где упал самолет, взметнулся огненный султан с клубами чёрного дыма.

— Быстро, в машину! — крикнул Геннадий, открывая дверцу кабины.

Лариса поняла его намерение и схватила за рукав куртки.

— Не надо!

Он выхватил у неё ключи, вставил в замок зажигания. Она еле успела сесть рядом, и «Жигули», взревев мотором, понеслись в сторону города.

Когда они приехали к месту падения самолёта, там вокруг уже бегали люди с криками и причитаниями, не зная, как подступиться к разрушенному и охваченному огнём пятиэтажному дому, вокруг которого валялись покорежённые обломки самолёта, ещё дымившиеся, потрескивающие при остывании.

Наконец примчались и пожарные. Расталкивая людей, стали пробиваться со шлангами и пеногасителями к очагам огня.

Геннадий с Ларисой стояли у машины, наблюдая, как из нижних этажей пожарные выносят детишек, стариков и старух, как продолжают метаться у дома те, кому удалось благополучно выбраться, моля о помощи. Геннадий порывался было броситься к дому, но Лариса удерживала его.

— Ты там будешь только мешать. Без тебя неразбериха.

И вправду. Помочь он в такой толкучке и неразберихе ничем не мог.

— Поедем отсюда, — взяла его под руку Лариса и вдруг вздрогнула всем телом. — Как подумаю, что ты должен быть там… — Обняла и прижала его к себе. — Это бог тебя спас. И моя любовь.

2

На второй день в Волжанск прилетела комиссия по расследованию лётного происшествия, десять человек во главе со старшим инспектором службы безопасности полетов Гайвороненко, худеньким, невзрачным на вид генерал-майором, которому шел уже шестидесятый год и сверстники которого давно занимались дачными делами. А главком ВВС держал Гайвороненко — такого опытного специалиста по расследованию летных происшествий за все время существования авиации не помнили. Мало того, что Гайвороненко отлично знал конструкцию всех существующих самолетов, он обладал особым даром определять те неприметные на первый взгляд сбои, которые помогали раскрывать самые сложные, самые неправдоподобные причины катастроф. Его знали в каждой части и в шутку называли Рентгеном.

С ним прибыл полковник Возницкий, в противоположность генералу молодой, высокий, стройный красавец, недавно назначенный заместителем начальника службы безопасности полетов. В частях ВВС его тоже знали — до службы в этой должности он некоторое время исполнял обязанности инспектора техники пилотирования при штабе ВВС и побывал на многих аэродромах, оставляя о себе славу педанта и солдафона, выскочки и чинодрала.

В комиссию входили представители разных служб — лётчики, инженеры по планеру, по двигателям, по приборам, по электрооборудованию, компьютерщик, инженер по топливу. Должны были прибыть и специалисты с завода.

Геннадий находился в столовой, когда туда пожаловал на завтрак представительный отряд комиссии по расследованию. О генерале Гайвороненко Геннадий был немало наслышан, а Возницкого видел год назад, он проверял технику пилотирования Фирсова, и майор, несмотря на зимнее время года, вылез из самолёта мокрый и злой как чёрт. Потом он рассказывал, что Возницкий изрядно попортил ему нервы в полете необоснованными придирками и нравоучениями.

Геннадий понимал, что комиссия не обойдет его своим вниманием, обязательно будет допрашивать, что да почему, как летали ранее, как осматривали самолет, кто в нем побывал, как отдыхали перед полетом… В общем, всю подноготную, ничего хорошего Геннадию не сулящую. Самое страшное в этой катастрофе было то, что с уст однополчан не сходило одно: «Диверсия».

Да и что могло быть другое, когда все, кто находился на аэродроме и наблюдал за взлетом, видели падающий самолет. И рев двигателей сразу ослабел. Ясно — отказали. Если не все четыре, то, во всяком случае, три или два; «Руслан» круто валился на левое крыло и падал вниз, на город… А то, что диверсии или теракты в стране совершаются чуть ли не каждый день, ни для кого не секрет…

Да, комиссия наделает в отряде шороха…

Аппетит у Геннадия пропал, и он, поковырявшись вилкой в тарелке, поднялся и пошел в холостяцкую гостиницу-общежитие, расстроенный предстоящими объяснениями и вновь нахлынувшими воспоминаниями о погибших товарищах. Еще вчера он разговаривал с ними, балагурил; и вот их нет. Несмотря на то что все произошло у него на глазах, ему казалось — это кошмарный сон, он хочет и никак не может проснуться. Такого удара он в своей жизни ещё не испытывал… И однополчане смотрят на него то ли сочувственно, то ли с подозрением, словно он во всем виноват: они, мол, погибли, а ты уцелел. Почему? Действительно, как он уцелел? Заболел, словно знал, что такое может произойти…

На душе было муторно, и голова, как и вчера, была тяжёлой, затуманенной — он ночью почти не сомкнул глаз; едва закрывал их, как возникало видение падающего самолета, огненный фонтан и чёрные клубы дыма. Соснуть хотя б с полчаса, чтоб посветлело в голове, и он смог бы более внятно и толково отвечать на вопросы членов комиссии. Надо ли рассказывать о вечеринке накануне, о том, что ночевал у Ларисы? Впутывать невесту в эту историю не хотелось, иначе и ее не оставят в покое… Дежурную по гостинице он может уговорить, чтобы подтвердила, что ночевал в гостинице. Но кто-то из знакомых мог видеть его в ресторане, и если неправда вскроется, тогда он окажется еще в худшем положении, его в самом деле могут заподозрить в причастности к диверсии…

Да, надо поспать. Раньше крепкому сну помогала выпивка. В тумбочке у него стояла бутылка «Смирновской», он достал её, откупорил и прямо из горлышка выпил граммов сто пятьдесят. Вытер губы тыльной стороной ладони и почувствовал, как тепло разливается по телу, боль в голове утихает, но туман в ней сгущается. Он сделал ещё глоток, закрыл бутылку и поставил на место. Не раздеваясь лёг на кровать. Туман всё плотнее застилал сознание.

3

Гайвороненко завтракал без аппетита. И самочувствие, и настроение было хуже вчерашнего. Вызов к главкому оказался очень некстати: генерал собрался было к лечащему врачу — что-то занедужил ещё с прошлого вечера, — а тут звонок.

— Зайдите, Иван Дмитриевич.

И голос главкома не понравился: обычно живой, с веселинкой, а тут сухой, официальный.

Генерал-полковник взглядом указал на кресло напротив, отрешенно протянул руку и положил перед ним бланк шифротелеграммы.

«Волжанск. Сегодня в 9.55 потерпел катастрофу „Руслан“ с космической аппаратурой на борту. Упал на город. Экипаж погиб. Есть жертвы среди гражданского населения. Филимонов», — бегло прочитал Гайвороненко и забыл о своем недуге.

— «Руслан?» На взлёте? — только и промолвил Иван Дмитриевич.

— На взлёте, — грустно подтвердил главком. — Надо, Иван Дмитриевич, срочно лететь туда. Подбери опытных специалистов и разберись как следует. Я только что звонил в Волжанск. Командир отряда погиб, он был в этом самолёте. Дежурный путано объяснил, что будто бы отказали сразу три двигателя и самолет упал на город. Врезался в пятиэтажку. Дом горит. — Помолчал. — Прямо как в Америке. Неужто террористы и до нас добрались?.. Не верится. Хотя после взрыва в Каспийске нечему удивляться.

Об этом подумал и Гайвороненко. Да, чеченские боевики не унимаются, сколько уже натворили бед, оставили семей без кормильцев, матерей без сыновей, детишек без отцов… Да и своих бандитов развелось. Генерала-пограничника сожгли…

Отказали сразу три двигателя… Такого ещё не случалось и не должно случиться — питание двигателей осуществляется автономно. Тут либо диверсия, либо…

— В общем, надо срочно лететь, — повторил главком.

Гайвороненко даже не заикнулся о неважном самочувствии: дело настолько серьёзное, что тут не до насморка. Иван Дмитриевич знал, что это последняя его командировка и последнее расследование: указ президента об увольнении генералов, достигших шестидесятилетнего возраста, уже выполняется. Он не жалел, что уйдёт из Военно-воздушных сил, хотя отдал им сорок два года и лётное дело любил до самозабвения, ничего интереснее, значимее для себя не находил. Но то были лучшие годы авиации, их расцвет. Чуть ли не каждый год создавались новые типы самолетов, ошеломляющих своими тактико-техническими данными, совершенным оборудованием, позволяющим летать в любую погоду, поражать воздушного и наземного противника за десятки километров лишь только по засветке на индикаторе прицела. Теперь всё рушилось, растаскивалось, а лучшее продавалось за рубеж. И ему было больно видеть своих коллег-лётчиков унылыми и беспомощными, а зачастую и полуголодными, без дела и без цели бродящими по аэродрому… Десятка лет хватило, чтобы развалить могучую страну, обломать ее стальные крылья. Самолетный парк устарел до предела, не хватает запчастей, отсутствует по несколько месяцев топливо. Летчики теряют не только боевое мастерство, но и летные навыки. И он, генерал, начальник службы безопасности полетов, ничем помочь не может. А тут еще эти катастрофы… Диверсия или всё-таки отказ техники? Третьего при такой ситуации и придумать немыслимо. Что ж, на месте виднее будет…

Волжанск встретил их ненастной погодой, дождем со снегом. Уже темнело, и на аэродроме, кроме часовых, никого не было. К самолету подкатила командирская «Волга», а за ней — автобус. Начальник штаба, молодой, щеголеватый майор, представившись и доложив обстановку, повёз прибывших в гостиницу.

Поужинали в летной столовой молча, будто на поминках. Начальник штаба попытался было завести разговор о катастрофе, Гайвороненко остановил его:

— Завтра, голубчик. Приготовь всю документацию.

На том и расстались.

Гайвороненко уединился. И самочувствие, и настроение было такое, что хотелось побыть одному, собраться с мыслями.

О том, что его готовят к увольнению, ему пока никто ничего не говорил, даже не намекал. Да этого и не надо было делать, чтобы самому догадаться, зачем к нему в заместители прислали полковника Возницкого, родственника одного из министров. И то, что Возницкого включили в комиссию по расследованию такой серьёзной катастрофы заместителем председателя, тоже не случайно. Полковник с первых минут повел себя как главный в группе: отдавал приказания членам комиссии, высказывал различные версии и каким следует отдать предпочтение; в общем, чувствовал себя начальником.

Гайвороненко даже позавидовал и порадовался энтузиазму полковника — коль любит дело, возможно, и станет неплохим начальником службы безопасности полетов. Хотя в выдвиженцев по протекции генерал не очень-то верил. А о Возниц-ком и в штабе, где он служил раньше, и в частях отзывались нелестно. Но Гайвороненко, старый служака, не стал скрещивать клинки с кадровиком, который поставил его, по существу, перед фактом о назначении Возницкого заместителем. И теперь он решил не мешать полковнику, преднамеренно давал ему возможность продемонстрировать свою профессиональную пригодность…

После завтрака сразу поехали в город. Первый осмотр места происшествия произвел на генерала удручающее впечатление: от могучего, более чем четырехсоттонного гиганта остались покореженные, оплавленные куски металла, разбросанные взрывом в разные стороны. Более-менее уцелел хвост, застрявший между панельными плитами верхнего этажа разрушенного дома. От членов экипажа и пассажиров, сопровождавших груз, не осталось даже мокрого места… Обгорелые кости.

За свои сорок два года службы Гайвороненко насмотрелся всякого. Но такого… Он почувствовал, как кожа на голове стягивается, поднимая остатки волос дыбом; к горлу подкатил комок и не давал вымолвить ни слова. А от смрада и запаха горелой человечины его стало мутить и чуть не вырвало.

Он постоял у обгоревших обломков, унимая расходившиеся нервы, и, немного успокоившись, прошел к эпицентру взрыва. Здесь и осколки панелей были оплавлены, закопчены, со следами огненной стихии.

Полковник Возницкий расхаживал среди обломков с важным и глубокомысленным видом, беря в руки и внимательно разглядывая то одну покореженную деталь, то другую. Даже обнюхивал, словно по запаху мог определить причину катастрофы. В принципе, если бы причиной взрыва был тротил или другое взрывчатое вещество, специфический запах которого ни с чем не спутать и держится он очень долго, можно было бы учуять его. Но, видимо, все-таки отказали двигатели, а взрыв произошел на земле от удара о здание, топливные трубопроводы не выдержали, керосин полился на раскаленный металл и вспыхнул; потом начали рваться топливные и масляные баки…

Но из-за чего произошел отказ двигателей?..

Главная задача членов комиссии — найти черные ящики, регистрирующую аппаратуру всех параметров полета, но, похоже, от нее тоже ничего не осталось. Ящики-то найдут, только такого огня никакой металл не выдержит, а ленты и нити — тем более…

До самой темноты лазили члены комиссии по обломкам, собирая наиболее ценные для расследования детали. Гайвороненко чувствовал себя хуже, чем в Москве, — то ли тяжёлая катастрофа усугубила самочувствие, то ли ещё больше простыл в дороге, но голова была тяжёлой, плохо соображала; временами его знобило, и он шмыгал носом, из которого текло, как из прохудившегося сосуда. Возницкий же, наоборот, оживленнее и бодрее становился с каждым часом, словно уже нашел нить, ведущую к разгадке происшествия.

Вечером в кабинете командира эскадрильи устроили консилиум. Поскольку главной версией катастрофы оставался отказ трех двигателей — это подтверждала и запись радиопереговоров диспетчера с подполковником Бирюковым, выполнявшим роль инструктора и второго пилота, — первым докладывал свои соображения инженер по двигателям.

— Я проверил рабочие тетради авиаспециалистов, готовивших «Руслан» к полёту, формуляры, — говорил твёрдым, уверенным голосом Брилёв, коренастый полковник лет сорока. — Всё выполнялось с безукоризненной пунктуальностью. Так, во всяком случае, записано. Ресурс у двигателей имелся достаточный, у планера — тоже. Логика подсказывает, отказ сразу трёх двигателей мог произойти по следующим причинам: диверсия, сбой компьютера или электрооборудования, заводской дефект двигателей. Анализ топлива показал, что кондиция его отвечает требуемым параметрам. Но это не значит, что катастрофа не могла произойти из-за топливной системы. Если мы вспомним прошлогодний случай с «Ту-154», когда самолет упал тоже из-за остановки сразу двух двигателей, то можно предположить, что и на этот раз причиной послужила топливная система. Или само топливо. Но подчёркиваю ещё раз: анализ керосина, взятый перед полетом, соответствующей кондиции…

Гайвороненко внимательно слушал, продолжая шмыгать носом, и, не выпуская из рук носового платка, делал какие-то пометки в блокноте. Когда Брилев закончил, он перевел взгляд на инженера-электрика, нервно выстукивающего дробь пальцами. Тот резко поднялся и заговорил, не сдерживая горячности и раздражения:

— Смею вас заверить, что из-за электрооборудования отказать сразу три двигателя не могли — каждый имеет свое автономное электропитание; и если бы произошел сбой, приборы зафиксировали бы и бортинженер и летчики приняли бы меры. Сомневаюсь и в сбое компьютера. Тут что-то другое, до чего мы пока не смогли докопаться, скорее всего производственный дефект двигателей…

Потом выступали инженер-компьютерщик, специалисты по приборам, по топливу. И каждый чуть ли не головой ручался, что катастрофа произошла не по вине его службы.

Гайвороненко слушал всех и с грустью думал о том, что никто не хочет брать ответственность за случившееся на свою службу — потом неприятностей не оберёшься; а коль ты начальник, значит, виноват — не досмотрел, не подсказал, не потребовал. И так бывает всегда, пока не найдут виновника, и им зачастую оказывается «стрелочник» — кто-либо из младшего инженерно-технического состава. Так будет и на этот раз. А между тем, мысленно рассуждал генерал, виноваты более ответственные и облеченные властью люди. За последние годы количество аварий и катастроф особенно увеличилось, и не только потому, что летчики стали меньше летать, теряют навыки, а инженерно-технический состав халатнее относится к делу; хотя это тоже есть. Но главная причина в другом: некогда могучий военно-воздушный, транспортный и пассажирский флот ныне растащили по разным коммерческим авиакомпаниям, стремящимся как можно быстрее и больше урвать баксов, чтобы не отстать от соседа, не дать ему возможности вытеснить тебя с рынка выгодных заказов и поставок. Единая управленческая служба развалена, каждая авиакомпания действует по-своему, нарушая элементарные правила безопасности полетов, не вникая особенно в нужды авиаторов. Да и вникать ныне не так-то просто — авиазаводы влачат жалкое существование, не могут обеспечить самолетные парки запасными частями из-за отсутствия металла, из-за дороговизны перевозок, из-за нехватки денег. А самолёты стареют, изнашиваются, нуждаются в капитальном ремонте или замене.

Ещё когда собирались в Волжанск, Гайвороненко получил кое-какие сведения о подоплёке случившегося: авиакомпания «Армада» благодаря подкупу вышестоящих чиновников фирмы «Гермес» нарушила договорные отношения с акционерным обществом «Росэксимпорт», занимающимся поставками за рубеж военной техники, перехватила контракты на перевозку в Китай космической аппаратуры и в одну из арабских стран многоцелевых самолетов «Су-37». Боясь, видимо, скандала, «Армада» спешно снарядила в Китай «Руслан» из отряда подполковника Бирюкова. Вероятнее всего, и подготовка к полету проводилась в спешке… Но не исключен и американский вариант: щупальца террориста Бен Ладена могли добраться и до России в отместку за союзничество с Соединенными Штатами… Во всём следовало разобраться…

Гайвороненко внимательно выслушал всех. Ни один из подчинённых не пришел к какой-либо более-менее стоящей версии. Все крутились вокруг да около, высказывая довольно сомнительные предположения. Да и он сам, председатель комиссии, пока ни на чем заслуживающем внимания не остановился. Пламя поглотило все, не оставив никаких следов. Такого в практике Гайвороненко ещё не бывало. Но здесь, понимал он, отчаиваться пока рано — осмотр проводился бегло, под впечатлением страшного разрушения… А тут ещё этот насморк, течет из глаз и носа, мешая сосредоточиться. Вечером надо как следует попарить ноги, выпить чая с малиновым вареньем, если удастся достать, и таблетку аспирина. Может, к утру полегчает, и тогда он всерьёз займется расследованием. А теперь нечего переливать из пустого в порожнее, подчинённые тоже устали после полёта и лазания по обломкам.

— На сегодня хватит, — прервал он совещание, выслушав руководителя полетов майора Филимонова, выпускавшего «Руслан» в небо и специально приглашенного на разбор. — Прошу всех ещё раз обдумать свои наблюдения и выводы, завтра продолжим работу. Можете быть свободны.

Руководитель полетов майор Филимонов, видя, как генерал шмыгал носом и не выпускал из рук платка, участливо спросил:

— Может, врача вызвать, товарищ генерал?

— Врача не надо. А вот если вы, голубчик, достанете пару таблеток аспирина да стаканчик малинового варенья, буду очень признателен.

— Будет сделано, товарищ генерал.

И действительно, пока Гайвороненко парил ноги, Филимонов принес целую аптечку всевозможных лекарств. Положил на тумбочку и, помявшись, несмело предложил:

— Может, и коньячком полечитесь? Я захватил на всякий случай.

Генерал повеселел.

— А что, Суворов рекомендовал после бани. Наливай по стопке.

Ему хотелось не столько выпить, сколько поговорить по душам с майором: он знает, разумеется, больше, чем рассказал в официальной беседе. А под хмельком и у твердокаменных размягчается сердце, появляется желание излить душу.

Филимонов достал из серванта рюмки — в номере для начальства была предусмотрена и посуда, — из портфеля, с которым пришел, извлек бутылку «Белого аиста», яблоки, сыр, колбасу.

— Неплохо живёте, — пошутил генерал. — А плачете, что мало получаете.

— А я, как в том анекдоте, товарищ генерал, играю.

— Как это играешь?

— Это к слову. Анекдот вспомнился. Не слышали про генерала и лейтенанта?

— Нет. Расскажи.

Филимонов, ловко орудуя ножом, нарезая ломтики сыра, колбасы, заговорил с улыбкой:

— Жили в одном доме генерал с лейтенантом. Генерал на третьем этаже, лейтенант на четвертом. Ни тот, ни другой по нескольку месяцев не получали денежное довольствие. Генерал перебивается с хлеба на квас, а лейтенант каждый вечер гулянки устраивает, пьёт, веселится. Как-то генерал спрашивает у него: «Где ты деньги берешь? Я вот генерал, а еле концы с концами свожу». — «А я играю», — отвечает лейтенант. «Как это играешь? — удивляется генерал. — С кем, во что?» — «С людьми. На деньги. Точнее, спорю. Вот с вами могу поспорить, что у вас через два дня на попе чирка вскочит». — «У меня их отродясь нигде не вскакивало», — возражает генерал. «А теперь вскочит, — стоит на своем лейтенант. — Могу поспорить на двести рублей. Проиграю — денежки ваши. Выиграю — мои». Самоуверенный лейтенант, отмечает генерал, авантюрист. Надо сбить с него спесь. «На пятьсот рублей», — заявляет. «Хорошо, пусть будет на пятьсот», — соглашается лейтенант. Ударили по рукам. Генерал на следующий день ощупал зад, оглядел в зеркало — никаких следов появления чирки. И на второй день то же самое. Ждет лейтенанта, чтобы содрать с него пятьсот рублей. Наконец к вечеру заявляется тот. «Ну, как дела, товарищ генерал?» — спрашивает. «Отлично, — отвечает генерал. — Готовь пятьсот рубликов. Никакого чирья». — «Не может быть, — не верит лейтенант. — Ну-ка, снимайте штаны». Генерал снял. Лейтенант стал тщательно осматривать. «Плоховато видно, — говорит. — Ну-ка, поближе к свету». И ведет генерала на балкон. Там крутит генерала и так и эдак, сочувственно вздыхает: «Вы правы, товарищ генерал, ничего нет». — «Ага, дружок, проиграл! — обрадовался генерал. — Гони полтыщи». — «Вам проиграл, — посмеивается лейтенант, — а у полковника, вашего заместителя, выиграл тысячу». И протягивает генералу пятисотрублевую купюру. «Как это?» — интересуется генерал. «А очень просто, — отвечает лейтенант. — Я с ним тоже поспорил, что вы ему задницу покажете. Вот и выиграл». — Филимонов наполнил рюмки. — Давайте выпьем, товарищ генерал, чтобы всегда выигрывать.

Оба рассмеялись и, чокнувшись, осушили рюмки.

Когда выпили по второй и закусили, Гайвороненко как бы между прочим спросил:

— А что вы думаете по поводу катастрофы, Николай Тимофеевич? Все происходило на ваших глазах, и, наверное, какие-то соображения имеются?

— Само собой, товарищ генерал. И днём, и ночью покоя не даёт эта катастрофа. Что только не передумал. И прихожу к одному выводу — диверсия.

— Но кто, как мог пробраться к самолёту? Охрана-то у вас надёжная?

Филимонов глубоко вздохнул.

— Была надёжная. А теперь ни за что и ни за кого нельзя поручиться. В роту охраны набрали всякую шваль. Даже два бывших зэка служат. Я проверял: в ту ночь оба находились в карауле. Да и не только в ту ночь. Сами знаете, рядового состава не хватает, и караул по нескольку дней не сменяется. А молодежь ныне такая пошла, что за обидное слово может чёрт-те что натворить.

— Да, — вздохнул генерал. — Плохую смену мы себе подготовили. И зарубежные идеологи помогают её растлевать. Чего только по телевидению не показывают. Кстати, давайте послушаем новости. На место катастрофы журналисты, как вороньё, налетели.

Генерал встал и включил телевизор. На экране замелькали рекламные заставки — сникерсы, прокладки, шампуни. Вот наконец появился и ведущий с грустным выражением на лице. И первое сообщение было о катастрофе. Коротко изложив суть дела, он высказал предположение некоторых авиаспециалистов: отказ двигателей произошел либо из-за неполадок в компьютере, либо из-за некондиционного топлива.

— Где же это нашёлся такой специалист, который узрел некондиционное топливо? — усмехнулся руководитель полетов. — Компьютер — куда ещё ни шло, а что он имел в виду под понятием некондиционное, трудно себе представить. Во-первых, слитый отстой топлива проверяли в лаборатории; во-вторых, двигатели не запустились бы, если бы вместо керосина, к примеру, залили дизельное топливо.

— И смех и грех с этими журналистами, — согласился Гайвороненко. — Я слышал, как одна симпатичная бабёнка настырно допрашивала инженера эскадрильи: правда ли, что в баки, в которых было зимнее топливо, залили летнее. Как он ни пытался её разуверить, что керосина летнего и зимнего не бывает, бывают только двигательные масла летние и зимние, она так и осталась при своём мнении. Вот оттуда информация на телевидение, видимо, и попала. Хотя это нелепое предположение наводит на некоторую мысль. Слышали о прошлогодней катастрофе «Ту-154»?

— Это когда на взлете тоже сразу два двигателя отказали?

— Да. О причине катастрофы тогда так и не пришли к единому мнению. Списали на технику, на дефект топливной системы. Но без чьих-то рук просто так она не могла отказать. — Генерал помолчал. — Диверсант мог и здесь объявиться, тем более если охрана самолётов велась плохо.

— Но лётчики и авиаспециалисты тщательно осматривали самолёт. И заложить какое-то взрывное устройство…

— Не обязательно взрывное. Ныне достаточно химических средств, чтобы вызвать соответствующую реакцию. Попробуй обнаружить такой реактив…

Руководитель полетов задумался.

— Диверсант, разумеется, мог пробраться к самолёту — охрана у нас действительно не на должном уровне. И ночь была непогожая… Но залить реактив без специального устройства в баки не так-то просто… Скорее всего действовал не один человек. Ваши специалисты место стоянки «Руслана» хорошо обследовали?

— Ночью шёл дождь со снегом. Какие после этого следы. Но надо как следует проверить…

Они допили коньяк и расстались до утра.

4

Ни коньяк, ни чай с малиновым вареньем, который Гайвороненко пил ночью несколько раз, чтобы размягчить будто застрявший колючий ком в горле, не облегчили состояния, и генерал встал утром с больной головой и еще большим насморком. Но дело не ждало, надо было по горячим следам вести расследование, и он, разделив комиссию на три группы, одну — на аэродром, другую — опрашивать свидетелей, третью — к месту катастрофы, отправился с последней.

Погода несколько улучшилась, подморозило, но небо все еще было затянуто плотными облаками, из которых временами сыпал снег, и следовало поспешить, пока не замело все следы.

К месту падения самолета группа прибыла, едва начало развидняться, однако там, по развалинам дома, уже лазили молодые парни. Завидев военных, пустились наутек.

«Сволочи, — мысленно выругался генерал. — У людей такое горе, а они мародерствуют и на пожарище ищут чем поживиться».

Снег, достаточно усердно прикрыл следы трагедии, лишь местами виднелись закопченные обломки железобетонной арматуры да хвост оторванного и застрявшего на верхнем этаже самолёта.

Гайвороненко, держа в одной руке носовой платок, в другой — березовую метелку, расчищал снег и вытаскивал куски порванного металла. Внимательно их осматривал и бросал в кузов грузовой машины, специально предназначенной для сбора останков «Руслана».

— Всё существенное уже собрали и в ангар свалили, — подошёл к нему инженер эскадрильи майор Стравойтов. — Лучше там покопаться. А эту мелочь потом с обломками арматуры вывезем.

Гайвороненко ничего не ответил, продолжал осторожно и аккуратно сметать снег с торчащих кое-где дюралевых клочьев.

— Вы ищете что-то конкретное? — уточнил Стравойтов.

— Стараюсь, — подтвердил генерал. — Топливные фильтры, к сожалению, так сгорели, что по ним определить что-нибудь невозможно. Топливные баки — тем более. Надо бы найти хоть кусочек топливных проводов.

Стравойтов с сожалением покачал головой.

— Это все равно что искать в сгоревшем стоге брошенную туда спичку.

— Вы правы, — согласился генерал. — И всё-таки это единственный способ установить качество топлива в баках, о котором, как вы, наверное, слышали, вещали по радио и телевидению.

Майор в недоумении уставился на генерала широко раскрытыми глазами.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

— Но это же абсурд! Качество топлива уже дважды проверяли в лаборатории.

— Проверили отстой топлива до полёта, — возразил генерал. — А какое оно было после взлёта? Кстати, вылет экипажа задержался на два часа. За это время в баки можно было влить что угодно или мину куда надо подложить.

— Но экипаж от самолёта никуда не отлучался. И был уже день, — стоял на своем инженер.

— И всё-таки поищите куски топливного провода. От взрыва его наверняка порвало и разбросало, где-то могли остаться осколки…

Они проковырялись на пожарище часа три, генерал уже потерял всякую надежду и хотел дать команду прекратить поиски, когда Стравойтов радостно воскликнул:

— Есть, товарищ генерал! — И приподнял над головой изогнутую, покореженную взрывом тонкую трубку. — Правда, дренажная. Но при взрыве и в неё мог плеснуть керосин.

— Это удача. — Генерал взял трубку и бережно повертел в руках. — Едем в лабораторию…

Находка действительно оказалась стоящей. Анализ керосина выявил содержание в нем некоего вещества, образующего липкие кристаллы, которые, вероятно, и могли закупорить фильтры… Маловероятно, но если доступ топлива в двигатели был перекрыт…

В кабинете командира отряда собрались Гай-вороненко, Возницкий, Филимонов, Брилев и Стравойтов. Остальных членов комиссии решили, пока картина не прояснится, не посвящать в версию, чтобы не вызывать лишних кривотолков, и если действительно совершена диверсия, не спугнуть преступников. Не просто преступников, а скорее всего опасных диверсантов.

Составили список всех, кто был около «Руслана» и поблизости. Потом, обсуждая каждую кандидатуру и выявляя возможность ее причастия к диверсии, вычеркивали одних, ставили под вопрос других, третьих же, наиболее вероятных, выделили в отдельный список. Их оказалось восемь: техник самолета, приборист, радиолокаторщик, водитель топливозаправщика, трое авиаспециалистов, занимающихся погрузкой и креплением в грузоотсеке ящиков с аппаратурой, и водитель тягача.

— Начнем разбор с техника самолета, — подвёл черту под списком Гайвороненко. — Все свободны, кроме полковника Возницкого и полковника Брилева.

Филимонов и Стравойтов направились к выходу.

— Подождите, мы забыли включить в список второго пилота! — берясь за ручку двери, вдруг воскликнул Стравойтов. — А он последний, кто имел отношение к топливу — проверял заправку самолёта. Ко всему, почему-то не полетел.

— Как не полетел? — вскинул смоляные, по-девичьи тонкие брови Возницкий.

— У него оказалось повышенное давление, и вместо него полетел командир отряда, — пояснил Стравойтов.

— Давление, говорите, — повторил, о чём-то думая, Возницкий. — А ну-ка, пригласите к нам врача. И принесите личное дело второго пилота. Кстати, как его фамилия?

— Капитан Кленов Геннадий Евгеньевич.

Инженер эскадрильи и руководитель полётов ушли, Гайвороненко сменил носовой платок, уже четвертый раз за этот день, звучно высморкался и, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

— Продолжай без меня, Олег Эдуардович, — попросил полковника. — Я совсем раскис. В спокойном состоянии мне немного лучше.

— Хорошо, Иван Дмитриевич. Может, в гостиницу пойдете? Отдохнете, полечитесь. Я тут во всём разберусь.

— Нет, я послушаю.

Возницкий возбужденно прошелся по кабинету.

— Как же это мы упустили второго пилота из виду? — сказал с сожалением. — Случайности, как говаривал один мой знакомый, бывают в двух случаях: когда презерватив рвется и когда друга семьи оставляют по пьянке ночевать.

Генерал на шутку не отреагировал. И не только из-за плохого самочувствия: то, что в отряде или на аэродроме появился диверсант, ничего хорошего комиссии не сулило. Найти преступника и обезвредить будет не так-то просто — дураков на такое дело не посылают. Год назад произошел подобный случай на Дальнем Востоке с «Ту-154». Диверсанта так и не нашли, хотя на аэродроме работали лучшие сыщики Федеральной службы безопасности. И шишки посыпались на службу безопасности полетов: она-де обыкновенную катастрофу по вине личного состава умышленно переложила на ФСБ…

Личное дело второго пилота капитана Кленова принес сам начальник отдела кадров старший лейтенант Дехта. С ходу стал пояснять:

— Кленов — дисциплинированный, грамотный офицер, закончил Балашовское военно-транспортное училище с отличием. Аттестуется на выдвижение. Холост. Родители живут в Москве. Отец — полковник в отставке, мать тоже на пенсии, врач, работала в поликлинике Генштаба. Две сестры замужем, одна за военным, вторая за журналистом.

— Спасибо, — поблагодарил Возницкий старшего лейтенанта. — Хорошо знаете личный состав. А как со здоровьем у Кленова?

— Отменное здоровье. В госпитале при мне не лежал, никогда ни на что не жаловался.

— А за что отстранили его от последнего полёта, знаете?

Дехта пожал плечами.

— Слыхал, что у него кровяное давление подскочило. Но это первый раз.

— А как насчёт выпить? — щёлкнул себя по горлу Возницкий.

Старший лейтенант снова пожал плечами.

Не замечался, товарищ полковник. Может, когда и выпивал, но на службе нетрезвым не появлялся. Собирается жениться. На нашей местной, врачихе.

— Не та, что отстранила его из-за повышенного давления?

— Никак нет. Городская, работает в фирме «Росэксимпорт».

— Хорошо. Оставьте личное дело, мы сами ещё раз посмотрим. — И когда старший лейтенант вышел, обратился к генералу: — Надо, Иван Дмитриевич, немедленно произвести обыск в номере, где проживает второй пилот, и в других местах, где он мог прятать реактив. Следы должны остаться.

— Производить обыски — не наша компетенция, голубчик, — возразил генерал.

— Тогда надо срочно сообщить в ФСБ.

— А мы сможем твёрдо доказать, что это диверсия? И думаешь, фээсбэшники с радостью возьмутся за дело? Как бы не так. Никто не захочет вешать на себя нераскрытое преступление. Тем более диверсию. Я научен горьким опытом. Так что придется нам самим до всего докапываться. И ты прав, надо поискать злополучный реактив. Хотя очень сомнительно… Ищите без шума, чтобы не было похоже на обыск.

— Понял, Иван Дмитриевич. Сделаем.

— И вот ещё что: поинтересуйтесь, на какие шиши собирается второй пилот справлять свадьбу…

Их разговор прервал телефонный звонок. Возницкий снял трубку.

— Слушаю, полковник Возницкий.

— Товарищ полковник, докладывает дежурный по штабу. К вам врач Филимонова Тамара Михайловна.

— Проводите. — Возницкий положил трубку, — Жена руководителя полётов?

— Видимо, — не поднимая головы, предположил Гайвороненко. Но когда женщина вошла в кабинет, он открыл глаза и оценивающим взглядом осмотрел её с ног до головы. Филимонова произвела на него приятное впечатление: симпатичная сероглазая шатенка, одета не изысканно, но элегантно — в коричневую кожаную куртку, такую же фуражку на голове с золотистыми заклепками по бокам — под желто-оранжевый шарфик вокруг шеи. Высокая, стройная, умеющая непринужден но держаться с начальством. Поздоровалась, представилась:

— Врач местной поликлиники, Тамара Михайловна Филимонова. Слушаю вас.

— Присаживайтесь, — выдвинул из-под стола стул полковник. — Нас интересует вот какой вопрос: по какой причине вы отстранили от полёта капитана Кленова?

— У него было высокое кровяное давление, — опускаясь на стул, спокойно ответила врачиха.

Возницкий сел напротив.

— Причина? Раньше у него случалось такое?

— Причина мне неизвестна. Но раньше такого с ним не случалось.

— Вы взяли какие-то анализы, провели исследования?

— В анализах не было необходимости. А давление крови я сегодня у него проверила — нормальное.

— Тамара Михайловна, дело очень серьёзное, прошу вас, отбросив в сторону симпатию или антипатию к летчику, ответить нам точно: не могла ли это быть обыкновенная симуляция? Насколько мне известно, давление крови можно поднять крутой заваркой чая или ложкой кофе.

Женщина пожала плечами.

— Зачем это ему? Он хороший лётчик, по-моему, честный, добросовестный… Да и он возмутился было, когда я доложила майору Фирсову, что в полёт его нельзя пускать. Уговаривал не отстранять, убеждал, что чувствует себя нормально…

— Хороший лётчик, чувствует себя нормально, — с горечью повторил полковник. — Но разве вас, как врача, не интересовало, почему у него подскочило давление? Разве не следовало взять у него кровь на анализ? Как вы теперь можете объяснить причину внезапного ухудшения здоровья лётчика?

— Ну, это такое ухудшение, которое может быть от простого перепада атмосферного давления. Разве с вами такого не случалось?

— Представьте себе, не случалось. — Возницкий встал и нервно заходил по кабинету.

— Счастливый вы человек. А у меня частенько давление подскакивает и болит голова. И у мужа тоже.

— Слава богу, что вы не летчики. Но ваши болячки — ваши проблемы. А следить за здоровьем летчиков — ваша обязанность. Вызовите Кленова, проверьте еще раз у него давление, возьмите анализ крови и постарайтесь выяснить причину его болезни. Вы свободны.

Докторша, не привыкшая к такому тону обращения, прикусила губу и покраснела, как школьница, получившая за урок двойку. Что-то хотела сказать, но круто повернулась и быстрым шагом покинула кабинет.

Гайвороненко решил было сделать замечание полковнику за бестактность, но, зная норов Воз-ницкого, привыкшего разговаривать с подчиненными и со всеми, кто ниже его по званию и по положению, только командирским языком, раздумал — не время сейчас дискутировать о правилах поведения и обострять отношения. Да и по опыту знал — в этом возрасте внушения бесполезны; невоспитанность идет не от характера, а от примера старших, перенимавших грубость и высокомерие из поколения в поколение. Гайвороненко довелось служить еще при маршале Батицком, грубияне и матерщиннике, который ни одно совещание не проводил без разноса, сопровождавшегося такими «командирскими» словечками, от которых бросало в жар и в холод.

— Ты вот что, голубчик, смерить давление крови у Кленова — одно дело, но надо дать указание хотя бы майору Филимонову поискать этот пресловутый реактив в местах, где его могли хранить все, кто причастен к заправке самолета. Разумеется, нелегально. В первую очередь — у капитана Кленова, пока мы будем с ним беседовать. Во-вторых, надо выяснить, как охранялся «Руслан» в ночь перед вылетом, допросить всех солдат, несших охрану. В-третьих, хотим мы того или нет, а придется связаться с компетентными органами и попросить их помочь нам — проверить денежные вклады подозреваемых. Если это действительно была диверсия, кто-то за нее хорошо заплатил. И вообще, следует поинтересоваться доходами некоторых военных.

— Это мысль! — восторженно одобрил Возницкий. — Ныне немало тех, кто торгует не только секретами, а и человеческими жизнями. — Снял телефонную трубку. — Дежурный, пригласите в кабинет майора Филимонова.

Руководитель полетов не заставил себя ждать, словно чувствовал, что потребуется высокому начальству, и не уходил из штаба.

— Товарищ генерал… — начал было рапортовать от двери. Гайвороненко остановил его взмахом руки и указал на Возницкого.

— Вот полковник хочет что-то вам сказать.

— Капитан Кленов проживает в гостинице? — спросил Возницкий.

— Так точно.

— Кто ещё живет в той комнате?

— Капитан Соболев. Тоже второй пилот. Но тот сейчас в отпуске. Отдыхает в Сочи.

— Вот и хорошо. Пришлите Кленова к нам и, пока он будет отсутствовать, поищите у него в комнате жидкость или порошок подозрительного свойства, которые могли служить реактивом для образования в керосине кристаллов.

— Понял, товарищ полковник.

— И в других местах поищите. На аэродроме, в каптёрках, в пустых емкостях. В общем, там, где можно устроить схоронку.

Пока ждали Кленова, Возницкий углубился в его личное дело, а генерал развесил на батарее свои мокрые носовые платки.

— Весь запас, что жена положила в чемодан, использовал, — сказал с сожалением. — Не знал, что во мне столько дряни.

— Вы пошли бы в гостиницу да полежали, — посоветовал Возницкий. — В постели всё-таки легче.

— Так-то оно так, да хочется докопаться до истины. Неужто и в эскадрилье объявился предатель?

— Чему удивляться, коль сам бывший председатель КГБ продал американцам секреты подслушивающего устройства, установленного в их посольстве.

— Да, дожили, — глубоко вздохнул генерал. — И не судили, даже привилегий не лишили. Живёт как ни в чём не бывало. И совесть, наверное, не мучает.

— Если бы только один председатель КГБ. — Возницкий со злостью захлопнул папку. — А секреты наших противовоздушных ракет, поставленных в Ирак перед операцией «Буря в пустыне»? А выдача наших агентов Америке и Англии? Раньше, при советской власти, мы покупали капиталистов в самых секретных органах, а теперь наши продаются за гроши… Тут еще эта зачуханная Чечня. По всей России расползлись черномазые, как тараканы, и пакостят где могут.

— Доиграемся, наверное, в демократию, пока всю Россию не развалим. — Генерал взял с батареи ещё не высохший платок и вовремя прикрыл им разразившийся чиханием нос.

Они минут пять ругали современное руководство, пока их единодушную критику не прервал приход капитана Кленова. Второй пилот, видимо, и представления не имел, по какому поводу его вызвало столь высокое начальство, тем более не мог предположить, в чем его подозревают. Вошел уверенно, доложил, как и подобает толковому офицеру, прослужившему не один год.

— Товарищ генерал, капитан Кленов по вашему приказанию прибыл!

Голос четкий, твердый; лицо спокойное, волевое и симпатичное. Подтянут, одет, несмотря на плохое снабжение вещевиков, в новенький плащ с белым шарфом; брюки хорошо отутюжены, туфли начищены до блеска. Среднего роста, крепко сложен, не мандражит перед высоким начальством. В общем, капитан генералу понравился, и он указал ему на стул рядом с полковником.

— Присаживайтесь. — И когда Кленов сел, задал тот самый вопрос, который, несомненно, не мог лётчика не беспокоить: — Скажите-ка, голубчик, что вы думаете по поводу катастрофы вашего самолёта?

Кленов, как и ожидал генерал, пожал плечами. Но ответил довольно грамотно и определенно:

— Отказать сразу три двигателя из-за плохого топлива или электрооборудования, как передали сегодня по радио, по моему мнению, не могли. Бортинженер — опытный специалист, ошибиться не мог. Летчики — тем более: майор Фирсов летал на «Руслане» третий год, подполковник Бирюков и того больше. А вот компьютер подвести мог: в бортжурнале за год есть запись о неустойчивой работе.

— А диверсию вы допускаете? — перебил генерал.

— Похоже на то. Я всю ночь ломал голову, что и как могло произойти. И ни к какому выводу не пришёл. Мы два дня назад вернулись из командировки. И бортинженер, и техник, и я тщательно осматривали самолет. В тот же день техник заправил баки топливом. Утром перед вылетом он слил отстой, а я проверил заправку и еще раз осмотрел самолёт. Мину могли заложить только в одну из ниш шасси. Но могу поручиться, что там ничего не было. Да и судя по последовательному отказу трёх двигателей, если взрыв и произошел, то не в нише шасси.

— А кто, кроме вас и членов экипажа, был в то утро у самолёта? — задал новый вопрос генерал и зачихал, закашлялся до хрипоты, прикрывая нос и рот мокрым платком. Кленов подождал, когда кашель генерала прекратится, ответил, как показалось Гайвороненко, даже с обидой:

— Были только наши авиаспециалисты. И если вы полагаете, что кто-то из них мог совершить подлость, то глубоко ошибаетесь.

Генерал снова громко чихнул и подтвердил с усмешкой:

— Правда. — Перевел дыхание и продолжил: — Но не мог же черт или дьявол опуститься ночью на самолет и сунуть в уязвимое место какую-нибудь бя…бяку? — Новый взрыв кашля не дал ему говорить.

— Зря вы мучаете себя, Иван Дмитриевич, — пожурил генерала полковник. — Вам надо лежать в постели. Пить горячий чай с малиновым вареньем и молоко с медом.

— И то правда. — Генерал поднялся с кресла, но не уходил, дожидаясь ответа второго пилота.

— Чёрт и дьявол, разумеется, опуститься на самолёт не могли. А вот диверсант, если часовой дремал или прятался где-то от мокрого снега, который сыпал в ту ночь, пробраться к самолету сумел бы.

Генерал в задумчивости покивал головой, встал и направился к выходу.

— Продолжай, Олег Эдуардович. Вечером мне доложишь.

На улице генерала обдало холодным, пронизывающим ветром. Гайвороненко прикрыл нос и рот шарфом и заспешил в гостиницу, думая о втором пилоте. Капитану он почему-то верил: и вел себя тот достойно, непринужденно; и держался независимо перед представителями суровой службы безопасности полетов; и отвечал лаконично, исчерпывающе. И взгляд темно-карих глаз — открытый, доверчивый, как у ребенка. Правда, за свою многолетнюю практику генералу приходилось встречаться с разными людьми, и не у каждого за ясными глазами он мог сразу рассмотреть лицемерную натуру, но Кленов к такой категории, похоже, не относился…

Полковнику Возницкому, наоборот, капитан-красавец не понравился: держится слишком уверенно, его лаконичные ответы свидетельствуют о том, что второй пилот заранее готовился к допросу. Едва закрылась дверь за генералом, Возницкий задал свой давно вертевшийся на языке вопрос:

— А как так получилось, что вы не полетели с экипажем?

Лицо капитана загорелось, как от пощечины. Он глянул в глаза полковника скорее оскорбленно, чем обиженно. Ответил не сразу, покатав на скулах желваки:

— Вам лучше об этом справиться у нашей докторши, Тамары Михайловны.

— Я вас спрашиваю! — повысил голос полковник. — И не учите батьку щи варить… Так почему вы не полетели?

— Потому что врач отстранила за повышенное давление крови.

— А от чего оно у вас повысилось? Пьянство вали накануне?

Кленов по тону полковника понял, что, если признаться честно, как он намеревался сделать, когда шёл сюда, лётной работы ему не видать, как своих ушей: вон уже и его личное дело затребовал — лежит перед ним. Ко всему, Возницкий своим первым вопросом так взвинтил его, что Геннадий еле сдерживался, чтобы не ответить грубостью.

— Зачем же так сразу, товарищ полковник? — сказал с легкой усмешкой. — Я тоже могу ответить: каждый судит о других в меру своей испорченности.

— Что?! — Полковник подскочил в кресле. — Что вы сказали?

— А вот кричать на меня не следует. Я не в денщиках у вас служу. Да и денщиком не позволил бы.

Полковник от неожиданности и возмущения лишь пошевелил губами, не находя ответа. Наконец взял себя в руки.

— Может, вы старинных дворянских кровей и прикажете величать вас вашим благородием? Или папа служит у вас советником президента? — перешёл и полковник на насмешливо-издевательский тон.

— Нет, величать меня благородием не стоит, я пролетарских кровей. И советником президента папа не служит. Но я, как и вы, офицер Российской армии и прошу разговаривать со мной как с офицером. Вас интересует что-то ещё о катастрофе, спрашивайте, а унижать себя я не позволю.

— Скажите, шишка на ровном месте. — Полковник снова сел в кресло. — Офицер… Не забывай, всего лишь капитан. И ты не ответил мне: почему оказался не с экипажем? — перешел Возницкий на «ты». — Знаешь, на какую мысль это наводит?

— Судя по вашей эрудиции, догадываюсь: экипаж погиб, а второй пилот оказался жив; кто же ещё, кроме него, мог подложить мину?

— Правильно соображаешь, — согласился полковник. — Есть и другие, более веские причины подозревать тебя. Так что на твоем месте не ерепениться надо, а доказать свою невиновность.

— Вы уже и обвинение приготовили? — Капитан насмешливым взглядом окинул высокую фигуру полковника с ног до головы. — Это не вас случайно рентгеном прозвали? Если да, то в вашем аппарате, несомненно, где-то замкнуло. Хотя нет, вы все правильно рассудили: генерал болен и стар, ему нужна замена. И как еще проявить себя, если не быстро найти преступника. Но на мне вы лампасы не заработаете.

Он угодил в точку: полковник побагровел, вдохнул побольше воздуха, словно собираясь хлестнуть обидчика наотмашь. Не сказал, а прошипел:

— Ты, сопля зеленая, еще не представляешь, какое произойдёт у тебя замыкание, когда тебе и в самом деле предъявят обвинение.

Кленов ещё раз окинул полковника пренебрежительным взглядом с ног до головы, встал и спокойным шагом направился к двери.

— Вернитесь, капитан! — рявкнул Возницкий.

— Да пошёл ты… — Второй пилот даже не обернулся.

Глава 2

1

Кленов вышел из штаба таким взбешенным, что бесцельно побрел по улице гарнизона, не зная куда и зачем, не замечая прохожих. Остановился лишь у проходной аэродрома с пустующей будкой, где ещё года два назад постоянно маячил часовой. Теперь ни часового, ни иной души на аэродроме, словно с катастрофой «Руслана» вымерло всё.

Уже изрядно стемнело, и на нижнем этаже командно-диспетчерского пункта, где располагалась метеостанция, в окнах горел свет.

Зачем он пришёл сюда? Наверное, чтобы увидеть кого-нибудь на КДП из друзей-летчиков и рассказать им о нелепых подозрениях полковника. И что из того? Посочувствуют, повозмущаются, а кое-кто и вправду может подумать: «А почему ты не полетел?» Он как предчувствовал, что такое может случиться, рвался в полет. Уж лучше погибнуть, чем считаться диверсантом, погубившим своих товарищей.

Он повернулся и побрел обратно. Никого не хотелось видеть. Что-то надо предпринять, доказать свою невиновность. Но как, чем? Пойти к Тамаре Михайловне, ведь это она настояла на отстранении его от полета. А сегодня измеряла у него давление с плотно стиснутыми губами, сердитая и взвинченная, будто и в самом деле он в чем-то виноват. Заставила сдать кровь на анализ.

— …Вы действительно не выпивали накануне? — спросила, пристально заглядывая ему в глаза.

— Не выпивал, — соврал он. О драке и вовсе умолчал. Да и какая это была драка: так, пнул пару раз своих противников…

Почему соврал? Он и сам не мог объяснить. Скорее всего потому, что на вечеринке действительно держался, как и подобает перед ответственным заданием. Выпил коньяка не более ста пятидесяти граммов. Для него такая доза — что для слона дробина. А голова была такая тяжелая, словно он заболел. Но температура нормальная — 36,6, и через пару часов он чувствовал себя гораздо лучше. Даже не через пару часов, а раньше. Как только взлетел «Руслан». Он стоял тогда на краю аэродрома с Ларисой и наблюдал за взлётом… Хорошо ещё, что генерал не спросил, где он был во время катастрофы и что делал. А наверняка еще спросит. Теперь ему, Кленову, покоя не дадут, пока не найдут виновника… А найдут ли? Все улики, как говорят юристы, против него, второго пилота: он последний, кто осматривал самолет, проверял заправку топливом, он что-то мог сделать и выпить пару таблеток кофеина, отчего подскочило давление…

Перед глазами всплыла картина падения «Руслана». Какое это было страшное, потрясающее зрелище! Во сне такое ему не снилось. Столб огня и клубы черного дыма… Его друзья, его коллеги…

Он сразу бросился к машине, обезумевший, ошалелый, и как Лариса ни умоляла его, не давая ключи, он вырвал у неё, сам сел за руль и помчался к месту падения самолета, вжав ногой до отказа акселератор.

— Не гони! — Лариса хваталась за руль. — Ты погубишь нас!

Лучше бы погибли и они. Хотя Лариса ни при чём…

Воспоминание о невесте вдруг опалило его жаром. Её деньги! Сто тысяч, положенные на его книжку. Перед взором мелькнуло личное дело на столе полковника. Его, Кленова, личное дело. Под него теперь будут копать… И как объяснить эти сто тысяч? Лариса просила никому ничего не говорить, иначе сплетни о том, что она была любовницей Аламазова, вспыхнут с новой силой и её могут выгнать с работы… Действительно, за такое по головке не погладят. Зачем она взяла их?.. Хотя на ее месте он тоже не отказался бы. Богатый человек, бизнесмен умирал. Двое взрослых сыновей не соизволили даже навестить его в больнице, а Лариса лечила, ухаживала за ним и в больнице, и на квартире, когда его выписали в безнадежном состоянии, чтобы не брать на себя лишнюю смерть. Вот и решил Аламазов отблагодарить свою благодетельницу. Конечно, если на фирме или родственники узнают, что бизнесмен подарил девушке сто тысяч, скандала не оберёшься.

Надо позвонить и поговорить с ней, посоветоваться, как вести себя дальше. Может, она завтра же возьмет деньги и положит на свою книжку.

Он заторопился в гостиницу.

Лариса оказалась дома и на его просьбу приехать немедленно сказала, что очень занята, попросила отложить встречу на завтра.

— Завтра будет поздно! — ответил он раздражённо. — Дело касается больше тебя, чем меня.

Лариса с минуту молчала.

— Хорошо, — согласилась наконец. — Еду.

Хотя дежурная по гостинице знала невесту капитана, Кленов решил встретить Ларису на улице — от лишних глаз и чтобы не впутывать девушку в эту сложную и непредсказуемую историю.

Ждал её около получаса, кутаясь от холодного ветра в воротник летной куртки, и изрядно продрог.

Лариса выскочила из автобуса, придерживая от ветра велюровую шляпку с розочкой сбоку, надетую совсем не по сезону. И в осеннем кофейного цвета пальто — под цвет шляпки, хотя, знал Геннадий, ей есть во что одеться более теплое. Девушка передернула плечами.

— Холодище-то какой! Идём быстрее в гостиницу.

— Не торопись. Поговорим лучше здесь.

— Что случилось? У тебя неприятности?

Он решил не открывать ей всю правду, чтобы не беспокоить.

— Пока нет. Но могут быть. Если станет известно про те сто тысяч, я не знаю, как объяснить…

— Но у нас гарантирована тайна вкладов.

— У вас, в вашем коммерческом банке, может, и гарантирована, а в нашем — нет, — сказал он жёстче, чем хотелось бы. — И не будем сейчас обсуждать эту проблему. Сможем мы завтра утром переложить деньги на твою сберкнижку?

Лариса остановилась, растерянно уставилась на него.

— Ты… Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности? — спросила тихо после длинной паузы.

— Не говори ерунды. За то, что ты ухаживала за человеком и он заплатил тебе, никто тебя не осудит.

Лариса помотала головой.

— Если бы у него не было родственников. Ты представления не имеешь, какие это сволочи. Они раздавят меня, растопчут.

— Но и я не могу оставить твои деньги на моей сберкнижке.

— Подожди, — совсем по-детски сунула в рот пальчик Лариса. — А почему бы тебе, в случае чего, не сказать, что деньги дал тебе на сохранение Борис Борисович?

— А мне с какой стати? Друг я ему, сват? Он видел меня всего два раза, — возразил Геннадий.

— А кому известно, что два раза? Может, ты давно у него в приятелях ходил. Кстати, ты не у него покупал «Жигули»?

— Нет.

— Жаль. Но это не меняет положения дел. Борис Борисович был человеком замкнутым, ни с кем секретами не делился. А соседи видели, что ты заходил к нему со мной. Помогал мыть, переодевать — понятно, что для меня одной это было не под силу. Борис Борисович проникся к тебе доверием. Я подтвержу… Это совсем не то, что подарок девушке, неизвестно за какие заслуги.

Её довод показался ему убедительным. В случае чего можно, конечно, так объяснить.

— Но если ты настаиваешь, можно и переписать, — вдруг согласилась Лариса.

— Да, так, пожалуй, будет лучше: твои сбережения вряд ли станут проверять. А нас после этой катастрофы… сама понимаешь. Утром сходим в сберкассу, — принял решение Геннадий.

— Хорошо, милый. Но я сегодня не останусь у тебя, стирку затеяла. Бросила, когда ты позвонил. Приеду прямо к сберкассе к восьми.

— Договорились.

Он проводил её до автобусной остановки. Лариса чмокнула его в щеку.

— Спокойной ночи, милый. Не волнуйся, всё обойдётся, вот увидишь.

2

Возницкий долго не мог успокоиться, когда ушёл второй пилот, расхаживал в одиночестве по кабинету, ломая голову над тем, почему этот капитанишка так дерзил ему. Такой вольности не позволяли себе не то что подчиненные, а и равные с ним по званию и положению. Не виноват и подозрение обидело его, оскорбило? Или наоборот, виноват и, чувствуя безысходность, выбрал себе метод защиты — браваду, оскорбленное достоинство? Во всяком случае, крепкий орешек, и с ним ещё придётся повозиться. Почему он не полетел? С таким давлением можно было на Луну лететь…

Если он причастен к катастрофе, то с кем связан? Понятно, что кто-то его либо подкупил, либо принудил. Кто? Надо установить все его контакты. Особенно если они были с кавказцами…

Вспомнив о своем распоряжении взять у второго пилота кровь на анализ, Возницкий позвонил в поликлинику, но дежурная медсестра сказала, что Тамара Михайловна уже ушла домой и лаборатория закрыта.

— И тут бардак! — выругался Возницкий. — Каков командир, такие и подчиненные… Не соизволила даже доложить, фифочка. Подожди, я тебя и дома разыщу, заставлю так крутиться, что тошно станет; в другой раз будешь почтительнее откоситься к начальству. — Нажал на кнопку селектора. — Парамонова ко мне!

Техник самолета, вызванный в штаб сразу после обеда, дожидался беседы с грозным полковником (весть эта сразу облетела гарнизон) в комнате дежурного и тут же явился в кабинет, где все еще расхаживал Возницкий, никак не в состоянии унять расходившиеся нервы. Полковник, не предлагая старшему лейтенанту сесть, остановился напротив и, пронзающе глядя в глаза, потребовал:

— Доложите: какие работы вы выполняли на самолёте перед вылетом? Что делали, кого видели, с кем общались? Вплоть до того, ходили ли писать или какать. Все до мельчайших подробностей.

Техник, ошарашенный такой вводной, переступил с ноги на ногу, начал неуверенно, с запинкой:

— Как и положено по инструкции… всё осмотрел, проверил.

— Что осмотрел, что проверил? Конкретно! — не сдержал полковник неудовольствия.

— Давление в шасси… тормозную систему. Осмотрел внешне… Потом со вторым пилотом занимались крепежкой ящиков с аппаратурой.

— Заправку топливом когда производили?

— Ещё накануне. Как только самолёт прилетел из Вьетнама.

— Кто утром проверял заправку?

— Бортинженер, второй пилот.

— А вы почему не проверяли?

По лицу старшего лейтенанта побежали струйки пота, хотя в кабинете было совсем не жарко. Пожал плечами.

— По инструкции положено второму пилоту. И зачем же… Мы верим друг другу. — Техник начал приходить в себя и заговорил смелее.

— Кто еще имел отношение к заправке?

— Никто.

— Когда командир экипажа, второй пилот и штурманы ушли на медосмотр, вы были у самолёта?

— Так точно.

— Кто ещё с вами оставался?

— Никого. Погрузчики аппаратуры уехали ещё раньше, как только закончили крепёжку.

— И вы никуда не отлучались до самого взлёта самолёта?

— Так точно. Да и зачем… Я всегда провожаю самолёт.

— А что вы скажете о втором пилоте? Почему он не полетел?

Техник снова пожал плечами.

— Прихворнул капитан. С кем не бывает.

— И частенько он у вас прихварывает?

— Что вы! Он мужик крепкий.

— Может, не хотел лететь в Китай? Устал?

— Вы плохо знаете наших лётчиков: их мёдом не корми, лишь бы летать.

— Ну-ну. — Полковник достал сигарету, закурил. Выпустив неторопливо струйку дыма, снова уставился в глаза техника. — А что вы думаете о катастрофе? Что могло произойти?

— Я думаю, без диверсии не обошлось, — ответил старший лейтенант без раздумий. — Отказать сразу три двигателя из-за неисправности не могли. Да и не только у нас падают. Вон в Америкке, в Италии…

— Оставим Америку и Италию. Вы сами утверждаете, что, кроме вас да экипажа, около самолёта никого не было, — возразил полковник.

— А вот тут закавыка, — окончательно успокоился техник и заговорил более уверенно. — Ночь была тёмная, дождь со снегом… Всякое могло быть. Только вот я ума не приложу, где можно было спрятать мину, чтобы вывести из строя сразу три двигателя.

— Вот тут-то и закавыка, — согласился полковник. — А как второй пилот насчет… — Полковник щёлкнул себя по горлу.

Парамонов помотал головой.

— Нормальный мужик. Порядок знает.

— Хорошо, можете быть свободны.

«Да, закавыка, — мысленно повторил Возницкий необычное словечко техника. — Если дело действительно в керосине, выходит, что только второй пилот последним соприкасался с топливными баками. Да и не мог реактив накануне или даже ночью попасть в баки — кристаллизация началась бы раньше, и кристаллы забили бы топливные фильтры при запуске двигателей… Рискнуть диверсанту пойти ночью на аэродром — тоже вызывает сомнение… И залить реактив в топливные баки голыми руками не так-то просто — не тащил же он с собой насос… А второй пилот не полетел. Давление, видите ли… Почему вел он себя так вызывающе дерзко? Слишком высокого о себе мнения?.. Мог, конечно, и компьютер дать сбой, но инженеры утверждают, что отключить сразу три двигателя он не мог… Вот и думай, ломай голову, что там произошло. А тут еще не вовремя Гайвороненко заболел, и „рентген“ его, похоже, ничего не высвечивает. А от того, как ты, полковник Возницкий, справишься с этим делом, зависит твоя карьера, светят тебе генеральские звёзды или в полковничьих погонах ходить…» Полковник посмотрел на часы. Без пятнадцати восемь. Надо поторопиться на ужин, иначе столовая закроется, а в гостинице нет даже буфета…

Холодная безвкусная котлета и мутный, пахнущий банным веником чай окончательно испортили ему настроение. Вспомнил о врачихе, так и не соизволившей доложить ему об анализе крови Кленова, хотел тут же, из столовой, позвонить ей домой, отчитать, но около телефона постоянно маячили официантки. Решил потерпеть до гостиницы, позвонит после доклада о своих безуспешных исканий генералу.

Гайвороненко лежал в постели, укутавшись двумя одеялами, но не спал, поджидал своего помощника и заместителя.

— Как самочувствие? — первым делом справился Возницкий.

— Как у бодливого козла, которому рога скрутили. Трещит голова. Вот наглотался таблеток — спасибо Тамара Михайловна принесла, — потею, а толку мало… Как у тебя?

— Похвалиться пока нечем. Все больше прихожу к мнению, что «Руслан» упал из-за диверсии. А последний, кто имел дело с топливом, — второй пилот. Ко всему, почему-то не полетел. Если бы реактив залили в баки раньше, скажем, ночью, двигатели забарахлили бы при запуске.

— Не обязательно, — возразил генерал. — Реактив мог медленно вступать в реакцию с керосином; кристаллы образовались через несколько часов. Кстати, о втором пилоте. Тамара Михайловна принесла мне анализ его крови. Можешь посмотреть, — кивнул Гайвороненко на тумбочку, где лежал листок. — У него повышенный лейкоцитоз. Подхватил где-то инфекцию. — Прокашлялся и продолжил: — Закажи мне на завтра машину. Надо съездить еще к месту катастрофы, на аэродром, побеседовать с часовыми, которые несли в ту ночь службу. В восемь соберемся у меня и обсудим предстоящие задачи. Утро вечера, как говорят, мудренее. А сейчас, извини, хреново себя чувствую. Спокойной ночи. — И укутался одеялами почти с головой.

Возницкому ничего не оставалось, как тоже лечь в постель.

3

Ночью Возницкий спал плохо, и, когда просыпался, мысли его снова и снова возвращались к катастрофе. Его версию о виновности второго пилота Гайвороненко, похоже, всерьёз не принял. А эта старая лиса знает что делает, и, видимо, у него есть что-то другое на примете. Что? — пытался разгадать полковник… Решил еще раз съездить на место катастрофы. Но что там можно увидеть, когда все засыпано снегом?.. Ещё раз побеседовать с часовыми… Да они, если и спали на посту в ту ночь, никогда не сознаются… Мудрит старик или в самом деле нашёл какую-то зацепку?

Конечно, если рассуждать логически, зачем пилоту гробить своих товарищей, устраивать катастрофу. Но логика логикой, а факты говорят другое. Летчик Беленко, тоже сын полковника, как говорили ранее, отличник боевой и политической подготовки, взял да и улетел в Японию на секретном по тем временам истребителе. Чего ему не хватало? Наверное, денег. Это по тем-то временам, когда честь, совесть были на первом месте. А теперь только о баксах многие и бредят. Вот и этот Кленов. Кто-то мог подкупить, уговорить подсунуть какую-нибудь бяку. А может, на чем-то и подловили. Но что он мог сделать, чтобы отказали сразу три двигателя? Инженеры ломают голову и не приходят ни к какому выводу. Остановились на реактиве. Но тоже очень сомнительно и маловероятно. Что за реактив, как его залить в баки? И чтобы закупорил сразу три топливопровода…

Так и не придя ни к какому выводу, полковник заснул лишь под утро. Разбудил его новый залп кашля генерала. Перегородка с соседним номером была такая хлипкая, что слышно было каждое его движение. Гайвороненко уже встал и занимался утренним туалетом.

На улице было еще темно, а в номере довольно прохладно, и вылезать из-под одеяла очень не хотелось. Но показать себя в глазах генерала лежебокой, неженкой полковник не мог. Энергично сбросив одеяло, стал заниматься гимнастикой.

— Полежал бы ещё, — заглянув к нему в номер, запоздало посоветовал Гайвороненко. — Это мне, старику, не спится, а тебе, молодому, сон слаще меда.

Выглядел генерал хуже, чем накануне: щеки обвисли, нос покраснел, как у пьяницы, под глазами и на шее морщины обозначились еще глубже. И ходил по-стариковски, шаркая тапочками по полу. Шерстяной спортивный костюм на его худеньком неказистом теле болтался, как на подростке, только не молодил его, а старил лет на десять.

— Зря вы встали, — пожурил генерала Возницкий. — Хотя и в номере не жарко, но на улицу вам появляться нельзя. Я прикажу, чтобы завтрак сюда принесли.

— Ну, зачем же, — возразил Гайвороненко. — Я уже встал, и теперь меня не уложишь — такая вот у меня хреновая натура. Да и разве улежишь, когда такое стряслось… Шестьдесят семь гробов… Сколько слез, сколько осталось сирот. И кто-то же виноват. Даже если техника отказала: кто-то её готовил, что-то недосмотрел, недоделал.

— Вы и такой вариант допускаете? — удивился полковник.

— Пока у нас нет твердых доказательств диверсии, нельзя исключать любые варианты. Надо искать, думать… Объяви всем: собираемся после завтрака в штабе…

За ночь ни у кого из членов комиссии новых идей не появилось, все сходились на мнении, что дело надо передать органам Федеральной службы безопасности. Гайвороненко согласно покивал и заключил грустно:

— Согласен с вами, без Федеральной службы безопасности нам, видимо, не обойтись. И всё-таки сегодня поищем еще сами, чтобы подкрепить версию.

Не успел он дать команду расходиться, как в дверь постучали, и в кабинет вошел взволнованный, запыхавшийся майор Филимонов. Начал доклад прямо от двери:

— Товарищ генерал, только что капитан Кленов снял со своей сберкнижки сто тысяч рублей и переложил на книжку невесты Писменной Ларисы Васильевны. А накануне полета он с нею, с ее подругой Жанной и с бортовым инженером Артамоновым гуляли в ресторане «Волна».

— Так я и знал! — прихлопнул по столу ладонью Возницкий…

Гайвороненко остановил его поднятой рукой.

— Не горячись, Олег Эдуардович. Надо разобраться. — И обратился к Филимонову: — Пригласите сюда Кленова. — Когда майор вышел, повернулся к Возницкому. — Поговори с ним. Только поспокойнее. А я всё-таки подскочу к месту падения самолёта и на аэродром. Со мной — полковник Брилев. Остальные — по своим направлениям…

Оставшись один, Возницкий, как и в прошлый раз, заходил по кабинету, потирая от удовольствия руки. Все-таки есть, есть в нем божий дар следователя! С первого захода вычислил преступника! Может, не самого диверсанта, но что Кленов причастен к катастрофе, несомненно. А Гайвороненко стареет, теряет свое профессиональное чутье. К месту падения самолета решил поехать, потом на аэродром. Что там нового можно разглядеть? Выгоревшие квартиры, покореженные обломки. Чудит старик или от болезни совсем соображать перестал? А ведь сразу, как только сделали анализ керосина в дренажном трубопроводе, стало ясно, что никто, кроме второго пилота, доступа к топливным бакам не имел… И повод придумал, чтобы отстранили его от полёта… На сто тысяч позарился, сволочь. Не дурак ли. Спохватился, на невесту перевёл… Будто вокруг него недоумки… Кто же за ним стоит?

Едва Возницкий подумал об этом, как его обдало жаром: Кленов дурак, но тот, кто втравил его в это дело, прекрасно понимал, что, если второй пилот не полетит, органам безопасности не составит особого труда выйти на него, значит, и выдать сообщников. Значит… Значит, Кленова постараются убрать. Если ещё не убрали…

Полковник нажал кнопку селектора.

— Дежурный, срочно пошлите двух-трех человек за капитаном Кленовым. Лучше вооруженных. Разыщите его во что бы то ни стало и приведите ко мне.

Но посылать солдат за офицером не пришлось — Кленов явился сам. Как и вчера, самоуверенный, держащийся независимо, без тени смятения на волевом, красивом лице.

— Разрешите, товарищ полковник? Майор Филимонов передал, что меня вызывает генерал Гайвороненко.

— Не генерал, а я вас вызвал. — Возницкий еле сдерживал гнев. И на капитана, и на себя, не зная, как вести себя с ним: предложить ему сесть или заставить стоять как преступнику, вина которого уже доказана? Вспомнилось напутствие генерала: «Только поспокойнее». Черт его знает, почему он с ним миндальничает и почему так вызывающе ведет себя этот молокосос. Может, и в самом деле имеет мохнатую руку в Министерстве обороны или в Главном штабе ВВС?

Всё же решил последовать совету генерала.

— Садитесь, — указал на кресло сбоку стола и сел напротив. — Итак, почему вы скрыли, что накануне полёта не соблюдали предполетный режим, пьянствовали?

Второй пилот нахмурился, недобро глянул в глаза полковника.

— Не пьянствовал, товарищ полковник, а зашёл с невестой поздравить её подругу с юбилеем — двадцать лет ей стукнуло.

— Поздравили и даже за стол не присели?

— Почему не присели. Даже по рюмке коньяка выпили.

Невозмутимость, с которой держался капитан, а затем откровенность, граничащая с наглостью, чуть снова не взорвали полковника. Он даже стиснул зубы, чтобы не выругаться. Выждал, успокаивая себя, и спросил, не скрывая сарказма:

— И какие же рюмки были? Граммов по двести?

— Я из таких не пью — должность и звание не позволяют.

Он ещё и острил, делая прозрачный намёк!..

— А сколько же ваша должность и звание позволяют пить перед полётом?

— Перед полетами я не пью. Но в тот вечер был особый случай, и я позволил себе пропустить граммов сто, сто пятьдесят. Не больше.

— Свежо предание… Но допустим… Скажите, а где вы деньги берете? В ресторан ныне я со своим полковничьим окладом не в состоянии сунуться.

— Нас пригласили. За ресторан я не платил.

— Так вот, с голыми руками вы и явились на юбилей?

— Почему с голыми? С подарками. Хотя у меня и не полковничий оклад, в загашнике я всегда кое-что имею.

— И много в твоем загашнике, если не секрет?

— Как-то Черномырдин, выступая по телевидению; сказал, что заглядывать в чужие карманы безнравственно. Это когда речь шла о гонораре за не написанную книгу Чубайсом. У меня, поверьте, такой суммы нет.

Полковник снова скрипнул зубами и снова сдержался. Но злость уже распирала его, еле удерживала в кресле.

— Кто у вас родители?

— Отец — полковник в отставке. Мать — пенсионерка, работала врачом.

— Они вам помогают?

— Я в их помощи не нуждаюсь. Даже если бы нуждался, не попросил бы — в Москве на пенсию на широкую ногу не поживёшь.

— Похвальное почтение. — Полковник всё же не выдержал, встал с кресла и, обойдя стол, остановился рядом с капитаном, глянул ему в глаза: — А откуда у вас сто тысяч рублей на книжке?

Он ожидал, что ошарашит второго пилота неожиданным вопросом, заставит наконец заволноваться. Но ничего подобного не произошло. Капитан выдержал его взгляд, даже ухмыльнулся чему-то и ответил как ни в чем не бывало:

— Сто тысяч. Кругленькая сумма. — И вздохнул. — Жаль, что не моя. Я уже вернул деньги законному хозяину.

— Кому же, если не секрет?

— Моей невесте, Писменной Ларисе Васильевне.

— А где же она взяла такую кругленькую сумму?

— Заработала. Это для нас сто тысяч рублей — сумма, а для «новых русских» — копейки.

— Насколько я осведомлён, она работает врачом в фирме «Росэксимпорт». А врачам даже бизнесмены не очень-то щедро платят, разрешают им подрабатывать на стороне.

— Совершенно верно. Лариса ухаживала за тяжелобольным поставщиком иномарок. Перед смертью он расплатился с ней.

— А при чём здесь вы? Почему деньги оказались на вашей сберкнижке?

— По двум причинам. Во-первых, о Ларисе кто-то стал распространять сплетни, что она является любовницей Аламазова, поставщика иномарок. Во-вторых, если бы родственники Аламазова узнали о такой оплате, они могли бы через суд забрать эти деньги.

— Выходит, у Аламазова были родственники. Разве они не ухаживали за ним?

— В том-то и беда. Жена у Аламазова умерла года три назад. Остались два сына, бездельники и пьяницы. Одному двадцать пять, второму — двадцать три. Отец, чтобы заставить их работать, не очень-то помогал им. И когда он заболел и лёг в больницу, они ни разу не навестили его. Там тогда работала Лариса, ей было жаль старика, и она стала за ним ухаживать. Потом из больницы его выписали, поняли, что ничем уже не вылечишь — цирроз печени. Она и дома за ним ухаживала. Несколько раз я заходил с ней к нему. И когда он предложил ей деньги, она попросила меня положить на свою книжку.

— Поставщик иномарок ещё жив?

— Увы! Две недели назад скончался.

Полковник отошёл от капитана, потер набыченную шею. Долго молчал, о чём-то раздумывая. Потом снова глянул в глаза капитана.

— И когда же он дал вам деньги?

— За несколько дней до смерти.

— Складно придумано, — ухмыльнулся полковник. — Добрый богатый дядюшка умер, и спросить о ста тысячах не у кого. Не так ли? — Он пронзал пилота колючим, обличительным взглядом. — Знаешь пословицу: «Солгавший однажды, солжёт дважды». Ты солгал вчера, сказав, что не пил перед полётом. Как же верить тебе сегодня о мифическом щедром дядюшке, который то ли был, то ли во сне к тебе явился?

— А вы спросите у соседей.

— Обязательно спросим. И всё проверим. И если он действительно умер… — Полковник сделал паузу и изобразил на лице таинственность. — От чего и как? Нынче прямо мор какой-то на богатых напал…

— Пьют, наверное, много, — спокойно, как бы между прочим, заметил капитан, словно не понял намёка. — Дорвались до шальных денег. Итог — цирроз печени.

— Мрут не только от цирроза, больше от наёмников, которым, говорят, хорошо платят, — возразил насмешливо полковник, все еще не отводя от капитана своего испытующего взгляда. — У вашего больного дядюшки не было завистников или врагов?

— Ныне вряд ли найдете такого человека, у кого их нет. И меня восхищает ваша прозорливость: в два счёта раскрыли причину катастрофы, установили убийцу бизнесмена Аламазова, — не стал скрывать сарказма и Кленов.

На скулах полковника заходили желваки, лицо забурело пятнами.

— Ты правильно соображаешь, капитан. Попробуй докажи, что ты не причастен к этому. А у меня есть доказательства… Теперь пошёл вон, под домашний арест! И попробуй куда-нибудь отлучиться. Мне не впервые приструнивать таких строптивых.

Кленов саркастически усмехнулся, встал и неторопливо направился к двери.

4

Гайвороненко почти не надеялся найти на месте происшествия ещё один кусочек топливного провода от четвертого двигателя, который работал, хотя, как предполагал генерал, именно четвёртый двигатель вспыхнул при ударе о здание. Но именно первый взрыв мог разбросать не оплавленные огнем детали, в том числе и куски топливопровода.

Накануне днем и ночью шёл снег, не густой, но довольно пушистый, скрывший почти все следы страшной трагедии. Зияли лишь закопченные проемы разрушенного дома, да печальным памятником торчала в развалинах громада хвостового оперения, оторванная и застрявшая на верхних этажах. Убрать ее еще не успели — требовался мощный подъемный кран, основные же детали, способные хоть чем-то помочь следствию, были уже увезены на аэродром в ангар.

Гайвороненко с Брилевым около двух часов лазили по развалинам, сметая снег березовыми метелочками, специально сделанными для этой цели. И не зря — труд их увенчался успехом. Правда, трубка оказалась сухой — все ее содержимое давно испарилось, но опытные специалисты постараются установить в лаборатории, чистый ли керосин тек по ней или с примесью. Тем более если в бак попал реактив.

Отослав Брилева в лабораторию, Гайвороненко попросил отвезти его на аэродром. В первый день он и его помощники здесь кое-что тоже недосмотрели. Да и понятно, всё сразу не охватишь, хорошая мысля, как говорится, приходит опосля. Вот и генерал бессонной ночью подумал о том, что часовой, охранявший в ту ночь самолётную стоянку, мог где-то укрыться от непогоды, а диверсант воспользоваться этим и незаметно подобраться к самолёту…

Вызвав начальника караула, немолодого долговязого прапорщика Рыбина, предупрежденного начальником штаба о цели визита генерала, Гайвороненко вместе с ним отправился на самолётную стоянку к двум оставшимся на левом фланге «Русланам».

Оба великана были зачехлены, хотя на других самолётах техники и механики работали. К «Ан-124» генерал отдал распоряжение никому не подходить.

Осмотр начали с того «Руслана», который три дня назад стоял рядом с разбившимся. К счастью, вчерашний дневной и ночной снегопады были безветренными, и под крыльями и фюзеляжем оставались голые места. Но увидеть следы на бетонке после оттепели и дождя со снегом генерал и не рассчитывал. Да и не эти следы интересовали его. Он подошел к носовому шасси, пристально осмотрел резину колес, заглянул в нишу. Ни на резине, ни на стойках, ни на подкосах, кроме легкой наледи, похожей на полиэтиленовую пленку, никаких следов не было. Потом так же внимательно осмотрел и основные шасси.

Брил ев уже догадался, что ищет генерал, и стал помогать ему, сосредоточив внимание на топливозаправочных горловинах. Но и там ничего найти не удалось.

— Сколько часовых охраняют стоянку? — спросил генерал у прапорщика.

Рыбин ответил не сразу.

— Видите ли… Солдат не хватает. По положению здесь должно быть три поста. Но мы выставляем двух часовых. Одного около «Русланов», второй охраняет остальные.

— Иногда они сходятся вместе, чтобы покурить, побалагурить? — высказал предположение генерал.

— По уставу не положено, и мы строго наказываем за это.

— Значит, такое все-таки бывает?

Прапорщик снова тяжело вздохнул:

— Бывает, к сожалению. В роту охраны нам хороших солдат не дают.

— Ну да, — понятливо кивнул генерал и, придерживая носовой платок у рта и носа, повел своих спутников ко второму «Руслану». Там началась та же процедура. У одного колеса основного шасси Гайвороненко увидел отпечаток двух пар сапог, удовлетворённо присвистнул. — Вот и то, что требовалось доказать. Сапожки-то разного размера. — Пошарил взглядом вокруг и невдалеке нашёл окурок. Показал его прапорщику.

— Это сволота Халмурадов! — выпалил начальник караула. — Он в ту ночь охранял «Русланы». А на соседнем посту дружок его стоял, Бескоровайный. Урки проклятые… От дождя и снега тут прятались…

— По отпечаткам сапог, пальцев и слюны на окурке мы установим, кто здесь прятался. — Генерал сменил мокрый носовой платок на сухой и направился к машине.

Глава 3

1

Утро следующего дня потрясло членов комиссии по расследованию летного происшествия новым ошеломляющим известием: убит прапорщик Рыбин, вчерашний начальник караула, которого сменили вечером специально для допроса. Вертлявый и трусливый прапорщик после долгих и невнятных объяснений о трудностях несения караульной службы, нехватки людей и плохой экипировки наконец вынужден был пролить свет на происходившие на самолетной стоянке события в канун катастрофы «Руслана».

В третьем часу Рыбин, взяв с собой караульного рядового Клюева, пошел проверять посты. Погода была отвратительная — сильный ветер хлестал в лицо мокрым снегом, мешая при свете карманного фонарика разглядеть протоптанную тропинку от караульного помещения на аэродром. С трудом они добрались до деревянной будки, в которой техник хранил запчасти и инструмент, а в дни работы на аэродроме здесь в перерыве коротали время и летчики, балагуря и рассказывая последние анекдоты.

— Передохнём малость, — остановился Рыбин, выключая фонарик. — В такую погоду хороший хозяин скотину со двора не выпускает, а нам сам чёрт не брат — служба! Уверен, эти ханурики Халмурадов и Бескоровайный отсиживаются где-то в укромном местечке. Не раз я засекал их вместе и давно собираюсь врубить им на всю защёлку…

Только проговорил, как в снежной круговерти мелькнула человеческая фигура.

— Стой, кто идёт! — рявкнул прапорщик, срывая с шеи автомат и передергивая затвор. Но человек метнулся в сторону и растворился в непроглядной мгле.

— Стреляй! Стреляй! — запальчиво поторопил его Клюев. — Только я никого не вижу.

— Теперь и я не вижу. А видел, — опустил автомат Рыбин. — Это кто-то из наших, керосинчику пришел раздобыть. Слыхал, наверное, — наши автомобилисты-умельцы научились бензин из него делать. Раньше приезжали на своих машинах на аэродром и в открытую заливали канистры, а теперь командир строго наказал, чтоб на личных машинах близко к стоянке не приближались. Вот летуны и договариваются заранее с такими, как Халмурадов, Бескоровайный. Те родную маму за копейку продадут. — И заторопился к самолётной стоянке.

Как он и предполагал, часового на месте не оказалось, нашли его в нише шасси третьего от края «Руслана» вместе с Бескоровайным, часовым соседнего поста. Проверяющих они увидели тогда, когда Рыбин крикнул:

— Руки за головы, сучьи дети! Вылезай по одному!

Первым из-за колеса вышел Халмурадов.

— Не шуми, прапор, — сказал спокойно и твёрдо. — Мы ж не спим. На минутку от непогоды забрались: перекурить, согреться.

— А на посту положено курить?

— На посту много чего не положено, — всё так же спокойно и примирительно ответил Халмурадов. — К примеру, нести службу по нескольку дней подряд. А мы несём.

Высунулся и Бескоровайный, решил незаметно улизнуть на свой пост.

— Стоять! — рявкнул прапорщик. — Мало того, что пост бросили, керосином еще вздумали торговать. Кому продали?

— Да ты что, прапор? — удивился Халмурадов. — Кто в такую погоду в третьем часу ночи пойдёт за керосином?

— Не прикидывайся невинной овечкой. Только что мы встретили вашего покупателя. И сколько он вам отвалил?

— Не бери на понт, прапор, — рассердился Халмурадов. — Сошлись на посту — да, курили твоя правда, а чтобы керосином торговать… Не считай нас дешёвками.

— Скажи, Клюев, вру я? — повернулся прапорщик к солдату.

— Никак нет, товарищ прапорщик… Там следы…

— Чего ты мелешь? — угрожающе шагнул к солдату Халмурадов, и тот отступил назад, на всякий случай беря автомат на изготовку. — Какие следы, если мы тут стояли?

— Пойдём, сам увидишь, — предложил прапорщик. — А ты шагай на свой пост! — прикрикнул Рыбин на Бескоровайного, и тот, облегченно вздохнув, торопливо засеменил к своему объекту.

У «Руслана», стоявшего на левом фланге, они в свете карманного фонарика разглядели еще не занесенные снегом следы от обуви с ребристой подошвой.

— Видишь, — ткнул перчаткой прапорщик. — От кроссовок, а не от твоих солдатских говноступов.

— Но я-то был у того самолёта, — возразил Халмурадов.

— В том-то и беда, что у того, — вздохнул Рыбин и повернул к самолёту. Осветил шасси, затем лючки под крылом. Все было закрыто, опломбировано; и никаких следов воровства керосина заметно не было.

«Наверное, спугнули», — подумал Рыбин, но, чтобы приструнить этого наглого и вызывающе ведущего себя бывшего зэка, спросил начальнически:

— И что теперь будем делать?

— Молчать будем, — твердо сказал Халмурадов, — если не хочешь приключений на свою задницу.

— А я при чём? Ты бросил пост, а я виноват?

— Виноват министр обороны — не одел нас как следует, не обеспечил согласно уставу несение караульной службы. А если ты на меня будешь катить бочку, то я тебе такую веселую жизнь устрою, что ты и на том свете помнить будешь.

— Не грози, — огрызнулся было Рыбин, но тут же сник: Халмурадова в роте охраны боялись все. Хотя он отсидел до призыва в армию всего один год, но бандитских замашек нахватался сполна и здесь, в роте охраны, создал вокруг себя группу отъявленных хулиганов, держащих всех в страхе. Не один солдат уже пострадал от них. Особенно они издевались над первогодками, заставляя их стирать на себя обмундирование, чистить обувь, мыть полы в казарме. Если же кто-то пытался роптать или жаловаться командиру, ему устраивали темную…

Прапорщик походил еще под самолетом, повздыхал и сказал примирительно:

— Ладно, шум поднимать не будем, иначе всем достанется. Но если какой-то гад сунется сюда ещё, положи его на снег и не отпускай, пока мы не прибудем.

— Сделаю. Так проучу, детям своим будет рассказывать…

На том и расстались.

Обратной дорогой Рыбин повел Клюева по следу неизвестного, подсвечивая фонариком ребристые отпечатки на снегу, быстро заносимые поземкой. Недалеко от того места, где прапорщик увидел и окрикнул охотника за керосином, чуть ли не споткнулись о валявшуюся канистру.

— Вот видишь, — обрадованно воскликнул начальник караула, — я не ошибся — наш воришка. Народ совсем озверел — за канистру керосина пулю не боится схлопотать. — Поднял канистру. Она была пуста. — Не успел, бедолага, — усмехнулся прапорщик и забрал её с собой. — В хозяйстве пригодится…

На следующий день, когда Рыбин узнал о катастрофе «Руслана», он перепугался насмерть: если узнают о происшествии на посту, им всем тюрьма. Ему, начальнику караула, достанется больше всех.

Полдня он ходил сам не свой, пока Халмурадов не подошел к нему и не бросил насмешливо:

— Не бзди, прапор, прорвемся. Клюева и Бескоровайного я предупредил, а нам сам бог велел молчать. Да ещё и неизвестно, от чего кувыркнулись летуны…

Они и молчали бы, если бы Гайвороненко не припёр Бескоровайного следами его обуви и отпечатками пальцев на окурке. Солдат чистосердечно признался во всем. Правда, с Халмурадовым и Рыбиным пришлось повозиться. Они отрицали всё. Но когда Клюев рассказал о канистре, которую Рыбин успел отнести домой, и генерал предупредил, что вынуждены будут произвести обыск на квартире прапорщика, Рыбин не стал далее отпираться. Принес канистру и все рассказал. Все ли? И так ли все было?.. Провели экспертизу с канистрой — оказалась из-под того самого реактива, что обнаружили в дренажном трубопроводе…

И вот прапорщика нет. За что его убили? Не знали, что он уже во всем признался?.. Вряд ли. Похоже, Рыбин сказал не все, и тот, кто приходил якобы за керосином, был ему известен. А то, что диверсант из этой части, Гайвороненко почти не сомневался. Своим мнением он поделился с Возницким.

— Вот и я об этом думаю, — согласился с доводами полковник. — И снова все факты упираются во второго пилота: у него «Жигули», с Рыбиным живет по соседству. Не полетел. Давайте-ка ещё раз попытаемся раскрутить его.

Генерал поколебался.

— Сомнительно. Но чем чёрт не шутит… Вызывай.

Полковник позвонил в гостиницу.

— А он ещё ночью ушел с друзьями, — ответила дежурная.

— С какими друзьями? — Полковник наливался гневом. — Я ему запретил… — И тут же осёкся — незачем посвящать во все дежурную.

— Я их не знаю. Вначале они звонили ему, Геннадий отказался, сказал, что устал и ложится спать. Потом, уже после двенадцати — я тоже прилегла, — заявились двое, и он ушёл с ними. Кажись, на машине были, уехали.

— Что за друзья, вы их видели раньше? — уточнил Возницкий.

— Нет, не видела. Они в гостинице не проживают.

Полковник положил трубку. Сбежал или силой увели? — мелькнула тревожная мысль.

— Плохи наши дела, — констатировал генерал. — Похоже, и второго свидетеля мы лишились. Но почему?.. Прапорщика понятно: он кого-то видел, забрал канистру. А при чем тут второй пилот?

— Простите, Иван Дмитриевич, но я остаюсь при своем мнении: главный виновник — капитан Кленов. И на девяносто процентов уверен, что убийство Рыбина — дело его рук. Вот и сбежал с сообщниками.

— А если его затем и похитили, чтобы убедить нас в его виновности? Я не уверен, что Кленов симулировал отстранение от полета. Вряд ли он знал о повышенном кровяном давлении. Да и врачиха на такой недуг могла не обратить внимания. Тут симулянт придумал бы что-то пооригинальнее. — Генерал откашлялся. Почесал в раздумье затылок. — Да, задали нам задачки. Хочешь не хочешь, а без ФСБ и военной прокуратуры нам их не решить…

Через час в кабинете командира эскадрильи собрались генерал Гайвороненко, полковник Возницкий и прибывшие из города следователи ФСБ и военной прокуратуры, сам военный прокурор и начальник отделения городского уголовного розыска.

Председатель комиссии по расследованию летного происшествия Гайвороненко ввёл их в курс дела. После недолгого совещания приняли решение — работать в трёх направлениях: группа Гайвороненко продолжает заниматься расследованием катастрофы самолёта, группа из ФСБ, военная прокуратура и уголовный розыск — поиском капитана Кленова и его сообщников.

— А не дать ли нам в средствах массовой информации сообщение, что разыскиваются опасные преступники? — предложил Гайвороненко. И пояснил: — Если капитан Кленов ещё не убит, это может спасти ему жизнь: то, что он был под подозрением, похитители, вероятнее всего, знали; и то, что мы приняли похищение его за побег, играет им на руку — настоящий преступник остается вне подозрений.

— В этом что-то есть, — согласился начальник уголовного розыска. — Надо только поглубже и поподробнее разработать эту версию. Но прежде опросить всех жителей близлежащих домов, кто мог видеть и Рыбина, когда он утром выходил из подъезда, и капитана Кленова, когда он уезжал с сообщниками или похитителями на машине.

2

В тот же вечер в кабинете генерального директора акционерного общества «Росэксимпорт» за круглым столом с кофе и печеньем сидели трое: сам гендиректор Лебединский, его помощники — коммерческий директор Скорохватов и начальник службы безопасности Дубосеков. Первым о положении дел на главном предприятии, приборостроительном заводе, докладывал коммерческий директор:

— …Заказы на автопилоты упали на тридцать два процента, и за поставленные нами недоплачено около пятисот миллионов. На гиромагнитные компасы — на двадцать восемь процентов. Недополучено более ста миллионов. Ещё хуже обстоят дела с прицелами как с радиолокационными, так и электронными, с контрольно-пилотажными и навигационными приборами…

— Я уже знаком с этими данными. Ты скажи мне: что делаешь, чтобы увеличить заказы и выбить долги из заказчиков? И что надо нам сделать, чтобы заказчики не уходили от нас на Петровский завод? Мне доложили, что воронежцы уже переметнулись к ним. И самарцы ведут переговоры о поставке им автопилотов.

— Надо, Семен Семенович, либо снижать цены, либо переходить на более современную продукцию. А лучше всего, как мы и планировали ранее, прибрать к рукам Петровский завод.

— Купил бы вола, да задница гола, — ухмыльнулся Лебединский и отхлебнул из миниатюрной фарфоровой чашечки с золотым ободком кофе. — Мы тоже сейчас в долгу как в шелку: за металл надо платить, за переоборудование цехов. А тут ещё эти налоги… Как дела с заказом на «Су-тридцать седьмые»?

Скорохватов оживился.

— Тут полный порядок, Семен Семенович. Заказ, можно сказать, у нас в кармане. Веду переговоры с авиаторами. «Русланов» у нас раз-два и обчёлся. А последняя катастрофа и вовсе напугала заказчиков. Боюсь, как бы они не стали искать другой путь, морской.

— Не станут, — уверенно заявил Лебединский. — Я уже разговаривал с Ядзуки. Его хозяин торопит и готов дать предоплату. Договаривайся с нашими авиаторами, они теперь не будут гнаться за длинным долларом… И вообще, думай о том, как прибрать к рукам все, что производится в нашем регионе, покупается и продается. В первую очередь ликероводочную и фармацевтическую продукцию. Учись у Хорькова…

Дубосеков, отпивая кофе мелкими глотками, внимательно слушал босса и главного финансиста акционерного общества, мысленно усмехался над сетованиями гендиректора — он-то был отлично осведомлен о его финансовом положении. Недооценивал Лебединский своего начальника службы безопасности. А Дубосекова интересовала не только охранная служба предприятий и их хозяев, но и их дела, зачастую рискованные и откровенно противозаконные, от которых Дубосеков не только не оберегал предпринимателей, но и становился их соучастником, отчисляя на свои счета немалую долю…

Начальник службы безопасности терпеливо ждал, когда закончит Скорохватов и босс потребует доклада от него. Хотя коммерческий директор, можно сказать, сам вне закона и многое знает, о последних делах службы безопасности говорить при нем Дубосеков не хотел.

Лебединский будто прочитал его мысли, и когда коммерческий директор замолчал и тоже взялся за чашечку с кофе, генеральный заключил:

— Значит, так, Иван Антонович, связывайтесь с авиастроителями, два «Су-тридцать седьмых» мы у них берём. Я думаю, запрет на «Русланы» долго не продержится, и мы сразу займемся доставкой.

— Понял, Семен Семенович. — Скорохватов допил кофе и поднялся.

Как только за ним закрылась дверь, Лебединский повернулся к Дубосекову:

— Ну и что ты скажешь о катастрофе, Гавриил Прокопьевич?

Дубосеков глубоко вздохнул.

— А что я могу сказать… Слухи всякие ходят. Одни грешат на чеченцев, другие считают, что сам Бен Ладен решил наказать россиян за содружество с американцами. Но, что это была диверсия, сомнения не вызывает, иначе зачем было убивать начальника караула и убегать второму пилоту.

— О лётчике я слыхал. Говорят, он залил в топливные баки какой-то реактив, от чего и произошла катастрофа.

— Говорят, — кивнул Дубосеков. — Но я сомневаюсь, что это так. Техник самолета проверял перед вылетом качество топлива и обнаружил бы примесь. Правда, могло сказаться то, что реактива было слишком мало. Но это все мои личные соображения, а почему упал самолет, одному богу известно.

Лебединский пытливо глянул в глаза своему помощнику.

— Как думаешь, не начнут копать под нами? Заказ у нас перехватили, могли в отместку…

— Могут. Пусть копают. Нам бояться нечего.

В глазах Лебединского мелькнуло недоверие. Хотел что-то сказать, но передумал.

— Ну-ну, — только и промычал себе по нос. Но когда начальник службы безопасности поднялся из-за стола, вдруг спросил: — Ты ничего от меня не таишь?

— Да вы что, Семен Семенович? — обидчиво вскинул густые брови Дубосеков. — Если не верите, я подаю в отставку.

— Не горячись, Гавриил Прокопьевич. Дело не в доверии. Верю я тебе, верю! Но в нашем деле всякое случается. Просто хочу разобраться. Ядзуки тебя больше ни о чём не просил?

— С японцем мы вместе с вами вели разговор. Больше я с ним не встречался.

— С кем ещё встречался Ядзуки?

— С мэром города. Собирался и в Петровск к Курдюмову, но его отговорили, объяснив, что завод на ладан дышит. С кем в Москве будет встречаться, мне должны сообщить.

— За ним, разумеется, не только твои люди следили?..

— Само собой.

— Значит, визитёров из ФСБ нам следует ожидать, — пришел к заключению Лебединский и протянул помощнику руку.

Дубосеков неторопливо надевал куртку, все еще надеясь, что шеф остановит и предложит рюмку коньяка — после дневной нервотрепки так хотелось выпить и расслабиться; но шеф не остановил и не предложил. Держит дистанцию: каждый сверчок знай свой шесток. Будто не одно дело делают. И если бы не Дубосеков, черта лысого с ним стали бы вести разговор о новом заказе на «Су-37»… Правда, еще неизвестно, чем закончится дело о катастрофе.

С невеселыми мыслями вышел от шефа Дубосеков, сел в «Вольво» с заждавшимся шофёром, бегло глянул на часы — восемь вечера. По его служебным делам — время детское. Дома ждала жена, двое детей. Но ехать домой не хотелось. Даже к молодой восемнадцатилетней любовнице не тянуло.

Шофёр запустил мотор.

— Домой? — глянул на сосредоточенного начальника.

— На дачу, — неожиданно для себя принял решение Дубосеков. И пояснил: — К Сысойкину.

В глазах водителя мелькнуло удивление, но задавать лишние вопросы Дубосеков отучил его с первых дней службы. Водитель включил передачу и нажал на педаль газа. Машина помчалась по обезлюдевшим вечерним улицам неспокойного в последние годы города.

3

Подполковник Семиженов, старший оперуполномоченный уголовного розыска, подключенный к делу о «Руслане», не сомневался, что убийство прапорщика Рыбина и похищение капитана Кленова — дело одних рук. Версию о том, что пилот причастен к диверсии и совершил побег, он отмёл сразу. Это подтверждали и факты: Кленова увезли после двенадцати ночи, Рыбина убили в начале седьмого утра — время ещё не столь позднее и не столь раннее, чтобы кто-то что-то не видел, не слышал. Значит, надо опросить всех жителей гостиницы и соседних домов. Работа кропотливая, дотошная. И подполковник, поручив двум своим помощникам заняться опросом, вместе с экспертом стал изучать оставленные на обочине дороги следы от протектора легковой машины, увезшей второго пилота, — другие машины, по утверждению дежурной, ночью и утром к гостинице не подъезжали.

Протекторы широкие, от иномарки, судя по рисунку, немецкого производства. Таких машин в гарнизоне ни у кого не было. Значит, залетные. А ещё в снегу нашли четыре гильзы от пистолета Макарова. Выходит, стреляли. Но выстрелов ни дежурная, ни жильцы гостиницы не слышали. Вероятно, пистолет или пистолеты были с глушителем. Однако крови, как сыщик и эксперт ни старались, отыскать не смогли. Оставалось загадкой, в кого стреляли и зачем. Если в Кленова, на него хватило бы одной пули…

Поиск машины вели и следователи военной прокуратуры, и сотрудники городской ГИБДД, но Семиженов мало надеялся на положительный результат: диверсанты (а что убийцы и похитители из одной компании, подполковник не сомневался) — профессионалы высокого класса и после теракта, несомненно, сменят колёса.

К 18.00 расследование пополнилось новыми сведениями. Проживающий в доме напротив гостиницы лейтенант Таранов Юрий пригнал вечером с завода новенькие «Жигули» — свадебный подарок отца-коммерсанта. Поскольку гаража еще не было, поставил машину под окном квартиры, чтоб было видно и слышно в случае попытки угона. И хотя за дорогу сильно устал, уснуть не мог — боялся за машину.

За ужином обмыли с женой покупку — распили бутылку «Столичной», помечтали вместе, как летом отправятся к друзьям в Ростов, а оттуда — на Черноморское побережье, в Геленджик — там тоже друзья, наверстают несостоявшееся в этом году свадебное путешествие. Легли в постель уже в двенадцатом часу. И тут вдруг услышали шум мотора подъехавшей к дому машины. Юрий встал и выглянул в окно. Почти вплотную к его «Жигулям» припарковалась иномарка. Длинная, чёрная. Похоже, «Вольво». «Какой-то „новый русский“, пожаловал к кому-то в гости», — подумал Юрий, продолжая наблюдать за машиной. Но из нее почему-то никто не выходил. И это еще больше встревожило лейтенанта. Видимо, прибывшие кого-то поджидали. А что в машине было несколько человек, Юрий определил по вспыхивающим в кабинах огонькам — курили; потом из форточки салона был выброшен на снег окурок.

Незнакомцы сидели в машине минут двадцать, пока к гостинице не подъехала вторая легковушка, похоже, «Волга». Она остановилась за деревом, и, выходил из нее кто или нет, Юрий не видел. А вот из салона «Вольво» вылезли двое и направились к гостинице. Вернулись они минут через пятнадцать, уже втроем. Сели и уехали. Следом за ними умчалась и вторая машина.

Выходит, стреляли не в Кленова. И Таранов подтвердил: среди тех, кто уехал в «Вольво», один был в летной куртке и фуражке, очень похожий на капитана Кленова.

С опросом соседей Рыбина оказалось сложнее: никто ничего не видел — ни убийц, ни машины. На тело прапорщика наткнулся рано утром старший лейтенант Рожков, живущий этажом выше, когда выводил на прогулку собаку. Правда, за углом другого дома удалось обнаружить следы от тех же протекторов, что остались у гостиницы. Значит, за капитаном и прапорщиком охотились одни и те же.

Глава 4

1

Группа подполковника Семиженова опросила всех соседей прапорщика Рыбина и обитателей гостиницы, но ничего нового, кроме того, что уже было известно от лейтенанта Таранова и дежурной по гостинице, не выяснила. Не дали пока результатов и поиски «Вольво» и «Волги» с х


Содержание:
 0  вы читаете: Игры для патриотов : Иван Черных  1  Глава 1 : Иван Черных
 2  Глава 2 : Иван Черных  3  Глава 3 : Иван Черных
 4  Глава 4 : Иван Черных  5  Глава 5 : Иван Черных
 6  Глава 6 : Иван Черных  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Иван Черных
 8  Глава 2 : Иван Черных  9  Глава 3 : Иван Черных
 10  Глава 1 : Иван Черных  11  Глава 2 : Иван Черных
 12  Глава 3 : Иван Черных    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap