Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Фамильные ценности Property of Blood : Магдален Нэб

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Инспектор карабинеров Гварначча расследует похищение графини Брунамонти, в прошлом известной американской модели. Оказывается, Оливию Брунамонти похитили по ошибке. Настоящей целью бандитов была ее дочь Катерина, за которую мать выложила бы любые деньги. Но дочь отказывается заплатить выкуп за мать, тем самым подписывая ей смертный приговор. Она считает себя и брата истинными аристократами, которым по праву принадлежит фамильное достояние, хотя их мать основала дом моды и на честно заработанные деньги выкупила семейное гнездо — палаццо Брунамонти, отдав долги мужа, гуляки и транжира. Гварначча рискует жизнью и карьерой, пытаясь спасти Оливию.

1

— Я постараюсь рассказать вам все, но, боюсь, что обрывки моих воспоминаний — не совсем то, что вам нужно. К тому же у меня отняли часы. А поскольку я ничего не видела и не слышала, я часто теряла связь с реальностью, теряла минуты, дни, даже недели.

Хорошо помню, как все началось, наверное, потому, что в те первые дни тысячи раз прокручивала в голове произошедшее, пытаясь понять, что мне следует делать, как поступать. Я обдумывала и переосмысливала события, представляла, что мне удалось убежать. Мысленно звала на помощь — и кто-нибудь в это время оказывался рядом, меня выходил встретить Лео — он иногда так делал. Я представляла множество различных вариантов, но это ничего не меняло ни в настоящем, ни в том, что случилось в ту ночь. Я вышла прогуляться с Тесси вокруг квартала. Дул ледяной ветер. Помню, как он завывал, под его порывами с крыш падала черепица, хлопали и скрипели неплотно закрепленные ставни. Тесси, как обычно, тянула за поводок. Не понимаю, как ей удается так стремительно бегать, быстро-быстро перебирая крошечными лапками… Они пинали и били ее, пока она не захрипела… Не хочу об этом говорить.

Я вернулась на площадь, толкнула дверь… затем — провал.

В темноте, прямо перед носом, я увидела что-то похожее на вращающуюся лопасть вентилятора, и тут же мир закружился вместе с ней. Меня тошнило, не хватало воздуха. Сильно пахло хлороформом, мне казалось, что я в больнице, прихожу в себя после операции. Я почувствовала, что сейчас меня вырвет, но, должно быть, опять на какое-то время потеряла сознание.

Конечно, для вас это важно, но я не знаю, как долго пробыла в забытьи. Очнулась, лежа между передними и задними сиденьями машины, уткнувшись лицом в коврик. Рот и нос были забиты пылью и ворсинками. Я ощущала, что машина едет прямо и быстро, скорее всего, по автостраде. Меня чем-то укрыли, наверное, кожаной курткой, от нее исходил отвратительный запах пота и чего-то прогорклого и сального. Я испытывала удушье и хотела отбросить ее, но руки оказались связаны за спиной.

— Я задыхаюсь! Снимите с меня это, я не могу дышать! — закричала я, тут же получила жестокий удар по ребрам и почувствовала, как кто-то поставил на меня ноги. Я попыталась поднять голову. — Дайте мне дышать! Пожалуйста!

Меня пнули в голову, и неизвестный голос произнес:

— Очнулась, сука.

Я услышала какую-то возню, потом меня дернули за волосы и голос сказал прямо в ухо:

— Никогда, никогда не указывай, что я должен делать. Слышишь? Ты не в своем паршивом дворце. Здесь приказываю я, поняла?

— Да…

В шею уперся ботинок, мне оттянули голову назад и заклеили рот широким куском пластыря, сильно прижав его. Потом меня швырнули обратно на пол и еще плотнее укутали вонючей курткой. Я запаниковала. Во рту было полно грязи, из-за пластыря приходилось еще глубже вдыхать невыносимое зловоние. Я не смогла сдержаться и закричала, вернее, попыталась, но крик, бесполезный и причиняющий боль, застрял в горле.

Голос с переднего сиденья, но не со стороны водителя, взревел:

— Ты что, козел, делаешь?

— Я заклеил ей рот. От этой сучки слишком много шума.

— Ты, придурок! Сними немедленно! Сними! Если ее вырвет после хлороформа, она задохнется.

Я слышала, как Тесси заскулила, а потом завизжала, когда ее ударили.

Пальцы, теребящие пластырь на моем лице, мерзко пахли табаком. Я замерла. Несколько волосков оторвалось вместе с пластырем, было очень больно, и я заплакала. Они продолжали перебранку и не обращали на меня внимания. Мужчина на переднем сиденье был в ярости.

— Без моего разрешения дотрагиваться до нее не смей! Здесь за товар отвечаю я!

Я пыталась счистить зубами с языка и выплюнуть песок и пух, дышала через рот, стараясь хоть так избежать запаха затхлого пота. Рука онемела, но я не шевелилась, боялась, что боль вернется или ботинок вновь ударит по ребрам.

Я все еще находилась словно бы в полусне от хлороформа, но не могла позволить себе вновь впасть в забытье, хотя это, возможно, облегчило бы страдания. Ощущение удушья, темнота, неспособность двигаться — все это приравнивало сон к смерти. Я решила вести себя тихо и молчать, чтобы не давать повода себя бить, и постараться по звукам определить, куда меня везут. Тишина. После ссоры из-за пластыря они замолчали. Да и чего, собственно, я ждала? Что они скажут: «Смотри-ка, мы сворачиваем туда-то и туда-то?»

Подо мной миля за милей мчалась дорога. А сверху тяжелым грузом давило молчание. И запах. Я даже подумала: «Какая нелепость, такого просто не может быть. Нет, это всего лишь кошмар. Один из тех ночных кошмаров, когда невозможно пошевелиться. Надо лишь подождать, скоро эти люди исчезнут, и я проснусь в реальном мире».

Я почувствовала, что мы съехали с хорошей дороги, машина некоторое время подпрыгивала и кренилась на ухабах и наконец остановилась. Поездка закончилась, но кошмар не прекратился. Когда они выкинули меня наружу, в холодную ночь, я порадовалась, что надела на прогулку с Тесси пальто и удобные меховые ботинки…

Простите… Пожалуйста, не обращайте внимания. Это ведь даже не плач, просто выходят наружу скопившиеся боль и напряжение. Плачет мое тело, а не я, если вы понимаете, что я хочу сказать. Вы же понимаете, да? Можно одновременно и плакать, и смеяться — это просто физическая реакция. Сейчас-то я могу чувствовать себя счастливой, правда?

А потом они забили ногами Тесси насмерть, один из них поднял ее тельце и отбросил куда-то в сторону.

Мы шли пешком. Я ничего не видела. Было совершенно темно. Плотная, тяжелая, гнетущая темнота, которая притупляла ощущения и не позволяла держать равновесие. Ледяной ветер толкал и мотал меня из стороны в сторону. Тот первый переход не был долгим. Через подошвы я чувствовала, что иду по камням и песку, затем по мягкой земле и большим каменным плитам с пучками травы на стыках. Через какое-то время дорога пошла вверх. Руки по-прежнему были связаны, и я с трудом сохраняла равновесие, темнота не позволяла ориентироваться. Один раз я споткнулась, не смогла удержаться и врезалась в мужчину, идущего впереди. Он выругался и так сильно пнул меня в щиколотку, что не спасла даже толстая кожа ботинка; боль была такая резкая, что я пошатнулась и упала. Меня подняли за волосы со словами:

— Вставай, графиня. Шевелись! Поднимаясь, я поняла, что мне срочно нужно в туалет, вероятно, то был результат наркоза и холода. Я не могла терпеть ни секунды:

— Мне надо в туалет.

Они оттолкнули меня немного в сторону:

— Давай!

Пальто мешало, надо было еще расстегнуть сбоку молнию на брюках.

— Я не могу! У меня руки связаны!

Они освободили мои руки, но — поздно. Ноги уже были мокрые. И ледяные. Я подумала: «Я не смогу этого выдержать. Меня сломает именно это, а не удары по ребрам». Но взбираться на холм было так тяжело, что я вынуждена была сосредоточиться лишь на том, чтобы не упасть. От усилий мокрые ноги согрелись и, кажется, даже начали подсыхать. Знаю, это звучит странно, даже немыслимо, но среди всего того ужаса и унижений я поддразнивала себя, вспоминая, как взрослые обычно говорят детям: «Что же ты штанишки сначала не сняла?», — и мне захотелось хихикнуть. Наверное, это просто сказалось нервное перенапряжение. Дети. Я так по ним соскучилась. Когда я их увижу?

Ночь мы провели в пещере. Меня заставили долго ползти, прежде чем мы оказались там, где можно было сидеть или стоять на коленях. Но даже стоя на коленях, я упиралась головой в свод.

— Пошарь справа от себя. Там матрац. Я нащупала и почувствовала его запах.

— Заползи на него и ляг на спину. Теперь протяни руку за голову.

Там лежали пластиковая бутылка с водой, пластмассовое подкладное судно, рулон туалетной бумаги.

— Теперь дай мне правую руку.

Я почувствовала, как вокруг запястья защелкнули наручники, цепь от них протянули вдоль левой ноги и обмотали вокруг щиколотки, заперли еще раз и протянули куда-то в глубь пещеры, где, судя по звуку, прикрепили к металлическому крюку или скобе на стене. Но зачем так туго? Что могла я сделать, даже будь она немного свободнее? Куда я могла уйти? Не было никакой необходимости так затягивать.

— Левую давай.

Он что-то положил мне на ладонь, холодное, мокрое и тяжелое, словно мертвое. Я вздрогнула. Он сжал мою руку и подтолкнул ко рту, его пахнущие никотином пальцы оказались прямо у носа.

— Ешь, — приказал он.

Это было мясо, наверное, вареная курица, мокрая и скользкая, от нее сильно несло чесноком. Я вегетарианка, но в тот момент я понимала: лучше не спорить. Это лишь приведет к побоям и вызовет очередной поток оскорблений. Кроме того, у меня нет выбора — я должна есть все, что дают, если хочу выжить. Я откусила от холодной, скользкой мякоти и заставила себя жевать. Прожевала два куска, но проглотить не смогла. Пыталась, но во рту пересохло, и попытка чуть не вызвала рвоту.

— Извините, пожалуйста. Не могу проглотить. Это не из-за еды — она очень хорошая, — наверное, из-за хлороформа. Я просто не могу глотать. Простите.

Как будто на званом обеде кто-то отказывается от добавки: «Что-то не хочется, но право же, это великолепно, нет, в самом деле…» Возможно, мне еще долго не предложат ничего другого, но здесь я была бессильна. Он заставил меня выпить немного воды. Я не смогла открыть бутылку одной рукой (позднее научилась поворачивать пробку зубами), поэтому он открыл сам. Я взяла бутылку — хотя одной рукой даже с этим было трудно справиться, бутылка была из мягкого пластика и полная, — лишь бы не чувствовать запаха никотиновых пальцев.

И тут мне пришло в голову: странно, но Никотиновые Пальцы был со мной в пещере один. Где водитель и человек с переднего сиденья, заявивший, что он главный? Ушли? Вероятно, да. После того как я попила, он повозился вокруг немного и убрался, не сказав ни слова. Я слышала шорох и шуршание одежды, пока он полз к выходу. Я осталась одна, напряженно прислушиваясь, страшась, что один или все они вернутся, снова будут бить, могут изнасиловать меня, пока я в цепях, могут обнаружить мою позорно мокрую одежду, почувствовать этот мерзкий запах, как я ощущаю их вонь. Наверное, я пролежала так не один час, пока не поняла, что они не вернутся. Никто не вернется. Это навсегда. Они могут не спешить требовать выкуп. Если я останусь лежать здесь, связанная, не нужно рисковать и носить мне еду. Меня никто никогда не найдет.

Я не плакала. Думаю, плачут для того, чтобы привлечь внимание, получить помощь и утешение, как вы считаете? Поэтому плачут младенцы. Они не могут ни ходить, ни говорить, не могут попросить еду, если голодны, переодеться в сухую одежду. Они могут только плакать, но они точно знают, что кто-нибудь непременно придет. Я ощущала себя младенцем — все детские проблемы налицо: мне было холодно, одиноко, я была мокрой и голодной. Слегка все-таки всплакнула, но скоро перестала. Зачем?… Никто не придет. Никто не услышит. Меня похоронили заживо, а жизнь шла своим чередом.

Я не возражаю против смерти вообще. Мы все умрем. Но я хочу умереть достойно, чтобы о моих останках позаботились. Хочу, чтобы пришли попрощаться друзья, чтобы могила была усыпана цветами. Как правило, человек не думает о смерти, но, если вынуждают, как это случилось со мной, надо позаботиться о том, как умрешь. Это последнее, что мы совершаем, и конец должен соответствовать тому, что мы сделали в жизни. Знаете ли, у меня было много времени для размышлений, но, хотя вы так терпеливо слушаете, это явно не то, что вам необходимо. Я замерзла… У вас есть еще одеяла? Они ведь из тюрьмы? А впрочем, мне все равно, ведь и я — бывшая заключенная. Благодарю вас.

Та ночь показалась мне самой длинной. Я совсем не спала — сохранялось ощущение, что сон подобен смерти. Если мне суждено умереть в этой пещере, лучше бодрствовать. Я буду изо всех сил стараться жить, даже в цепях, в темноте. В конце концов, мозг продолжает работать, а еще говорят, что смерть от голода не мучительна — ослабеваешь так, что уже ничего не чувствуешь.

Что меня действительно угнетало — это темнота. Полная темнота. Дело не только в недостатке света, а в том, что тьма поглощает тебя, от нее не уйти, она будто живая. Через какое-то время начинаются видения, мозг что-то изобретает, потому что не получает ни малейшей информации. Вокруг танцуют какие-то светящиеся червячки, появляются странные призрачные фигуры, вырастают до невероятных размеров. От них некуда бежать. Абсолютная тишина тоже играет злые шутки, она заставляет придумывать звуки, голоса — что угодно, лишь бы заполнить пустоту.

Я попыталась успокоиться, подумать о своей жизни и попрощаться с ней. Наверное, я пыталась восстановить утраченное чувство собственного достоинства, но это было невозможно, мысли путались, изводили и смущали. К тому же я задыхалась. Как велика эта пещера? Сколько еще воздуха в ней осталось? А вдруг они завалили вход? Смерть от удушья — это худшее, что я могла вообразить. Я не страдаю клаустрофобией, но вот плавать долго, например, не могу: боюсь задохнуться, если опущу лицо в воду. Сын всегда смеялся, что, когда я плаваю, голова храбро торчит вверх, словно у утки, и часто передразнивал, двигаясь за мной и копируя движения.

Именно страх перед удушьем заставил меня двигаться, я села, опираясь на левую руку, и стала ощупывать пространство вокруг. Это помогло; оказалось, я в силах преодолеть всепоглощающую темноту заключения с помощью рук. Я могла дотронуться до стены пещеры позади, там, где стояла вода и все остальное, могла дотянуться до потолка, но впереди и вокруг меня было пусто. Я подалась вперед и ощутила слабый поток воздуха. Если есть доступ воздуху, значит, может проникать и свет.

Я отползла обратно на матрац и легла, чтобы подумать. Немного успокоилась. Мысли изгнали видения, порожденные немой темнотой. Любые действия, простое ощупывание неровных поверхностей успокаивали. Я смогла даже воспользоваться судном, держа его, довольно неловко, левой рукой, потом отодвинула судно подальше и взяла бутылку с водой. Это было нелегко, вода пролилась на матрац, но я справилась, мне удалось немного попить. Хотя я замерзла, во рту было горячо и сухо, как при лихорадке, и я испытала такое наслаждение, словно это было прекрасное белое вино. Я пила, чтобы чем-то занять себя, но обнаружила, что меня действительно сильно мучает жажда после длительного перехода и долгих часов страха. Пила с удовольствием и из-за вкуса воды, и из-за того, что она означала. Если меня бросили умирать — зачем оставлять воду? Да и судно тоже, и туалетную бумагу?

Если вам трудно понять, как много может значить крошечный глоток воды, то, конечно, еще труднее поверить, с каким нетерпением я ждала возвращения похитителей. Я сама с удивлением осознала это, когда забрезжил рассвет. Сначала я заметила слабое очертание собственной руки, потом призрачные тени камней вокруг, огромную металлическую скобу, к которой меня приковали, выход. В пещере не было по-настоящему светло, но, если я могла различать все эти предметы, значит, снаружи был солнечный день. Ощутив прилив энергии, я передвинулась за матрац и плоским камнем нацарапала кое-что на стене. Лео поймет, и это убедит его, что писала именно я. Царапала низко, чтобы можно было прикрыть небольшой кучкой камней. И тут услышала голос от входа.

— Лежать! — приказал он. Я оцепенела.

— Ложись на матрац лицом вниз!

Я повиновалась, и кто-то вполз в пещеру. Я услышала, как что-то резали и рвали.

Меня приподняли, на оба глаза прилепили по большому пластырю, закрепив их длинной широкой липкой лентой от виска к виску. Это был не Никотиновые Пальцы. Я узнала голос человека, который кричал в машине: «Я отвечаю за товар!» Попыталась дотронуться до его рук — их размер дал бы мне представление о его росте, — но он ударил меня так, что я упала лицом на матрац.

— Не пытайся корчить из себя сыщика! И не шевелись, пока тебе не позволят. Если расчувствуешься, не советую плакать: под пластырем будет жечь так, что завизжишь.

Они знали свое дело. Он расковал меня. Я хотела повернуться и растереть запястье и лодыжку, но не посмела.

— Становись на четвереньки и ползи за мной.

Я поползла. У входа кто-то вытянул меня наружу и поставил на ноги. Порыв ледяного пронизывающего ветра, уныло завывавшего вокруг, чуть не затолкал меня обратно. Я ощущала огромное пространство, окружавшее меня, запах снега и даже под пластырем чувствовала ослепительный свет.

— Ах ты, мать твою!

— И что же теперь делать?

— Заткнись! Да заткнись же ты!

Главный сердился и, пожалуй, даже паниковал. Я легко узнала его голос, но не была уверена насчет второго, который спросил: «И что же теперь делать?» Возможно, это водитель. Во время поездки он молчал. Флорентийский акцент, сильный и грубый.

— Вы ошиблись, да? Вам ведь нужна не я: недостаточно богата…

Оплеуха.

— Закрой свой поганый рот! Дай левую руку. — Я протянула руку. — Потрогай это, я сказал, пощупай! И не висни, чтобы помочь себе. Просто держись за него, когда идешь. Если он остановится — ты останавливаешься тоже. Когда он трогается — ты за ним. Пошевеливайся! — Он ткнул меня чем-то, похоже, дулом ружья.

Я ощупала грубую парусину рюкзака, который нес впереди главный. Постаралась сделать, как мне велели, и шла, легко прикасаясь к рюкзаку левой рукой. Снег хрустел под ногами. Я знала, что мы где-то очень высоко: не только из-за снега, но и потому, что жалобный вой ветра раздавался снизу, а не сверху. Мы двигались по очень узкой каменистой тропке, которая круто обрывалась справа. Ботинки не подходили для такой грубой дороги, и я постоянно спотыкалась о камни, торчавшие из жесткого наста. Как я могла сохранить равновесие, только лишь дотрагиваясь до рюкзака? Я сразу же врезалась в идущего впереди человека и услышала: «Не висни на мне, сука!» Меня отпихнули и сильно ударили в спину.

— Иди сама! Не тяни за рюкзак и не пытайся, падая, схватиться за кого-нибудь из нас или получишь по морде этим. — Он ткнул дулом ружья мне в щеку, затем вернул мою руку на рюкзак. — Шагай!

Честное слово, я упала совсем не нарочно! Но я промолчала, опасаясь очередного удара. Я хотела поговорить. Хотела спросить, зачем они делают это со мной. Я недостаточно богата. Почему на моем месте не оказался кто-то действительно состоятельный, кто никогда не боролся, кому все далось легко? Возможно, таких людей они имеют право ненавидеть и наказывать. Но не меня, не меня! Я хотела рассказать им, как бедна я была, как много и тяжело работала, чтобы мои дети ни в чем не нуждались. Неужели я не заслужила хотя бы несколько лет покоя между нищетой и достатком? Как глупо и смешно, что меня похитили раньше, чем я рассчиталась со всеми долгами!

Но я не осмелилась произнести все это вслух. Какой смысл? На меня уже повешен ярлык «богатая сука», и я останусь с этим ярлыком для успокоения их совести. Это правда, клянусь. Вы и представить себе не можете, какие проповеди читали они мне неделями, какие оправдания находили для своей жадности и жестокости.

Так что я предпочла идти молча. От ходьбы тело под теплым пальто взмокло, но голова и особенно уши ужасно мерзли. Я больше не чувствовала рук — а должна была держаться за рюкзак. Мне было не до разговоров. Я старалась хоть время от времени согревать одну руку в кармане, но тут же теряла равновесие и соскальзывала с тропинки, ощущая всем телом пропасть. Каждый раз, когда я спотыкалась, меня ругали и били. Мы шли целый день и, кажется, все время вверх, ни разу не остановившись для отдыха. Я знала, что они нервничают и боятся. Что-то было не так. Что могли значить их слова, когда они рассмотрели меня при свете утра? Возможно, я была права: они совершили ошибку и похитили не того человека. Возможно, они проведут меня по кругу, заметая следы, и в конце концов оставят где-нибудь недалеко от жилья. Я не видела их лиц и не смогу их опознать. Значит, им ничто не угрожает.

Не останавливаясь, шедший за мной человек потянулся через меня, достал из рюкзака своего товарища пластиковую бутылку с водой и вложил мне в правую руку.

— Давайте остановимся, — попросила я, — боюсь упасть.

— Шагай!

Я глотнула немного воды, но желудок взбунтовался, я поперхнулась, и вода потекла по подбородку. Я ведь так давно ничего не ела. Он дал мне ломтик черствого хлеба и кусок пармезана. Это было вкусно, особенно сыр, соленый и твердый. Но желудок отказывался принимать что бы то ни было, и я не сумела проглотить ни кусочка. Я пыталась, я поверить не могла, что психологическое состояние может так влиять на главные физиологические потребности. Разве не должно быть все наоборот? В конце концов я просто оставила прожеванную пищу во рту и ждала, пока она совсем размокнет и стечет капля за каплей по пищеводу. Проделала так шесть или семь раз, пока все не съела, и, когда предлагали, старалась пить больше воды. Надо беречь силы. К тому времени я была уверена, что они ошиблись и отпустят меня. Я приказала себе подчиняться им во всем: едва касалась рюкзака левой рукой, еще ниже опустила голову и нащупывала дорогу ногами, стараясь не споткнуться, чтобы не разозлить их, а главное — чтобы не пораниться, ведь мне придется довольно долго идти одной, когда меня освободят.

Я остановилась, когда остановился Рюкзак. Я слышала, как удаляются по тропинке его шаги, — он отошел по нужде. Второй приставил мне ружье к спине. Не знаю, куда, по его мнению, я могла убежать, — я покорно стояла, опустив голову, до возвращения Рюкзака. Тот вновь встал впереди меня, Ружье вернул мою руку на прежнее место и тоже отошел по нужде. И только тогда я поняла, что с нами нет Никотиновых Пальцев. Я подала знак, что тоже хочу в туалет.

— Садись прямо здесь. Слева.

Справа все еще обрывался круто вниз склон — можно было упасть. Я прикрывалась пальто, изо всех сил стараясь не шлепнуться и не намочить полы. Ничего не видела, но чувствовала себя ребенком, который, хотя ему уже невтерпеж, боится уколоться о шипы, обжечься крапивой, порезаться осколком. Однако вокруг не было ничего, кроме короткой колючей травы, припорошенной снегом, да ледяного ветра, пробиравшего до костей.

От одной мысли, что меня освободят, в голове прояснилось и мозг начал бешено работать. Мы, должно быть, взбирались на холм или гору, и все это время обрыв был справа от нас — значит, мы не меняли направления. В таком случае, это было не просто движение по кругу. Я решила, что мы обогнем холм, в какой-то точке повернем назад, пройдя достаточно долго, чтобы сбить меня с толку, и спустимся вниз. Можете представить мою радость, когда мы стали снижаться. Я была права!

Они намеревались избавиться от меня. Я хотела кричать от восторга! Произошла ошибка, сегодня я буду дома, приму горячий душ, устроюсь в углу дивана рядом с Лео и Катериной. Посмотрю телевизор, смогу позвонить друзьям, позвонить Патрику! Возможно, он уже прилетел, если сел на первый же самолет из Нью-Йорка сразу после того, как узнал… Знает ли он? Моя кровать, моя любимая спокойная комната. Происходящее не имеет значения. Это ошибка. Это скоро кончится.

Рюкзак остановился. Вот оно! В ожидании инструкций я воображала, что недалеко дорога, может быть, заправочная станция или какой-нибудь придорожный супермаркет. Представляла, что скажу людям, чтобы они не подумали, что я сумасшедшая, ведь я появлюсь ниоткуда, даже без мелочи на телефон. Возможно, в газетах еще ничего не писали… Как долго я отсутствовала? Мне кажется, прошли недели, но…

— Здесь?

— Из винтовки давай, а не из этой пукалки.

В ушах зазвенело, сердце бешено заколотилось. Это был голос Рюкзака. Они не собираются меня отпускать, они меня убьют. Но паники я не почувствовала. Внутри не было ничего, кроме огромной волны печали. Я подняла лицо к небу, пусть и не видя его. Ружье стукнул меня по голове, а Рюкзак произнес:

— Давай!

Какая-то возня, передернули затвор. Я ждала, опустив голову. Грянул выстрел. Что-то чиркнуло по лицу и упало возле ног, затем еще и еще раз.

Треск выстрелов все еще звучал в голове, когда вдалеке эхом прозвучал ответный. Рюкзак сказал:

— Все нормально.

Ружье положил мою руку обратно на рюкзак и толкнул меня в спину:

— Шагай.

Они не убили меня. И не отпустили. Они подали сигнал и получили ответ. И если они сигналили выстрелами, значит, мы в такой глуши, так далеко от какой бы то ни было цивилизации, гостиниц, жилья, что они могли ничего не бояться. С виска капала кровь, возможно, от удара пистолетом.

Кошмар продолжался.

Дорога изменилась, идти стало труднее. Долгое время мы пробирались через невысокий колючий кустарник, и я слышала, как Рюкзак орудовал мачете, иначе нам бы и шага не удалось сделать. Последняя часть пути оказалась самой тяжелой. Вероятно, это было место настолько плотно заросшее кустарником, что в нем был прорублен туннель. Пришлось несколько часов ползти. Нестерпимо болели спина и ноги, непривычные к такой нагрузке и неудобной позе. Шипы царапали голову, лицо, руки, колени. Глубоко в ладони застряла заноза. Пришлось остановиться.

— Пожалуйста, мне надо посмотреть…

— Заткнись. Двигайся, — прозвучало в ответ на мою просьбу шепотом, как обычно. Словно из боязни. Почему? Сначала они стреляют из винтовок, потом шепчут. Чего им здесь бояться? Я избавилась от впившейся в ладонь острой веточки, оставив колючки торчать, и мы двинулись дальше.

Вскоре я почувствовала, что Рюкзак остановился. Наверное, мы выбрались на открытое пространство. Ружье толкнул меня вперед, другая пара рук подхватила, сковала мои запястья цепью и посадила на землю под дерево. Цепь натянули, обвили вокруг ствола, и я почувствовала запах нового человека — затхлый жирный запах мясной лавки (это одна из причин, по которым я не ем мяса).

Скрип шагов удалился, я сидела тихо как мышь и прислушивалась. Я не могла ни видеть, ни прикасаться к предметам, поэтому мозг был занят исключительно звуками. Сначала голоса звучали приглушенно. Наверное, они не хотели, чтобы их слышали, но началась перебранка, и я различила сардинский акцент. Я не понимала смысла, но, похоже, оказалась права: Ружье и Рюкзак боялись людей, которые ждали их здесь. Когда спор прекратился, я услышала, как Ружье и Рюкзак уходят, с треском продираясь через туннель в кустарнике.

Кто-то приблизился и начал разматывать цепь. Освободившимися руками я стала растирать онемевшие запястья. Но цепь вновь сковала — на этот раз лодыжку, послышался щелчок замка.

Голос прошептал:

— Повернись направо и встань на четвереньки. Я уже научилась быстро повиноваться, чтобы избежать побоев. Колени и руки нестерпимо ныли после туннеля, однако я не протестовала. Эти новые люди могли быть еще более жестоки.

— Ползи вперед. Перед тобой палатка. Влезай внутрь и ложись. Не вздумай хвататься за шест, чтобы встать, — все рухнет. — Это говорилось шепотом, но не из страха, как делали Рюкзак и Ружье, а чтобы изменить голос.

Я разозлилась: не настолько я глупа, чтобы тянуть за шест. Все же, заползая в палатку, нечаянно его задела и немедленно получила жестокий удар в зад. Должно быть, он был в тяжелых ботинках — острая боль пронзила и без того измученное тело. От несправедливости слезы выступили на глазах, и их тут же словно огнем обожгло, я стала хватать ртом воздух. А ведь меня предупреждали. Я пыталась проглотить слезы и обратить обиду в злость. Я не тянула за шест. Это была не моя вина. Как бы я ни старалась все сделать правильно, они все равно бьют меня. Я легла в палатке и услышала, как он тоже вползает внутрь.

— Снимай ботинки, — услышала я, подчинилась, хотя сделать это было непросто. — Дай левую руку.

Цепь натянулась, щелкнул второй замок, и запястье оказалось прикованным к лодыжке. Мясник — вот он кто! Я ненавидела его за то, что он бил меня без причины и цепь стянул гораздо туже, чем это было необходимо, — запястье нестерпимо болело. Умоляла его снять обжигающий пластырь с моих глаз, но он отказался. Почему? Мы находились в такой глуши, что они не боялись стрелять из ружей. Как могла я убежать? Я сидела в палатке, понятия не имела, где нахожусь, а на них наверняка были лыжные маски.

Казалось, он прочел мои мысли — как часто он делал это раньше? — и прошептал:

— Можешь сделать это сама. Я обрадовалась, что он не прикоснется ко мне.

Затаила дыхание, с ужасом подумала о бровях и ресницах и оторвала длинную верхнюю полосу. Потом приподняла уголок одного пластыря. Боль — странная штука. Все дело в том, во имя чего ее испытываешь. Ведь женщины удаляют волосы на ногах горячим воском, а мука деторождения может совершенно истощить силы. А вот жестокое обращение или пытка превращают те же мучения в невыносимые. Когда я наконец сорвала пластыри и обнаружила на них свои брови и ресницы, то поняла, что, если хочу выжить, должна пересмотреть свое отношение к боли.

Как я и ожидала, Мясник был в черной лыжной маске — крупный человек, заполнивший собой маленькую палатку.

Он прошептал:

— Все, что тебе нужно, — позади тебя. — Выбросил мои ботинки наружу, вылез сам и застегнул молнию палатки.

Я осталась одна и осторожно села, стараясь не шуметь. Мне велели лечь, но сейчас, когда они меня не видели, я слегка осмелела. Поискала часы, но, должно быть, их сняли в машине, пока я лежала без сознания. В палатке, маленькой и низкой, даже сидеть можно было лишь посередине. На полу валялись спальный мешок и старая диванная подушка в цветочек. Я взяла подушку и понюхала. Всю жизнь я была чрезвычайно чувствительна к запахам. Еще ребенком возвращалась домой от друзей и спрашивала: «Мама, почему в доме Дебби так странно пахнет?» — «Чем пахнет?» — «Не знаю… Мне не понравилось». — «У каждого дома свой запах». — «У нашего нет». — «Есть. Ты просто привыкла и не замечаешь».

А дом Пэтси пах теплыми пирогами и глаженым бельем. Мне это нравилось.

От подушки исходил всего-навсего запах пыли. Какое счастье! Ведь мне же на ней спать. Сзади, как и сказал Мясник, лежала куча вещей: восемь рулонов туалетной бумаги в упаковке, дюжина пластиковых бутылок с водой, дешевые тонкие бумажные полотенца. Рядом со мной, справа, находилось судно и начатый рулон туалетной бумаги.

Снаружи донесся какой-то шум. Я затаила дыхание и прислушалась. Похоже, они рубили и таскали сучья. Треск наверху заставил меня поднять голову. Я поняла, что палатку маскируют кустарником. Несомненно, они и себе готовили тайное убежище. Звуки раздавались совсем близко, и мне показалось, что они расчищали небольшую площадку. Когда шаги приблизились к палатке, я легла. Палатку открыли.

— Ползи сюда.

Рука втолкнула внутрь оловянный поднос. На нем лежали хлеб и, к моему ужасу, остатки курицы. Рюкзак и Ружье захватили ее с собой! Невероятно, но я ощутила вину. Богатая стерва. Даже если бы я не была вегетарианкой, обглоданный кусок вчерашней курицы я выбросила бы без раздумий, а в тяжелые времена пустила бы в суп или ризотто.

Несмотря на стыд и стремление выжить, съесть эту гадость я не смогла. Желудок протестовал, у меня началась отрыжка. Боясь наказания, я поступила, как ребенок: разломала холодную скользкую курицу и спрятала в куске туалетной бумаги. Потом взяла толстый ломоть черствого хлеба и начала его рассасывать, запивая водой. Что мне оставалось делать?

Показавшаяся ненадолго рука потянула поднос, и голос прошептал:

— Умойся, вытрись бумажным полотенцем и передай поднос сюда.

Я воспользовалась случаем, зубами вытащила занозы и промыла самые страшные царапины. Вода приятно холодила руки. Лишь когда поднос исчез, я сообразила, что могла бы выбросить спрятанные куски курицы вместе с бумагой, но было уже поздно.

— Воспользуйся судном и выставь его наружу. Потом залезай в спальный мешок. Шевелись, у нас еще много работы.

Я поступила, как мне велели. Застежка палатки опустилась.

Влезть в спальный мешок оказалось очень непросто. Мне удалось засунуть туда скованную ногу, однако пальто мешало забраться внутрь. После долгих стараний я сняла пальто, влезла в мешок и положила пальто сверху. Молния открылась, и судно впихнули назад. Меня так измучили борьба со спальным мешком и дневной переход, что я сразу заснула.


Содержание:
 0  вы читаете: Фамильные ценности Property of Blood : Магдален Нэб  1  2 : Магдален Нэб
 2  3 : Магдален Нэб  3  4 : Магдален Нэб
 4  5 : Магдален Нэб  5  6 : Магдален Нэб
 6  7 : Магдален Нэб  7  8 : Магдален Нэб
 8  9 : Магдален Нэб  9  10 : Магдален Нэб
 10  11 : Магдален Нэб  11  12 : Магдален Нэб
 12  Использовалась литература : Фамильные ценности Property of Blood    



 




sitemap