Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Биография отца Бешеного : Виктор Доценко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Виктор Доценко

Биография отца Бешеного

Моей любимой жене Наталиньке,

а также Петеру, Владимиру, Сергею

моим сыновьям

и моим дочерям Ярославне и Юленьке

ПОСВЯЩАЮ

Предисловие

Жизнь каждого человека уникальна и неповторима. Наверняка многие из вас, уважаемые читатели, сталкивались с тем, что друзья, знакомые, а порой и незнакомые люди с неподдельным пафосом восклицали:

"Да что там романы! Вот если бы кто-нибудь просто взялся описать мою жизнь, мои похождения, то это было бы увлекательнее любого сочинения!.."

Знакомое заблуждение, не правда ли? Во всяком случае, можете поверить, что ко мне обращались десятки, если не сотни людей с предложением написать о них книгу. Причем люди были разного социального положения, как говорится, от государственного деятеля до простого рабочего парня, у которого вся биография могла уместиться на четверти страницы. Была даже одна моложавая, лет тридцати, домохозяйка, которой очень нравились мои книги и которая, многозначительно глядя мне в глаза, томным голосом сказала: "Эх, Виктор, если бы я тебе рассказала о прожитой жизни, ты бы наверняка бросился к столу, чтобы написать о ней книгу. И можешь мне поверить, что вышел бы настоящий бестселлер..."

Трудно сказать, чем руководствуются люди, утверждая подобное. Возможно, одни так тешат свое самолюбие, некоторые действительно считают свою жизнь настолько интересной, что готовы выставлять ее на публичный суд, а некоторым не хватает славы известных литературных персонажей, попавших в газетную рубрику "Происшествия": "Некий Господин N попал под лошадь, но отделался легким испугом..."

Однако если говорить о более-менее известных людях: актерах, режиссерах, писателях, государственных деятелях, то есть о тех, чье имя на слуху у многих, обывателю хочется узнать как можно больше подробностей из их жизни. Хорошо еще, если такая знаменитость пребывает в здравии, а сотрудники СМИ честны, порядочны и не идут на всевозможные фальсификации, чтобы огорошить обывателя чем-нибудь этаким "жареным", а если нет?

Конечно, существует и такое мнение, что история всех рассудит и расставит все по своим местам. Однако, как говорил Иннокентий Смоктуновский устами Гамлета в одноименном фильме: "Пока травка подрастет, лошадка та умрет..."

Характерным примером откровенной фальсификации является биография Владимира Ильича Ленина. Несколько десятков лет советские СМИ вдалбливали своему народу легенду о "добром вожде", и делалось это так искусно, что люди действительно поверили и с этой верой многие прожили целую жизнь. А когда наконец все открылось, большинства уже не было в живых, а остальные же до сих пор не хотят верить в то, что все это было ложью.

Во время моих встреч со зрителями и читателями они часто интересуются моим прошлым, и мне приходится серьезно напрягать память, чтобы не допустить ошибки.

Среди вопросов читателей часто бывает и такой: "Как вы пишете?"

Можно ли кратко ответить на подобный вопрос? Рассказать, как я проживаю жизни всех моих героев? Или как я готовлю свою нервную систему к тому, чтобы наконец сесть за компьютер? Или как я писаю? Как иногда напиваюсь, находясь в стрессовой ситуации? Как третирую своих близких? Разве можно все это рассказать или изложить на бумаге? Да и стоит ли полностью раскрывать свою "кухню", обнажаться перед всеми? Нет, нужно что-то оставлять и за кадром: пусть Читатель сам, если ему так хочется, домыслит остальное...

В интервью мне также приходится погружаться в свое прошлое, чтобы удовлетворить любопытство журналистов. Могу признаться, что это не такая простая задача, как кажется со стороны, и иногда это очень сильно утомляет и напрягает нервы. Но, бывало, я получал истинное удовольствие, когда в узком кругу друзей мне удавалось вспомнить какую-нибудь историю из своей жизни, за которую слушатели награждали меня дружными аплодисментами.

Как-то один очень талантливый и очень седовласый писатель - он просил не упоминать его имени, - для удобства назовем его просто Писатель, после одного из подобных рассказов в шумной компании отвел меня в сторону и сказал:

- Виктор, мне столько раз приходилось слышать от тебя интересные истории, что просто диву даюсь! И даже завидую... Надеюсь, ты их записываешь?

- Для чего? - удивился я.

- Как для чего? - воскликнул он. - Чтобы люди, то есть твои читатели, получше тебя узнали! Ведь случись что с тобой, не дай Бог, конечно, - он трижды суеверно постучал по деревянному косяку, - про тебя такого наплетут, что ты краской зальешься... там! - он многозначительно поглядел вверх.

Не знаю почему, но мне этот разговор запомнился и с тех пор не давал покоя. Ведь действительно, если задуматься: какая информация останется обо мне, кроме моих книг и многочисленных, достаточно поверхностных, а порой и просто не точных, интервью в газетах, журналах и на телевидении? Ничего! Дневников я никогда не вел, переписывался только в юношеском возрасте, да и то во времена какой-нибудь сумасшедшей влюбленности.

Что же делать? О чем писать? И как писать? Трудно сказать, сколько бы я еще пребывал в неуверенной растерянности, но однажды мы вновь встретились с Писателем за "рюмкой чая" и он, после возлияния, неожиданно спросил:

- Ну что, Виктор, начал писать?

- Начал? Да ты что, я ж только что закончил свою одиннадцатую книгу, дай немного отдохнуть от Бешеного, - устало воскликнул я.

- При чем здесь Бешеный, хотя я с огромным удовольствием читаю его истории, я имею в виду книгу о тебе самом.

Тут я откровенно и вывалил на него целый самосвал своих сомнений: в том, что вряд ли людям будет интересно читать о моей жизни, и в том, что никогда не вел дневников, а память моя не столь совершенна, чтобы вспомнить все даты, имена, точные названия мест, то есть именно то, к чему я столь скрупулезно отношусь в своих романах, а кроме того, я вообще не имею понятия, о чем писать.

Слушая мои доводы, Писатель взорвался:

- Что за детский лепет? Тебе Бог дал талант, и грех не воспользоваться этим даром. Ты много видел и знаешь, умеешь увлекательно выстроить повествование, у тебя легкое перо, и потому лично я с большим удовольствием читаю твои книги.

- Да, но... - робко попытался возразить я, но он словно не слышал меня и все больше входил в раж:

- Перестань талдычить о том, что не знаешь, о чем писать! Да если бы ты написал только то, о чем рассказывал на наших вечеринках, то и этого бы хватило на целую книгу!

- Может, это и интересно для узкой компании, - возразил я, - но для посторонних людей...

- Пойми, читатель, купивший твою книгу и начавший ее читать, уже не сможет остаться к тебе равнодушным, - продолжал настаивать Писатель. - Ты вспомни, чем только тебе не приходилось заниматься в жизни, чего только не пришлось повидать и пережить! После нашего с тобой давнего разговора я сунул нос в тетрадь, где делаю разные заметки для себя, так, на всякий случай, и был поражен тем, что в разное время записывал о тебе.

- О чем ты говоришь? Чему там поражаться? - отмахнулся я и чуть поморщился.

- Ты хочешь конкретики? Изволь! - Писатель нагнулся, достал из своего "дипломата" толстую тетрадь. - Ты хочешь конкретики? Читаю: твой рекорд по юношескому легкоатлетическому многоборью в зональных соревнованиях в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке продержался более двенадцати лет. Так?

- И что? - не без удивления бросил я, пытаясь вспомнить: когда успел рассказать об этом.

- Не перебивай! - оборвал он. - А недавно я узнал от твоего тренера...

- Вадима Константиновича?

- Да, я встречался с Дармо по своим делам, но разговор зашел и о тебе. Оказывается, ты был чемпионом Москвы.

- Ну... - Я чуть смутился, словно учитель поймал меня на каком-то вранье.

- Учась в пятом классе, ты сбежал из материнского дома, который находился, если мне не изменяет память, в Омске, и добрался до самой Москвы, а вернулся обратно через шесть дней, причем самостоятельно, несмотря на объявленный всесоюзный розыск. Было?

Я молча кивнул.

- Разве это не интересно? А когда ты, семнадцатилетним парнем, без всякой поддержки, приехал покорять Москву и остался в ней навсегда?

- В Москву многие приезжают и остаются здесь...

- Помолчи, побереги силы, тебе еще много чего сказать придется, а пока слушай дальше. Студентом МГУ ты был приглашен погостить в Восточную Германию, и там нелегально переходил границу, побывал в Западной Германии и вернулся назад в Восточную. Я правильно записал?

И вновь я был вынужден согласиться.

- А на последнем курсе тебя угораздило влюбиться в девушку из другой страны, ради которой ты оставил университет и, не защитив диплома, уехал к ней, прожил около двух лет за границей и приехал обратно в Москву... один, без нее...

- Так получилось...

- Вот-вот! Потом за полгода окончил ВГИК, сдав на "отлично" государственные экзамены. Кстати, ты знаешь, что был первым и последним в Советском Союзе студентом, которому разрешили закончить два факультета одного института? Я специально узнавал об этом в Министерстве высшего образования. Идем далее. - Писатель перевернул еще страницу. - Ты был первым и последним в Советском Союзе режиссером комбинированных съемок, и твоя зарплата на этой должности устанавливалась решением трех министерств... Ты был дважды судим советским судом: один раз загремел на два года, пострадав от предательства друга, второй раз - на шесть лет, рассказав правду об Афганистане и о реальной коррупции и преступности в Советском Союзе в своем первом романе о Савелии.

- Этим романом я предсказал собственную жизнь за колючей проволокой, - с горечью поморщился я. - Кстати, я был первым и последним в Советском Союзе человеком, которого прокурор просил осудить на пять лет, а судья вынес приговор - шесть лет.

- Вот видишь! - уцепился за этот факт моей биографии он. - Но, несмотря ни на какие пытки во время следствия, ты же не отказался от своих убеждений? Разве одно это не интересно твоему читателю? А сколько интересного ты можешь рассказать про жизнь за колючей проволокой! Кстати, я слышал, что ты однажды убил человека и даже не был привлечен даже к суду? Было такое?

- Было, - после паузы признался я.

- А ты все свое: неинтересно, неинтересно! - Он усмехнулся. - Побывал в Афганистане, не держал там в руках оружия, но получил предназначенную не тебе пулю и чудом остался в живых. И всего лишь за двадцать три дня... даже об этом можно написать целую книгу...

- Да, двадцать три дня, которых хватило мне на всю оставшуюся жизнь...

- Не сомневаюсь... Видишь, только эти, известные мне отдельные факты твоей биографии уже говорят о том, что книга может получиться. Единственное, что я могу тебе посоветовать: будь до конца правдивым и не выдумывай ничего такого, чего не было на самом деле...

После этого разговора у меня не осталось никаких отговорок, чтобы не писать книгу: я понял, что просто обязан это сделать...

Человеческая память весьма избирательна и имеет различные "степени защиты" от внешней среды: всем нам свойственно забывать неприятности, заставлять себя не думать о печальном. Такова наша природа. Думаю, потому и существует закон о невмешательстве в частную жизнь и даже статья в Уголовном кодексе, гласящая, что человек не обязан доносить на самого себя и не сообщать то, что может принести ему вред.

Уверен, что в жизни каждого человека есть нечто, что задвинуто в самые дальние уголки его памяти, то, что ему никогда бы не хотелось озвучить. Кажется, это забылось навсегда и никогда не всплывет в твоем сознании. Но нет, наступает какой-то момент, когда оно выхватывается твоей памятью и начинает терзать, рвать твою душу, и кажется, тебе никуда не деться от этой напасти...

Вы вправе задать вопрос: каким же образом я выполню свое обещание быть правдивым в рассказе о своей жизни? Предлагаю следующий вариант: чтобы не лгать вам, коль скоро дано такое обещание, я, если мне трудно будет о чем-то написать правду, просто опущу этот момент.

И, конечно же, прошу заранее простить меня, если я немного отойду от истины, когда она может расстроить кого-нибудь, например мою маму. Надеюсь, никто не будет оспаривать это право автора. Во-первых, не причиню себе и близким нечаянный вред, во-вторых, останусь перед вами честным даже в мелочах. Справедливо, не так ли? Вот и хорошо.

Теперь о названии. Я, как и пролетарский писатель Горький, мог бы с полным основанием назвать эту книгу "Мои университеты". Как и у него, и у любого нормального человека, у меня было и детство, и юность, но вряд ли кого-либо этим можно удивить. И вполне резонным был бы вопрос: а что такого необычного ты, писатель Виктор Доценко, можешь найти в своей молодости, что бы это стало интересным для многочисленного круга твоих читателей? Но прежде чем отвечать на него, я задал самому себе еще один вопрос: готов ли я, писатель Виктор Доценко, пойти на риск и написать о своей жизни, даже если эту книгу не примут мои читатели? И ответил без колебаний: да, готов! И тогда на первый вопрос ответ пришел сам собой: как вы уже успели заметить, в моей жизни было столько всего, что мой читатель наверняка не разочаруется во мне...

Итак, двенадцатого апреля тысяча девятьсот сорок шестого года я появился на свет...

Для лучшего понимания моего характера давайте заглянем в мой гороскоп.

Итак, родился в год Собаки, под знаком Овна. По гороскопу друидов - Клен.

Родившиеся в год Собаки преданные и верные друзья, честны, обладают обостренным чувством справедливости. Никогда не предадут, но никогда не прощают измены и предательства.

Стихия Овна - огонь. Овен - натура властная. Борец с сильной потребностью к деятельности, самоуверенный, преданный, энергичный. Препятствия не останавливают, а только разжигают его и заставляют удваивать усилия. Упорный, но нетерпеливый, не в меру усердный, при случае вспыльчивый, не переносит ни принуждения, ни опеки. Может быть резким, бесцеремонным, властным и деспотичным. Может отлично руководить, организовывать, часто проявляет великодушие и рыцарские чувства, уважает врага, но никогда не забывает обиду. Сильные порывы. Излишне доверчив...

Клен - пристойный, ухоженный, иногда даже кокетливый. Любит посещать модные и элегантные места. Принадлежит к недюжинным натурам. Ему всегда удается быть во главе. Он лидер. Индивидуалист, слегка самолюбивый. И хотя по натуре сдержан и достаточно скромен, способен принимать дерзкие решения. Любит новые знакомства. Совсем о том не заботясь, обладает даром вызывать дружеские признания. Умеет хранить тайны других людей, а потому верен в дружбе...

Итак, начнем...

Глава 1

СЕМЬЯ ДЕДА, РОЖДЕНИЕ

И ДЕТСКИЕ ГОДЫ

НА САХАЛИНЕ

Долгие годы мое появление на свет носило ореол некоторой таинственности и странной недосказанности. И потому сначала предлагаю вам ознакомиться с версией мамы...

Неумолимо приближался день Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Одна из частей Третьей армии под командованием генерала Горбатого находилась в резерве в нескольких километрах от линии фронта, которая проходила настолько близко, что грохот орудий не давал бойцам спать.

Командир этой части, полковник Доценко изнывал от безделья, утешаясь только обществом своей молодой красавицы жены. Она была направлена в его дивизию более года назад для продолжения службы в разведроте после ранения. Эта двадцатилетняя белокурая красавица, пройдя по дорогам войны Румынию, Венгрию, Австрию и Германию, мгновенно стала всеобщей любимицей, а командир роты разведчиков, черноусый капитан Каблуани, частенько приговаривал:

- Эх, не бил би у минэ жена Тамара, украл би тэбя, красавица старший сержант Татьяна, и увез би в наши горы!

С его легкой руки все ее так в дивизии и звали: "старший сержант Татьяна".

Так, на словах заигрывая с девушкой, но прекрасно запомнив отличные отзывы с прежней службы юной разведчицы, командир роты поручал девушке едва ли не самые трудные задания, нисколько не задумываясь о том, что страшная война близится к концу, а регулярные походы в тыл врага вполне могут закончиться для нее трагически.

Комдив Доценко был настоящим ловеласом и не пропускал ни одной юбки. Он обратил внимание на молодую разведчицу при не совсем обычных обстоятельствах поздним вечером незадолго до Нового года, когда Татьяна как раз и возвращалась из разведки в глубокий тыл врага. Одета она была словно нищенка, и если бы не упругая походка, то ее вполне можно было принять за старуху.

- Гражданка! - не очень дружелюбно окликнул ее полковник.

Татьяне пришлось остановиться: она еще не совсем вышла из роли, которую играла около полутора недель, и потому, не видя, кто к ней обратился, на всякий случай сгорбилась, состроила плаксивую физиономию и стала медленно поворачиваться, канюча при этом на чистом польском языке:

- Прошу пана не оскаржачь бидочку!

Но когда она разглядела во тьме белый полушубок, на котором красовались полковничьи погоны, Татьяна мгновенно вытянулась по стойке "смирно".

- Товарищ полковник, старший сержант Татьяна возвращается с боевого задания! - отрапортовала она.

- Татьяна? - удивленно переспросил он, решив, что у нее такая фамилия.

- Да, меня зовут Татьяна! - кивнула она, потом чуть смущенно добавила: - Я из роты капитана Каблуани, товарищ полковник!

В этот момент на лицо девушки упал свет от фар подъехавшего "опель-капитана", и полковник восхищенно воскликнул:

- Однако черт бы меня побрал: у моих разведчиков такая красавица, а я ничего об этом не знаю! Ну Каблуани... - Он хитро погрозил в пространство указательным пальцем. - Значит, Татьяна, а меня Николаем величают, Николаем Яковлевичем, - добавил с важностью. - Ладно, поехали ко мне в штаб: расскажешь, что тебе удалось узнать...

Уже на четвертый день полковник перевел Татьяну к себе в штаб писарем, а месяца через четыре они поженились. Полковник любил пускать пыль в глаза и прихвастнуть перед остальными офицерами, а потому свадьбу устроил довольно пышную, несмотря на походные условия...

Победу над Гитлером они отметили на немецкой земле, но об их возвращении домой речи пока быть не могло: полковнику Доценко было предписано стать военным комендантом в небольшом румынском городе. А вскоре Татьяна забеременела, и это известие полковник встретил резко отрицательно, заявив при этом:

- О каком ребенке может идти речь? Со дня на день возвращаться на родину, а у меня там ни кола ни двора. Делай аборт!

Татьяна наотрез отказалась, начались дрязги, ругань, а то и рукоприкладство. А потом она узнала, что муж путается с шестнадцатилетней румынкой, которая в конце концов наградила его сифилисом. Это и стало последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения. Тогда Татьяна была на восьмом месяце, но и это ее не остановило: она окончательно порвала с мужем и развелась с ним.

После развода она поехала на родину, чтобы там родить, а потом уж решать, что делать дальше: то ли возвращаться в отчий дом, то ли ехать к одной из сестер.

Отец Татьяны до революции был довольно зажиточным лавочником. Его род шел из бывшей сибирской столицы Ермака, а позднее и Колчака, из города Омска. У него был большой дом с хорошим приусадебном участком. Кряжистый сибиряк Антон Порохонько родился в тысяча восемьсот девяностом году и спокойно прожил до восьмидесяти девяти лет.

Он был умным и тонко понимавшим окружающую жизнь человеком. Когда произошла революция, дед Антон сразу понял, что красные Советы пришли всерьез и надолго, а потому не стал ждать, когда у него все отнимут силой, и отдал свою лавку Советской власти. За что ему оставили его довольно большой дом, благо можно было сослаться на многодетную семью.

К тому времени, когда началась Гражданская война, он уже принял, или по крайней мере сделал вид, что принял, Советскую власть и потому сколотил партизанский отряд, возглавил его и стал воевать с белогвардейскими частями адмирала Колчака.

Он был молчалив от природы, и заставить его рассказать о прошлой жизни удавалось с таким огромным трудом, что это воспринималось всеми, а не только счастливчиком, который смог уговорить его, как огромная победа. Может, поэтому мне запомнился только один рассказ деда Антона из его партизанских будней.

Эта история относилась к самому тяжелому периоду похождений его отряда. Пробыв несколько недель в лесах Сибири, назойливо "покусывая" части Колчака, дед Антон в сопровождении трех партизан-земляков приехал в деревню к своей жене, а моей бабушке, Ольге, чтобы наконец-то спокойно помыться и пару часиков отдохнуть и повидать своих детей. За километр от деревни в дозоре оставили мальчика, который должен был оповестить, если вдруг заметит белых. Но маленький дозорный не выдержал долгого напряжения - заснул и прозевал отряд белогвардейцев.

Дед Антон, к счастью, обладал каким-то дьявольским, а может, и божеским внутренним чувством опасности и вовремя успел заметить в окно подъезжающих белогвардейцев. Он быстро спустил в погреб детей, и они забились в самый дальний угол под семейную икону. Сам дед схватил шубу, выскочил через заднюю дверь и устремился во весь дух к речке со странным названием Уй. А бабушка Ольга как ни в чем не бывало, спокойно отправилась к соседям, где хозяйка в это время пекла хлеб. Увидев Ольгу, та сказала:

- Ты зачем пришла? Из-за тебя и нас белые расстреляют: у тебя же на лбу написано, что ты партизанская командирша.

- Зачем ты так, подруга? - с горечью сказала Ольга и уже повернулась, чтобы уйти, но тут заговорил хозяин дома:

- Цыц, баба, раскудахталась, курица! - прикрикнул он. - Ты, Ольга, не обращай внимания, а берись-ка лучше за хлеб: вытаскивай из печи! Да побыстрей скидывай одежу-то!

Не успела Ольга взяться за ухват, как в дом ввалились несколько белогвардейцев. Они внимательно осмотрели дом, потом и говорят Ольге:

- Знатный запах от твоего хлеба, хозяюшка!

Ольга виновато улыбнулась и взглянула на хозяина дома.

- Да, она у нас на все руки мастерица, - поддержал тот и предложил: Угощайтесь, солдаты, прошу!

- С удовольствием отведаем! - Один из них, хорунжий, видно старший по званию, нахально взял каравай, разрезал его тесаком, а у каравая немного отстала корочка. Он ущипнул стоящую рядом Ольгу за ляжку и хитро прищурился: Что, под корку партизан прячете?

Ольга чуть побледнела, но тот не заметил ее волнения и неожиданно громко на всю хату самодовольно заржал...

Когда белые уехали, Ольга вернулась домой и с ужасом обнаружила, что подпол открыт. Она едва не рухнула как подкошенная, успев истерично выкрикнуть:

- Дети!

Упасть она не успела - снизу донеслось:

- Мамочка, мы здесь!

Все дети оказались целыми и невредимыми, несмотря на то, что белые, обнаружив подпол, открыли крышку и довольно долго стреляли туда. Детей спасло то, что они забились в самый угол, а может быть, и икона Матери-Богородицы. Кто знает?

Когда Ольга вытащила их по одному из подпола, дети долго не могли очухаться после испытанного ими ужаса. Любопытная деталь: чтобы самая маленькая не заплакала, старшая догадалась сунуть ей в рот свой язык, и та спокойно сосала его до тех пор, пока не миновала опасность и не пришла мать.

Мама рассказывала, как дед Антон возил ее в те места, где воевал его отряд, и там они встретили мужика из его отряда, которого белые схватили, когда тот навещал своих детей. Всю семью его расстреляли, а самого забрали с собой, чтобы выведать сведения о партизанах. В плену над ним жестоко издевались: из кожи на спине резали ремни. Чудом ему удалось бежать. В то время, когда они с дедом Антоном этого человека встретили, по постановлению поселкового совета его бесплатно кормили, обували и одевали, как говорится, он был на гособеспечении.

Где-то в начале восьмидесятых годов, когда еще была жива мамина сестра Евдокия, к ней приходил какой-то журналист: он собирал материал о партизанском командире, прозванном белыми Порох-Антон. Этот журналист хотел написать о нем книгу. Написал он эту книгу или нет, к моему огорчению, неизвестно...

Однако продолжим рассказ о деде Антоне.

Он был женат трижды и первых двух жен пережил: моя бабушка Ольга умерла через два месяца после победы над фашистской Германией, вторая, тетя Нюра, умерла от рака желудка.

На третьей женился в семьдесят три года, и хотя она была моложе его на сорок шесть лет, родила ему двух сыновей.

От второй жены тоже было двое сыновей, а от первой, моей бабушки Ольги, дед Антон - так звали его даже собственные дети - имел двух сыновей: старшего звали Иваном, второго сына - Михаилом, и пятерых дочерей, старшая - Евдокия, потом Мария, после нее, в золотой серединке, моя мама - Татьяна, за ней пришла очередь красавицы Валентины, а потом родилась Любочка.

Для абсолютной точности следует сказать, что на самом деле у деда Антона народилось шестнадцать детей, но пятеро умерли в раннем возрасте, а потому ничего существенного сообщить о них невозможно.

Судьба оставшихся в живых сложилась по-разному: младший сын, Михаил, в четырнадцать лет залез в колхозный сад за яблоками, был схвачен и осужден на четыре года. Нахватавшись в лагере воровской романтики, он незадолго до освобождения, отстаивая свою воровскую честь, убил своего обидчика, и ему добавили пятнадцать лет, потом еще пять. На свободу он вышел почти в сорок лет, заработав при этом чахотку и покрыв наколками все тело.

Не понимая обычной жизни и не принимая ее, он пробыл на свободе всего около двух месяцев, после чего в драке сильно порезал собутыльника, который, по его мнению, "должен был держать язык в жопе, а не шлепать им направо налево". На этот раз Михаил был признан рецидивистом и осужден на восемь лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии особого режима. Не успел он отсидеть и полутора лет, как дед Антон получил извещение о том, что его сын Михаил был убит при попытке сбежать из колонии.

Со старшим сыном - Иваном - приключилась непонятная и трагическая история. Он рос вполне самостоятельным и умным парнем. Был балагуром, любимцем компаний, нравился слабому полу, слыл общественным лидером, вожаком в лучшем смысле этого слова. Все пророчили ему большое будущее, связанное с партией. Но в тридцать шестом году его по чьему-то злобному доносу арестовали, и с тех пор многолетние попытки деда Антона отыскать его следы ни к чему не привели. Иван словно в воду канул. И только много лет спустя, где-то в 60-е годы, все-таки удалось выяснить, что власти, продержав Ивана в тюрьме около пяти лет, но так и не найдя в чем его обвинить, не знали, что с ним делать. Когда началась Великая Отечественная война, Иван написал заявление с просьбой отправить его на фронт защищать Родину. Власти удовлетворили его пожелание, и он геройски погиб в самом начале войны.

Дочерям повезло больше. Самой благополучной оказалась Евдокия: она вышла замуж за капитана милиции, который вскоре получил звание майора и возглавил районное отделение милиции. Они жили счастливо, и каждый из супругов умер собственной смертью.

Счастливый брак был и у второй дочери. Мария вышла замуж за военного летчика, и у них родилось четверо детей: две симпатичных дочери и двое сыновей. К сожалению, на сорок четвертом году ее жизни, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, у Марии случился инфаркт, и она, окруженная заботами любящего мужа и детей, тихо угасла в течение года.

Казалось, все складывалось удачно и у Валентины. Она вышла замуж за талантливого бухгалтера по имени Петр, который вскоре стал главным бухгалтером довольно крупной фабрики. У них родилась прелестная девочка, которую назвали Аллой.

Забегая вперед, скажу, что Алла, которая доводится мне двоюродной сестрой и очень похожа на итальянскую киноактрису Стефанию Сандрелли, имеет двух очаровательных детей - Олесю, которая не так давно вышла замуж, и Олега. Сейчас Алла работает директором средней школы, и ее очень любят ученики.

Семья Валентины жила в достатке, по тем временам можно сказать даже богато. Но когда Аллочке исполнилось одиннадцать лет, Петра Даниловича, ее отца, которого она очень любила, арестовали и осудили на пятнадцать лет с конфискацией имущества. В те дни в одной из центральных газет о нем была опубликована огромная статья, которая претенциозно называлась "Продавец воздуха". Как бы то ни было, но несколько лет Валентина с дочерью получали довольно приличные деньги от его друзей, а когда Валентина вышла второй раз замуж, деньги стала получать только дочь.

Второй муж Валентины трагически погиб, задавленный самосвалом прямо в гараже, где он работал. Следствию так и не удалось доказать, что это был несчастный случай, а не убийство. В настоящее время Валентина живет с семьей своей дочери, помогает воспитывать внука и вести хозяйство.

Самая младшая дочь деда Антона, Любаша, уехала по комсомольскому призыву на Сахалин и там безоглядно влюбилась в настоящего "морского волка" - красавца Василия, который позднее стал главным механиком теплохода "Советская Россия", и они остались жить на Сахалине, где было приписано это судно. Но они довольно часто приезжали и в Омск, и в Москву, где я учился. Это было возможно потому, что он хорошо зарабатывал, а отпуск имел по четыре-пять месяцев в году. Это была очень счастливая семья, с любимицей дочкой, которая сама сейчас замужем и имеет двух дочерей. Почему была?

Да потому, что Василий в восемьдесят шестом году умер от сердечного приступа, и налаженный быт сразу стал разваливаться. Сейчас тетя Люба с огромным удовольствием переехала бы поближе к своим сестрам из города, в котором только на полчаса в день дают электричество. Но кто купит ее квартиру, а других ценностей у нее уже не осталось: все ушло на воспитание дочери и на выживание.

Что же касается моей матери, предпоследней дочери деда Антона, то выше я уже написал то, что мне стало известно с ее слов. Хотя и эту информацию мне приходилось буквально вытягивать из нее клещами. Надо заметить, что интерес к происхождению проявился у меня несколько поздно, о чем я искренне жалею. Когда я получал свой первый паспорт, то обнаружил, что родился на станции Остаповка в Чернигов-ской области. Мамины сбивчивые и не очень охотно данные пояснения и легли в основу первоначальной версии о моем отце и моем рождении.

Почему первоначальной? Правду я узнал гораздо позже, когда я учился в МВТУ имени Баумана. Но...

Не будем забегать вперед, дабы не запутаться в изложении. Вернемся к моему деду.

В доме деда Антона царил настоящий патриархат, и мнение главы дома было непререкаемым при любых обстоятельствах. Когда все усаживались за огромный стол, именно глава семьи, то есть сам дед Антон, собственноручно раскладывал по тарелкам пищу, начиная со старших и заканчивая самыми маленькими. Не дай Бог кому-то прикоснуться к еде до того, как это сделает сам хозяин стола: виновный тут же получал по лбу деревянной ложкой с длинной ручкой. Пробормотав слова молитвы, дед Антон внимательно осматривал сидящих за столом, потом медленно подносил ложку ко рту, тщательно, со всей основательностью прожевывал содержимое, проглатывал и только потом, не глядя ни на кого, с важностью кивал головой. Это и было для всех знаком приступать к еде.

Свою бабушку, как вы знаете, я не застал, но, по словам мамы, это было нежное, доброе, совершенно тихое и беззащитное создание, беззаветно любящее своих детей. При муже она никогда не смела и глаз-то поднять, не то чтобы, не дай Бог, возразить ему в чем-то.

Безропотно выполняя всю работу по дому, она всякий раз вздрагивала, услышав повышенный тон деда Антона, хотя тот ни разу в жизни не позволил себе поднять на нее руку. Он очень любил ее, но единственной нежностью, которую он себе позволял при других, это прикоснуться к ее плечу, руке и редко к ее волосам, но делалось это им как бы случайно, без явной на то причины, но реакция бабушки была такой радостно-смущенной, что не оставалось сомнений в их желании обладать друг другом постоянно. Результатом чего и стали двенадцать зачатых жизней.

Многие ли семьи, даже на Востоке, могут похвастаться такой плодовитостью?

Итак, мама отправилась на родину, пытаясь по дороге решить, к кому ехать: к деду Антону или к одной из сестер, каждая из которых звала к себе. После долгих размышлений она приняла приглашение самой младшей - Любы, которую не видела с тех пор, как та уехала в Южно-Сахалинск за романтикой. Однако перед этим она решила навестить деда Антона и своих старших сестер...

Только что закончилась эта страшная, изнурительная для народа война. Многие города были разрушены полностью, железная дорога работала плохо, поезда ходили очень медленно и нерегулярно. Те расстояния, которые люди сегодня преодолевают за пару-тройку дней, в то время отнимали по нескольку недель, и ко всему прочему приходилось пересаживаться с одного поезда на другой.

Можно только догадываться, каково было моей матери, которая носила меня под сердцем уже более восьми месяцев. Восемь банок тушенки, три буханки белого хлеба, полкило-грамма сахара и десять луковиц, - вот и все, что солдатам и офицерам, служившим под началом ее бывшего мужа, удалось выделить ей из своего рациона и, как она ни старалась экономить, все это довольно быстро закончилось. Оставалось еще немного сахара, который она удачно, маленькими порциями, обменивала на хлеб, которым и питалась, запивая его кипятком.

Хуже всего было с гигиеной: в поездах и теперь можно лишь умыться. Хорошо еще, что проводница Тамара попалась сердобольная и всякий раз помогала чем могла: кипятила воду и выделяла ей свой личный тазик.

Как бы то ни было, вполне возможно, Татьяна и добралась бы до своей сестренки, но вмешался тот, кого она носила под сердцем. Я настолько спешил появиться на свет, что схватки начались раньше, чем ожидалось. В это время поезд, на котором ехала мама, шел по территории Украины. Пожилая проводница имела собственный опыт трех родов. Она была уверена в том, что вот-вот отойдут воды, а потому попросила свою напарницу пройтись по составу и попытаться найти доктора, а сама принялась греть воду и разрывать простыни на салфетки и пеленки.

Понимая, что вагон не совсем то место, где гарантированы благополучные роды, мама изо всех сил пыталась задержать мое рождение, тем более напарница Тамары принесла неутешительную весть: к сожалению, доктора в поезде не оказалось. Оставалось лишь уповать на Господа Бога.

- Что ж делать-то? - со страхом воскликнула напарница, - Может, тебе, Тамара, самой взяться за это дело? - неожиданно предложила она.

- Взяться, конечно, можно, - не очень уверенно проговорила Тамара и задумалась. - Сколько мы стоим в Остаповке? - неожиданно спросила она.

- Там вообще нет остановки, - растерянно ответила девушка.

- Нет, так будет! - решительно бросила Тамара и повернулась к маме: Сорок пять минут потерпишь?

- Не знаю, - выдохнула мама и тут же закричала от боли.

- Ты что, хочешь сделать экстренное торможение? - Глаза напарницы расширились от удивления.

- А ты что, хочешь взять грех на душу и подвергнуть опасности две жизни? спокойно ответила Тамара. - Иди в наше купе и на куске белой материи намалюй яркий красный крест...

- Чем я его намалюю-то?

- Чем-чем... Помадой своей, - отрезала Тамара. - Или жалко?

- Да... нет, - вздохнула девушка и вышла, а Тамара принялась деловито собирать нехитрые пожитки мамы.

К счастью, все прошло как нельзя лучше. На всякий случай был предупрежден бригадир поезда, которому, впрочем, было абсолютно все равно: третий день он не просыхал от радости: получил телеграмму о том, что его сын, которого считали пропавшим без вести, вернулся живым и здоровым. Оказывается, он был тяжело ранен буквально в последние дни войны и провел несколько месяцев между жизнью и смертью.

Открыв дверь вагона, Тамара поставила свою напарницу на подножке, чтобы та махала полотенцем с красным крестом, а сама дернула ручку экстренного торможения. К счастью, их вагон остановился прямо перед входом в небольшое вокзальное строение, и к ним уже бежал дежурный по станции со своим помощником.

- Врача! Врача! - несколько раз выкрикнула Тамара, помогая моей маме спускаться по ступенькам вагона.

- Что с ней? - машинально спросил дежурный.

- Ослеп, что ли? - взорвалась Тамара. - Не видишь, рожает девка?

- Миша, носилки, быстро! - Дежурный по станции сразу стал деловитым и спокойным. - По пути крикни Зинаиде: пусть Петровича вызовет и воду греет... Петрович, это доктор наш, - пояснил он проводницам, а потом шепотом добавил: До больницы, думаю, не успеем...

Дежурный оказался прав: мама принялась рожать прямо на станции, и ближе к ночи мой крик вспугнул с крыши вокзала дремлющих ворон.

Так на свет появился я.

Мама рассказывала, что когда доктор взвесил меня на безмене, то с восторгом воскликнул:

- Сколько лет принимаю новорожденных, но никогда не видел таких богатырей: пять восемьсот! Настоящий богатырь! Да-а-а, - он почесал в затылке, - пришлось же тебе потрудиться, девонька...

Несколько дней пришлось ожидать следующего поезда, и сельский староста выдал первый в моей жизни документ: свидетельство о рождении, которое возвещало всех о том, что двенадцатого апреля тысяча девятьсот сорок шестого года на станции Остаповка Варвинского района Черниговской области родился Виктор Николаевич Доценко.

Такова была версия моей мамы...

На самом деле оказалось, что в моем первом документе была написана совершенно другая фамилия и даже другое имя, но об этом в свое время...

Пускаться с новорожденным в столь далекий путь мама не рискнула: нашлись добрые люди - тот самый дежурный по вокзалу, который пристроил нас в небольшую каморку, предназначенную для хранения орудий труда вокзального уборщика, верно, решив, что метла и швабры могут спокойно храниться в каком-нибудь углу.

Найдя нам место для проживания, он сумел уговорить начальство взять маму на работу в привокзальный буфет, с условием, что на ней будет и мытье полов вокзала. До сих пор я пребываю в изумлении: как ей удавалось работать в буфете, ежедневно мыть полы дважды в день, да еще и ухаживать за грудным младенцем? Просто уму непостижимо!

Воистину, нет таких испытаний, что сломили бы русскую женщину.

Да, маме пришлось многое пережить, чтобы не потерять меня. Она рассказывала, как часто ей приходилось голодать, как у нее пропало в конце концов молоко и она вскармливала меня обыкновенным черным хлебом, который пережевывала, заворачивала в марлю и давала мне сосать эту "соску".

Прошло более трех лет, прежде чем мы с мамой добрались до столицы острова Сахалина города Южно-Сахалинска.

Но приехали мы туда из Омска, где сначала жили в доме деда Антона. И в Омске же через несколько месяцев мама познакомилась со статным черноволосым красавцем, и нам с ней пришлось отвыкать от привычной жизни в большой и шумной семье.

Иван Чернышев прошел всю войну танкистом-водителем и, судя по нескольким боевым наградам, воевал более чем успешно.

Кстати сказать, получилось так, что более чем через четыре десятка лет после окончания войны, ну просто день в день, Ивана с мамой разыскали боевые ордена - Великой Отечественной войны, которыми их наградили еще во время войны за особые заслуги.

Чистое совпадение? Мистика? Вполне возможно и то и другое. Они с мамой даже родились в одном году, в одном месяце, и числа их появления на свет в календаре рядом. Во всяком случае, свои дни рождения они отмечают одновременно.

Иван был дважды ранен и дважды возвращался в родную часть. Как и следовало ожидать от бывшего танкиста-водителя, на гражданке он стал работать шофером, нашел такую работу и в Южно-Сахалинске.

Кстати, он имел одну феноменальную особенность: у него было такое сильное сопротивление кожи, что он мог спокойно браться голыми руками за провода под напряжением двести двадцать вольт и чувствовать лишь легкое пощипывание. Не знаю, правда или нет, но он говорил, что мог браться и за провода под напряжением в триста восемьдесят вольт...

Сдерживать его настырный любовный натиск маме удавалось не многим более месяца. Последним и главным аргументом в пользу Ивана было то, что я сразу потянулся к нему и он отлично ладил со мной.

Вскоре они поженились, и я без колебаний стал звать его папой. И чтобы не путаться, я буду так его звать и в этой книге... Однако продолжим...

Что я могу сказать о городе Южно-Сахалинске в то время? Естественно, не очень многое, так как черпаю сведения и впечатления лишь из своих детских воспоминаний. Через пару лет мы Южно-Сахалинск покинули, и, увы, более мне никогда не пришлось бывать в этом городе.

Мне помнится, он был тогда совсем небольшим. Наш дом стоял почти на самом берегу Охотского моря. "Наш дом" - конечно же, весьма сильное преувеличение: это был обыкновенный длиннющий барак, где проживало огромное количество народу. Каждая семья занимала одну комнату. И, как говорится, скучать не приходилось.

Неожиданно мозг вырвал из самых дальних уголков памяти характерную для Южно-Сахалинска примету того времени. В городе было очень много японцев кто-то после плена, кто-то бежал с родины в поисках лучшей доли, - но на нормальную, прилично оплачиваемую должность их, естественно, не брали, и они в основном занимались самыми непрестижными работами: чистили уборные, рыли траншеи и котлованы.

Мне больше всего запомнились те японцы, которые ходили по баракам и одинаковыми извиняющими голосами задавали один и тот же вопрос:

- Бутилка есть?

Признаюсь, в те годы они все мне казались на одно лицо.

Насобирав некоторое количество посуды, они сдавали ее и ровно половину денег честно возвращали тем, от кого получали бутылки. Иногда и мы, ребятня, пользовались их услугами, так как у детей посуду не принимали.

В этой связи вспомнился трагикомический случай, происшедший со мной в результате первой и последней попытки сотрудничать с японцами в бутылочном бизнесе.

Однажды прямо под окном нашей комнаты я увидел соседского мальчишку, которого, мягко говоря, не слишком жаловали пацаны нашего барака. Он самодовольно облизывал колесико мороженого.

Читатели старшего поколения наверняка помнят эти "колесики". Продавец мороженого бросал в специальный стаканчик с ручкой вафельный кружочек, потом доставал ложкой из алюминиевой капсулы мороженое, накладывал в этот стаканчик, сверху прикрывал вторым кружочком вафли, выталкивал стержнем ручки эту стограммовую порцию и вручал покупателю.

Глядя на Смардина - его имя не помню, помню, что пацаны прозвали его Смарда, - я, завистливо облизываясь, спросил:

- Как заработал-то, Смарда?

Спросил потому, что никто из обитателей барака не позволил бы себе такого расточительства - купить своему ребенку мороженое. "Баловство все это, да и только" - таково было единодушное мнение соседей по данному поводу. Зная это, я и предположил, что купить мороженое он мог только в одном случае: если выполнил какую-то работу, за которую ему заплатили.

- Не-е, - гордо протянул тот. - Две бутылки япошкам отдал, а они принесли деньги, ну я и купил...

Не дослушав до конца, я бросился к своему лучшему другу Сереге.

- Сереж, а Сереж, - прокричал я с порога их комнаты. - У вас пустые бутылки есть?

- Какие бутылки? - не понял он, занятый раскрашиванием картинок.

- Ну как ты не понимаешь? - взмолился я, жестикулируя. - Бутылки...

- Счас посмотрю... - Он бросился к кухонному столу, но остановился и как-то странно взглянул на меня. - А чего это ты такой?

- Какой?

- Не знаю...

Тут-то я ему и вывалил то, что узнал от Смардина. Мой рассказ его настолько воодушевил, что Сережа перерыл буквально каждый сантиметр их небольшого жилища, но так-таки отыскал, но лишь одну посудину.

- Идем к нам, - решительно взмахнул я рукой.

- А у вас есть? - спросил приятель.

- Есть, только из нее вылить нужно...

- Что вылить-то?

- Не знаю, - беспечно пожал я плечами и уверенно добавил. - Но пахнет противно.

- Раз противно, тогда ладно, - согласился Серега, и мы бросились в нашу комнату.

Я вытащил из тумбочки бутылку, половину емкости которой занимала какая-то светлая жидкость, откупорил пробку и сунул Сергею под нос:

- Понюхай!

- Так это же водка: я раз нюхал в отцовском стакане... действительно противно пахнет, - поморщился Серега, но неуверенно спросил. - А вдруг дяде Ване она нужна?

- Зачем? Наверное, она уже прокисла, раз так воняет, пошли к япошкам...

Через полчаса мы с удовольствием наворачивали такое вкусное мороженое, не особо огорчаясь, что оно было одно на двоих. Вечером меня, конечно, ждала расплата. Можете себе представить гнев моих родителей, когда они обнаружили пропажу столь драгоценного продукта.

Мы уселись ужинать, и отец сказал:

- Неси-ка, мать, по маленькой: есть что отпраздновать - или забыла?

- Шутишь, что ли, Ванечка? Как я могла забыть годовщину нашей свадьбы? Но разве ты не допил бутылку, что стояла в тумбочке?

- Нет, - наморщил лоб Иван.

- Ничего не понимаю, - задумчиво проговорила мама и взглянула на меня. Сынок, ты не трогал бутылку в тумбочке?

- С водкой, что ли? - беспечно спросил я.

- Ну да, с водкой, - встревоженно кивнула она, опасаясь, что мой ответ ее вряд ли порадует.

- Она прокисла, и я ее вылил! - Я еще не чувствовал нависшей над собой грозы.

- Что?! - одновременно воскликнули они.

А когда они услышали от меня правду о том, что "водка прокисла: она так воняла, и я ее вылил, а бутылку сдал на мороженое", то мама с большим азартом принялась обрабатывать мою задницу ремнем, приговаривая, что водка прокиснуть не может, а я испортил им с отцом сегодняшний праздник, поскольку его нечем отметить.

Выждав некоторое время, словно предоставляя возможность матери отвести душу, а мне получше запомнить урок, отчим положил конец ее усердию.

- Хватит, мать! - остановил он ее. - Что сделано, то сделано. - Потом повернулся ко мне. - Мороженое-то хоть вкусное было? - с добродушной усмешкой спросил он.

- Вкус... вкус... вкусное, - ответил я, всхлипывая не столько от боли, сколько от обиды, что получил порку за какую-то "протухшую водку".

Впрочем, из этой истории я извлек много полезной информации, которая пригодилась мне впоследствии: водка плохо пахнет, но она необходима и полезна для празднования каких-либо важных событий. Закреплению полученной информации способствовала одна привычка отца, которая сохранялась у него всю его жизнь. Выпив стакан водки, он обязательно довольно крякал, затем говорил:

- Ух, хороша, стерва! Будут деньги, обязательно куплю!..

Не могу не вспомнить отца за рулем, причем он превосходно водил машины или трактора любых марок. Расскажу только один случай. В школу я еще не ходил, то есть мне было лет шесть с хвостиком.

Отец тогда работал на "МАЗе" и однажды поддался на мои уговоры взять меня с собой на работу. Как и отцу, мама завернула и мне мой собственный "тормозок". Так водители называли еду, которую брали с собой.

Кабина "МАЗа" была такой просторной, что я играл в ней в любые игры, что приходили мне в голову. Поездки были дальними, но мне никогда не было скучно. Последний груз мы отвозили километров за сто от нашего дома. Хозяева груза, ждавшие его как манну небесную, так обрадовались, что немедленно усадили нас за стол. Свои "тормозки" мы съели несколько часов назад и успели проголодаться. Я с удовольствием налег на курицу, а отца прежде всего угостили водочкой. Он выпил один стакан, потом другой, не забывая обильно закусывать. Я был спокоен до того, пока отец не потянулся к третьему стакану водки.

- Папа, нам же еще домой ехать... - заканючил я, дергая его за рукав.

- Все нормально, сынок! - заверил он. - Ты что, отца своего не знаешь? Доедем как по маслу...

Короче говоря, он так наклюкался, что с огромным трудом забрался в кабину, когда уже совсем стемнело. На этот раз мне было не до игр, и я со страхом поглядывал то на дорогу, то на отца, теребя его, когда мне казалось, что он спит за баранкой: отец бурчал в ответ что-то невнятное и продолжал вести машину.

И знаете, что я до сих пор помню с безмерным удивлением?

Я точно видел, что глаза его закрыты, но машина останавливалась на красный свет, уверенно объезжала любые препятствия, поворачивалась в нужном направлении. Было такое впечатление, словно машина едет сама. Сейчас бы сказал, что мы двигались на автопилоте.

Часа через два мы подъехали к нашему дому, отец заглушил двигатель и уткнулся лицом в баранку. Я выскочил из кабины, оббежал ее и открыл дверцу водителя: отец тут же вывалился и рухнул на землю...

То ли он чувствовал машину, как самого себя, то ли машина сливалась с ним в единое целое, но отец, проработав водителем более сорока лет, никогда не попадал в аварию. Один раз авария все-таки случилась, но не по его вине. Случилась она с первой и последней машиной в нашей семье. Как-то по дешевке отец приобрел "Москвич" самой первой модели. Он был в таком разбитом состоянии, что проще его было назвать грудой металлолома.

Несколько месяцев трудился над ним отец и наконец превратил эту груду в некое техническое чудо. Поездить на нем удалось всего один летний сезон, а я и вообще прокатился лишь единожды, когда отец с мамой отвозили меня на два месяца в пионерский лагерь.

В тот злополучный день родители везли Саньку, моего младшего братишку, к одной из маминых сестер. Как рассказывала мама, они остановились на светофоре и спокойно ждали зеленого света. Санька сидел, как и положено ребенку, сзади, мама впереди рядом с отцом. Они переговаривались между собой и не смотрели на встречную полосу. И не успели ничего сообразить, как на них налетел груженный песком "МАЗ". Передняя часть машины оказалась смята. Мама ударилась лицом о переднее стекло, Санька перелетел через спинку переднего сиденья и врезался головой в лобовое стекло. Меньше всего досталось отцу: спасла реакция. Он успел упереться руками в баранку руля и лишь разбил себе лоб. У мамы было сильное сотрясение мозга и все лицо превратилось в сплошную синюю маску.

Больше всех досталось братишке: был разбит лоб, повреждены губы. Года через два мы извлекли из его губы четырехмиллиметровый стеклянный кубик, который постепенно отторгался Санькиным организмом.

Однако вернемся в Южно-Сахалинск...

После случая с вылитой водкой прошло много месяцев, и он постепенно забылся...

Однажды мы с Серегой сидели, трепались, и вдруг он мне и говорит:

- Ты знаешь, Витек, а мы с тобой год назад познакомились!

- Ух ты, и точно! - воскликнул я и совсем по-взрослому добавил: - Надо бы отметить это дело...

- Как?

- Как, как! Не знаешь, что ли? Выпить нужно! - деловито пояснил я.

- Чего выпить? - не понял приятель.

- Чего, чего... Водки!

- Где ж ее возьмешь? - рассмеялся тот и добавил, хитро поглядывая на меня: - Ты ж тогда вылил ее на землю...

- Пошли к нам, - подмигнул я и потащил его за собой.

Дело было как раз под Майские праздники, и за шифоньером я давно заприметил две нераскупоренные бутылки "черноголовки". Хотите верьте, хотите нет, но два четырехлетних пацана уговорили почти полторы бутылки сорокоградусной. Я не знаю, как Серега добрался до своей комнаты, но сам, а также из рассказов отца и матери помню следующее...

Первым, слава Богу, пришел отец. Застав меня распластанным на кровати и что-то бессмысленно бормочущим, он сначала не на шутку встревожился и уже хотел бежать за доктором, как почувствовал исходящий от меня водочный дух. Немало удивившись, он подхватил меня на руки и стал расспрашивать, как я дошел до жизни такой. Его голос доносился из какого-то далека, а перед моими глазами болталась свисавшая с потолка электрическая лампочка, свет которой бил мне прямо в лицо, я ухватился за нее своей ручонкой и дернул на себя, вырывая с корнем скрученный провод с фарфоровых роликов.

Отец уложил меня на кровать, а сам устремился за шифоньер, где обнаружил, что выпито почти полторы бутылки водки, и расхохотался от этого зрелища:

- Это ж надо! Вот шпингалеты: засосали полторы бутылки водки! Сколько вас хоть было? Штук пять? Однако не все выпили: спасибо, хоть отцу оставили! уважительно добавил он и с удовольствием допил водку прямо из горлышка, закусил куском хлеба с луковицей и снова подошел ко мне: я беспокойно ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть.

Думаю, что тот факт, что мы не все выпили, а оставили ему, и сыграл положительную роль: меня даже не наказали и за пьянку, и за то, что я на себе "спьяну" в клочья изорвал морскую тельняшку, сшитую мне мамой из чьей-то старой мужской.

Можете представить мое самочувствие на следующий день: я был буквально желто-зеленого цвета, дня три-четыре меня выворачивало наизнанку: типичное алкогольное отравление. То же самое творилось и с Серегой.

Надо заметить, эта история принесла пользу: на спиртное я не смотрел лет до пятнадцати, а перебрав в пятнадцать, не пил лет до двадцати пяти. В рот не брал даже шампанского, но об этом расскажу позднее.

Не знаю, стоит ли уважаемым читателям воспользоваться моим опытом в отношении своих детей, но своих сыновей я провел через это, и пока, тьфу-тьфу, никто из них к рюмке не тянется и дай Бог не потянется.

Чтобы закончить мои детские воспоминания о бутылках и японцах, расскажу, что произошло, когда я уже учился в Москве и ко мне в гости приехали Василий с тетей Любой. Во время нашей прогулки по Москве нам повстречалась группа японских туристов.

- Кто такие? - удивленно спросил Василий.

- А, иностранцы! - отмахнулся я и добавил: - Японцы...

- Это надо же, - покачал головой главный механик Василий. - У нас в Южно-Сахалинске они ходят грязные, оборванные, бутылки по помойкам собирают, а приехали в Москву и... иностранцы!

Василий произнес это с такой непосредственностью, что было ясно - он вовсе не шутит и искренне поражен таким удивительным явлением.

Василий был очень компанейским, веселым и нежадным человеком. Например, заходим в Новодевичий монастырь, ходим, смотрим, а на выходе он достает крупную купюру и бросает на поднос служке. Люба начинает ему выговаривать, что можно было бы и мелочью отделаться, а он спокойно объясняет:

- Когда ты ходишь в театр, в музей, ты же платишь за то, что приобщаешься к прекрасному?

- Ну, - согласно кивает Люба. - Но то ж за прекрасное...

- А разве мы не видели прекрасные иконы, изумительные росписи на стенах, на потолке... - спокойно пояснил Василий, и тетя Люба замолчала, не найдя что возразить...

Но продолжим наше повествование...

Выйдя замуж за Ивана Чернышева, мать вскоре откликнулась на уговоры младшей сестры Любы и вместе с мужем уехала в Южно-Сахалинск. Я остался на попечение ее сестры Евдокии, ее мужа, начальника райотдела милиции дяди Данилы, которого я через пару месяцев стал называть папой Данилой, а также двух ее дочерей.

Более двух месяцев мама с отцом жили у тети Любы в небольшой комнатке в том деревянном бараке, о котором говорилось выше. Благодаря отличным характеристикам от вокзальных властей, маме довольно быстро удалось найти себе работу буфетчицы в одном строительном управлении Южно-Сахалинска. Отец же устроился шофером сразу после приезда: шоферы нужны везде. Потом, по ходатайству ее начальства и начальства отца, им была выделена отдельная комната в том же самом бараке.

Как говорится, их счастью не было конца. Только одно печалило маму: она очень тосковала по своему сыночку, то есть по мне. Не выдержав и года, она уговорила свою младшую сестру съездить за мной.

Люба была очень легка на подъем, тем более что она давно не виделась с дедом Антоном и остальными сестрами, а потому согласилась без особых раздумий.

Из того длительного и весьма утомительного путешествия мне запомнилось только одно происшествие, случившееся с нами, когда мы уже ехали в Хабаровск на поезде, чтобы там пересесть на паром, следовавший до Сахалина. В вагоне почти сплошь были моряки, возвращавшиеся из отпусков. Им пришлась по душе симпатичная и улыбчивая Любочка: такая молоденькая, но уже с таким "взрослым" сыночком, а она нарочно никого не разубеждала.

Все напропалую стали с ней заигрывать, угощать разными вкусностями, и, естественно, мне все перепадало в первую очередь, особенно коробки шоколадных конфет, которые, признаюсь, я видел тогда впервые. Все бы хорошо, но однажды Любочка обнаружила, что из нашего чемодана пропали ее белые фетровые сапожки, и слезы мгновенно обильными ручьями покатились по ее щекам.

Среди ее обожателей был мичман по имени Вася. Легко догадаться, что именно этот мичман и стал впоследствии мужем Любы. Увидев слезы девушки, он выяснил их причину, а потом погладил ее по волосам:

- Любочка, не плачьте, даю слово моряка: не позднее сегодняшнего вечера ваши сапожки будут на месте! - Он проговорил это с такой уверенностью в голосе, что девушка действительно успокоилась, а Василий вышел из купе.

Я рос очень любопытным мальчишкой, а потому немедленно последовал за ним. Мичман собрал в соседнем купе нескольких своих товарищей и рассказал им, что кто-то обокрал Любочку. Все единодушно возмутились и приняли решение найти вора. Короче говоря, решили, невзирая на лица, обыскать вещи каждого, кто находился в этом вагоне, поскольку никаких посторонних замечено не было.

Вор действительно отыскался быстро: сапожки были заботливо обмотаны какой-то шалью и уложены на самое дно рюкзака этого мелкого подонка...

Несмотря на его мольбы и причитания, моряки наказали его страшно: сначала каждый из них прошелся по его спине ремнем с пряжкой, а потом его просто выкинули на полном ходу из вагона.

Жестоко?!!

Наверняка так скажут многие читатели и скорее всего будут правы. Хотя, мне кажется, у моряков есть свои неписаные законы, как и на зоне, где зек, сидящий за воровство, - вполне уважаемый человек, но стоит ему украсть у кого-то в зоне, то он сразу же становится "крысой". А за "крысятничество" в зоне следует жестокое наказание. Если и не убьют, то уж "опустят" точно...

Отправив Любу за мной, мама все свои энергию и мысли направила на обустройство нового жилища. Она была доброжелательным и общительным человеком, и все соседи не только порадовались за них, но едва ли не всем миром собирали хотя бы какую-нибудь обстановку, помогая маме с мужем наладить быт. Кто отдал лишнюю кровать, кто табуретку, кто тумбочку...

Как тут не поверить в то, что мир не без добрых людей. Когда тетя Люба привезла меня, то к этому знаменательному моменту комната приняла вполне жилой вид. В ней даже был некий уют, но особенно ощущались любовь и материн-ское тепло.

Учитывая трудные бытовые условия - а жить втроем на четырнадцати метрах в бараке, где, как у Высоцкого, на двадцать две семьи была одна уборная и одна небольшая кухонька с русской печкой, - создать тепло и уют было очень не просто. По субботам и воскресеньям на этой печке вовсю грелась вода в ведрах, и если стояло лето, то на улице, зимой - на этой кухоньке, была коллективная мойка всего детского населения барака, а таковых набиралось около полутора десятков душ. И естественно, во время помывки не было никакого разделения по половому признаку, в отличие от взрослых, которые едва ли не строем ходили в те же дни в баню: в субботу - мужчины, в воскресенье - женщины.

В будние дни в бараке с утра до вечера хозяйничали самые маленькие: дети дошкольного возраста. Родители были на работе, взрослые дети - кто в школе, кто помогал на огородах, если таковые имелись. Редко кто из проживавших в бараке имел возможность отправить детей куда-нибудь отдыхать, хотя попадались счастливчики, имевшие родственников в средней полосе, к которым они и сбагривали детей на все лето, как говорится, до самых холодов.

Я к таким счастливчикам не принадлежал и целый день был предоставлен самому себе. Что мне запомнилось из времени проживания на Сахалине? Из всех соседей у меня остались в памяти две семьи. В одной из них жил мой первый друг Серега, во второй - ранее упомянутый Смардин, но о нем разговор будет отдельный.

Сергей! Вероятно, это имя навсегда останется для меня священным. Почему? Во всем "виновата" детская память, в которую всего отчетливее впечатываются самые яркие явления, наблюдения, чувства.

Как говорится, мы с Серегой были друзья, про которых говорят: "не разлей вода" или "два сапога - пара". Целыми днями мы носились словно угорелые по пустырям, копались на свалках, пытаясь отыскать "нужную вещь", чтобы пополнить коллекцию своих "сокровищ". К последним относилось все что угодно: от пуговицы до сломанных карманных часов и даже патронов, которые можно было накопать на пустырях.

Сергей...

Именно этим именем я назвал одного из своих сыновей. Всеми силами я пытался вытащить из самых дальних уголков памяти хоть что-нибудь неприятное, связанное с Серегой, какие-нибудь отрицательные черточки в его характере, но так и не смог.

Вероятно, трудно себе представить, что в таком возрасте между двумя мальчишками напрочь отсутствуют какие-либо конфликты. А вот мы с Серегой были именно такой парой! Если кто-нибудь из завидовавших нашей дружбе пытался нас с ним столкнуть или поссорить, то почему-то получалось, что сам завистник и страдал от этого. Как говорится, не рой другому яму...

Мы были в том возрасте, когда мальчишки, в любой точке земного шара, проявляют сходную склонность к познанию мира и самого себя, хотя и не вполне осознанную.

Повествуя о своих "сокровищах", которые естественно иметь в детстве любому ребенку, я вспоминаю: чего там только не было... И сломанная подкова, и стеклянный шар-поплавок от морских рыболовных сетей, и перочинный ножичек с наполовину отломанным лезвием, которым, однако, можно было не только строгать, но и играть "в ножички": очерчиваешь круг, делишь его площадь пополам - одна половина сопернику, другая тебе, и по очереди каждый втыкает нож в половину соперника, отхватывая и отхватывая его землю, пока тот не сможет устоять на ней даже на одной ноге. В общем, много чего было в этой коллекции, что можно было предложить другим пацанам для обмена на что-либо кажущееся более ценным в настоящий момент.

"Жемчужиной" моих сокровищ были старинные карманные часы фирмы "Павел Буре", найденные на какой-то свалке. То, что они были сломаны и не ходили, не играло никакой роли, потому что можно было вертеть у них головку, и тогда стрелки начинали двигаться, что давало ощущение удивительное.

Однажды Серега нашел где-то заржавленный трехствольный старинный револьвер, чем вызвал зависть всех мальчишек в округе. Я перебирал свои "сокровища", когда он принес и показал мне свою новую "ценную вещь". Увидев, с каким пристрастием я рассматриваю этот необычный револьвер - думаю, любой мальчишка на моем месте не остался бы безразличным, - Серега неожиданно сказал:

- Вить, а хочешь "мен-мен" со мной?

- Еще бы! - воскликнул я, но тут же осекся, подумав со страхом, что приятель решил поменяться на мои часы. - А на что? - с некоторым напряжением в голосе спросил я.

Вероятно, от Сереги не укрылось мое волнение, а может, он был просто гораздо лучше и щедрее меня, во всяком случае, он после небольшой паузы ответил:

- А на шар-поплавок...

Представьте себе, зеленый из бутылочного стекла шар, размером с футбольный мяч, в рыбацком Южно-Сахалинске считался редкостью, но не потому, что его было сложно достать, а потому, что он стоил денег и никогда не был лишним: шары часто бились, а без них можно было потерять не только весь улов, но и дорогостоящую сеть.

Однако мне этот шар-поплавок порядком надоел, и я искал случай махнуть его на что-нибудь "приличное".

- На шар? - недоверчиво воскликнул я.

Мне не верилось, что нормальный человек может отдать настоящий револьвер за какой-то унылый шар-поплавок.

Моим первым желанием было скорее согласиться на обмен, пока Серега не передумал, но я вспомнил счастливое лицо друга, когда он принес мне показать этот злополучный револьвер. Мне кажется, я тогда впервые ощутил чувство стыда, и совесть запретила мне отобрать у приятеля столь ценную для него вещь. Немного подумав, я, сам не знаю почему, предложил:

- Давай, только не на шар, а на часы!

- Что? На часы? - На этот раз изумляться пришлось моему другу.

- Да, на часы... - кивнул я и добавил: - А давай лучше меняться на один день...

- Как это? - не понял Серега.

- Очень просто: день револьвер у меня, а часы - у тебя, второй день, наоборот, часы - у меня, револьвер - у тебя! Понятно?

- Здорово! - искренне обрадовался тот: Сереге наверняка было тяжко расставаться навсегда со своим "сокровищем", а потому, когда я отдал ему часы, он с готовностью протянул мне револьвер...

Мечтой пацанов того времени был личный самокат. Мы с Серегой давно раздобыли и уже отполировали подходящие доски: какие-то удалось из моря выловить, какие-то выменяли у других пацанов. Запаслись требуемого размера гвоздями, а также не менее нужной вещью - дверными петлями. На этой петле крепилась передняя рулевая доска. Нашего добра хватило бы на добрых три самоката, однако главного-то мы не имели: у нас не было подшипников, которые ценились буквально на вес золота.

Все пацаны постарше давно обзавелись самокатами: подшипники им удалось достать на рыбозаводе. Почему на рыбозаводе? И почему старшие смогли обзавестись этими подшипниками, а мы, мелкота, нет? Вот об этом мне и захотелось рассказать: память выхватила из прошлого историю, связанную с очень опасным мероприятием...

На рыбозавод мальчишек, ни больших, ни маленьких, естественно, не пропускали, а заборы, окружавшие тот завод, были очень высокие и прямо-таки неприступные. Единственная возможность пробраться на территорию завода была связана с опасностью для жизни.

Опасным соблазном был старый списанный транспортер, в механизме которого было полным-полно столь нужных нам подшипников.

Рыбозавод одной стороной упирался в небольшой залив Охотского моря, вдававшийся метров на сто, а то и сто двадцать в сушу. Ширина залива была метров семьдесят. Именно над этим заливчиком и высилась металлическая конструкция старого транспортера, причем примерно на высоте пяти-шестиэтажного дома от поверхности воды. По этому транспортеру когда-то, прямо с борта рыболовного сейнера на рыбозавод подавали рыбу в вагонетки, которые и везли ее в цех засолки. Позднее углубили дно в соседнем заливчике, подходившем к цеху засолки, и старый транспортер стал ненужным.

С него сняли все, что могло сгодиться на запчасти для нового транспортера: двигатель, ленту и валики. Двигатель и ленту убрали на склад, а гора валиков возвышалась недалеко от заброшенного транспортера, демонтировать металлическую конструкцию которого все не доходили руки, да он особенно никому и не мешал. Так вот эта гора и являлась для всех мальчишек вожделенной мечтой: валики крепились на тех самых подшипникх, столь необходимых для самокатов. Причем на каждом валике было по два подшипника.

Но для того, чтобы добраться до этой драгоценной горы валиков, требовалось преодолеть железную конструкцию транспортера, нависшую над водой. Единственным мальчишкой наших лет, который нашел в себе силы пройти этот путь, и был тот самый Смардин. Он был немного старше нас и, пропустив по болезни первый класс, на следующий год собирался пойти в школу.

Рисковал Смардин не ради того, чтобы показать свою смелость, а из обыкновенной жадности. Дело в том, что добытыми подшипниками Смардин спекулировал, продавая их малышам за деньги, которые заставлял выпрашивать у родителей, либо менял на продукты: картофель, хлеб, подсолнечное масло...

В первые послевоенные годы жилось очень голодно, и зачастую ребятишкам приходилось довольствоваться скудной трапезой один или два раза в день. Прошло более сорока лет, а я так и не смог забыть - да, наверно, и не забуду уже, как мама, отправляясь на работу, делила неполную буханку хлеба на три части: бiольшую часть - отцу, среднюю - мне, а меньшую брала с собой. Несколько раз я пытался спорить, но мама уверяла меня, что она женщина, а женскому организму нужно гораздо меньше пищи, чем мужскому. Не помню, верил я или нет, но почти всегда давал себя уговорить...

Утром мы завтракали втроем. Завтрак был сытнее, нежели обед или ужин: несколько картофелин в мундире, луковица, кусок хлеба и "чай". В кавычках потому, что кипяток заваривался летним сбором трав: зверобоя, мяты или еще чего-нибудь в этом роде, настоящего чая у нас, естественно, не было. А все началось с того, что я где-то нашел полуразорванную книжку о травах и подарил маме. Она несколько раз внимательно прочитала ее и узнала много такого, что помогло разнообразить наш скудный рацион.

Почти все лето мы с мамой "охотились" за травами: то приспела пора собирать побеги молодой крапивы, из которой получался полезный и очень вкусный суп, то полынь созрела, а ее можно было и в суп добавлять, и как чай заваривать. А заготовленные впрок грибы и ягоды! Они сильно выручали нас в первые зимние месяцы.

Но что странно: казалось бы, плохое, скудное питание, бiольшую часть времени - беспризорны, одеты не всегда тепло... Все это должно было способствовать различным, хотя бы обычным простудным заболеваниям, однако я, насколько помню, да и мама рассказывала, почти не болел. А возьмите сегодняшних детей: чуть что - простуда, недомогание, температура, кашель, сопли, не того поел - диатезы, аллергия или еще чего похуже. Не могу себе представить, чтобы дети моего поколения говорили: "Это я есть не буду!"

Мы лопали все подряд: что в рот полезло, то и полезно. За все наше детство меня и моего младшего братика Сашу никогда не звали: "Мальчики, идите кушать!"

Мама - обычно это было по утрам - оповещала нас о том, что имеется из еды, и приговаривала:

- Есть захотите - разогрейте или почистите, приготовьте, вскипятите и поешьте! Да не забудьте убрать за собой и вымыть посуду... - после чего уходила на работу.

На обед у нас чаще всего был рыбный суп с различными приправами. Он, конечно, был вкусным, но в нем всегда недоставало рыбы. Рыба! Казалось бы, город рыбаков, а рыба едва ли не деликатес. Рыбы было хоть завались, но... в магазине и на базаре, а там она стоила недешево, а денег у нас всегда не хватало: то валенки прохудились, то дрова на зиму купить, то штаны новые нужны...

Мне вспомнились два забавных случая, связанных с рыбой. Один, к счастью, был глубокой осенью, а другой - летом. Почему к счастью? Ну, слушайте...

Осень была в тот год затяжная и холодная. День был хмурый и пасмурный: моросил мерзкий дождик. Серегу на несколько дней отправили к бабушке во Владивосток. Мама с папой были на работе, и мне стало скучно сидеть дома одному. Я залез в огромные охотничьи сапоги отца, от дождя сверху укрылся рогожным мешком из-под картошки и отправился на улицу. Дождик усилился и лил нещадно. Прохожих почти не попадалось. А мне было сухо и очень интересно. Я часто спотыкался в огромных сапогах, что меня нисколько не огорчало. Постепенно я дошел до ворот рыбозавода и, притаившись под каким-то навесом, стал с любопытством наблюдать за машинами, снующими туда-сюда.

Сколько я так просидел, неизвестно, но тут возле меня притормозила полуторка, и шофер зачем-то вернулся в проходную. Если бы неожиданно к моим ногам не шлепнулась довольно большая рыбина, я бы так и не узнал, что находится в кузове. Она попала точно в лужу и окатила меня грязью. Чертыхнувшись про себя, я стал наблюдать, как она билась в грязной воде. Тут вдруг меня осенило: это же рыба! Не колеблясь ни секунды, я схватил ее за хвост и опустил в свой мешок. После чего хотел броситься наутек, но подумал, что этой рыбины может не хватить на обед для троих.

Оглядевшись по сторонам, я никого не увидел, шофер все еще не выходил из проходной. Будь что будет! Я взобрался на подножку полуторки, подтянулся за борт и заглянул внутрь. Боже мой! Сколько же там было живой рыбы! Полный кузов! Омываемые дождем, они бились друг о друга хвостами, головами, стараясь сбежать из плена. Увидев, сколько ее там, я утратил последние сомнения, брать или не брать. Нащупав ногой какой-то выступ, я встал на него и принялся сбрасывать рыбу в грязь.

Я спешил, боясь, что меня поймают, но азарт притупил мою бдительность. Стукнула дверь проходной, и я увидел, как к машине направляется шофер полуторки. Быстро соскользнув с подножки на землю, я хотел броситься наутек, но меня остановил грозный, как мне показалось, окрик шофера:

- Ты что тут делаешь?

Если бы не громоздкие сапоги, в которых я едва не утопал, возможно, я попытался бы все-таки удрать, но в них любая попытка бегства не имела смысла, и я обреченно застыл в ожидании возмездия.

Шофер несколько минут осматривал меня с ног до головы, а потом вдруг весело и громко рассмеялся. Я поднял голову, взглянул на него, не зная, как реагировать: то ли смеяться, то ли плакать.

- Значит, ты решил наво... - Он запнулся, видно не желая бросить пацану обидное слово. - Решил набрать, значит, рыбы, пока я отошел?

- Она сама упала оттуда... - вполне готовый к слезам, тихо произнес я.

- Сама? - переспросил он, его взгляд упал на испачканную грязью подножку.

- Некоторым... я помог, - сознался я, и слезы брызнули из глаз.

- И что же ты собрался с ними делать? В море отпустить? - спросил он, чтобы успокоить меня.

- Нет! - воскликнул я, перестав плакать. - Мамке отнести хотел, чтобы она уху сварила и пожарила еще... - ответил я и тихо прошептал. - Больно есть хочется, а у вас ее вон сколько... полный кузов... Много...

- Много... - то ли усмехаясь, то ли соглашаясь со мной, сказал шофер и как-то ласково погладил меня по голове, а потом весело воскликнул: - Что с воза упало, то и пропало! Забирай, пацан, что упало, и жми домой, к мамке, лопай рыбку! - Он распахнул кабину и хотел забраться туда, но остановился и взмахнул рукой. - Пропадай моя телега - все четыре колеса! - пропел он и стал собирать рыбу из грязи в мой мешок, потом, оценивающе взвесив его в руке, добавил еще несколько штук. - Донесешь? - спросил он, взваливая едва ли не полмешка рыбы на мои плечи.

- Это все нам? - растерялся я от такого неожиданного подарка.

- Вам, вам! Ешь, дорогой, и дядю Мишу вспоминай... Не тяжело тебе?

- Своя ноша не тянет! - ответил я услышанной от кого-то поговоркой. Спасибо вам большое, дядя Миша! - Растроганный, я даже поклонился ему и долго смотрел вслед уехавшей машине.

Забыв и про тяжесть на плечах, и про дождь, и про неудобные сапоги, я быстро зашагал к дому...

Родители, увидев такое рыбное изобилие, встревожились, но когда я все честно объяснил, мама вдруг прослезилась и сказала:

- Добрый человек тебе попался, Витюша... Дай Бог ему здоровья...

Второй поход за рыбой был вполне осмысленным воровством. Он был в следующее лето. Вышло так, что вся наша семья просто голодала, и самой лучшей пищей был жмых, который мы с Серегой таскали с колхозной фермы. Жмых, кто не знает, это спрессованная в плитки масса, которая остается от семечек после отжима подсолнечного масла.

Однажды, когда стало совсем невтерпеж и кишка кишке кукиш показывала, я решил снова пойти к проходной рыбозавода, чтобы попытаться раздобыть рыбы. Сережке я ничего не сказал, чтобы не подвергать его опасности быть пойманным: решил, если план удастся, то поделюсь с ним.

День стоял такой жаркий, что трудно было дышать - казалось, воздух просто раскален. Чтобы не привлекать к себе внимания, я не взял никакого мешка. На этот раз операция удалась на славу, и меня никто не поймал, а бегал к проходной я раз пять и всякий раз возвращался с двумя-тремя рыбинами за пазухой. Чтобы не терять времени на пробежку почти через весь барак - наша комната была предпоследней, - я бросал рыбу за входную дверь и снова бежал на промысел.

Гордясь содеянным по завершении операции, я вызвал Серегу, который, подойдя ко мне, скривил рожу.

- Чего это от тебя так рыбой воняет? - спросил он, а я молча подхватил его под руку и потащил к выходу.

- Семь забирай себе, а восемь - нам! - деловито проговорил я, вволю насмотревшись на удивленное лицо приятеля.

Тетя Полина, мама Сереги, была на больничном и от радости всплеснула руками, когда мы с приятелем внесли в их комнату рыбу. Услышав рассказ Сережи о том, что это я натаскал рыбу и половину подарил им, она вдруг расплакалась, обняла меня и поцеловала в макушку:

- Добытчики вы мои! Вам сварить или пожарить?

- А на чем жарить-то? Конечно, сварить, - совсем по-взрослому ответил я...

К моему огромному сожалению, маме с папой пришлось довольствоваться небольшими кусочками, оставшимися у тети Поли: рыба, спрятанная мной за дверью, к вечеру протухла, и мне пришлось еще и убираться там...

Однако вернемся к истории о Смардине и о подшипниках...

Он долго скрывал, что добывает эти подшипники на территории рыбозавода, но однажды, желая похвастаться и не сомневаясь, что никто из нас не рискнет пролезть по железной конструкции транспортера на такой высоте, все рассказал нам.

После мы устроили "военный совет".

- Пойдем посмотрим, что там и как, - не очень уверенно предложил я.

- Ты чего, лезть туда хочешь? - не без страха воскликнул Серега.

- А что еще? Был у меня один малый, у которого отец на рыбозаводе работал, да уехали они... Может, у тебя кто есть?

- Откуда? - вздохнул Серега.

- Так что нам остается? Или ты хочешь, чтобы Смарда всех пацанов в "рабов" превратил?

- Конечно, не хочу! Пошли! - Он решительно направился к выходу.

- Куда? - не понял я.

- К заливу...

- Пошли! - обрадованно согласился я, но озабоченно добавил: - Нужно бы тапочки резиновые надеть, чтобы не скользить, только где их взять?

- А мы босиком пойдем: тогда не будет скользко! - предложил Серега. - Лишь бы дождика не было...

Несмотря на то что мы с Серегой довольно часто бывали возле заброшенного транспортера и как будто привыкли к нему, сейчас он показался нам настолько неприступным, что мы с моим дружком опасливо переглянулись. Чтобы как-то отвлечься, я деловито посмотрел на небо и как можно увереннее произнес:

- А дождика вроде не будет?!

- Вроде нет, - тихо подтвердил Сергей, упершись взглядом в железную конструкцию транспортера. - А ты отвертку взял?

- Да, в кармане она... - Я сунул руку в карман, чтобы проверить: отвертка нужна была для того, чтобы отвинчивать винт с валиков для освобождения подшипников.

- Хорошо, - машинально кивнул тот, похоже продолжая думать, что еще не поздно отказаться от нашей безумной затеи.

- Ну что, разуваемся? - бодро предложил я, присел на корточки и стал медленно развязывать шнурки ботинок, не очень-то желая приближать начало столь опасного путешествия над пропастью. Потом проверил, хорошо ли прикреплена к поясу авоська.

- А зачем авоську-то взял? - спросил Серега.

- Как зачем? Мы решили поломать Смардину его торговлю?

- Ну!

- Значит, наберем как можно больше подшипников, чтобы пацанам раздать...

- Вот здорово! - искренне обрадовался Серега. - Ну и побесится же он! Эта мысль настолько воодушевила его, что он первым вступил на конструкцию транспортера.

- Только не спеши: смотри, куда ногу ставишь, и держись крепче, напутствовал я, а у самого на лбу пот выступил.

Мы уже были примерно на середине пути, когда я зачем-то посмотрел вниз. Легкий бриз мягко шевелил поверхность воды, и сверху она казалась живою. Голова моя закружилась, и мне почудилось, что я сейчас полечу вниз. Странно защемило внизу живота.

Вероятно, то детское впечатление прочно отложилось в моем мозгу на всю жизнь: стоит мне взглянуть вниз с балкона даже пятиэтажного дома или увидеть подобную картинку на экране, как ко мне возвращается то же состояние, что я пережил тогда над заливом. В народе это состояние передают такими словами: "Так страшно, что яйца щемит!" Мне кажется, это очень точная характеристика. С другой стороны, мне было странно, что, когда мы с женой поднялись на смотровую площадку Международного центра торговли в Нью-Йорке, на высоту сто восьмого этажа, этого ощущения не было...

Но тогда над заливом я мертвой хваткой вцепился изо всех сил в железную перекладину, и казалось, никакая сила не заставит меня ослабить захват. Я замер на месте, не способный двинуться ни вперед, ни назад.

- Что с тобой? - донесся голос Сереги.

- Голова закружилась, - чуть слышно пролепетал я.

- Ты что, вниз посмотрел? - догадался он и медленно вернулся ко мне, - Ты вот что... давай отдохнем немного, а потом двинем вперед... Только вниз больше не смотри! Хорошо, Вить?

- Как - это не смотри, если смотрится? - возразил я.

- А ты думай про что-нибудь...

- Про что думать-то?

- Откуда я знаю? Придумай что-нибудь...

- Тогда я буду думать, что мы с тобой партизаны и нам приказали взорвать фашистский склад!

- Здорово! - согласился Сергей.

Я настолько увлекся своей идеей, что действительно забыл о высоте и спокойно продолжил путь...

Сережка оказался прав: нужно было видеть глаза взбешенного Смардина, когда он подошел к двум братьям-погодкам, которые давно упрашивали его снизить цену на подшипники.

- Ладно, так и быть, отдам вам чуть дешевле, - высокомерно произнес он.

- Да катись-ка ты колбаской по Малой Спасской! - весело выкрикнул тот, что постарше, потом вытащил из кармана подшипники, сунул Смардину под нос, и братья громко рассмеялись.

- Откуда? - задыхаясь от злости, спросил тот.

- От верблюда! - смеялись они. - Думаешь, ты один такой смелый над заливом лазить? Фиг тебе! - И для убедительности они сложили конструкцию из трех пальцев на обеих руках и сунули четыре дули ему под нос...

А еще мне запомнилось время, когда мама перешла работать буфетчицей в клуб. Вероятно, именно тогда и родилась моя страсть к кинематографу, с годами развившаяся настолько, что я в конце концов стал кинорежиссером. Но мой путь в кино с самого начала был усеян не розами, а терниями, что подтверждает следующая печальная история о неудачной покупке одного "серьезного" аппарата, о котором долго мечтал...

* * *

Незадолго до моего поступления в первый класс, в пятьдесят втором или пятьдесят третьем году, после долгих уговоров мне наконец удалось убедить маму, и она оторвала из денег, скопленных на какую-то серьезную покупку, сто рублей. Девяносто семь рублей пятьдесят копеек - именно столько стоил диапроектор. Мне так хотелось купить его, что у меня от одной только мысли о нем захватывало дух. Смотреть на экран и видеть различные города, страны... Чего еще нужно мальчишке, живущему мечтами и фантазиями?

Чмокнув на радостях маму в щеку, я сунул огромного размера сотенную купюру в карман и устремился в магазин, до которого нужно было ехать несколько остановок на троллейбусе. Я ехал и гордо посматривал на пассажиров. Мне хотелось крикнуть на весь троллейбус:

- Посмотрите на меня! Я еду покупать диапроектор! Понимаете вы или нет? Диапроектор!

Я никак не мог примириться с тем, что все люди вокруг меня такие пасмурные и скучные. Почему они не радуются вместе со мной? Мне даже обидно стало...

Наконец я добрался до магазина, подбежал к отделу, где продавалась моя мечта, и громко провозгласил:

- Тетенька, я хочу купить диапроектор!

- Девяносто семь рублей пятьдесят копеек! - безразличным тоном бросила молоденькая продавщица, не отрываясь от чистки своих ногтей...

- Я знаю! - кивнул я и полез в карман за заветной сторублевой простыней и вдруг...

О Боже!.. Я не нащупал заветной купюры. Может, она в другом кармане? Я быстро сунул руку в другой, но и там денег не было.

- Что, мальчик, потерял? - безразлично-участливым тоном спросила продавщица, не прекращая своего занятия.

- Они были в этом кармане: я не мог их потерять...

Я все еще никак не мог поверить в то, что денег у меня нет: я продолжал ощупывать карманы, потом вывернул их наизнанку, но денег нигде не было. Наконец до меня дошло, что деньги у меня вытащили в троллейбусе. А может, я выронил их? Молча я бросился к выходу, чтобы как можно быстрее оказаться на троллейбусной остановке. Несколько часов я встречал каждый проезжающий троллейбус, входил в него, внимательно осматривал каждый уголок и дожидался следующей машины. Когда же стало ясно, что деньги пропали окончательно, я горько и безутешно разрыдался и убитый горем вернулся в конце концов домой.

Мама выслушала мой печальный рассказ и горькое: "Я так мечтал, так мечтал...", не стала меня, по обыкновению, ругать, а внимательно посмотрела на меня и глубокомысленно произнесла:

- Эх, Витюша, мечту невозможно купить в магазине...

В мудрости моей мамочки я не один раз убеждался на протяжении жизни...

После того как мама устроилась работать в клуб, оторвать меня от экрана можно было только за уши. Каждый фильм я смотрел по нескольку раз, благо что бесплатно. В те дни, когда мама только начала работать, я подходил к контролерше и с важным видом докладывал:

- А у меня здесь мама работает!

- Твоя мама? И кем же она работает? - подозрительно прищуривалась та.

- Буфетчицей, вот кем! - с достоинством отвечал я, словно оповещая всех, что именно моя мама самая главная здесь.

Из всех фильмов, просмотренных в то время, более всего мне запомнился один, да и то, наверное, потому, что это был первый в моей жизни цветной фильм. Это был трофейный американский фильм, и назывался он "Приключения Робин Гуда".

Родители не возражали против моего увлечения кино и всегда знали, что если меня нет дома, то я в клубе. Это их вполне устраивало: мама всегда могла накормить меня в буфете. Самым любимым моим лакомством были "Ситро" и бутерброд с колбасой, хотя чаще всего это был просто черный хлеб, но все равно было вкусно. До сих пор, приходя в кинотеатр, я покупаю бутерброд с колбасой и бутылку лимонада...

Иногда, если приходила родная удача, я сидел на стуле, но чаще приходилось устраиваться на полу перед первым рядом: обычно зал был заполнен под завязку.

Но есть и одно тяжелое воспоминание, связанное с кино...

Стояла весна. Снег кое-где еще лежал, но по улицам шумно бежали ручьи. В тот день мама то ли приболела, то ли была выходная, и потому мы с ней были дома. Мама занималась починкой моей одежды, а я одним из самых любимых мною дел - рисованием...

Мне очень хотелось пойти в кино, но было не в чем: ботинки мои сильно прохудились, и мама отдала их в починку. Я канючил, пытаясь упросить маму сходить за моими башмаками, но она отнекивалась, а когда ей надоело, в шутку бросила:

- Если так приспичило, надевай отцовы сапоги и иди!

Потом мама говорила, что ей и в голову не могло прийти, что я возьму и надену отцовы резиновые болотники. Они были такие огромные, что доходили до паха взрослому человеку, а если верх отогнуть, то получались настоящие ботфорты. Мама очнулась, только когда заметила, что в доме тихо. Обнаружив, что нет сапог, она забеспокоилась:

- Вот постреленок, действительно ушел в отцовых сапогах! Что делать? Иван же сегодня на охоту собирался!

Отец вернулся с работы и сел ужинать. Тут мама и призналась, что я ушел в его сапогах в клуб. Отец разъярился настолько, что бросился туда, за шкирку вытащил меня прямо в середине сеанса, подхватил свои сапоги, из которых я моментально выскочил, и пинками погнал меня домой. Это было первое и последнее насилие с его стороны по отношению ко мне: более ничего подобного он никогда себе не позволял. Сашку, своего родного сына, иногда хлестал ремнем, а меня нет.

Ясно, что в школе кинофильмов не показывали, а моими самыми любимым предметами были: рисование, оно же черчение, литература, химия и английский язык. О физкультуре и пении не говорю, само собой разумеется, они мне нравились. Любовь к рисованию и химии помогла мне позднее, когда я учился на первом курсе Бауманского училища. Любовь к литературе я развил самостоятельно. Мама научила меня читать за год-полтора до школы. И все: любовь к книгам сопровождает меня всю жизнь. Моя первая книга - не помню, чей подарок ко дню рождения, - "Русские народные сказки. Детям", запечатлена на "исторической" фотографии, подписанной мной: "А когда я стану писателем..." Второй книгой, на долгое время ставшей моей настольной, была книга о честном, благородном и бесстрашном рыцаре Айвенго, который казался мне тогда образцовым героем.

Я рос и воспитывался на таких авторах, как Марк Твен, Чарлз Диккенс, Теодор Драйзер, Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойл, Эдгар По, позднее - Агата Кристи. Я был равнодушен к русским авторам, и только Пушкин и Достоевский всерьез затронули мое сердце. Я настолько полюбил книги, что мог читать их днями и ночами, скрываясь от мамы под одеялом и читая при свете карманного фонарика. Я мысленно участвовал с героями в их приключениях, сражался рядом с ними, пытался расследовать преступления и найти виновника раньше, чем автор раскроет тайну.

Это было своеобразным тренингом, который помог развиться моей памяти, научил фантазировать, существенно увеличил мой словарный запас. В школе я не любил русский язык и почти всегда, за исключением последнего года изучения русского языка, когда я получил "четверку", мне с огромной натяжкой выводили в каждой четверти хлипкую "троечку", учитывая отличные успехи в литературе и мои увлекательно написанные сочинения.

Вероятно, первые прочитанные мною книги и определили мои нравственные позиции. Именно эти авторы и развивали во мне будущего писателя и режиссера. Мир приключений властно тянул меня к себе, как самый сильнодействующий наркотик. Именно эти авторы еще больше закрепили во мне заложенное зодиакальным созвездием Овна обостренное чувство справедливости.

Кстати, где-то в девятом классе меня потянуло написать приключенческий роман. Мать всегда скрывала правду о моем родном отце, а в детстве вообще говорила, что он погиб на фронте, точно рассчитав, что у меня не хватит ума сравнить даты окончания войны и моего рождения. Я окружал гибель отца героическими выдумками, которые постепенно становились столь реальными, что я решил выплеснуть свои фантазии на бумагу. Слишком будничной казалась профессия мамы. И в моих мечтах мама стала доктором, а отец героически погибшим летчиком. Моя фантазия не воплотилась в жизнь, но долгие годы я мечтал стать военным летчиком, "как папа". Летчики для меня были людьми особой породы, небожителями, так продолжалось до тех пор, пока я не познакомился с одним капитаном, военным летчиком, с которым встречалась моя двоюродная сестра. Я признался ему в своей заветной мечте и с удивлением услышал от него:

- Если у меня родится сын, я ему куплю кепку с огромным козырьком!

- Зачем? - удивился я.

- А чтобы он никогда не видел неба и не хотел пойти по моим стопам...

Мне стало почему-то грустно, после этого откровения я утратил трепетное отношение к профессии летчика...

Но встреча с летчиком случилась существенно позже, чем я начал писать роман, и его герой, мой отец, остался военным летчиком и погиб как герой. Так рождался мой первый роман, который я назвал "Жизнь продолжается...".

Писался он мучительно долго: последний раз я вернулся к нему где-то в семидесятых годах - но он все-таки вышел в свет, правда, в виде повести в моем сборнике "Дороги в ад". Любопытная деталь: обратившись к нему всерьез в девяносто седьмом году, после более чем двадцатилетнего перерыва, я поймал себя на мысли, что и сейчас складывал бы предложения точно так, как и в те далекие годы...

Тогда фантазия настолько меня захлестывала, что мне нужен был какой-то более конкретный путь, нежели слова, выплеснутые на бумагу. Я принимал активное участие в школьной самодеятельности и коронным моим номером, который всегда принимали "на ура" и в студенческой самодеятельности, был любимый поэт Маяковский и его стихи о советском паспорте.

Когда я с пафосом, громким, звенящим голосом произносил:

- Читайте!

Завидуйте!

Я - гражданин

Советского Союза!

раздавались такие бурные аплодисменты, каким могла бы позавидовать не одна эстрадная звезда.

Как-то меня услышал со школьной сцены старший брат моего приятеля Гены Царенко, Анатолий, и предложил прийти в Дом пионеров, в драмкружок, в котором он занимался.

Руководила кружком удивительная женщина, которая в прошлом была актрисой одного известного столичного театра. Но ее мужа сослали в Сибирь, и она поехала вместе с ним. Он, не выдержав невзгод, умер, а она перебралась в Омск, где ей предложили вести драмкружок в Доме пионеров городка нефтяников.

Несмотря на свой преклонный возраст, Зинаида Осиповна была удивительно красивой женщиной. Она была истинной интеллигенткой в самом высоком смысле этого слова и так была похожа на мою первую учительницу, что я влюбился в нее буквально с первой встречи.

Зинаиде Осиповне так понравилось моя декламация, что она с ходу предложила мне роль Кая в "Снежной королеве". Это был мой актерский дебют, который, как ни странно, я провалил, но об этом расскажу чуть позднее...

Кого только мне не пришлось потом играть на сцене Дома пионеров! Медведя и Волка, Емелю и Лешего в русских народных сказках, Чацкого в "Горе от ума", Раскольникова в "Преступлении и наказании", читать за разных персонажей рассказов Антона Павловича Чехова. Я настолько увлекся драмкружком, что иногда даже опаздывал на тренировки, чего никогда не позволял себе прежде. Эти занятия мне столько дали, что я буду вечно благодарен судьбе за то, что она подарила мне встречу с Зинаидой Осиповной.

Кстати, именно она первая обратила внимание на мои руки. Со мной и правда случались странные вещи. Плачет, к примеру, Санька, и мать чего только не выдумывает, но никак не может его успокоить. Вдруг, не знаю почему, словно меня кто-то подталкивает: я подхожу, кладу руку ему на голову, и в считанные секунды он умолкает. Точно так же происходило, естественно существенно позже, и с моим сыном Сергеем, когда тот был еще грудным. Среди ночи он начинал плакать, капризничать, Аня вставала и то пыталась кормить его, то качать кроватку, то брала на руки и ходила по комнате, напевая и убаюкивая его, но ничего не помогало. Тогда я вставал, просил положить Сережку в кроватку, а ее - выйти. Потом клал руку ему на головку, и через несколько секунд он уже спокойно спал...

Как-то Зинаида Осиповна сказала:

- Виктор, твои руки излучают очень доброе тепло... - потом загадочно и тихо добавила: - Кому-то сильно повезет...

Тогда я ничего не понял, а потому и не обратил на ее слова никакого внимания, но позднее, пообщавшись с великой болгарской предсказательницей Вангой и индийским целителем Сингхом, я наконец осознал силу, заключенную в моих руках...

Низкий вам поклон, дорогая Зинаида Осиповна!

Как я уже сказал, с самого раннего детства наиболее страшным проступком является для меня ложь. И не только по отношению ко мне, но и по отношению к другим. Конечно, с возрастом я стал более гибким и стараюсь различать ложь - и ложь, но в детстве чувство правды управляло мной настолько, что я не мог соврать даже тогда, когда правда грозила мне бедой.

Обостренное чувство правды нелегко было сохранить в семейных коллизиях. Хотя отец с самого первого дня нашей с ним встречи просто замечательно относился ко мне, он всегда ревновал маму к ее прошлому, как раз я и служил прямым доказательством его наличия, живым примером того, что мама еще кого-то любила, а не только его. Увы, отец не всегда справлялся с тупым чувством ревности к этому прошлому, перенося иногда вину мамы на меня как на прямой результат тех неизвестных, но ненавистных ему дней. Бывало, отец уходил в запой, начинались скандалы и ругань; бывало, погуливал на стороне, а иногда он позволял себе распускать руки и в отношении мамы. На мои просьбы уйти от него мама отвечала:

- Не могу, Витя! Люблю я его, подлеца...

Но однажды он так сильно избил ее, что я наконец уговорил маму развестись с ним.

- Как-нибудь проживем, мама! - твердо заверил я.

Я смотрел на ее посиневшее от побоев лицо, и от бессилия, что не могу защитить ее от побоев отца, у меня навернулись слезы. И я мысленно дал клятву, что, как только вырасту и накоплю сил, я никому не позволю тронуть мою маму пальцем.

В те дни я поклялся не только защитить маму, но и никогда не поднимать руку на женщину. Хотя один раз я не сдержался и отвесил девушке пощечину и мне до сих пор стыдно за ту несдержанность.

Самое глупое, что случилось все это с девушкой, которая мне нравилась и которая, по ее словам, была в меня влюблена. Было мне тогда лет шестнадцать, и я еще не обладал большими познаниями в психологии слабого пола. В тот день мы ехали в поезде на какие-то соревнования. Уединившись в тамбуре, мы с ней со всей юношеской страстью предавались безобидным ласкам и жарким поцелуям. В какой-то момент, когда чувства переполняли меня, я со всей отроческой непосредственностью спросил ее:

- Скажи, за что ты меня полюбила?

Наверное, мне хотелось услышать нечто возвышенное, романтическое, а получил вовсе приземленное, даже беспощадное:

- Я полюбила тебя за твою красивую фигуру!

Тогда мне показалось, что передо мной разверзлась земля. Может, я переживал период юношеского гипертрофированного максимализма, но чувство было такое, будто меня окатили помоями. Я не сдержался, дал ей пощечину, развернулся и ушел прочь. В этот же день, улучив момент, она умоляла меня простить ее глупость, но я остался непреклонен и никогда больше не разговаривал с ней. Вполне возможно, моя жесткая реакция объяснялась тем, что я нарушил свою клятву, а это, поверьте, очень неприятное ощущение, которое остается надолго ноющей болью. В моем случае - на всю жизнь...

Когда мама, убежденная мною, сказала отцу о разводе, он, никогда всерьез не задумывавшийся о своих поступках, неожиданно понял, ч т о теряет, и едва ли не со слезами стал просить маму простить его и, конечно же, уговорил в конце концов. Однако мать оставила для себя возможность довериться судьбе и сказала отцу:

- Хорошо, если Виктор простит тебя, ты останешься с нами!

Несмотря на нежную душу и доброту, мама может быть твердой и последовательной.

Отец понял, что это ее окончательное решение, которое она не изменит ни в коем случае. И он поступил верно: пришел ко мне в комнату, опустился передо мной на колени и со слезами на глазах сказал, как будто перед ним стоял не десятилетний пацан, а вполне зрелый мужчина:

- Послушай, сын, я знаю, что причинил много горя нашей маме, но я прошу простить меня... Поверь, это было в последний раз!

Не подумайте, что мне было лестно видеть отца на коленях. Нет, скорее мне было неловко... Может, именно тогда я усвоил одно очень важное жизненное правило: никогда не стесняйся попросить прощения, если допустил ошибку. Признать свою вину не зазорно ни для кого и никак не может быть унизительным.

Когда отец преклонил передо мной колени, поверьте, мне было очень трудно принять решение.

- А мама что? - как за спасательный круг ухватился я.

- Мама сказала, что простит, если ты меня простишь! - В его голосе было столько печали, а в глазах столько грусти, что мне его стало жалко.

Жалко не от слова "жалкий", а от "жалеть" - значит, "любить".

Тем не менее, вовсе не гордясь тем, что мама возложила на хрупкие детские плечи столь серьезное решение, я ответил совсем по-взрослому:

- Хорошо, папа, но если еще раз ударишь маму, я тебя убью!

В моем голосе было столько твердости, что отец, который мог спокойно отбиться от трех-четырех совсем не слабых мужиков - что мне приходилось наблюдать, и не раз, - чуть заметно вздрогнул, помолчал немного, потом кивнул головой и протянул мне руку:

- Согласен, сынок! - серьезно сказал он, и мы вдруг обнялись и оба заплакали, и я до сих пор не могу понять причину слез каждого из нас.

Однако час, когда я повзрослел и физически окреп достаточно, чтобы защитить маму, в конце концов настал.

Долгое время отец держался и не распускал руки, но однажды, когда мне уже было лет четырнадцать, он снова сорвался и замахнулся на маму как раз в ту минуту, когда я вошел в комнату, где они сидели за накрытым столом: наверное, что-то праздновали. Я перехватил его руку левой рукой, а правой схватил со стола столовый нож и направил лезвие в его сторону.

Отец мгновенно протрезвел: в его глазах был явный испуг.

- Отец, ты помнишь, о чем я предупреждал тебя?

- Витя, не нужно! - испуганно закричала мама, чем как бы поддержала его.

- Ты что, сынок, хочешь убить того, кто одевал тебя, кормил, поил? укоризненно произнес отец.

- Когда-нибудь я верну тебе все твои деньги, потраченные на меня! - с вызовом бросил я.

- Да в них ли дело! - тяжело вздохнул он. - Никогда не думал, что ты можешь поднять руку на отца...

- Но ты же поднимаешь руку на маму, которую любишь, - кинул я ему в лицо железный довод. - Или не любишь?

- Люблю, сынок! - Он снова вздохнул, потом посмотрел мне в глаза и вдруг сказал: - А ты действительно стал мужчиной... - после чего повернулся к маме. - Все, мамуля! Больше тебя пальцем не трону! Гадом буду!

С тех пор отец действительно никогда больше не позволял себе распускать руки. Это не означает, что они больше никогда не скандалили, но эти скандалы дальше словесной перепалки никогда не заходили.

С личностью отца в моем детстве связаны два неприятных эпизода: о первом я рассказал выше - когда он доставил меня из Дома культуры домой пинками, а второй произошел гораздо позднее. Как-то под воздействием бациллы щедрости отец уступил настойчивым просьбам матери и выделил деньги на покупку баяна, о котором я много лет мечтал.

И вот моя мечта воплотилась в жизнь! Изделие тульских мастеров сверкало перламутровыми пуговицами клавиш, а отделка буквально блестела на свету, вызывая у меня чувство гордости. Без особых усилий мама устроила меня в кружок баянистов, и я с увлечением ходил заниматься, разучивая всевозможные гаммы и арпеджио. Примерно через полгода упорных занятий я проявил такие способности, что педагог поручил мне разучивать то, что обычно предлагалось на следующий учебный год: "Во саду ли, в огороде..." , "Во поле березка стояла..."

Я с усердием наяривал эти мелодии, радуясь моментам, когда мелодия начинала звучать "по-настоящему". Восхищалась моими успехами и мама. В хорошие часы: когда был не очень пьян, а только-только "принял на грудь", бросал добрые слова и отец. К сожалению, мое музыкальное образование так же быстро и неожиданно закончилось, как и началось. Это случилось через несколько недель после того, как безвинно была арестована мама. Отец ушел в запой, и однажды, вернувшись после занятий в кружке домой с желанием поработать над домашним заданием, я не обнаружил футляра с баяном. Перерыв все укромные места в доме и так его и не обнаружив, я спросил отца, где баян.

- Все, сынок, нет больше твоего баяна! - пьяным голосом сказал он и добавил: - Я пропил его, сынок! - Отец всхлипнул и потянулся к бутылке...

Так в жизни меня еще никто не предавал. Я бросился бы за успокоением к маме, но ее не было. Отняли мою мечту стать музыкантом, играть красивые мелодии и песни, какие играл нам педагог. Я бросился в свою комнату, упал на кровать и безутешно разрыдался. Вероятно, этот случай так сильно подействовал на меня, что я никогда в жизни, даже когда появилась возможность, не смог не только взять баян в руки, но не хотел даже взглянуть на него, и уж конечно разлюбил его слушать. Мне казалось, что и сам инструмент меня предал...

Как вы поняли, отношение отца ко мне было непростым. Маме приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы купить мне обнову или послать тайком сэкономленную десятку в Москву, но стоило отцу в чем-то ее обвинить, а я оказывался свидетелем ее правоты, то она, как самый последний аргумент, бросала ему:

- Спроси у Вити!

И если я подтверждал ее слова, все споры мгновенно прекращались. Отец твердо знал: Виктор никогда не поддержит ложь, всегда скажет правду...

Шестнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят первого года родился мой сводный брат Саша, а мне уже исполнилось пять лет, и вскоре мы стали собираться назад в Омск. Перед отъездом я отдал все свои "сокровища" моему другу Сережке, и мы с ним поклялись в верности на всю жизнь.

Интересно, где ты, Сергей? Может, откликнешься? Я намеренно не назвал твою фамилию, чтобы не объявились "дети лейтенанта Шмидта"... Таковых прошу не беспокоиться...

Глава 2

ОТРОЧЕСТВО

Детство моего сводного брата Саши было более благополучным, чем мое. Во всяком случае, он никогда не испытывал то постоянное, ноющее чувство голода, когда в рот хотелось сунуть любую зелень, растущую из земли, чтобы хоть чем-то набить желудок. Саньке, конечно, было известно чувство голода, но в этом виноват был он сам, а не объективные обстоятельства: заигрался и не пришел вовремя домой или же был наказан за какую-то провинность, обиделся и сам отказался есть.

...Вспоминается одна комическая история: Саньке чуть более трех лет, и мы куда-то едем на поезде. Он сидит у окошка и наблюдает за мелькающим пейзажем. И, увидев пасущихся на лугу свиней, Санька на полном серьезе восклицает:

- А вон коровки побежали...

Случай смешной, но если подойти к нему диалектрически, то можно установить отличие "поколения" моего младшего брата от нашего: мы были более "приземленными", имели больше информации об окружающем нас мире, несмотря на то, что были-то мы старше всего лишь на пять-шесть лет. И это вполне закономерно: каждому поколению - свое. Мой девятилетний сын Сергей так "рубит" на компьютере, что я от него отстал, кажется, "на всю жизнь"...

Прежде чем осесть в Омске, я был отправлен, как мне тогда было сказано, к родственникам в Ригу. Это облегчило отцу с матерью устройство на новом месте: им хватало хлопот с грудным Санькой.

Жизнь в Риге ничем особенным не отложилась в моем детском сознании. Было общее ощущение тепла, заботы, а главное, сытости, которой я до той поры не знал, да и после Риги надолго утратил.

Из реальных ощущений более всего запомнились добрые и нежные руки "бабушки Лаймы" - именно так я называл ту, которая со мною нянчилась. Запомнилось и то, что она меня называла: Витасик. Я и не подозревал тогда, что это и была моя вторая родная бабушка по линии отца. Но известно об этом мне стало слишком поздно: когда она отошла в мир иной.

Мир ее праху! Замечательная была женщина...

Потом мне удалось повидаться с ней, когда я уже учился в школе рабочей молодежи, и было мне тогда лет пятнадцать. К тому времени бабушка Лайма совсем постарела, и ее голова покрылась сединой. Но главное сохранилось! Сохранились доброта ее рук, нежность по отношению ко мне, заботливое участие. Иногда она говорила, что я ее самый любимый внук. Она продолжала называть меня Витасиком, но нередко, когда я чем-нибудь особенно радовал ее, называла меня странным прибалтийским именем Виталас.

Не сомневаясь, что бабушка заговаривается, и не желая ее огорчать, я никогда не пытался разубеждать старую женщину, не подозревая, как много упускаю. Тем не менее я сохранил некоторые "безделушки", подаренные ею. Причем мысль о подарке мне возникала у бабушки Лаймы совершенно неожиданно, словно она что-то вдруг вспоминала, внимательно смотрела в мои глаза, потом с нежностью прижимала мою голову к своей груди, проводила по моим волосам своей старческой, в морщинах рукой и с видом заговорщицы шептала мне на ухо:

- Сейчас я идти в мой комната, а ты приходить после пять минут! Ты все понять, Витасик?

- Да, бабушка, я все понял, - принимая игру, подмигивал и я с видом заговорщика. - Через пять минут я приду к тебе...

Когда я входил, бабушка Лайма царственно восседала в своем огромном старинном кресле и величественной осанкой напоминала настоящую королеву. Повелительным жестом она указывала на маленький пуховичок у своих ног:

- Прошу садиться, Витасик, кровинушка моя!

"Кровинушка" было единственным словом, которое она произносила без всякого акцента.

Потом она вновь с каким-то особым значением смотрела мне в глаза, доставала из кармана своего атласного халата какую-нибудь вещицу, например часы, и говорила:

- Эта "безделучка", - нет я не описался: это бабушкино произношение, как и дальнейшее название часов, - эта "безделучка", швейцарский хронограф с женской парой, принадлежать мой сын, и теперь я хотеть ты иметь их у себя... Зигард быть очень счастлив за это... (Бабушка назвала другое имя, но со временем оно стерлось из моей памяти, а потому пусть он и будет Зигардом.)

- Зигард это был ваш сын? - догадливо спрашивал я.

- Не был - есть! - поправляла она, потом задумывалась, явно что-то вспоминая. - Да, это мой сын и... - многозначительно начинала она, но тут же замолкала, на ее глазах появлялись слезы, и она просила меня удалиться.

Бабушка Лайма не очень любила рассказывать о своем прошлом, и мне буквально по крупицам приходилось вытаскивать из нее хоть какие-то скудные сведения. Я делал это совсем не осознанно, однако меня словно кто-то подталкивал: "спроси это, спроси то", хотя, как вы уже знаете, я не горел большим желанием узнать о своих корнях, а здесь, как я полагал, почти посторонние люди. Но что-то же меня подталкивало? Может быть, то, что по линии мамы я знал многих родных, а с отцом оставалась единственная ниточка связи: бабушка Лайма.

Если соединить воедино осколки выуженных из бабушки сведений, то получится следующее...

Бабушка была из очень знатного дворянского рода: из семьи баронов. А ее муж, то есть мой дедушка, был из высоких церковных служителей: его отец был протоиереем, и церковное имя, присвоенное ему, - Зосим Сергеев. Бабушка Лайма показывала мне написанный маслом на металле его портрет. Это был импозантный, весьма привлекательный мужчина с седой бородой и очень умными глазами, которые словно всматривались в глубь веков. Интересная деталь: свое изображение мой прадед завизировал собственноручно. То ли это было обязательно по церковным законам и потом художник должен был повторить его, то ли мой прадед завизировал его машинально, но на его изображении существует надпись:

"Утверждаю.

Протоиерей Зосим Сергеев".

Ниже стояла дата, но я ее, к моему большому огорчению, не запомнил...

В последнюю нашу встречу бабушка Лайма подарила мне этот портрет, и он с любовью у меня хранился. Но когда меня арестовали в первый раз, кто-то из ментов, производивших обыск, прихватил его: видимо, "на память обо мне". Тогда у меня пропало очень много ценных вещей, но больше всего мне жалко дедушкин портрет и прижизненное издание четырехтомника А. С. Пушкина, каким-то чудом приобретенное мною по случаю...

Однажды в минуты хорошего настроения бабушка Лайма, долго вглядываясь в портрет, спросила:

- А ты, Витасик, ничего не замечаешь?

- О чем ты, бабуля?

- Ты как две капли воды похож на деда!

- Правда? - беспечно переспросил я и на что-то отвлекся, а жаль до сих пор...

Дедушка с бабушкой владели имением где-то в дюнах на побережье Балтики, огромным особняком в Риге, несколькими домами, а бабушка, ко всему прочему, была еще и совладелицей винного завода.

У них с бабушкой был единственный сын по имени Зигард. Когда пришли, как шепотом, с явным презрением говорила бабушка, "красные", что меня, откровенно говоря, почему-то задевало, сын эмигрировал. С тех пор она его ни разу не видела, но однажды все-таки получила от него весточку, что он проживает где-то в Америке.

Бабушка Лайма была весьма дальновидной и умной женщиной. Понимая, что "красные" все равно все отберут, она приняла мудрое решение и сама отдала все, что ей принадлежало, новой власти. За это им с дедушкой милостиво предоставили трехкомнатную квартиру на улице Мейера и разрешили бабушке остаться работать на ее собственном винном заводе ведущим виноделом. Не приняв таких "милостей" от новой власти, дедушка получил инфаркт, и вскоре умер.

Я долго не понимал, почему ее сын эмигрировал из Латвии, если бабушка приняла новую власть? Ответа на этот вопрос она всегда избегала, но в конце концов однажды сдалась и сказала, что если бы Зигард остался, то его сейчас не было бы в живых. Дело в том, что он владел фирмой, которая имела связи с немецкими банкирами, и этого Сталин ему никогда бы не простил...

Поведала бабушка и историю швейцарского "хронографа", который она мне подарила. Оказывается, по распоряжению Гитлера в Швейцарии была заказана тысяча таких часов и ими фюрер собственноручно награждал за особые заслуги своих высших партийных и военных чинов. Один из приближенных к Гитлеру банкиров сумел выпросить у него награду для Зигарда как для человека, "очень много сделавшего во славу Великого Рейха". Будучи в Швейцарии, Зигард купил для своей будущей жены часы ведущей в то время часовой фирмы "Омега" в пару к своему "хронографу".

Впоследствии я узнал, что все ее подарки - эти часы, а также другие "безделучки": кольцо, сережки, кулон - из чистого золота, а массивный браслет с камнями - из платины, а моя бабушка, оказывается, была одной из составительниц рецепта известного во всем мире "рижского бальзама", и ей неоднократно предлагали уехать в Америку, чтобы открыть там собственную лабораторию и получать высочайшие гонорары за свою работу...

Как я уже сказал, в мой второй приезд бабушка Лайма жила в просторной трехкомнатной квартире на улице Мейера в доме пятьдесят четыре. Все ближайшие ее родственники умерли или жили очень далеко: кто в других городах, кто и вообще за границей, а потому навещали ее крайне редко.

По хозяйству бабушке помогала Сильвия - симпатичная, стройная латышка лет двадцати - двадцати трех. Почему-то она сразу, как говорится, положила глаз на меня, хотя я до сих пор удивляюсь, чем привлек ее хоть и развитый физически, но все же юнец. Тем не менее она откровенно заявила, что "хотет спать для меня", а я не понял, о чем речь.

Но уже на второй день после моего приезда она все-таки затащила меня в свою комнату, благо та была с моей дверь в дверь. Томно постанывая скорее от собственных ласк, чем от моих, успокаивала меня по поводу бабушки Лаймы, шепотом с чудовищным акцентом:

- Нет бояться... Нет бояться: Лайма силно спат... нет слышат... Прошу верит меня, Витасик... Мой силный... Мой нежный Витасик... Еще!.. Еще!.. - Она с таким остервенением подбрасывала меня над собой, что мне было непонятно, откуда берутся силы у столь хрупкой женщины, а когда ее состояние доходило до критической точки, она вдруг замирала на мгновение, потом из нее выплескивался дикий вопль: "А-а-а!!!" - который меня просто напугал в первый раз настолько, что я с испугом остановился и взглянул на нее.

- Нет, продолжи! - воскликнула Сильвия. - Да!.. Да!.. Быстро!.. Быстро!.. А-а-а!!!

Короче говоря, Сильвия была настоящая умелица, а я столь молод, что ночные свидания с ней доставляли мне большое удовольствие: я приехал погостить на неделю, а уехал лишь через три и нисколько не жалел об этом.

Единственное, о чем я жалею до сих пор, так это о своей глупости и беспечности, проявленных мною тогда. Дело в том, что бабушка Лайма незадолго до моего отъезда в Москву шепотом рассказала мне, где она спрятала свой дневник, который я должен буду взять, когда она умрет. Она заставила меня несколько раз повторить, что я и выполнил без особой охоты и, конечно, ничего не запомнил. А что, если в ее записях были рецепты тех вин и бальзамов, за которыми столько лет охотились иностранцы? Не зря же бабушка Лайма позвала меня к себе среди ночи, чтобы рассказать о том дневнике?..

Но теперь уже никто об этом не узнает, если только в память мне неожиданно не вернутся слова, которые заставляла меня повторять бабушка Лайма в ту далекую августовскую ночь...

Пока я жил в Риге, мама с отцом и Санькой в Омске более года переезжали от одних родственников к другим, все время чувствуя, что "пора бы им и честь знать". Это длилось до тех пор, пока нашей семье в конце концов не выделили две комнаты в трехкомнатной квартире, расположенной на первом этаже двухэтажного дома. Меня привезли в Омск незадолго до нашего вселения в эту квартиру.

В третьей комнате проживал одинокий молодой парень лет тридцати, который работал инженером на омском заводе имени Баранова. Звали парня достаточно редким именем - Эдик. В те времена понятие "сосед" было не совсем таким, как сейчас, и Эдик носил вполне понятное тогда звание квартиранта. Это был очень начитанный, интеллигентный, но весьма тихий парень, и только этим он мне и запомнился. Прожили мы вместе с ним года три, никак не более того.

Из всех впечатлений за годы проживания в этой квартире самыми сильными были те, что запомнились в самом начале. Прежде всего день, когда мы туда переехали. Мебели, естественно, у нас никакой не было, и все легло на плечи, точнее сказать, на руки отца. Помню, как из свежевыструганных досок он соорудил то ли люльку, то ли кроватку для Саньки. Мне же достался матрас в углу. Мать с отцом тоже спали на полу, и единственным отличием от моей "половой" жизни было то, что они, после стольких мытарств, обосновались в своей собственной, отдельной от детей, комнате.

Запомнился и наш первый семейный ужин. Отец раздобыл где-то небольшой пенек, который установил посередине комнаты, а маме кто-то из соседей подарил несколько алюминиевых ложек и огромную сковороду, на которой она и нажарила на настоящем подсолнечном масле, да еще и с лучком, картошки с золотистой корочкой и водрузила эту вкуснятину на пенек. Мы сели вокруг импровизированного стола на корточки, Санька у мамы на коленях, и с огромным аппетитом стали уплетать жареную картошку с черным хлебом.

Несколько недель этот пенек оставался нашим единственным предметом обстановки. И вероятно, с той детской поры жареная картошка остается самым любимым моим блюдом.

Постепенно наша квартира стала обживаться, обустраиваться, наполняться уютом, а мы наконец-то стали по-настоящему ощущать себя с е м ь е й...

Тем не менее эта квартира запомнилась мне и вполне ощутимыми неприятностями.

Кто из советских мальчишек не играл в ту пору в "казаки-разбойники"? Или в "царь-горы"? Или в "войну"? Или в "пятнашки", как сейчас говорят "догонялки", в которые играют и в настоящее время? Да мало ли было еще игр, в которых каждого могла подстерегать опасность травмы?

Трудно теперь сказать, из-за чего конкретно, но однажды поспорил я с пацаном из соседнего двора. Его звали Костя. Конфликт произошел во время игры в "войну".

Мои сверстники наверняка помнят сантехников того времени. У них не было кислородных и газовых баллонов, при помощи которых производились сварочные работы. Ацетиленовый газ вырабатывало устройство, напоминавшее железную бочку, в которое загружался карбид и заливался водой. Все пацаны подворовывали кусочки карбида, совали их в стеклянные пузырьки с водой и закрывали пробкой. Через некоторой время эта самодельная бомба под давлением выделяемого из карбида газа взрывалась.

Разделившись на две "армии", мы начали "воевать" между собой. Костя, натурально, оказался в "армии" противника. "Солдатам" и первой и второй "армий" было известно о ремонтных работах в соседнем доме, а главное - об ацетиленовом устройстве, что означало наличие карбида. Конечно, многие пацаны не преминули воспользоваться этим и смастерили карбидные бомбы. Вышло так, что одна из моих "бомб" разорвалась прямо перед Костей, и тот так здорово испугался, бросившись ничком на землю и закрыв голову руками, что я не выдержал и громко рассмеялся. Этот смех подхватили не только ребята из моей "армии", но и те, кто был в одних рядах с виновником неожиданного веселья, то есть с Костей.

Почему-то этот беззлобный смех настолько обидел его, что он принялся оскорблять меня, поливая всеми известными в то время ругательствами. Конечно, и я не остался в долгу, и после бурной словесной перепалки, в которой, понятно, не оказалось победителя, всеобщими усилиями обеих "армий" было принято решение - нам честно побороться: кто победит, тот, следовательно, и прав. Иными словами, провести между нами своего рода честную дуэль.

Костя был гораздо старше меня и потому считал, что справится со мной "одной левой". А я с детства был заводной и очень упрямый. И мой характер, как говорили те, кто меня знал достаточно близко, был отнюдь не подарок к Восьмому марта.

Для понимания степени упрямства моего характера приведу один типичный пример из дошкольной поры...

Стоял жаркий июль. На улице так парило, что выходить из дому совсем не тянуло. В один из таких дней мама принесла с работы в обеденный перерыв две банки хрена, подкрашенного свеклой. Санька находился с детским садом на даче в Чернолучье, в пригороде Омска, а я целыми днями был предоставлен самому себе: в пионерлагерь я должен был поехать лишь на следующую смену, то есть в августе. Благодаря маме, умевшей ладить с профкомовским руководством, мне почти каждый год удавалось отдыхать по путевке в пионерлагерях Чернолучья. А Чернолучье было отличным местом для отдыха: сосновый бор, чистые воды Иртыша... Можно ли желать лучшего? Не хватало разве только моря, но это в то время было лишь сладкой, несбыточной мечтой...

Увидев в руках мамы банки, я спросил:

- А что это, мама?

- Варенье, - не очень обдуманно, как выяснилось чуть позже, пошутила мама.

Не успела она оглянуться, как я уже открыл банку, сунул в нее ложку, подцепил побольше и отправил в рот. Именно в это мгновение мама повернулась ко мне. Мой рот, конечно же, дико обожгло, но я, изобразив на лице блаженное удовольствие, преспокойненько набрал еще, словно хотел снова отправить в рот. Тут мама не выдержала. Уверенная, что ошиблась и действительно купила варенье вместо хрена, она выхватила у меня ложку и сунула себе в рот.

Думаю, вы догадались, что последовало за этим. Когда ее рот обожгло, мама со странным выражением на лице взглянула на меня. К этому времени я уже был не в силах терпеть, и на моих глазах от ядреного хрена появились слезы. Мать все поняла, бросилась к раковине, наклонилась и прямо из-под крана сделала несколько глотков, чтобы промыть пылающий рот. После чего выпрямилась, немного отдышалась и залепила мне крепкий подзатыльник. Я с достоинством выдержал затрещину и никогда не спрашивал, за что...

Мой соперник Костя был не только старше меня, но едва ли не на голову выше. Но поединок закончился моей победой достаточно быстро: не успели мы как следует обхватить друг друга, толкаясь руками и плечами, как вдруг Костя, конечно, не без моей пом


Содержание:
 0  вы читаете: Биография отца Бешеного : Виктор Доценко    



 




sitemap