Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Побочный эффект : Рэймонд Хоуки

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Реймонд Хоуки

Побочный эффект

Роман

Перевод с английского Н.Емельянниковой и А.Тимофеева

В сборник включены произведения писателей, работающих в жанре политического детектива. "Побочный эффект" Реймонда Хоуки - остросюжетное повествование о западном мире, где в жертву соображениям выгоды приносится даже человеческая жизнь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц

Словарь крылатых слов и выражений

1

Клэр Теннант сидела перед зеркалом за туалетным столиком и, подобрав длинные, до плеч, волосы, пыталась представить себе, хорошо ли ей с короткой стрижкой. Пожалуй, неплохо, решила она, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Ей к лицу короткая стрижка; к тому же будет видно, что шея у нее длинная и стройная, а главное - станет прохладнее, гораздо прохладнее.

Теплая погода, вдруг пришедшая на смену изнурительно суровой зиме и дождливо-ветреной весне, вначале была встречена с восторгом. В Лондоне воцарилась чуть ли не праздничная атмосфера, и Клэр, ставшая от загара цвета жженого сахара, заново открыла для себя удовольствие сидеть босой за рулем спортивной машины, ужинать при свечах на террасах с видом на реку и спать под простынями, а не под одеялом.

Но по мере того, как один безоблачный, безветренный день сменялся другим, жара в городе, где кондиционер в квартире - все еще большая редкость, сделалась невыносимой. Вскоре Клэр заметила, что днем ее тянет в постель, а ночью она не может уснуть. Работалось с трудом - Клэр была внештатным художником-оформителем, - и в надежде хоть немного расслабиться она снова начала курить, что отбивало аппетит, без того нарушенный жарой. Она всегда весила немного, а тут стала худеть, и ее постоянно мучили головные боли.

Клэр сделалась раздражительной, что было вовсе не в ее характере, такой раздражительной, что Майкл Фицпатрик, журналист, работающий в научно-популярном жанре, - они жили вместе - заметил как-то: уж не объясняется ли ее состояние тем, что она стала острее обычного чувствовать наступление женского недомогания. "Такая мысль могла прийти только ярому женоненавистнику", - огрызнулась она.

Майкл напомнил ей, что в течение последних недель в основном не она, а он занимался покупками, готовил и убирал. В ответ она обвинила его в том, что делал он это с единственной целью - заставить ее почувствовать себя виноватой. Глупости, сказал он, и хотя она знала, что он прав, тем не менее окончательно разозлилась.

"Значит, я еще и дура? - крикнула она. - В таком случае, чем скорее я уберусь отсюда, тем будет лучше".

Она решительно отрицала, что ее несдержанность вызвана не просто переутомлением, но с Майклом помирилась. Однако случай этот заставил ее задуматься. Да, такая раздражительность наверняка объясняется обычным женским недомоганием, но она не сомневалась, что причина не только в этом. Никогда прежде она не чувствовала себя так отвратительно, да к тому же задолго до положенного срока. Не верила она и тому, что ее самочувствие связано каким-то образом с жарой. Раньше с приходом тепла она расцветала. Нет, решила она, с ней что-то неладно, и, когда ее постоянный врач не сумел поставить диагноз, обратилась в Институт профилактической медицины, где проводили диспансерное обследование пациентов. Заведение это находилось в северной части Лондона.

Однако, договорившись о приеме, она начала спрашивать себя, зачем ей все это. Не стала ли она после смерти матери, которая умерла от рака полтора года назад, чересчур мнительной? И не потому ли решила потратить столько денег на обследование, в котором на самом деле нет нужды? Чем больше она размышляла, тем больше убеждалась, что причина именно в этом. Потому-то она и обратилась в институт, а не в более доступный медицинский центр Объединенной ассоциации английских врачей (институт, где-то вычитала она, проводит более тщательное обследование, нежели центр) и потому ни словом не обмолвилась Майклу.

Недовольная собой, она посмотрела на часы: а не позвонить ли сейчас в институт и не отказаться ли от визита? Нет, слишком поздно, решила она.

В конце концов, каждый имеет право на диспансеризацию раз в год. И, подобрав волосы за уши, она принялась массировать лицо увлажняющим кремом. Кроме того, раз она сейчас чувствует себя гораздо лучше, ей не составит труда выполнить в будущем месяце дополнительный заказ и расплатиться за обследование.

Из стоявшего рядом транзистора донесся сигнал времени: восемь часов утра.

- Майк, новости передают! - крикнула она.

Дверь из примыкавшей к спальне ванной комнаты распахнулась, и на пороге появился еще мокрый после душа, с полотенцем вокруг бедер Майкл. У него был поджарый мускулистый торс человека, который, хотя и не стремится к физическому совершенству, однако тщательно следит за тем, чтобы держать себя в форме. Мужественные черты его лица под шапкой темных волос, которые он энергично вытирал вторым полотенцем, и веселые добродушные умные серые глаза не оставляли сомнений в том, что он - ирландец, хотя черты лица его были скорее испанскими, что, впрочем, довольно часто встречается среди ирландцев.

"Итак, поговорим о выдвинутом президентом законопроекте по контролю за продажей огнестрельного оружия, - объявил радиокомментатор, перечислив темы последних известий. Майкл перестал вытирать голову и, прислонившись к дверной притолоке, с любопытством, как и положено журналисту, вслушался. Вот с каким историческим заявлением выступил вчера вечером по телевидению перед миллионами американцев президент страны:

"Добрый вечер! - чуть пришепетывая, заговорил президент с характерным для него южным акцентом. Из всех президентов со времен Дж.Ф.Кеннеди он был самым любимым персонажем пародистов. - Многие из вас уже знакомы с представленным ФБР ежегодным докладом о состоянии преступности в нашей стране и обеспокоены тем, что за прошлый год количество серьезных преступлений выросло на двадцать процентов.

Но куда более тревожным является другое: как стало известно, значительно возросло по сравнению с прошлым годом использование огнестрельного оружия при совершении преступлений - ни много ни мало на сто сорок процентов.

Уже многие годы опросы общественного мнения показывают, что абсолютное большинство наших граждан высказалось в пользу введения более строгих законов по контролю за продажей оружия. Однако всякий раз против этого выступало небольшое, но крепко организованное меньшинство, готовое любой ценой увековечить существующее положение дел, несмотря на то что при этом страдают люди.

Такова, друзья мои, ситуация, с которой мы не можем и не должны мириться.

Именно по этой причине я, как только конгресс после летнего перерыва возобновит свою работу, намерен внести на обсуждение законопроект об обязательной регистрации огнестрельного оружия и специальном разрешении на владение им"".

Майкл и Клэр обменялись разочарованным взглядом. Уже давно у Майкла не было мало-мальски интересного задания, и хотя оба знали, что завтрашние газеты будут целиком посвящены обсуждению законопроекта, тем не менее были уверены, что ни одна редакция не обратится к нему с просьбой рассмотреть эту проблему с научной точки зрения.

Уныло пожав плечами, Майкл направился обратно в ванную - делать нечего, придется убить еще один день на поиски информации о последствиях обрушившейся на город жары.

Клэр выключила радио и подошла к шкафу. Платье ей надевать не хотелось, а в джинсах будет слишком жарко. В конце концов она остановила свой выбор на песочного цвета коротких брюках с жакетом и коричневой трикотажной кофточке. Она оделась, сунула ноги в босоножки и, стуча каблуками, спустилась по чугунной винтовой лестнице в гостиную. В залитой солнцем комнате с выкрашенными белой краской стенами, где было рабочее место Клэр, стояли кульман, планшет и бледно-зеленые шкафчики, какими пользуются в канцеляриях, а также две обитые вельветом кушетки и обеденный стол со стульями. Одну стену занимали три огромных окна, а противоположную украшали полки с книгами и научные приборы прошлых веков в футлярах из красного дерева с медью Майкл начал собирать их еще студентом. Над полками Клэр развесила всякую всячину, которая в разное время и по разным причинам привлекла ее внимание: засохшие цветы, куски плавника, образцы труда викторианских печатников, афиши мюзик-холла, чучело щуки в стеклянном ящике и большие школьные часы, починить которые стоило дороже, чем купить.

Подняв лежавшие возле двери газеты и письма, она пошла на кухню готовить завтрак.

Начал закипать кофе, и тут она услышала, как по лестнице спускается Майкл. Она отложила письмо, которое читала, собираясь сказать ему, куда и зачем идет, но, прежде чем открыла рот, зазвонил телефон. Звонил редактор отдела новостей в газете, где работал Майкл.

- Тед, - передавая Майклу трубку, сказала она.

Она выключила кофейник и принялась разливать кофе. По-видимому, что-то случилось и Майклу предстоит куда-то ехать, но ничего толком она понять не могла. Положив в кофе сахар, она налила сливок и протянула чашку Майклу.

Майкл улыбнулся - спасибо! - и сделал глоток.

- Значит, билет на одиннадцатичасовой рейс мне обеспечен? - спросил он. Говорил Майкл негромко, дублинский акцент его был едва заметен. - Ладно, как прилечу, сейчас же тебе позвоню.

Он бросил трубку на рычаг и встал.

- Проклятье! Знаешь, что им нужно от меня? Всего-навсего, чтобы я летел в Белфаст!

- В Белфаст? - Открыв холодильник, Клэр достала яйца и молоко. - Зачем?

- Наш корреспондент там сегодня на рассвете попал в аварию. Они хотят, чтобы я поработал, пока он не выйдет из больницы.

- Пока не выйдет из больницы? А он серьезно пострадал?

Майкл засучил рукава рубашки.

- Довольно серьезно. Говорят, пролежит самое меньшее десять дней.

- Ой! - Клэр явно расстроилась. - Значит, придется снова отложить ужин с Джуди и Джином!

- Можешь поужинать с ними и без меня!

- Ну, это совсем не то. - Клэр разбила яйца и вылила их в миску. - И потом, почему ехать должен именно ты?

- Потому что большинство сотрудников в отпуске, и, кроме того, известно, что в Дублине я - свой человек. Да и, по правде говоря, здесь я сейчас даже на жизнь не зарабатываю. - Майкл взглянул на часы. - О господи! - воскликнул он, хватая пиджак. - Мне ведь еще надо уложить вещи!

- Помочь тебе? - спросила она, вытирая руки бумажным полотенцем.

Майкл проглотил остатки кофе и отрицательно покачал головой.

- Нет, спасибо. Лучше попробуй поймать мне такси, - сказал он, ставя чашку в мойку.

Когда через пятнадцать минут Майкл спустился вниз, чтобы ехать в аэропорт, у дверей уже стояло такси. Он поцеловал Клэр на прощанье, и она, вдруг почувствовав себя ужасно одинокой, вернулась домой ждать, когда придет время идти в институт.

2

Клэр закончила обследование в Институте профилактической медицины в половине второго дня. В Нью-Йорке в это время часы показывали половину девятого утра, и лимузин, на котором Фрэнк Манчини выехал из своего особняка на Саттон-плейс, только что остановился у входа в "Эльдорадо-Тауэр".

В сопровождении двух телохранителей, у которых на манер агентов секретной службы были крошечные слуховые аппараты в ушах и микрофоны в рукаве пиджака, Манчини вошел в заполненный людьми вестибюль и направился к служебному лифту, которым пользовалась только администрация. Это был рослый, могучего телосложения человек, со стриженными ежиком седеющими волосами, упрямым, прорезанным глубокими морщинами лицом и глазами, прикрытыми тяжелыми веками. От него, казалось, исходили флюиды недоброжелательности.

- С возвращением вас, мистер Манчини! - вскинул руку к козырьку, почтительно приветствуя его, лифтер. - Как себя чувствуете?

- Прекрасно. - Манчини вошел в кабину и тотчас повернулся к лифтеру. Долго я буду ждать? - зарычал он. - Поехали!

- Есть, сэр!

Лифтер нажал кнопку, и дверцы сомкнулись. Люди в лифте стояли и молча смотрели, как на табло вспыхивают и гаснут номера этажей. На шестидесятом этаже зажужжал зуммер, и дверцы раздвинулись, выпуская ехавших в устланный толстым ковром вестибюль административного этажа.

Их встретила секретарша, предупрежденная охранником из нижнего вестибюля.

- Где они? - буркнул Манчини, лишив ее возможности произнести тщательно отрепетированную приветственную речь.

- Заканчивают завтрак в нашем кафетерии, - ответила она, еле поспевая за ним.

- Передайте, чтобы сейчас же явились! - Манчини прошел мимо постамента, на котором высился бронзовый бюст Эрнеста Хемингуэя, и распахнул двойные двери в свой кабинет. - А затем позвоните доктору Зимински и попросите его заехать вечером ко мне.

Комната, куда он вошел, была невероятных размеров и обставлена в стиле, который, как и выцветшие джинсы и расстегнутая рубашка, словно сшитая из лоскутков, должен был подчеркивать, что перед вами настоящий мужчина, крутой и неуступчивый. Стены были отделаны панелями из тика, перед гигантского размера камином лежал ковер из буйволовой шкуры, а по обе стороны от него стояли два черных кожаных дивана. Над камином, рядом с экспонатами из не имевшей цены коллекции старинного огнестрельного оружия, висела голова льва, которого Манчини убил на охоте в Восточной Африке, - стеклянные глаза хищника угрожающе щурились, пасть разверзлась в безмолвном рыке. Орехового дерева стол для заседаний был такой длины, что на нем вполне мог бы сесть небольшой самолет, а на противоположной стене красовались трофеи иного рода - фотографии, на которых Манчини был запечатлен со всеми знаменитостями восьмидесятых годов двадцатого столетия.

Сын печатника-эмигранта из Милана, Манчини после окончания школы изучал химическую технологию в Политехническом институте в Бруклине, а получив диплом, поступил на работу в отдел исследований и перспективного развития крупной полиграфической фирмы в Филадельфии, где изобрел новый способ печатания цветных снимков, так что они казались объемными. Он оставил службу, запатентовал свое изобретение и вернулся в Нью-Йорк, а там на деньги, полученные от знакомых членов мафии, быстро смекнувших, какую прибыль может дать порнографический журнал с объемными фотографиями, сделал макет первого номера журнала под названием "Эльдорадо". Название это оказалось пророческим, ибо желания читателей разжигали не только объемные фотографии обнаженных девиц, но и объемная реклама дорогостоящих товаров. Мебель, стереофоника, спортивное снаряжение, машины, одежда, напитки - все это выглядело весьма заманчиво на объемных снимках в "Эльдорадо", что очень быстро раскусили рекламные агентства с Мэдисон-авеню.

Первый выпуск журнала тиражом в пятьсот тысяч экземпляров был распродан почти немедленно, однако помещенные в нем объемные фотографии обнаженного тела произвели такое впечатление, что в течение недели против Манчини было возбуждено более ста судебных исков.

С характерной для него наглостью он опубликовал в газетах обещание возместить ущерб, причиненный любому владельцу газетного киоска за торговлю "Эльдорадо", и одновременно отдал распоряжение допечатать журнал, увеличив его тираж в три раза.

И этот тираж разошелся тут же, в затем в течение года "Эльдорадо" полностью овладел читательским рынком, состоявшим в основном из молодых людей при деньгах. В одних лишь Соединенных Штатах расходилось ежемесячно в среднем около восьми миллионов экземпляров.

Остановить Манчини было невозможно, и за несколько лет он стал владельцем не только журналов, но и газет, теле- и радиостанций, а также киностудии и компании по прокату фильмов.

Манчини принадлежал к правому крылу республиканской партии и, не теряя времени даром, использовал свою империю в качестве палки, которой нещадно лупцевал администрацию демократов. Сначала это их только раздражало, но по мере того, как Манчини нагнетал напряжение, раздражение сменилось злостью, а злость - гневом. Вскоре он почувствовал, что и администрация давит на него. В Федеральную комиссию по связи были поданы требования о лишении его права владения телевизионными станциями в трех штатах; на него напустили ревизоров из налоговой службы, предъявивших ему обвинение в нарушении закона о продаже ценных бумаг и биржевых акций, а также в злоупотреблениях при рассылке почтовых отправлений.

А затем, как раз тогда, когда он наслаждался в Мексике медовым месяцем со своей третьей женой, ему вручили вызов в сенатскую подкомиссию по расследованию организованной преступности.

Хотя Манчини постоянно хвастался тем, что в жизни своей ни одного дня не болел, холестерин понемногу начал скапливаться на стенках двух разветвленных пучков сосудов, питающих его перегруженное работой сердце. Как только самолет, на котором он летел в Вашингтон, поднялся в воздух, тромб (образовавшийся вследствие сложного биохимического взаимодействия между тромбоцитами и отложениями холестерина) заблокировал верхнюю правую сердечную артерию, лишая сердце кислорода и необходимых питательных веществ.

Сначала Манчини решил, что боль под ложечкой - это не что иное, как несварение желудка, вызванное наспех съеденным ужином, где было немало chile verde и frijoles*, но, поскольку боль захватила левое плечо и опустилась вниз по руке, его осенила страшная догадка: инфаркт миокарда.

______________

* Зеленого перца и фасоли (исп.).

Пилот, изменив курс, сел в Хьюстоне, и Манчини срочно доставили в Техасский медицинский центр.

Он долго пролежал в реанимации, затем его подвергли тщательному обследованию, которое выявило, что инфаркт нарушил работу сердца. Более того, нарушение оказалось такого рода, что оно исключало операцию. Медики спасли ему жизнь, но больше они практически ничем ему помочь не могли. Отныне его судьба была в основном в его собственных руках.

По-видимому, примирившись с мыслью о том, что теперь ему суждено вести жизнь человека неполноценного, он возвратился в Нью-Йорк, заменил своего повара-француза специалистом по диете, перестроил у себя в особняке зал для игры в сквош, превратив его в хорошо оборудованную клинику для лечения сердечно-сосудистой системы, и объявил, что уходит от дел. Отныне, говорилось в заявлении, он намерен посвятить себя только политике дальнего прицела.

И все так и шло до вчерашнего вечера, когда обращение президента к народу привело его в такую ярость, что его чуть не хватил второй инфаркт.

- Джентльмены, я собрал вас сегодня, чтобы обсудить, какую позицию мы, как корпорация, займем по отношению к законопроекту о контроле над оружием, - начал Манчини, как только все руководящие сотрудники уселись за столом. - Итак, какие будут предложения? Лучше нам будет или хуже, если установят более строгий контроль над продажей оружия? - Он оглядел присутствующих. - Билл, твое мнение?

Билл Брэкмен, редактор одной из газет Манчини на Западном побережье, последнее время был в немилости у нью-йоркского начальства. Всего неделю назад Манчини передал ему по телетайпу послание, где в таких выражениях отзывался о его редакторских способностях, что на письменном столе Брэкмена потускнела полировка. Сейчас представлялся случай реабилитировать себя в глазах босса.

- Хуже! - высказался он, уверенный, что именно такого ответа от него ждут. - Помимо всего прочего, это явное нарушение второй поправки.

- Вторая поправка только гарантирует право штата на вооруженное ополчение, - отпарировал Манчини. - В ней нет ни слова о том, что частные лица имеют право приобретать оружие.

Брэкмен с шумом выдохнул воздух, как бы показывая, что это одно и то же.

- Я знаю, такой аргумент всегда приводят сторонники более строгого контроля над оружием, - принялся оправдываться он, решив, что Манчини ищет повода как-то его уязвить. - Тем не менее я убежден, мы можем доказать, что подобный закон идет вразрез с конституцией.

- Разумеется, можем, но есть ли в этом необходимость?

Брэкмен бросил взгляд на развешанное над камином оружие.

- Да, я считаю, что есть, - теперь уже не колеблясь, заявил он.

- Почему?

- Почему? - Брэкмен обеспокоенно заерзал в своем кресле. - Ну, во-первых, таким манером мы наверняка утрем нос президенту!

Манчини забарабанил пальцами по столу.

- Ты думаешь?

- Да, мистер Манчини, - ответил Брэкмен, радуясь, что никто не в состоянии заметить, что во рту у него пересохло, как в пустыне Мохейв*. - А вы - нет?

______________

* Пустыня в штате Аризона.

- Я - нет, - ровным тоном отозвался Манчини. - Я считаю, что этот мерзавец именно того и добивается, чтобы мы выступили против усиления контроля над оружием... А теперь позволь задать тебе еще один вопрос: зачем, по-твоему, он сидел и ждал последнего года своего второго срока, чтобы выпустить на свет божий такого гада, как этот идиотский законопроект?

- Я... - Брэкмен в отчаянии оглядел сидевших за столом, но они изо всех сил старались не встречаться глазами ни с ним, ни с Манчини. - По-моему, он рассчитал, что реальная возможность вписать этот проект в свод законов появится у него только тогда, когда на улицах станет по-настоящему опасно...

Пальцы Манчини, все громче и громче отбивавшие барабанную дробь на столе, вдруг замерли.

- Чепуха! - резко бросил он. - Президент отлично знает, что у него нет ни единого шанса вписать свой проект в свод законов! И могу добавить кое-что еще: этот сукин сын и не хочет его вписывать. И ничего общего вся эта шумиха с реальным контролем над оружием не имеет. Она поднята лишь затем, чтобы, когда президенту придет пора уходить, посадить в Белый дом Форрестола.

- Генерального прокурора? - недоуменно вытаращил глаза Брэкмен. - В Белый дом?

- А кого еще? Форрестол ближе всех к президенту. Он молод, честолюбив, богат и не лишен способностей: если захочет, одним своим обаянием может заставить человека раздеться догола. А больше кандидату в президенты ничего и не требуется, - заключил Манчини.

- Предположим. Но что это нам даст, если мы не станем поддерживать законопроект?

Манчини принялся играть акульим зубом, висевшим у него на цепочке.

- Последние пятьдесят лет результаты опросов общественного мнения свидетельствуют о том, что население активно поддерживает идею усиления контроля над оружием. Верно? И что же происходит? Ничего. А почему? Да потому, что противники этой идеи, те, кого он назвал "крепко организованным меньшинством", стараются сделать так, чтобы этого не случилось... Вчера вечером я побеседовал кое с кем из Национальной ассоциации стрелков и Союза стрелкового спорта. Они готовятся дать Капитолию такой бой, какого не бывало со времен введения сухого закона... Так что, похоже, законопроект, за который ратуют семьдесят пять, а то и все восемьдесят процентов американцев, снова будет заблокирован. Только на сей раз люди не ограничатся тем, что, пожав плечами, забудут об этом. На сей раз, поскольку речь идет о том, что мишени расставлены прямо на наших улицах, они себя покажут вовсю. И вот тут-то у Форрестола и появится превосходный лозунг для предвыборной борьбы. Ни с того ни с сего он превратится в святого Георгия, избиратели - в преследуемую девицу, а противники нового закона - в дракона!.. Вот почему, джентльмены, мы должны всеми правдами и неправдами способствовать тому, чтобы этот законопроект был принят, и принят целиком и полностью. Если это произойдет, Форрестол очутится в таком дерьме, в каком очутился в шестьдесят восьмом году Бобби Кеннеди, когда Джонсон отказался баллотироваться, то есть он окажется кандидатом, которому не за что бороться.

Помощник вице-президента корпорации "Эльдорадо" озабоченно покачал головой.

- Смущает меня все это, Фрэнк. Очень смущает. Не твой анализ политики тут, разумеется, все правильно. И не Восточные штаты меня смущают. На Востоке контроль над продажей оружия проглотят с такой же легкостью, с какой глотают устриц. Но на Юге и Юго-Западе, а также на Среднем Западе, - он с силой втянул в себя воздух, - игра будет иной. Малейший крен не в ту сторону, и мы начнем терять читателей и доход от рекламы с такой скоростью, что только держись!

Манчини кивнул в знак согласия.

- Именно поэтому я и намерен координировать эту кампанию лично.

- Лично? - Помощник вице-президента был как громом поражен. - Но, Фрэнк, дорогой, нас ждет схватка не на жизнь, а на смерть...

- И ты считаешь, что с моим сердцем мне не по зубам ею руководить? Манчини почесал покрытую коричневыми пятнами руку. - А вторая новость, которую я приготовил для вас, вот какая: к осени я намерен полностью приступить к своим прежним обязанностям - в лучшей форме, чем когда-либо прежде!

3

- Эйб, - сказал Манчини, откладывая в сторону гранки, которые он захватил домой, - устрой, чтобы мне сделали пересадку сердца.

Абрахам Зимински вздохнул. Маленький подвижный человечек со скорбным лицом и похожей на ржавую проволоку шевелюрой, он уже давно был личным врачом Манчини. Чересчур давно. По правде говоря, перед тем, как у Манчини случился инфаркт, Зимински так остро ощутил себя в положении мыши в советниках у кошки, что всерьез решил послать своего подопечного ко всем чертям, посоветовав ему подыскать себе нового врача.

- Понятно, - отозвался он, собирая карты: он раскладывал пасьянс. Пересадка мозга - это еще куда ни шло, - продолжал он, обращаясь к воображаемой аудитории. - Но пересадка сердца?

Цокая языком, он вынул из черного докторского саквояжа стетоскоп и, заставив Манчини снять рубашку, с минуту слушал его сердце.

- А теперь, - усевшись на место, сказал он, - что это за глупые разговоры о пересадке?

Целых пять минут Манчини втолковывал ему, что, по его мнению, кроется за предложением президента об усилении контроля над продажей оружия и что лично он, Манчини, намерен делать по этому поводу.

- Фрэнк, - сказал Зимински, грустно качая головой, - я вижу тебя насквозь. Ты мечтал, чтобы произошло нечто подобное, молил бога послать предлог, который позволил бы тебе вернуться к делам.

Манчини подошел к бару и откупорил бутылку виски "Джек Дэниелс".

- Я тебе вот что скажу: доведись мне и дальше сидеть здесь без дела, я бы спятил.

Ничего удивительного, подумал Зимински, не без раздражения окинув взглядом огромную, на двух уровнях комнату. Года два назад кто-то подсказал Манчини, что в моде вещи сороковых годов, и он набил комнату невзрачной, фанерованной мебелью, игральными и музыкальными автоматами, патефонами, афишами старых кинофильмов и вывесками из жести, какие, бывало, висели над входом в лавки.

- Что ж, жизнь твоя, ты ею и распоряжаешься, - сказал Зимински, беря стакан, протянутый ему Манчини. - Могу только предупредить, что если ты будешь вести себя так, как вел сегодня, то рождество, по всей вероятности, тебе придется праздновать уже на том свете.

Манчини бросил жетон в стоящий рядом музыкальный автомат. Первая пластинка, опустившаяся на диск ярко освещенного проигрывателя, оказалась песней, которую исполнял вокальный квартет. "Мое сердце вздыхает по тебе, пели голоса, - тоскует по тебе, истекает кровью по тебе". Он поморщился: до болезни он и внимания не обращал, как часто в популярных песнях говорится о вздыхающих, тоскующих, истекающих кровью сердцах.

- Именно для того, чтобы вести себя так, как сегодня, мне и нужна пересадка, - отозвался он и сел.

- Сколько можно повторять одно и то же! Пойми, у тебя неважное сердце, но, слава богу, не настолько уж оно и плохое. Если ты будешь смотреть на жизнь легко, избегать волнений и стрессов, жить по календарю, а не по секундомеру...

- Об этом забудь, - перебил его Манчини. - Если жить так, как советуешь ты, по-моему, лучше вообще не жить. Господи, Эйб, пора бы уж тебе понять, что я умею черпать только полной мерой. Мне нужно новое сердце, да поскорее.

- И где же ты предполагаешь достать это новое сердце? - вдруг вышел из себя Зимински, с силой ударив стаканом о стол. - В подвальном этаже "Мэйси"? - Носовым платком он вытер пролитое на стол виски. - Или ты хочешь, чтобы я дал тебе свое?

- Кончай, Эйб, я говорю серьезно.

- И я тоже. Ты, наверное, совсем спятил, Фрэнк. Пойми, пересадка сердца - дело куда более сложное, чем, например, пересадка почки. Если происходит отторжение почки, удовольствие, конечно, небольшое, но это еще не конец света. Ты снова садишься на диализ и ждешь очередного донора. Но если отторгается сердце - это все. Занавес.

Манчини тряхнул кубиком льда в стакане.

- А почему ты решил, что меня ждет отторжение?

- Потому что, во-первых, - ответил Зимински, - если почку можно хранить вне человеческого тела, то сердце нельзя. Его приходится пересаживать непосредственно от донора реципиенту. Во-вторых, подготовка реципиента к трансплантации включает обработку организма иммунодепрессантами до и после пересадки, а цель этой обработки - сделать иммуноотвечающую систему реципиента максимально толерантной к антигенам донора, так как полная тканевая совместимость возможна только у однояйцевых близнецов. Но вот тогда-то и приходит настоящая беда, ибо, если иммунный ответ подавлен, человек подвержен любой инфекции. Черт подери, я видел сидящих на иммунодепрессантах людей, у которых все лицо было изъедено язвами, как при герпесе.

- Тот, к кому я собираюсь обратиться, не применяет иммунодепрессантов, - объявил Манчини. - Ему они не нужны. Он пересаживает абсолютно совместимое сердце или какой-нибудь другой орган.

- Понятно, - мягко отозвался Зимински, с трудом удерживаясь от улыбки. - А позволь узнать, как зовут этого волшебника?

- Его фамилия Снэйт.

- Уолтер Снэйт? - Зимински едва удержал крик. - О котором было столько разговоров несколько лет назад?

Манчини кивнул.

- И ты хочешь, чтобы я поговорил о тебе с Уолтером Снэйтом? Попросил сделать пересадку сердца? Правильно я тебя понимаю?

- А что тут такого? - Манчини угрюмо посмотрел на него. - Макс Спигел получил у Снэйта новое сердце и отлично себя чувствует. Похоже, что его последняя картина принесет невиданный доход, - добавил он, словно это обстоятельство тоже было заслугой Снэйта как хирурга. - И завершил он ее досрочно, и из бюджета не вышел!

Зимински стукнул себя по голове, как делают, когда хотят пустить вдруг остановившиеся часы.

- Но, Фрэнк, - не веря услышанному, заметил он, - ведь это из-за твоих людей Снэйт лишился средств для исследований!

- Первой о нем заговорила "Вашингтон пост", - возразил Манчини, - а это не моя газета. По крайней мере пока...

- Статья в "Вашингтон пост" была разумной и объективной, а твои люди переиначили ее так, что получился скандал. Господи, Фрэнк, некоторые из твоих газет даже поместили карикатуру, где Снэйт был изображен Франкенштейном!

Но Манчини лишь отмахнулся.

- Зато сейчас Снэйт в полном порядке, - сказал он, вынимая сигару из серебряного портсигара, на котором были изображены летящие гуси. - У него две шикарные клиники: одна в Майами, а другая на Багамских островах. И деньги есть: он вложил их в недвижимость, в микропроцессоры - всего не перечислишь. - Манчини сорвал с сигары обертку, скомкал ее и щелчком отправил в камин. - Господи, да мы этому сукину сыну, если на то пошло, одолжение сделали!

- Одолжение? - возмутился Зимински. - Сделай ты подобное одолжение Дженнеру, Пастору или Листеру, в медицине по-прежнему царило бы средневековье!

Манчини чиркнул спичкой и принялся раскуривать сигару.

- Мы только сообщили, что большинству не по душе то, чем Снэйт занимался. Разве не долг прессы быть объективной?

- А чем он занимался?

- Чем-то, имеющим отношение... - Манчини как-то неопределенно взмахнул рукой, - ...не помню точно, но чем-то, имеющим отношение к "пробирочным" детям... - Он помолчал, затянувшись сигарой, первой, которую позволил себе после инфаркта. - Да какое это имеет значение? - добавил он, гася спичку. Мы, по-моему, обсуждаем, как договориться об операции, а не играем в вопросы и ответы.

- Значит, ты не знаешь?

- Предположим, не знаю, - рассердился Манчини. - Откуда мне знать, черт побери? Я издатель, а не врач.

- Тогда я объясню тебе, - твердо сказал Зимински, стремясь использовать представившуюся возможность, о которой он и мечтать не смел: ткнуть Манчини мордой в то, что принадлежавшие ему газеты, теле- и радиостанции натворили со Снэйтом. - Когда Снэйт был еще просто хирургом в больнице имени Дентона Кули, у него возникла одна идея, и, как все великие идеи, она была, в сущности, удивительно проста. Зная, что абсолютная тканевая совместимость возможна только когда делают пересадку однояйцевым близнецам, Снэйт сообразил, что, если вынуть ядро из человеческого яйца и заменить его клеточным ядром из организма, допустим, человека с больным сердцем, в конечном итоге появится генетическая модель, чье сердце можно пересадить тому человеку, который его, так сказать, сам себе взрастил.

- Под генетической моделью, насколько я уразумел, ты понимаешь "пробирочного" ребенка?

- Да, - настороженно ответил Зимински. - Но этот ребенок зачат из находящейся вне человеческого тела яйцеклетки, которая может расти лишь в искусственной матке.

Манчини кивнул.

- А затем?

- Не успел бы зародыш обрести способность ощущать боль, как Снэйт вынул бы у него сердце, перфузировал бы его, с помощью гормонов ускорил бы его рост и пересадил пациенту, из клетки которого оно было создано.

- А что сталось бы потом с ребенком?

- Что значит "потом"?

- По-моему, я задал тебе довольно простой вопрос, черт побери! вспылил вдруг Манчини. - Что сталось бы с ребенком после того, как у него вынули сердце?

- Ребенок... - Зимински пожал плечами. - Насколько мне известно, он подлежал бы уничтожению.

- То есть его убили бы, так?

- Это не разговор! - возмутился Зимински. - Мы же не называем убийством, когда прерывают беременность, а в год делают десятки тысяч абортов и столько же происходит выкидышей.

- Есть люди, которые именно так это и называют.

- Есть люди, которые считают, что земля плоская!

- Ну ладно. Но зачем заниматься таким сомнительным делом, когда есть возможность создать механическое сердце?

- Зачем чесать ухо ногой, когда у тебя есть рука? Видишь ли, сердце это образец эффективности. В год оно делает где-то от сорока пяти до пятидесяти миллионов сокращений. Самая лучшая резина рвется после шести миллионов сокращений. Кроме того, мы не знаем, чем питать механическое сердце, как варьировать его пропускную способность, как поддерживать при этом нормальный состав крови... - Зимински презрительно махнул рукой. - Но вернемся к тому, о чем мы говорили, а именно: если бы Снэйту дали спокойно работать, трансплантация шагнула бы далеко вперед. Мы, наверное, уже перестали бы пользоваться иммунодепрессивными средствами и не воровали бы органы у мертвецов. Забыли бы про отторжение, и любой, кто нуждается в пересадке, мог бы тотчас лечь на операционный стол. - Зимински, высказав наконец все, что давно копилось у него в душе, с облегчением прикончил содержимое своего стакана. - Даже ты! - с насмешкой добавил он.

- В чем ты пытаешься меня убедить? - спросил Манчини. - Что Снэйт откажет мне в операции? Об этом идет речь?

- Не знаю, откажет или нет, - пожал плечами Зимински. - Меня лично интересует, почему ты стремишься в пациенты к человеку, которого сам же обмазал дерьмом и, по сути дела, выдворил из Нью-Йорка?

- Потому что, как я тебе уже сказал, Снэйт, пересаживая сердце, дает стопроцентную гарантию, что отторжения не произойдет.

- И ты в это веришь? - возмутился Зимински. - Фрэнк, бога ради, послушай меня: такой гарантии дать нельзя. - Тон его стал более мягким. - Я согласен, у Снэйта меньше случаев отторжения, чем у любого другого хирурга. Но все равно они есть. И твое сердце может оказаться в их числе.

Расстегнув нагрудный карман рубашки, Манчини вынул из него листок бумаги.

- Ну-ка взгляни на этот список, - сказал он, разворачивая листок и подавая его Зимински. - Это имена кое-кого из тех, кому Снэйт сделал пересадку. И, как и Спигел, все они в отличной форме.

Зимински нацепил на нос старомодные очки в металлической оправе и принялся просматривать список.

- Это та самая? - спросил он, указывая на фамилию известной на весь мир киноактрисы.

- Да.

- И ей пересадили сердце!

- Фаллопиевы трубы, - ответил Манчини. - Она всю жизнь мечтала иметь детей, но зачатых в пробирке не хотела. А в апреле наконец родила девочку.

Зимински стал читать дальше.

- И тебе ничего не кажется странным в этом списке? - закончив, спросил он.

- Странным? - нахмурился Манчини. - Что значит "странным"?

- Во-первых, все это люди богатые. Я знаю, что среди пациентов Снэйта не бывает бедняков, но и богатых он берет не всех подряд. - Зимински шлепнул по списку тыльной стороной ладони. - Те же, кто числится в этом списке, не просто богаты, они очень богаты, таким он, по-видимому, не отказывает. И подобное обстоятельство не представляется тебе странным?

- А что тут странного? Как говорится, за что платишь, то и получаешь...

Зимински вернул ему листок.

- Именно этот вопрос я и хотел задать тебе, - сказал он, снимая очки. Сколько, по-твоему, стоит пересадка у Снэйта? Например, пересадка сердца?

- Точно не знаю. Знаю только, что Спигелу пришлось раскошелиться.

- Пятьдесят тысяч долларов? - настаивал Зимински.

- Ты шутишь! - расхохотался Манчини.

- Сто тысяч?

- Скорей, миллион.

- Миллион? - Зимински недоверчиво уставился на него. - Миллион долларов за пересадку сердца?

Почему-то вдруг разволновавшись, Зимински вскочил и забегал по комнате, бренча мелочью в кармане.

- Не понимаю, - наконец признался он. - Просто не понимаю, что надеялся Спигел приобрести за свой миллион? Снэйт получает органы там же, где и любой другой хирург, - в Службе трансплантации.

Манчини хотел что-то сказать, но Зимински не позволил.

- Послушай, давай-ка разберемся в этом деле по порядку, - предложил он, беря в руки шар с крытого синим сукном бильярдного стола. - Значит, как все происходит? К врачу привозят человека с непоправимой травмой мозга. Так? Сердце у него еще бьется, но, если исходить из общепринятых нынче понятий, под коими разумеется летальный исход, его можно считать мертвым. Поэтому врач звонит в Службу трансплантации и говорит, что может предложить им труп, у которого сердце еще бьется. Служба трансплантации сравнивает группу крови и данные тканевого типирования пострадавшего с данными состоящих у них на учете реципиентов, и наиболее совместимый реципиент, который к тому же больше других нуждается в пересадке, получает новое сердце... Предположим, Снэйт поставит тебя на учет. Тебе сорок восемь лет, а это, будем смотреть правде в глаза, никак не назовешь первой молодостью, да и сердце у тебя не слишком плохое. Поэтому, если не подвернется донор, у которого группа крови и данные тканевого типирования совпадут полностью с твоими - а одному богу известно, может ли это когда-нибудь случиться, - пересадку предпочтут сделать не тебе, а человеку более молодому, с более слабым, чем у тебя, сердцем... По крайней мере так должно быть, - добавил он, вдруг метнув шар через весь стол. - Если только те, кто заправляет Службой трансплантации, не берут у Снэйта взяток.

- Сначала ты делал из него Иисуса Христа, - проворчал Манчини, - а теперь называешь жуликом.

- Ладно, ладно! - сказал Зимински. Его вдруг осенила другая мысль. Подожди-ка минуту... - Он почесал щеку. - А может, он покупает органы...

- Покупает органы? - забеспокоился Манчини. - Ты хочешь сказать, покупает их в морге?

- Не в морге, а у людей. У живых людей. Такое уже случалось. Еще в тридцатых годах какой-то итальянец продал для пересадки одно из своих яичек, и я сам по крайней мере слышал об одном шейхе из Саудовской Аравии, который у своего же пастуха купил себе почку... Наверное, если долго и упорно искать, то можно найти человека с нужной группой крови и соответствующими данными тканевого типирования, который согласится продать за большие деньги почку или фаллопиевы трубы. Потому что можно жить и с одной почкой, а если не хочешь детей, то и без фаллопиевых труб...

- Я согласен с твоими рассуждениями, - кивнул Манчини, взглянув на наручные часы. - Эйб, уже поздно, а мне...

- Но эти рассуждения ни к чему, когда дело касается пересадки сердца, невозмутимо продолжал Зимински. - Ибо какой идиот продаст тебе сердце?

- Пусть ни к чему! - Манчини швырнул сигару в камин, поднялся и пошел к двери. - По правде говоря, меня это мало волнует. Откуда Снэйт возьмет мне сердце - его забота. Моя забота - заполучить себе новое сердце, а твоя... Он остановился и ткнул пальцем в Зимински. - Твоя забота - договориться, чтобы я его получил!

4

Прорвавшись сквозь гряду темных кучевых облаков, скопившихся над международным аэропортом города Майами, принадлежащий Манчини золотистый "ДС-7" через десять минут замер в неподвижности на стоянке. Чтобы обеспечить Манчини максимальный комфорт в полете, только на внутреннее убранство самолета было затрачено два миллиона долларов. В самолете были оборудованы салон, стены которого украшали работы ранних американских примитивистов, кухня, две спальни с прилегающими к ним ванными комнатами и - недавнее нововведение - больничная палата, оснащенная самой современной телеметрической аппаратурой для того, чтобы в случае необходимости личный кардиолог Манчини мог наблюдать с помощью спутника за работой его сердца.

Пока аэродромная команда, бросившись под брюхо самолета, подключала к нему наземную энергетическую установку, к передней пассажирской двери подъехал пневмотрап. Стюард открыл дверь, и, после того как два телохранителя удостоверились, что безопасность обеспечена, в дверях появились Манчини и его ослепительно красивая молодая жена.

Как только они появились, сквозь оцепление мрачных с виду полицейских прорвалась толпа телеоператоров, фотографов и репортеров; обгоняя идущего к самолету Зимински, они помчались на стоянку, где, расталкивая друг друга локтями, постарались расположиться у подножия трапа.

Вспыхнули блицы, и миссис Манчини - сработал павловский условный рефлекс, - откинув назад свои длинные, по-модному растрепанные пепельные волосы, тотчас принялась играть роль прибывшей на премьеру кинозвезды.

Манчини в сопровождении телохранителей спустился по пневмотрапу к застывшему в ожидании лесу микрофонов. Зачем он приехал в Майами? Где остановится? Почему выступил в поддержку законопроекта о контроле над продажей огнестрельного оружия?

Манчини вскинул над головой руки, призывая к тишине.

- Зачем приехал в Майами? Провести пару дней в мире и покое. Репортеры начали яростно строчить. - И поэтому, - добавил он, - предпочитаю не отвечать на ваш второй вопрос. - Прокатилась волна смеха, свидетельствующая о том, что шутку оценили. - Почему выступаю в поддержку законопроекта о контроле над продажей огнестрельного оружия? - Тон его стал более серьезным. - Как вам известно, ребята, я вовсе не против оружия как такового. Однако давно пора позаботиться, чтобы оно не попадало в руки психопатов и преступников, и, может, этот закон окажется...

- Но вы всегда утверждали, что помочь этому способна только система более суровых наказаний, а не запрет на продажу оружия, - заметил один из телерепортеров и сунул для ответа свой микрофон под нос Манчини.

- А разве в новом законопроекте говорится о запрещении иметь оружие? Охотникам и членам добропорядочных спортивных клубов, да и вообще любому человеку с честной репутацией, имеющему уважительную причину на владение оружием, будет разрешено его иметь... И не будем путать слова "запрет" и "контроль", - добавил он, оглядываясь в поисках Зимински. - Новый закон позволит усилить контроль за тем, в чьих руках находится оружие, при условии, если мы введем систему более суровых наказаний для преступников.

- Представитель Национальной ассоциации стрелков, - заговорил другой репортер, - назвал перемену в ваших взглядах...

- Никакой перемены не произошло! - огрызнулся Манчини.

- Это его выражение, а не мое. По его словам, вы совершили - цитирую: "...величайшее предательство со времен Иуды Искариота". Что вы на это скажете?

- Скажу только, что если против кого и замышляется предательство, так это против американского народа. Народ давно требует установить контроль над оружием, и, если новый закон не будет принят, от этого больше всего пострадают простые американцы... Не будем забывать, что в нынешнем столетии смерть от огнестрельных ран среди гражданских лиц превышает количество убитых на войне, начиная со сражений времен американской революции и кончая Вьетнамом.

Заметив наконец Зимински, Манчини стал пробираться к нему сквозь толпу репортеров.

- Вы никогда не скрывали своего крайне критического отношения к президенту, - сказал репортер со значком "Сторонники разоружения Америки" в петлице. - Означает ли ваша поддержка нового законопроекта, что вы изменили свое мнение о нем?

Манчини, который, таща за собой жену, уже выбрался на бетонированную площадку, круто обернулся.

- Давайте договоримся раз и навсегда, - сказал он, с усилием сдерживая натиск репортеров. - Я считаю его администрацию самой неспособной после администрации Эйзенхауэра. Настоящий законопроект - первое разумное предложение за все семь лет правления. За семь лет!

Загремел гром, и с потемневшего неба упали первые тяжелые, как шмели, капли дождя.

- Но, мистер Манчини...

- Извините, ребята, все! - сказал он, заталкивая сначала жену, а потом Зимински в первый из застывших в ожидании лимузинов.

Шофер захлопнул за Манчини дверцу и, втянув голову в плечи, так как начался ливень, обежал машину и забрался в нее.

- Тронулись! - зычно крикнул полицейский офицер, хлопнув рукой по крыше лимузина. - Пошел!

В последнюю минуту в машину вскочил и уселся рядом с миссис Манчини глава службы безопасности в корпорации "Эльдорадо" Тони Джордано, и лимузин стал набирать скорость.

- На тот случай, если кто-нибудь из этих кретинов попытается нас преследовать, - сказал Джордано, глядя в заднее стекло, - я договорился, что в Мур-Парке мы пересядем в другую машину. И поедем не по Джулия Таттл, а прямо на север, где переправимся в Майами-Бич через туннель на Семьдесят девятой улице. - Посмотрев на часы, он добавил: - Если не будет пробок на дорогах из-за дождя, мы успеем, прежде чем отправиться в клинику Снэйта, завезти миссис Манчини в "Фонтенбло".

- Хорошо. - Манчини вынул из кармана флакончик с таблетками нитроглицерина и сунул одну себе в рот. - А как в клинике у Снэйта с охраной? - После того как два года назад его попытались похитить, он стал очень заботиться о своей безопасности.

- Полный порядок, - ответил Джордано. - Система, которой пользуются на Багамах, была специально разработана для таких пациентов, как вы. То есть для пациентов, которым угрожают похитители, террористы, наемные убийцы... Как раз сейчас у него там лежат два шейха, западногерманский промышленник и свидетель, вызванный Большим жюри, - у него оказалось прободение язвы, - в нем очень заинтересовано министерство юстиции.

- А как мы попадем на остров? На чем меня туда доставят?

- Проблемы нет. У Снэйта регулярно летают туда из Уотсон-Парка вертолеты... И еще одно, - добавил Джордано. - Я договорился подключить к вашему телефону скрэмблер и установить в палате телетайп и телекс для биржевых новостей, чтобы вы, если и надумаете делать операцию, чувствовали себя как дома.

- Что значит "если надумаю делать операцию"? - нахмурился Манчини. Он повернулся к Зимински, который, устроившись на одном из боковых сидений, вытирал носовым платком намокшую под дождем голову. - Разве не все решено?

- Решено? - Зимински одинаково ненавидел боковые сиденья, толпу и дождь. - Пока нам удалось только вырвать у Снэйта обещание принять тебя, раздраженно ответил он.

Манчини в изумлении уставился на сидевших в машине.

- Ты шутишь! - сказал он Зимински. - Неужели за те двое суток, что ты здесь околачивался, тебе удалось договориться лишь о встрече?

- И это было не так-то просто...

- Пусть не просто. - Манчини решил не терять хладнокровия. - Но ты хоть узнал, каким образом он гарантирует, что не будет отторжения?

- Никто и словом не помянул про такую гарантию, - покачал головой Зимински, - и уж тем более никто ее не давал. Фрэнк, - более твердым тоном продолжал он, - я знаю, ты решил обратиться к Снэйту только потому, что, по-твоему, он способен в той или иной степени преступить закон, но должен тебя предупредить, что подобные слухи ничем не подтверждаются. Ничем. Насколько мне известно, он действует строго в рамках закона.

- А про деньги ты забыл? - спросил Манчини. - Если он действует в рамках закона, за что он берет такие деньги? Или про это ты с ним тоже не беседовал?

- Я не говорил про деньги со Снэйтом...

- А с кем же ты говорил?

- С неким Квинтреллом, его административным помощником...

- Квинтрелл? - Манчини повернулся к Джордано. - Что нам про него известно?

Джордано вынул записную книжку.

- Квинтрелл... Ага, вот он. Был администратором в больнице Дентона Кули, когда там работал Снэйт, и ушел оттуда вместе с ним, взяв на себя организационную сторону его научно-исследовательской работы. Когда разразился скандал, Квинтрелл помог Снэйту обосноваться здесь. Короче, он у Снэйта в главных администраторах.

- Пусть в главных, - вздохнул Зимински. - Во всяком случае, этот Квинтрелл сказал, что тебе предъявят счет в сто пятьдесят тысяч долларов плюс-минус две тысячи.

Манчини обменялся тревожным взглядом с женой, которая занималась восстановлением урона, нанесенного дождем ее косметике.

- Сколько? - переспросил он.

- Сто пятьдесят тысяч долларов. Подожди, это еще не все. Затем Квинтрелл принялся рассказывать мне про Фонд Абако, который Снэйт задумал создать для изучения новейших методов пересадки органов...

- Господи, Эйб, - перебил его Манчини, с шумом выдыхая воздух, - а я уж начал было беспокоиться. Значит, я должен сделать пожертвование в пользу этой организации? Сколько и когда?

- Позволь уточнить: тебя не просили об этом. Никто не просил у тебя ни цента. Он просто дал понять, как бы это сказать - упомянул об этом между прочим...

- Ладно, ладно. Но когда ты предложил, он не стал отказываться, а?

- Нет, не стал...

- Так в чем же дело? - Нетерпение Манчини росло. - Из тебя вытянуть ответ не легче, чем вырвать зуб!

- Я сказал, что ты очень интересуешься новейшими методами трансплантации...

- Забавно, - заметил Манчини, оставаясь серьезным.

- ...и что, по-моему, ты с радостью пожертвуешь в этот фонд двести пятьдесят тысяч долларов. "Семьсот пятьдесят тысяч... - сказал Квинтрелл, словно не расслышав. - Весьма великодушно с его стороны".

- Вот видишь! - обрадовался Манчини. - Значит, наши предположения были правильны.

Зимински повернулся и посмотрел в окно. Сквозь тучи проглянуло солнце, и над Майами-Спрингс заиграла радуга.

- Не могу понять, за что они берут эти дополнительные семьсот пятьдесят тысяч, - сказал он, больше обращаясь к самому себе. - Может, их берут просто за... Может, то обстоятельство, что ни у одного из его очень богатых пациентов не случилось отторжения... Возможно, это просто случайность...

- Да чего об этом рассуждать? - перебил его Манчини. - Лучше расскажи, что представляет собой этот Снэйт.

- Родился в Лондоне, - начал Зимински, - учился в Хэрроу и...

- Все это мне известно. Я спрашиваю, что он представляет собой как человек?

- Он... - Зимински пожал плечами. - Он истинный англичанин.

- Истинный англичанин? - усмехнулся Джордано.

- Уж очень он холодный, - словно оправдываясь, поспешил объяснить Зимински. - Вежливый, но холодный...

- Этот сукин сын не просто холодный, он ледяной, я чуть не замерз рядом с ним, говорю я вам! - подхватил Джордано.

Манчини метнул взгляд с одного на другого.

- Он что, затаил на меня обиду, а? - спросил он. - Не на это ли вы намекаете?

- Такой, как Снэйт, если и затаит обиду, виду не подаст, - ответил Зимински.

- Ты что, и этого не выяснил? - возмутился Манчини. - Господи, Эйб, а вдруг этот сукин сын оставит у меня внутри пару артериальных зажимов?

- Чтобы ты подал на него в суд за недобросовестность? - отмахнулся с презрением Зимински.

Манчини со вздохом откинулся на спинку сиденья.

- Эйб, признайся, что у тебя ничего не вышло, а? - спросил он устало и расстроенно. - Этот малый обвел тебя вокруг пальца, а ты и глазом не моргнул. Ладно, тебя он, может, и обвел, но со мной этот номер не пройдет! Ни в коем случае! За миллион долларов эта курица снесет мне яйцо, и лучше пусть постарается снести как положено!

5

- Доктор Снэйт, к вам мистер Манчини, - сказала сестра, вводя Манчини в комнату, похожую на библиотеку привилегированного лондонского клуба.

Снэйт, который что-то писал, сидя за столом в центре комнаты, бросил на него взгляд поверх очков в золотой полуоправе.

- А, да, конечно, - отозвался он звучным, хорошо поставленным голосом с английским акцентом. - Прошу вас.

Сестра вышла, бесшумно притворив за собой дверь, а Снэйт еще с минуту продолжал писать. Затем, когда напольные часы пробили час, он встал, вышел из-за стола и, растянув в улыбке тонкие губы, протянул Манчини руку.

Хотя ему было где-то около шестидесяти пяти, выглядел он гораздо моложе. Высокий, с прямой спиной, он двигался быстро и решительно. У него была аристократически удлиненная физиономия с глубоко посаженными глазами и черными кустистыми бровями, которые составляли странный контраст с тщательно приглаженной сединой. В петлице его серого костюма виднелся крошечный розовый бутон того же оттенка, что и рубашка, а на галстуке - такие носили в Хэрроу - поблескивала жемчужная булавка. Держался он любезно, но холодно, почти отчужденно.

- Прошу, - повторил он, указывая Манчини на одно из стоявших по обе стороны стола кожаных кресел, а сам опустился в другое. - Так в чем же дело?

- В чем дело? - прорычал Манчини, раздраженный тем, что его заставили ждать. - По-моему, Зимински уже говорил с вами обо мне!

- Говорил. И довольно подробно, разрешите заметить. Тем не менее я хотел бы, если вы не возражаете, услышать изложение вашей просьбы непосредственно от вас. Видите ли, важно знать не только, чем человек страдает, но и что он собой представляет.

- Что тут рассказывать? - пожал плечами Манчини. - Мое сердце, как показывает счетчик, пробежало слишком много миль, и я хотел бы сменить его на новое.

- Ясно, - неопределенно отозвался Снэйт. Он снял очки и принялся протирать стекла белоснежным носовым платком, который торчал у него из рукава пиджака. На мгновенье воцарилась тишина, слышно было лишь тиканье часов в углу комнаты. - Насколько я понимаю, вам известно, - заговорил Снэйт, - что доктор Зимински не одобряет вашего намерения сделать пересадку сердца. По его мнению, сердце у вас не в таком уж плохом состоянии, чтобы идти на риск, связанный с подобной операцией.

- Зимински - трусливая баба, и ничего больше.

- Полноте! - с легкой укоризной сказал Снэйт. - Кстати, позвольте полюбопытствовать, почему вы обратились именно ко мне?

- Потому что, как мне сказали, за большие деньги у вас можно получить такое сердце, которое не отторгается, - ответил Манчини, решив во что бы то ни стало добиться того, на что оказался не способен Зимински: договориться, причем быстро.

- Вот как? - удивился Снэйт, вопросительно подняв брови. Он не говорил, а цедил слова. - Очень интересно.

- А разве не так?

- Только в одном мы можем быть уверены: что мы ни в чем не уверены, сказал Снэйт. - А отсюда следует, что нет и уверенности в том, что мы ни в чем не уверены. - Он загадочно улыбнулся. - Сэмюел Батлер.

- Как понять ваш ответ?

- Боюсь, это наиболее исчерпывающий ответ из всех, на какие вы можете рассчитывать.

- Ладно, воля ваша, пусть будет так, - кивнул Манчини, вынимая из кармана черной кожаной пилотской куртки записную книжку. - Итак, о цене мы уже договорились. Может, договоримся и о дате?

Снэйт откашлялся.

- Боюсь, все не так просто, - сухо заметил он. - Сначала мы должны провести всестороннее обследование, чтобы установить...

- Обследование? - Манчини почувствовал, что начинает злиться. - Какое обследование? Господи, да я в Хьюстоне чуть не отправился на тот свет от всех этих обследований!

- Тем не менее обследование необходимо. Пересадить новое сердце в тело, которое, возможно, уже начало адаптироваться к поврежденному, все равно что вставить мотор от "роллс-ройса" в "фольксваген", если позволите воспользоваться вашей автомобильной терминологией. Помимо физиологических исследований, вас ждут и психологические тесты.

- Психологические тесты? - Гнев Манчини рос. - Нет, вы меня не заставите подвергнуться психологическим тестам! Ни за что!

Не обращая внимания на вспышку Манчини, Снэйт сказал:

- Ни один уважающий себя хирург не решится на пересадку сердца, не удостоверившись предварительно, что его пациент способен выдержать как физиологическую, так и психологическую травмы, наносимые этой операцией. Он закинул ногу на ногу. - Следует помнить, - добавил он, снимая с брюк какую-то ниточку, - что сердце, пожалуй, больше, чем любой другой орган человеческого организма, таит в себе целый спектр психологических ассоциаций.

- У меня сердце - это лишь насос, перекачивающий кровь.

- Вот и прекрасно! - Снэйт позволил себе мимолетную улыбку. - В таком случае у вас не будет никаких осложнений с психологическими тестами!

Манчини поднял руки.

- Ваша взяла, - сказал он таким тоном, словно это Снэйта надо было успокаивать. - Если вам для видимости обязательно нужно все это проделать, я согласен. Только договоримся сразу: я не хочу, чтобы об этом стало известно. Идет?

- Если когда-то мы и придем к решению, что пересадка вам показана...

- Если... когда! - взорвался наконец Манчини. - Миллион долларов за какую-то дурацкую пересадку сердца, и вы еще ставите условия!

- Два миллиона, мистер Манчини, - ледяным тоном поправил его Снэйт. Вам операция будет стоить два миллиона долларов.

6

Снэйт отложил в сторону медицинский журнал и стал смотреть вниз сквозь плексиглас кабины вертолета "Белл-47-Дж.", который за полчаса доставлял его из Майами в клинику.

С тех пор как он мальчишкой впервые прочел "Остров сокровищ", острова магнитом тянули его к себе, и прежде всего вершины ушедшей когда-то под воду горной гряды, что лежали сейчас внизу и назывались Багамскими островами.

Простираясь на добрые семьсот пятьдесят миль к юго-востоку от своей оконечности, находящейся в пятидесяти милях от побережья Флориды, Багамские острова, открытые Колумбом 12 октября 1492 года, разделенные надвое тропиком Рака, издавна ассоциировались с деятельностью пиратов, служа им надежным убежищем. Во время войны Севера с Югом эти острова были складом оружия и боеприпасов, которые грузили на суда, прорывавшиеся сквозь блокаду, созданную вокруг Южных штатов правительством Севера, а позже пакгаузом для бутлегеров и штаб-квартирой находящейся под контролем мафии империи игорных домов.

Остров, которым владел Снэйт, лежал к северу от Абако. Окруженный кристально чистой водой цвета бирюзы, он начинался пляжем из розового кораллового песка и поднимался вверх к невысокому горному кряжу. На этом кряже и располагались основные здания острова: сама клиника - ослепительно белый трехэтажный дом в неоколониальном стиле с украшенным колоннами портиком, окнами, забранными жалюзи, и балконами; лаборатория из бетона и стекла с плоской крышей и несколько окрашенных в яркие цвета коттеджей, где жили сотрудники.

С помощью работающей на солнечной энергии установки опреснения морской воды и десяти тысяч тонн перегноя, доставленного на остров для обогащения верхнего слоя почвы, дизайнеры по ландшафту и целая армия садовников превратили прилегающую к строениям землю в оазис, где росли величественные кедры, красное дерево и казуарина, где сады пылали цветами самой невиданной раскраски, где искрились на солнце пруды, фонтаны и небольшие водопады и где были гроты и увитые виноградом беседки. Вдоль фронтона клиники шел огромный, безупречно укатанный и подстриженный газон, по которому разгуливали павлины.

У выхода в пролив, который отделял остров от материка, был оборудован причал со стоянкой для двадцати судов.

На высоте тысячи двухсот футов пилот, назвав себя и получив разрешение на посадку, начал снижение. Как только вертолет коснулся сверкающей в лучах солнца бетонированной площадки, электромобиль с вооруженным охранником за рулем тотчас сорвался с места, где он стоял рядом с пожарной машиной, и подъехал чуть ли не под вращающиеся лопасти вертолета. Снэйт вышел на девяностоградусную жару*. Без десяти двенадцать - еще есть время, сняв летный костюм из невоспламеняющейся ткани, переодеться в черный пиджак и полосатые брюки, в которых он будет ходить до своего возвращения в Майами в конце дня.

______________

* +90° по Фаренгейту соответствует +32° по Цельсию.

Снэйт не был слишком обескуражен, когда пять лет назад ему вдруг предъявили обвинение в недозволенном вмешательстве в процесс зарождения жизни. В истории науки, и медицины в особенности, было немало случаев, когда людей, которые, подобно ему, осмеливались действовать наперекор общественному мнению, мешали с грязью. И ни на секунду не возникло у него мысли бросить свои исследования. Слишком много они для него значили. Тем не менее существовала одна серьезная проблема: чтобы продолжать работу, ему нужны были помещение, оборудование и сотрудники. А для этого требовались деньги, причем такая сумма, которую нельзя было заработать законным путем.

И тут он вспомнил, как был поражен, когда, впервые приехав в Соединенные Штаты, узнал, что там количество операций, приходящихся на одного человека, в два раза больше, чем в Англии. Но, услышав от американского коллеги термин "выгодатомия", он все понял: лишенные совести хирурги взяли за практику удалять у пациентов совершенно здоровые органы. Это подтвердил и один из специалистов по общественному здравоохранению. "У нас происходит то, - сказал он Снэйту, - что можно назвать медицинской версией закона Паркинсона: количество пациентов, поступающих на операцию, возрастает пропорционально количеству имеющихся коек, операционных палат и времени, каким располагает хирург".

Тогда Снэйт был глубоко этим потрясен, однако спустя пять лет сам пришел к выводу, что в силу сложившихся обстоятельств имеет полное право применять в своей практике поистине пиратские методы.

Он быстро уловил рациональное зерно этой идеи. Среди разбросанных по всему свету десятков тысяч больных, которые нуждаются в трансплантации, всегда найдутся такие, кто может и готов заплатить любую сумму за возможность оказаться первыми в списке ожидающих пересадки. Отыскать таких пациентов не составляло труда - Снэйт уже был известен как хирург, занимающийся пересадками. Фокус состоял в том, чтобы разыскать доноров, группа крови и данные тканевого типирования которых настолько совпадали бы с показателями реципиентов, чтобы у тех, кто заправлял Службой трансплантации, не было оснований ему отказать.

То, что ему для осуществления подобного плана придется стать соучастником убийств, мало его волновало. Как большинство врачей, он был если и не совсем равнодушен к смерти, то по меньшей мере привык к ней. Кроме того, он никогда не причислял себя к сторонникам практики сохранения жизни любой ценой; он считал, что важно не просто жить, а как жить. Все мы рано или поздно умрем. Поэтому что случится, если некоторые - согласно предначертанию судьбы - покинут этот мир не позже, а раньше? Чего стоит их жизнь по сравнению с жизнью сотен тысяч людей, которые будут возвращены к активной деятельности в результате его труда, - это же лишь ничтожная доля того, чем общество готово расплачиваться ежегодно за сомнительное удовольствие пользоваться автомашиной или за обязательную вакцинацию.

Еще меньше терзали его угрызения совести по поводу того, что он отказывает обществу в праве принимать или не принимать его услуги. Разве оно не демонстрировало неоднократно свою неспособность объективно оценивать факты? И разве правительство не взяло себе за правило принимать жизненно важные решения от лица общества? Кто, к примеру, когда-либо слышал о правительстве, проводящем референдум на тему: объявить или не объявить войну?

Именно в ту пору бывший его пациент (торговец оружием, который оказал финансовую и организационную помощь, чтобы население острова Абако, насчитывающее семь тысяч человек, обрело независимость) сообщил ему, что продается один из островков к северу от Марш-Харбор.

Такой остров как нельзя лучше отвечал намерениям Снэйта (несколько американских врачей уже обосновались на Багамах с целью применять и разрабатывать методы лечения, запрещенные в Соединенных Штатах), поэтому он немедленно вступил в переговоры с владельцами острова и приобрел опцион на его покупку.

Однако подобрать ключ к решению основной проблемы не удавалось еще несколько недель. О похищении случайных людей, обреченных стать донорами, не могло быть и речи, - слишком ничтожна была надежда на то, что у них окажутся нужные группа крови и данные тканевого типирования.

Ответ был найден во время визита в Англию, где он участвовал в международном симпозиуме по гистосовместимости. Снэйт встретил там Гая Уорд-Роупера, с которым учился в Кембридже и который оказался директором информационной службы Института профилактической медицины. В тот же вечер за ужином они затеяли спор о значении мультидисциплинарного обследования, причем Снэйт утверждал, что подобное обследование мало что дает - только превращает здоровых людей в ипохондриков и тем самым осложняет их жизнь.

- Глупости! - возмутился Уорд-Роупер. - Когда-то, может, так оно и было, но за последнее время произошло немало перемен. После того как мы стали определять методом тканевого типирования антигены гистосовместимости...

- Тканевого типирования? - Снэйт почувствовал, что у него кольнуло в затылке. - Боже милостивый!

- А чему ты так удивился? Тебе не хуже меня известно, что злокачественная анемия, например, ассоциируется с HLA B8 и В12 антигенами, тогда как анкилозирующий спондилит - с...

- Совершенно верно, - поспешил согласиться Снэйт, которого уже больше не занимал этот спор. - Ты хочешь сказать, что вы типируете всех пациентов без исключения?

Уорд-Роупер кивнул.

- Мы первые в мире, кто это делает, - с гордостью заявил он. - В очередном номере "Британского медицинского вестника" готовится большая статья об этом. Мы, разумеется, понимаем, что еще слишком рано утверждать взаимозависимость между...

- И сколько же людей в год вы подвергаете обследованию? - нетерпеливо перебил его Снэйт.

- В Лондоне около двадцати тысяч. Кроме того, у нас есть филиалы в Западной Германии, Франции, Италии, Швеции и Голландии, поэтому можно, видимо, говорить, что мы обследуем около миллиона человек в год. И это только начало. В самое ближайшее время мы намерены открыть филиалы в Соединенных Штатах, Канаде и Австралии.

Сообразив, что он наткнулся на нечто такое, что может оказаться ключом к решению основной проблемы, Снэйт изо всех сил старался скрыть охватившее его волнение.

- Ну и ну! Потрясающе, да и только! А скажи мне, долго ли у вас хранятся полученные данные?

- Вечно.

- Неужели?

- Да. И это самое главное в нашей практике, - объяснил Уорд-Роупер. Первичные показатели значительно облегчают понимание последующей информации...

- Все данные, насколько я уловил, закладываются в компьютер?

- Именно, - ответил Уорд-Роупер, поглощенный выбором сигары. - Если пропускать миллион пациентов в год, то хранить данные можно только в компьютере.

Наконец-то Снэйт нашел то, что искал: огромное, постоянно пополняющееся хранилище информации о потенциальных донорах.

Теперь нужно найти возможность убедить Уорд-Роупера помочь ему в осуществлении его затеи. Деньгами вряд ли его соблазнишь, решил Снэйт. В качестве директора информационной службы он получает от пятнадцати до двадцати тысяч фунтов стерлингов в год. Кроме того, немалый собственный капитал есть и у жены Уорд-Роупера, которая была из очень богатой семьи.

Однако ему было известно, что Уорд-Роупер мечтал заняться политикой. Помнил он также, что, когда Уорд-Роупер был на последнем курсе университета, про него говорили, будто он гомосексуалист, а в Англии гомосексуализм и политика несовместимы (несколько лет назад некий адвокат, занимающийся частной практикой, был вынужден покинуть пост лидера своей партии, когда прошел слух, будто он уличен в подозрительной связи).

А в таком случае не пойдет ли Уорд-Роупер на все, лишь бы сохранить в тайне свои сексуальные склонности, особенно если он и по сей день дает им волю?

На следующий день Снэйт поручил частному детективному агентству установить связи и окружение Уорд-Роупера, а также изучить его образ жизни (чтобы подобное расследование выглядело более убедительно, он попросил подвергнуть проверке в качестве кандидатов на должность еще двух специалистов по вычислительной технике).

Результаты деятельности агентства превзошли самые смелые ожидания: Уорд-Роупер не только оказался извращенцем, но был связан с вышедшими из тюрьмы преступниками.

На очередной встрече с Уорд-Роупером Снэйт счел возможным, как и подобает истинному джентльмену, не скрывать своих намерений. Ему нужен доступ, объяснил он, к анамнезам пациентов Института профилактической медицины.

- Вот и все, что ты должен мне предоставить и что тебе положено знать, - сказал он. - За это ты будешь получать ежегодно сумму в десять тысяч фунтов стерлингов в любой указанной тобою валюте, которая будет переводиться на зашифрованный счет в один из банков Цюриха.

Уорд-Роупер категорически отказался от этого предложения, вынудив Снэйта пойти с козырного туза.

Сначала казалось, что Уорд-Роупер не сдастся даже под угрозой шантажа, ибо он выбежал из гостиничного номера Снэйта, пообещав вызвать полицию.

Но на следующий день он вернулся.

- Если ты дашь мне слово, что сведения эти, хотя и добытые нечестным путем, будут использованы только на благо, я сделаю то, о чем ты просишь, сказал он. - Но гнить мне в аду заживо, если я возьму за это хоть пенни.

На следующее утро Снэйт вернулся в Майами, подписал документы на покупку острова, назвав его не без иронии островом Гиппократа, и приступил к подбору сотрудников.

Закончив обход и разрешив ряд лечебных и административных проблем, возникших после его предыдущего визита на остров, Снэйт вышел из здания, где размещалась клиника, и направился в лабораторию.

Лаборатория - прямоугольное каркасное строение из неоштукатуренного бетона с кирпичными вкраплениями, приподнятое над землей двойным рядом колонн, - выглядела не более устрашающе, чем любая другая постройка, задуманная в стиле, известном под названием "необрутализм". Хотя здание состояло из двух этажей, только первый был с окнами, да и то в них были вставлены зеркальные стекла, сквозь которые можно было смотреть наружу, но ничего нельзя рассмотреть внутри. Несколько ступеней вели вверх к стальной двери, по обе стороны которой были установлены телевизионные камеры. Дверь украшал девиз Исследовательского центра: "Ne cede malis sed contra audentior into" ("He отступай перед бедой, а смело иди ей навстречу").

Снэйт поднялся по ступеням и назвал свое имя в микрофон. С минуту камеры изучали его с головы до ног, потом дверь бесшумно поползла в сторону, и он очутился в просторном, похожем на учрежденческий вестибюле. Коротко кивнув двум вооруженным охранникам, которые несли вахту у телевизионных мониторов, он преодолел пролет лестницы, прошел под бдительным оком очередной телекамеры по коридору и очутился в своем кабинете.

В отличие от его приемной в Майами-Бич эта небольшая комната, выкрашенная целиком в белый цвет, была обставлена весьма скромно: письменный стол, два стула, кушетка, шкафы, в каких хранятся картотеки, и мини-компьютер - на манер тех, что установлены в кассах аэропортов. К нему были подключены телефон и электронный интерпретатор, известный также как автоответчик.

Снэйт подошел к компьютеру, снял телефонную трубку, набрал номер, соединяющий его напрямую с компьютером в Институте профилактической медицины, и включил интерпретатор.

На прошлой неделе он дал отсюда указание институтскому компьютеру приступить к поиску пациентов с группой крови и данными тканевого типирования Манчини. Ежедневно в течение суток в банк компьютера многократно обращались те, кому это было положено по службе, а Уорд-Роупер с помощью хитроумной схемы заложил в компьютер приказ по команде Снэйта: всякий раз, когда банком пользуются сотрудники института, просматривать и соседние истории болезни. Если с помощью таких взглядов "искоса" обнаруживался пациент, чьи данные совпадали с данными пациента Снэйта, компьютер выбирал всю информацию о больном, направлял ее названному Уорд-Роупером частному лицу и опечатывал с помощью шифра. Дальнейшее пользование компьютером уничтожало всякие следы незаконных поисков. Словно с железной дороги угнали в тупик вагон, а потом перевели стрелки.

Главной же достопримечательностью этой системы было то, что дополнительная нагрузка на компьютер оказывалась настолько незаметной, что в течение недели удавалось просмотреть порой до восьмидесяти процентов историй болезни, не оставив при этом и следа. Не придумай Уорд-Роупер такого нерегулярного поиска информации, в регистрационных ведомостях был бы отмечен подозрительно высокий процент выбора данных по одной и той же программе, что не укрылось бы от глаз сотрудников отдела информации и тех специалистов, которых то и дело приглашали налаживать счетно-вычислительное устройство.

Снэйт уселся и начал набирать код из двенадцати цифр на клавиатуре своего мини-компьютера. Этим кодом - таким же, как для секретных замков сейфов, и известным только ему и Уорд-Роуперу - Снэйт сообщал институтскому компьютеру, что ему разрешено пользоваться его памятью, и одновременно исключал возможность попадания интересующей его информации в чужие руки, если кому-либо из сотрудников в Лондоне вдруг понадобятся те же данные. В качестве защиты от перехвата информации в электронный интерпретатор был встроен прибор, который тотчас же зашифровывал передаваемые сведения.

Набрав код, Снэйт нажал кнопку, возвращающую на место каретку, и тем самым ввел его в компьютер. И сейчас же на экране дисплея запрыгала зеленая светящаяся точка, оставляя за собой слова:

КРАТКАЯ КАРТА СОВМЕСТИМОСТИ

ДОНОРА - РЕЦИПИЕНТА

ОТВЕЧАЙТЕ НА ВОПРОСЫ - "Д" ДЛЯ "ДА" И "Н" ДЛЯ "НЕТ".

АВ0?

ПРАВИЛЬНО?

Компьютер подождал, пока Снэйт не напечатал букву "д", то есть "да".

ВАС ИНТЕРЕСУЮТ СЛЕДУЮЩИЕ АНТИГЕНЫ?

HLA-A: A1A2,

HLA-B: B8B12,

HLA-C: C4CX,

HLA-D: D3D7.

ПРАВИЛЬНО?

Снова Снэйт нажал букву "д".

СОВМЕСТИМОСТЬ ПО 8 АНТИГЕНАМ=001.

СКОЛЬКО НУЖНО НАПЕЧАТАТЬ? СООБЩИТЕ КОЛИЧЕСТВО, ИЛИ "ВСЕ", ИЛИ "НИЧЕГО".

Снэйт напечатал "все", и компьютер ответил:

СЛЕДУЮЩИЙ ДОНОР СОВМЕСТИМ С РЕЦИПИЕНТОМ ПО 8 АНТИГЕНАМ:

Рег. № в п р

о о a ABO HLA-A HLA-B HLA-C HLA-D

з л с

р а

а

с

т

00201279 51 М КАВК. АВ А1А2 В8В12 С4СХ D3D7

НУЖЕН ПОЛНЫЙ АНАМНЕЗ? НАПЕЧАТАЙТЕ РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР, ЗАТЕМ "ПОЛНЫЙ" ИЛИ "НЕТ".

С многострадальным вздохом Снэйт напечатал "полный". Хотя он понимал, что компьютер запрограммирован на повторение данных, введенных в него с других вычислительных устройств, чтобы исключить ошибки, которые могли возникнуть из-за помех на каналах связи, требование давать ответы на явно лишние, по его мнению, вопросы вызывало у него раздражение.

Снэйт пробежал взглядом изложенную на экране историю болезни. Пациенту № 00201279 шел пятьдесят первый год - многовато, да к тому же у него явные признаки порока сердца.

Что ж, придется запросить список пациентов, совместимых по семи антигенам. Естественно, он предпочел бы донора с полной совместимостью. Но может ведь не найтись подходящего донора и с семью антигенами, так что надо поискать, а вдруг попадется кто-нибудь, у кого несовместимость окажется по антигенам слабых локусов А и С. Тогда проблемы нет. Больше всего он боялся несовместимости по локусу D. При пересадке это может вызвать катастрофические последствия.

На экране снова появились данные:

СЛЕДУЮЩИЕ ДОНОРЫ СОВМЕСТИМЫ С РЕЦИПИЕНТОМ ПО 7 АНТИГЕНАМ:

Рег. № в п р

о о a ABO HLA-A HLA-B HLA-C HLA-D

з л с

р а

а

с

т

01010239 31 М КАВК. АВ А1А2 В8В12 С4СХ D4D7

02261493 32 М КАВК. АВ А1А2 В8В12 СЗСХ D3D7

03114572 22 Ж КАВК. АВ А1А2 В8В12 С4С5 D3D7

НУЖЕН ПОЛНЫЙ АНАМНЕЗ? НАПЕЧАТАЙТЕ РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР, ЗАТЕМ "ПОЛНЫЙ" ИЛИ "НЕТ".

Снэйт задумался. У него появилась мысль: а что, если пересадить Манчини, этому олицетворению всего, что Снэйт презирал, сердце человека с признаками порока сердечных клапанов? При том образе жизни, который ведет Манчини, ему почти наверняка года через два придется снова лечь на операционный стол. А если повезет, то он умрет в одночасье. Более того, поскольку ответственность за донора несет лечащий врач Манчини и Служба трансплантации, то риск привлечения к ответственности его, Снэйта, исключается.

Интересная мысль! Не имеющая отношения к науке, но интересная. Очень интересная!

Но тут Снэйт почувствовал, что охватившее было его волнение исчезает. Жажда мести, решил он, - чувство безрассудное, а он всегда гордился своей рационалистичностью. Если бы таким актом мести он мог искоренить зло, причиненное ему Манчини, он не колебался бы ни минуты. Но сделанного не воротишь. Напротив, как сказал когда-то Фрэнсис Бэкон: "Человек, жаждущий мести, только растравляет свои раны".

С чувством сожаления Снэйт опять обратился к экрану дисплея. Ему задавали вопрос: НУЖДАЕТЕСЬ В ПОМОЩИ?

НЕТ, НЕ НУЖДАЮСЬ, - яростно выстукал он.

ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ПРИНЯТЫЕ НАМИ СТАНДАРТЫ, - получил он в ответ. ОТВЕЧАЙТЕ "Д" ДЛЯ "ДА" И "Н" ДЛЯ "НЕТ". НУЖДАЕТЕСЬ В ПОМОЩИ?

Снэйт ударил букву "н" и начал печатать регистрационные номера двух последних пациентов (первый мужчина его не интересовал: он был несовместим по локусу D).

Снова по экрану запрыгала светящаяся точка, излагая запрошенные им анамнезы. Пациентов отличал друг от друга только пол. Правда, женщина была немного анемична, но во всем остальном оба отличались завидным здоровьем.

Обычно Снэйт предпочитал донора того же пола, что и реципиент. Однако в глубине его души все еще таилась жажда мести.

Проведенные над Манчини психологические тесты выявили, что его агрессивность и властность являются средством защиты от тяжких сомнений в сексуальной полноценности. А что, если пересадить ему сердце женщины? Хотя функционально оно будет служить не хуже мужского, возможно, даже лучше, поскольку женщина на десять лет моложе мужчины, не вызовет ли оно у Манчини полного полового бессилия? В одном Снэйт был уверен: Манчини ни в коем случае не захочет, чтобы стало известно, что в его мускулистой волосатой груди бьется сердце представительницы слабого пола. А это значит, что у Снэйта будет возможность обуздать Манчини, если в том возникнет необходимость.

Довольный, что нашел повод удовлетворить свое желание отомстить Манчини, Снэйт напечатал пароль, который давал ему доступ к именам и адресам пациентов, а затем регистрационный номер молодой женщины. И компьютер тотчас ответил:

ПАЦИЕНТ № 03114572

ФАМИЛИЯ: ТЕННАНТ

ИМЯ: КЛЭР-ЭНН

АДРЕС: АНГЛИЯ, ЛОНДОН, С.-3. 3, ТАЙТ-СТРИТ, 62.

7

Сначала идея арендовать малолитражку казалась отличной: машина эта малоприметна и ее легко парковать. Однако после почти четырехчасового пребывания в тесной, душной клетке Пола Гинзела стали одолевать сомнения не только в том, разумно ли поступил рослый, солидного сложения мужчина, выбрав малолитражку, но и вернется ли Клэр Теннант в этот вечер домой.

Однако как раз в ту минуту, когда он собирался вылезти из машины, чтобы размять сведенные судорогой ноги, она вдруг появилась в зеркале заднего обзора.

- Вот мы и при деле, - провозгласил он, гася сигарету.

Сидевшая рядом средних лет женщина, чем-то напоминавшая лошадь, открыла глаза, поморгала и, бросив взгляд на свои наручные золотые часы от "Картье"*, посмотрела в заднее стекло. Последние полчаса она сидела, сложив на коленях руки, и дремала. И теперь чувствовала себя отдохнувшей, спокойной и вполне способной выполнить стоящую перед ними задачу.

______________

* Известная ювелирная фирма.

Хотя Марта Пирс вместе с Гинзелом занималась похищением доноров, она в своей косынке от "Гермеса"*, синем жакете с металлическими пуговицами и серой плиссированной юбке ничем не отличалась от тех женщин, которых ежедневно можно встретить в "Хэрродсе"**. Она работала операционной сестрой у Снэйта в больнице имени Дентона Кули, затем вернулась в свой родной Бостон, где на деньги, завещанные мужем, бывшим ее пациентом (разница между ними была в тридцать лет), открыла гериатрическую клинику. Операционной сестрой она была превосходной, но в коммерческих делах разбиралась слабо и вскоре столкнулась с финансовыми затруднениями. А затем, в самый разгар переговоров по поводу получения денег под третью закладную, ее клиника сгорела дотла. И когда ей предъявили обвинение в непредумышленном убийстве, поджоге и намерении ввести в заблуждение страховую компанию, она обратилась к Снэйту и попросила его выступить в качестве поручителя. Снэйт не только согласился внести за нее залог, но на свои деньги нанял ей лучших в штате Массачусетс адвокатов, а также целую группу ученых-социологов, знатоков конъюнктуры на бирже и специалистов, умеющих по телодвижениям определять характер человека, чтобы помочь ей выбрать присяжных, благорасположенных к защите.

______________

* Торговая фирма, продающая дорогие предметы дамского туалета.

** Крупный универсальный магазин в Лондоне.

Неудивительно, что Пирс оправдали по всем трем пунктам обвинения. Вот тогда-то Снэйт и предложил ей нынешнюю работу, от которой она, чувствуя себя перед ним в неоплатном долгу, естественно, не могла отказаться.

- Ну, и что ты думаешь? - спросила она у Гинзела, когда Клэр, подойдя к парадной двери, начала искать ключ в большой парусиновой сумке. Пирс говорила негромко, с еле слышным бостонским акцентом.

- О чем? - удивился он.

- Идти ли мне... Тебе не кажется, что уже поздно?

Гинзел посмотрел на часы.

- Девять часов - это вовсе не поздно. И откуда нам знать, не придет ли она завтра еще позже, и к тому же не одна? - Он пожал плечами. - Пока кота нет, мыши...

- Пожалуй. - Пирс вытащила из-за спины сумку крокодиловой кожи и достала пудреницу и губную помаду. - Ладно, давай покончим с этим сегодня.

Она принялась пудриться и красить губы, а Гинзел тем временем вылез из машины и, подойдя к расположенному неподалеку телефону-автомату, набрал номер телефона Клэр.

Как только она ответила, Гинзел, опустив в щель монету, сказал:

- Можно мистера Вернона?

- Мистера Вернона? Вы, должно быть, ошиблись. Это три-два-пять-четыре-пять...

- Извините, мне нужно четыре-два-пять...

Гинзел дождался, чтобы она повесила трубку, затем достал из кармана кусочек пластилина и прежде, чем положить трубку, сунул его под рычаг. Теперь, пока он не уберет пластилин, телефон Клэр будет занят. Таким способом просто, но надежно обеспечивалось спокойствие во время пребывания Пирс в квартире.

Повесив над телефоном табличку "не работает", он сел в машину.

- Все при тебе? - спросил он, кивнув на сумку Пирс.

- Все, но не думаю, что понадобится, - ответила она, рассматривая в зеркале заднего обзора, не запачканы ли помадой ее крупные, чуть торчащие передние зубы. Она открыла дверцу и вылезла из машины. - Если на нее не действует гипноз, то зачем она ходит к зубному врачу, который состоит членом общества врачей-гипнотизеров?

- Подожди минуту... - Несмотря на сгущающиеся сумерки, Гинзел заметил, что из соседнего с Клэр подъезда вышел мужчина с пуделем. - На случай, если у тебя не будет получаться, я знаю, где что находится, - продолжал он, пока они смотрели вслед шагавшему к набережной мужчине.

Как только тот скрылся за углом, Пирс решительно перешла улицу и позвонила в дверь Клэр.

Никакого отклика. Пирс подождала минуту и позвонила снова. На этот раз ей повезло: послышались шаги. Дверь отворилась на ширину накинутой цепочки, и в щели появилось лицо Клэр.

- Мисс Теннант? - улыбнулась Пирс.

Клэр кивнула.

- Я Джоанна Росситер. Надеюсь, вы извините меня за столь поздний визит. Я приятельница миссис Ибботсон, матери Эстер...

Лицо Клэр просияло. Эстер Ибботсон была одной из ее подружек в художественной школе.

- Правда? Я не видела Эстер... господи, даже подумать страшно, как давно... Не меньше года, наверное. Как она?

- Неплохо. Вы, должно быть, слышали, что у нее родилась дочь?

- Да, слышала. Я была ужасно расстроена, что не сумела побывать на свадьбе, но в ту пору... - Клэр вдруг замолчала. - Ой, простите, ради бога, - сказала она, снимая цепочку и распахивая дверь. - Прошу вас, миссис Росситер, входите.

Клэр сварила кофе, они минут десять посплетничали про общих знакомых и вспомнили места, где обе бывали, и наконец Пирс сказала:

- Извините, дорогая, мне так пришлась по душе наша беседа, что я чуть не забыла, зачем явилась к вам. Могу я задержать вас еще на несколько минут?

- Разумеется. - Клэр снова наполнила чашки. Когда Майкл уезжал, квартира сразу становилась чересчур большой и пустой, и потому она была рада приходу этой женщины.

- Я работаю при Совете по медицинским исследованиям, - объяснила Пирс. - Веду, так сказать, научные изыскания. - Она рассмеялась. - Звучит громко, правда? В действительности же все очень просто. В настоящее время, например, с помощью отделения психологии в университете Ридинга мы занимаемся изучением восприятия... Миссис Ибботсон помнит, что эта тема вас интересовала, поэтому она посоветовала мне встретиться с вами. Насколько я поняла, нечто подобное было темой вашей работы, когда вы занимались в Королевском колледже...

- Совершенно верно. - Сбросив босоножки, Клэр подобрала под себя ноги и уселась поудобнее. - Пожалуйста, продолжайте...

Минут пятнадцать они с энтузиазмом обсуждали эту тему.

- Хорошо бы провести с вами тахистоскопический тест. Интересно посмотреть, что получается, когда имеешь дело с творческой личностью.

- Пожалуйста, - согласилась Клэр. - А что от меня требуется?

- Всего лишь просмотреть серию картинок, которые мы вложим в тахистоскоп - он похож на проектор для слайдов, но изображения на экране сменяются очень быстро. Затем мы попросим вас описать, что вы видели или считаете, что видели. - Пирс замолчала, словно ее вдруг осенило. - Между прочим, у меня в машине есть тахистоскоп...

- В таком случае почему бы вам не провести это исследование сейчас?

Пирс, повернувшись, взглянула на часы.

- А ничего, что так поздно?

- Для меня не поздно, - ответила Клэр. - Сделаем вот что: пока вы готовитесь, я сварю еще кофе.

Через несколько минут Пирс вернулась, неся папку и тахистоскоп, который она поставила на столике перед кушеткой. Провод не доставал до ближайшей электрической розетки, но эту проблему они решили, пододвинув кушетку и столик. Пирс включила тахистоскоп и велела Клэр сесть перед ним. В центре экрана вспыхнула светящаяся точка.

- Вам будет легче смотреть, если я выключу одну-две лампы, - предложила Пирс, зайдя за кушетку, чтобы посмотреть на экран со стороны Клэр. - Не возражаете?

Клэр кивнула, и Пирс, выйдя из-за кушетки, уселась с ней рядом, положив на колени папку и опустив свою сумку на пол.

- Отлично! Итак, прежде всего мне хотелось бы, - продолжала Пирс, чтобы вы как можно больше расслабились. Ложитесь, да, да, ложитесь и забудьте обо всем. Смотрите на экран и ни о чем не думайте - это главное! Нельзя ничего делать, нельзя говорить, пока смотрите на экран. Ни о чем не думайте и смотрите на экран. Вы почувствуете, что вас клонит ко сну, но это совершенно не имеет значения. По правде говоря, было бы даже лучше, если бы вы заснули... Поэтому ни о чем не думайте и смотрите на экран. Ни о чем не думайте и смотрите на экран. Вот и все. Ни о чем не думайте и смотрите на экран.

Клэр, не сводя глаз с замершей на экране светящейся точки, ощутила, как по ее телу разливается тепло, ей захотелось спать. Так захотелось, что глаза у нее сами закрылись. Хотя где-то в глубине сознания она понимала, что пятнышко света на экране не изменилось, оно, казалось, росло. И по мере того, как оно росло, голос женщины становился все тише и тише. Вот и вся комната потонула в свете. Вскоре Клэр уже окончательно была не в силах держать глаза открытыми, а когда закрыла их, то почувствовала, что какая-то жизненно важная часть ее уплывает в бесконечное пространство.

Еще несколько минут Пирс повторяла:

- Ни о чем не думайте и смотрите на экран. - А затем голосом, который становился все глуше и монотоннее, продолжала: - Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали все, что я сейчас скажу: глаза у вас закрыты... вам хорошо и приятно... вы вникаете лишь в смысл моих слов... у вас отяжелели руки и ноги, но вам хорошо и приятно... вы погружаетесь во тьму и, чем глубже погружаетесь, тем лучше себя чувствуете... вы дышите размеренно и глубоко, размеренно и глубоко... и вы глубоко и крепко засыпаете... засыпаете глубоким, крепким сном. Я буду считать до десяти, а вы заснете крепким-крепким сном.

Медленно Пирс принялась считать, а когда кончила, тихонько взяла Клэр за руку, подняла на уровень ее лица и отпустила. Рука упала, как у тряпичной куклы. Клэр была в состоянии глубокого гипноза.

8

Хотя Клэр была не в силах открыть глаза, сладковато-тошнотворный запах хлорки подсказал ей, что она в больнице. А это могло означать только одно: она пришла проведать маму. Тогда почему же она считала, что мама умерла? Должно быть, ей это приснилось, решила она. И сразу испытала облегчение. Теперь нужно только открыть глаза, и все будет в порядке.

"Тебе пора, родная, - сказала мама. - Здесь оставаться небезопасно..."

Клэр улыбнулась. Сколько ей помнилось, в их семье всегда подшучивали над мамиными страхами перед микробами. Поэтому неудивительно, что начиненная микробами атмосфера больницы казалась ей крайне опасной.

Клэр наклонилась поцеловать мать на прощанье и почувствовала под руками железное изголовье кровати и накрахмаленные простыни.

"Хорошо, мамочка. Но завтра я опять приду в это же время".

Она попыталась встать и обнаружила, что не только не может открыть глаз, но и не в состоянии двигать ногами. Она помедлила секунду, снова попробовала подняться, но ничего не получилось.

И вдруг она поняла: это она лежит в постели у себя дома.

Надо встать, решила она. Хуже нет, чем лежать, когда тебя терзают такие странные, тревожные сны. И пить хочется, ужасно хочется пить.

Убедив себя, что окончательно проснулась, Клэр попыталась встать с постели. И не смогла пошевелиться.

Кляня все на свете, она предприняла более решительную попытку. Но едва приподнялась на локте, как почувствовала, что кто-то решительно толкнул ее обратно.

- Лежите спокойно, - словно из глубокой пещеры эхом донесся до нее женский голос. - Лежите спокойно, и все будет в порядке.

Страх заставил Клэр открыть глаза. Перед ней, набегая друг на друга, плыло несколько темнокожих лиц. Губы двигались одновременно.

- Вы в больнице, - прогудело над ухом. - С вами произошел несчастный случай.

Клэр провела языком по пересохшим губам.

- Несчастный случай?

Лица начали медленно сливаться в одно.

- Боюсь, что да, милочка. Вы упали с лестницы у себя в квартире. У вас перелом ноги и тяжелое сотрясение мозга.

Клэр подняла голову. Хотя все вокруг по-прежнему было не в фокусе, она различила, что левая нога у нее покоится в какой-то люльке, которая с помощью сложной системы из проволоки и блоков прикреплена к перекладине над кроватью.

Она уронила голову на подушку и закрыла глаза, стараясь сообразить, что произошло. Она помнила, как вернулась домой, как позвонили в дверь. Тогда, что ли, она упала? Не может быть. Когда раздался звонок, она была не наверху, а внизу и собиралась варить кофе. Но вот после этого звонка она, сколько ни старалась, ничего не могла вспомнить. Звонок - и все, пустота. Так ли? Хотя это представлялось ей абсурдом, тем не менее она почему-то видела, как складывает вещи, как ее везут в аэропорт и сажают в самолет. Летели они вроде долго, а потом еще куда-то плыли, и играл оркестр...

Наверное, вспомнился сон, решила она. Ее везли в карете "скорой помощи" - возможно, потому и приснилось путешествие.

С большим трудом ей удалось спросить у сиделки, в какой она больнице.

- В больнице святого Стефана, - ответила та. - На Фулэм-роуд.

Узнав, что она рядом с домом, Клэр с облегчением закрыла глаза и снова забылась сном, полным видений, более реальных, чем сама реальность.

Клэр утратила всякое чувство времени, и все последующие дни, недели, а может, и месяцы пребывала словно в тумане - она лишь смутно сознавала, что ее моют, кормят и дают глотать несметное множество таблеток. Иногда над ней склонялись какие-то люди, разглядывали ее, говорили, что она поправляется, обещали, что очень скоро ей разрешат принимать посетителей, смотреть телевизор и читать газеты.

Несколько раз ей удавалось собраться с мыслями и пожаловаться на отсутствие памяти и утрату ориентации, на что ей возразили, что это как раз и есть симптомы сотрясения мозга. Старайтесь как можно больше спать, принимайте лекарство, и все будет в порядке, уверяли ее.

Подозрение, что утрата ориентации вызывается таблетками, возникло не сразу. Хотя, казалось, прошли недели, прежде чем она собралась с силами, тем не менее она все-таки решила подвергнуть себя проверке. Вместо того чтобы покорно проглотить очередную порцию таблеток, она запихала их под язык, а затем, притворившись, будто захлебнулась водой, которой запивала таблетки, выплюнула их в бумажную салфетку и спрятала под подушку.

Она легла и, прикрыв глаза, стала ждать, что будет дальше.

Сначала все было по-прежнему. Тела своего она не чувствовала и плавала где-то во вселенной - в той вселенной, где время шло иначе, чем в остальном мире, и где дважды два не равнялось четырем.

Но вдруг она заметила, что у нее снова появилось тело.

В голове прояснилось, она впервые как следует разглядела свою палату небольшую, белую, освещенную лампами дневного света. Помимо кровати, в комнате был шкафчик, штатив с капельницей и два складных стула. На противоположной стене висела старинная на вид литография с изображением здания парламента, а окна были зашторены темно-синей тканью. Хотя, как ей сказали, она лежит в частной лечебнице при больнице св. Стефана, в палате почему-то не было ни телевизора, ни радио, ни телефона, ни зеркала, ни часов. Не было и лампы возле кровати. И что самое удивительное - не было цветов. Даже если Майклу не разрешалось ее навещать, цветы он бы прислал - в этом она не сомневалась.

И вдруг ее осенила страшная мысль: она не упала с лестницы, а попала в автомобильную аварию, в которой погиб Майкл. Вот почему он не приходит и не присылает цветов. Он умер, а ей решили не говорить об этом, пока она не поправится.

Нет, все это чушь. Ведь если не Майкл поместил ее в эту частную лечебницу, тогда кто? И если они попали в аварию, то почему же она почти не пострадала? Ничего не понимая, Клэр сбросила с себя простыню и приподняла подол белой сорочки. Нигде ни синяка, ни царапины. Она изогнулась, стараясь увидеть себя со спины. Тоже ничего.

А если сломана нога, вдруг подумалось ей, то где же гипс?

Она осторожно вытащила ногу из люльки и принялась ее ощупывать. Никакого перелома.

Может, она так долго пролежала в больнице, что кость уже срослась? Но в таком случае почему нога до сих пор на подвеске?

И тут она заметила, что на ногах у нее нет ни единого волоска. Ей сделали эпиляцию? В больнице? Весьма сомнительно. Значит, она пробыла здесь самое большее несколько дней.

Нет, что-то тут не так, явно не так. Если она провела в больнице всего несколько дней, значит, нога у нее не была сломана.

Может, ее с кем-нибудь спутали? С женщиной, которую зовут так же и которая на самом деле сломала ногу? Такое случается, поскольку общественное здравоохранение пребывает в весьма плачевном состоянии.

Клэр встала с постели и принялась искать звонок, чтобы вызвать сестру, но ничего не нашла. Шлепая босыми ногами по крытому линолеумом полу, она подошла к двери и подергала за ручку. Дверь была заперта. Она начала стучать, но стеганая обивка двери заглушала все звуки.

Клэр огляделась в отчаянии, не зная, что предпринять. Окно! Может, рядом с окном есть пожарная лестница? Она подбежала к окну и подняла штору.

Она думала, что увидит хаос закопченных домишек и лавчонок, что толпились по обе стороны Фулэм-роуд, зажженные уличные фонари, легковые машины и такси, а то и автобусы, если еще не очень поздно.

А вместо этого увидела пальмы и цветы, розовый песок и искрящееся на солнце ярко-синее море.

Клэр вскрикнула, и туча птиц ослепительной окраски сорвалась с верхушек пальм и устремилась в безоблачное небо.

9

Девятнадцатого августа в половине седьмого вечера Майкл Фицпатрик вернулся домой. Когда он восемь дней назад говорил с Клэр по телефону, она сказала ему, что вот-вот начнет работать с фотографами - предстоит сделать снимки для рождественского каталога, макет которого она подготовила. С тех пор он звонил еще несколько раз, но к телефону никто не подходил. Его это не очень удивило, как не удивился он и тому, что она не встретила его в аэропорту. В посланной им телеграмме было сказано, что он лишь надеется прибыть рейсом, вылетающим из Белфаста в 4.30.

Он вытащил ключи и начал отпирать входную дверь. Как хорошо вернуться домой! В редакции его ждут только в понедельник, а Клэр обещала, что к его возвращению она закончит свою работу. Они выпьют по стаканчику, обсудят события, происшедшие в его отсутствие, а потом поедут ужинать в ее любимый ресторан. На обратном пути они заглянут в один из кабачков на реке возле Бэттерси-бридж и большую часть ночи будут наслаждаться любовью.

- Клэр! - позвал он, толкнув дверь плечом. - Клэр, родная, это я... Он умолк. Прихожая была завалена газетами и письмами.

Им овладело недоброе предчувствие. Поставив чемодан, он вошел в гостиную.

- Клэр?

Тоненькой струйкой лилась вода на кухне - и всё; кругом царила тишина, даже воздух в комнате был неподвижен и безжизнен, точно в склепе. Часы стояли, цветы в горшках уже начали увядать.

И тут на столе он увидел конверт, прислоненный к вазе с подгнившими фруктами.

Что-то случилось. Он взял конверт, поднял к свету, секунду смотрел на него, потом надорвал и развернул лежавший в нем листок бумаги.

Что-то случилось действительно нехорошее, очень нехорошее. Письма к нему Клэр обычно писала от руки, да еще сопровождала забавными рисунками. А это напечатано на машинке, и рисунков никаких нет. Больше всего его испугало то, что письмо начиналось одним словом: "Майк!"

Он принялся читать.

"Прости меня, что я так поступаю, но я решила уехать, побыть некоторое время одна и обо всем как следует подумать.

Последние полтора года были лучшими в моей жизни, и, хотя ты мне наверняка не поверишь, я по-прежнему тебя люблю. Но наши отношения стали почему-то чересчур спокойными, чересчур предсказуемыми. Мне кажется, я знаю, как пройдут ближайшие тридцать лет, и это меня страшит.

Тебе будет нелегко, я понимаю. И мне, поверь, тоже нелегко. Вот почему я не посмела дождаться тебя и сказать тебе все сама - ты сумел бы отговорить меня, и я бы осталась. А в конечном итоге это обернулось бы только бедой для нас обоих. Умоляю тебя, не испытывай ко мне ненависти".

Огорошенный, он огляделся. Нет, она не могла уехать, убеждал он себя. Принадлежащие ей вещи: кульман, планшет, картотека, картины и книги - все на своих местах.

Письмо это - шутка. Ужасно глупая, но тем не менее шутка.

В отчаянии он кинулся к подножию лестницы, выкрикивая ее имя, а когда никто не отозвался, взбежал наверх и распахнул дверь в спальню.

В комнате стояла несусветная жара, но в остальном все было так, как и до его отъезда. И в ванной тоже. На стене висел белый махровый халат Клэр и ее купальная шапочка. А где другие ее вещи?

Он вернулся в спальню и раздвинул дверцы шкафа. Внизу стояли ее сапоги и несколько пар туфель, но большинство вешалок пустовало.

Чуть не плача, он отступил, наткнулся на кровать, сел и достал сигарету. Не может быть, она не могла уйти - во всяком случае, не так, тайком. А может, могла? По правде говоря, перед его отъездом Клэр вела себя довольно странно.

Заметив, что зажег сигарету с фильтра, он потушил ее и принялся снова читать письмо. "Прости меня, что я так поступаю, но я решила уехать, побыть некоторое время одна и обо всем как следует подумать".

Он почувствовал, что начинает злиться. Дураком она его считает, что ли? Целые две недели она была одна, могла за это время думать сколько душе угодно.

А может, существует другой мужчина? Правильно. Вот чем все объясняется. Смахнув со щек слезы, Майкл повернулся и начал тупо разглядывать кровать. Неужто они спали здесь? Он со злобой сдернул покрывало, но простыни оказались безукоризненно белыми, как только что выпавший снег.

Ничего это не доказывает, решил он. Может, она его сюда и не приводила. Что она, проститутка, что ли?

С лицом, окаменевшим от еле сдерживаемого гнева, Майкл опять подошел к шкафу и начал шарить в карманах оставшейся одежды. Должно же быть хоть что-то, что даст ключ к разгадке случившегося: написанный на клочке бумаги номер телефона, какая-нибудь записка. Но кроме двух мелких монет и автобусного билета, он ничего не нашел.

Он спустился вниз и там продолжал свои лихорадочные поиски. Хотя чековая и сберегательная книжки и паспорт Клэр отсутствовали, все остальное вроде было на месте. Она оставила свою записную книжку и, что еще удивительнее, альбом, в котором хранила образцы своих работ.

Трясущимися руками он налил себе коньяку и выпил. Нужно собраться с мыслями и все как следует обдумать. Если она уехала из Лондона, то, чтобы получить работу, ей обязательно понадобится альбом с образцами. Почему же она не взяла его с собой?

Означает ли это, что она уехала на время или просто позабыла альбом в спешке? Скорее, позабыла, решил он. В таком случае завтра он прежде всего сменит замки. Тогда, если ей что-нибудь понадобится, она вынуждена будет, черт побери, сначала обратиться к нему.

И тут он вдруг осознал полную невероятность случившегося. Если бы пятнадцать минут назад кто-нибудь сказал ему, что он задумает сменить замки, он рассмеялся бы ему в лицо. Не может быть, заявил бы он. Они слишком уважают друг друга. Разумеется, теоретически не исключено, что любой из них может встретить человека, который больше понравится, но, если такое произойдет, они поведут себя как люди цивилизованные. Они ведь не просто влюблены, они любят. А это большая разница, считал Майкл. Любовь - это полное физическое и духовное слияние, а быть влюбленным - это чуть больше, чем мимолетное увлечение, folie a deux*, когда двое удовлетворяют мечты и фантазии друг друга.

______________

* Безумие вдвоем (франц.).

Что ж, с горечью подумал он, все происшедшее лишь показывает, насколько человек может заблуждаться.

Он встал, завернул кран, из которого капала вода, и принялся открывать окна. С улицы доносились голоса, отчего он еще больше ощущал свое одиночество. К тому времени, когда все окна были открыты, он уже отказался от мысли сменить замки. Если она ведет себя как последняя идиотка, то это еще не значит, что и ему следует поступать так же.

Но что же дальше? "Позвоню ее приятельницам", - решил он. Хоть одна из них должна же знать, что произошло.

Он налил себе еще коньяку и почти час обзванивал ее подруг. Никто из них ничего не знал.

Сгустились сумерки. Голода он не ощущал, но решил, что пора поесть. Он прошел в кухню, зажег свет. В холодильнике лежал сыр, а также ветчина в запечатанном пакете, но хлеб заплесневел. Он хотел было бросить его в мусорный бачок, как вдруг вспомнил: мусорщики бастуют. Он прочел об этом в газете дня два назад. Если бы Клэр не хотела, чтобы что-то компрометирующее ее попалось ему на глаза, она выбросила бы это в мусорный контейнер, надеясь, что к его возвращению контейнер опорожнят.

Он вышел во двор и снял крышку с мусорного контейнера. Как и следовало ожидать, контейнер был полон. Однако уже почти стемнело, ничего не разглядеть. Он приволок со двора контейнер и, разложив на полу кухни газеты, перевернул его. А потом, стараясь не дышать глубоко, начал копаться в мусоре.

Он уже почти решил, что даром теряет время, как вдруг среди яичной скорлупы, пакетиков из-под чая и рваных колготок наткнулся на конверт из Института профилактической медицины.

О чем, черт побери, сообщал ей Институт профилактической медицины? Он лихорадочно занялся поисками письма. Нашел один клочок, потом другой. Вскоре таких клочков набралось достаточно, чтобы Майкл мог получить ответ на свой вопрос: в письме подтверждалось, что прием, на который записалась Клэр, состоится... а дальше был указан день, когда он улетал в Ирландию.

Наконец-то все разъяснилось. Обследование показало, что она больна, может даже смертельно. (Первое, что пришло ему в голову, была почему-то болезнь Ходжкина.) Значит, она уехала, чтобы не быть ему в тягость.

Чувствуя себя виноватым за свои предположения, Майкл сгреб мусор обратно в контейнер и вымыл руки.

Разумеется, узнать, что выяснилось в институте, будет нелегко: с ним не захотят разговаривать, даже ее личный врач и тот, наверное, ничего не скажет. Попробовать стоит, если, конечно, он вспомнит фамилию ее врача.

Швырнув полотенце, он побежал в гостиную и стал быстро просматривать записную книжку Клэр.

Доктор Рейшауер? Нет, адрес не тот. У ее терапевта приемная где-то в районе Саут-Кенсингтона. Майкл продолжал листать странички, пока не наткнулся на то, что искал.

Он снял трубку и набрал номер. Частые гудки. Барабаня от нетерпения пальцами, он с минуту подождал, потом набрал номер снова. На этот раз ответил автоматический "секретарь". Вот и все. До завтрашнего утра, пожалуй, больше делать нечего.

Он полил цветы, отнес наверх чемоданы, разложил по местам вещи, опустил в ящик ее туалетного столика флакон духов Ива Сен-Лорана, которые купил ей в подарок, поставил будильник на 7.30 и, проглотив капсулу нембутала, лег спать.

Когда на следующее утро Фицпатрик после визита к врачу Клэр вернулся домой, квартира показалась ему еще более пустой, чем накануне. По дороге он заехал в один из супермаркетов на Кингс-роуд, накупил себе еды для долгого, ничем не занятого уик-энда, маячившего впереди, и, свалив всю провизию на кухонный стол, поставил на огонь чайник. В ожидании, пока чайник закипит, Майкл снова задумался над происшедшим - в свете того немногого, что ему удалось узнать.

Доктор - он был одним из группы врачей, которые совместно практиковали, сняв помещение возле станции метро на Саут-Кенсингтоне, - отнесся к нему с сочувствием.

"Думаю, что мисс Теннант не станет сердиться, если я открою вам, что по всем основным данным обследование подтвердило, как я и полагал, что она совершенно здорова".

Когда Фицпатрик спросил его, зачем ей понадобилось это обследование, доктор, пожав плечами, ответил:

"Может, она собиралась куда-нибудь уехать. Знаете, пациенты, решаясь на какую-то перемену в образе жизни, порой начинают беспокоиться о своем здоровье".

Засвистел чайник. Фицпатрик машинально выключил его, положил в чашку растворимый кофе и сахар, залил их кипятком.

В письме из института было сказано, что Клэр записалась на прием в конце июля. Поэтому, если доктор правильно угадал, она начала думать об отъезде по меньшей мере за две недели до этого. Если не раньше. Однако любопытно вот что: именно в первой половине июля между ними царили мир и согласие. Они ходили в театры и кино, побывали на нескольких выставках, а один из уик-эндов провели в полной идилии в коттедже на побережье Норфолка. И даже оставили двум агентам по продаже недвижимости свой адрес в надежде, что подвернется коттедж, который будет им по карману.

А не вызвано ли ее решение уехать тем, что они до сих пор не состоят в браке? Возможно, но едва ли. Они оба придерживались того мнения, что нет причин оформлять отношения до тех пор, пока не захочется иметь детей, а с этим она решила не торопиться по крайней мере еще года два.

Фицпатрик допил кофе, сполоснул чашку, прошел в гостиную и начал заводить часы.

Единственное, ему помнилось, на что она жаловалась - да и то в шутку, был его цинизм. Подобно большинству журналистов, особой застенчивостью он не отличался. Деликатным в журналистике нет места, соперников приходится расталкивать локтями. (Николас Томэйлин, один из легендарных героев Флит-стрит, сказал как-то, что для настоящего успеха журналисту нужно быть хитрым, словно крыса, внушать к себе доверие и уметь немного писать.) Фицпатрик, соглашаясь с этим определением, к вышеупомянутым качествам добавил бы еще ненасытное любопытство и умение не принимать все за чистую монету. Может, ее и вправду стала раздражать эта черта его характера? Возможно, но опять же едва ли. Ведь он никогда не позволял себе быть циничным по отношению к ней. И кроме того, хотя по натуре она была мягкой и кроткой, стоило вывести ее из себя, как она превращалась в настоящую Лиззи Борден*.

______________

* Американка, обвиненная в 1892 г. в убийстве своего отца и мачехи, была оправдана, однако преступление так и осталось нераскрытым. Поскольку в народе продолжали считать ее виновной, по этому поводу возникло много легенд.

Поставив стрелки часов на четверть двенадцатого, он качнул маятник и снова принялся изучать ее письмо.

Подпись, несомненно, принадлежала Клэр, но мысли выражены как-то непривычно. И еще одно смущало его: обычно свои записки она печатала на машинке, только когда спешила, при этом она часто использовала те принятые у репортеров сокращения, к которым прибегал он в своей практике. А в этом письме все слова были написаны полностью.

Небольшой дефект в букве "е" нижнего регистра свидетельствовал о том, что письмо напечатано на ее собственной машинке. Но сама ли она печатала его?

Он вспомнил, что в начале года она оформляла настольное пособие для любителей гадать и на суперобложке воспроизвела отпечатки своих рук. Интересно, был ли уже пробный оттиск? Он принялся листать альбом с образцами. Да, был. Он вынул его и начал изучать. Хотя на рисунке руки были несколько меньше по размеру, чем ее руки в действительности, все кожные узоры были воспроизведены превосходно. Отлично. Теперь можно сравнить отпечатки пальцев на клавишах машинки с отпечатками на суперобложке.

Разыскав в ванной баночку с тальком, он собрал все, что могло ему понадобиться: клейкую ленту, увеличительное стекло и кисточку из собольего волоса. Высыпав немного талька на листок бумаги, он окунул в него кисточку и осторожно припудрил первую из клавиш на машинке. В лупу было видно, как тальк лег на следы, оставленные пальцем. Теперь следовало снять отпечаток и сравнить его с тем, что был на суперобложке. Майкл оторвал от клейкой ленты полоску в два дюйма, прижал ее клейкой стороной к той же клавише, а потом отнял. На свет было видно, что отпечаток получился почти идеальный. Зная, что Клэр работает на машинке только двумя пальцами, он сравнил отпечаток с оттиском ее указательного пальца левой руки на суперобложке. Они полностью совпали: на том и на другом отчетливо видна была сравнительно редко встречающаяся усеченная дуга.

Майкл понимал, что нет смысла повторять операцию на всех клавишах: даже при таком коротком письме многие клавиши приходится ударять снова и снова, и отпечатки безнадежно размазываются. И тогда он опять пробежал письмо глазами в поисках букв, которые были использованы только один раз. Таких оказалось три: х, ц, э. Теоретически на каждой из соответствующих этим буквам клавиш должен быть такой же отпечаток, какой ему уже удалось снять. Только сейчас он заметил, что буква, соответствующая первой клавише, отсутствует в письме.

Одну за другой он посыпал клавиши тальком, и, прижав к ним полоску клейкой ленты, снимал ее. Отпечатков не было.

Что это доказывает? Что Клэр, когда печатала, надела перчатки. В такую жару?

Он постучал кисточкой по зубам. А что, если на машинке печатал кто-то другой, пожелавший остаться неизвестным? И именно поэтому он надел перчатки...

Хотя мысль эта казалась нелепой и мелодраматичной, она не выходила у него из головы. Если кто-то, а не Клэр напечатал это письмо, значит, они ушли вместе. В таком случае, может, их видел кто-нибудь из соседей?

Он встал и принялся завязывать галстук. Если и из этого ничего не получится, он прекратит поиски.

Но на сей раз ему повезло: один из соседей видел, с кем выходила Клэр, и история, которую он поведал, убедила Фицпатрика, что ему следует как можно скорее встретиться с инспектором сыскной полиции Реджинальдом Этуеллом.

10

На следующий день ровно в половине третьего Фицпатрик был у Дворцовых ворот Кенсингтон-гарденс и, стараясь по возможности держаться в тени пожухлых из-за жары деревьев, направился по бурой от пыли траве прямо к Круглому пруду.

Фицпатрик познакомился с Реджинальдом Этуеллом пять лет назад, когда еще только начинал как репортер вест-лондонского еженедельника, а Этуелл был сержантом в сыскной полиции. Поначалу они симпатизировали друг другу, и только. А затем жену Этуелла поймали на краже в магазине. И, как порой бывает, в то утро в суде Аксбриджского участка, где слушалось ее дело, кроме Фицпатрика, никого из репортеров не было. Хорошо понимая, что подобная история не только получит огласку с помощью его собственного еженедельника, но и будет подхвачена другими газетами, Фицпатрик, в качестве одолжения Этуеллу, решил не показывать этот материал в редакции. Этуелл был глубоко тронут, и, хотя браку его было суждено просуществовать лишь год, они стали близкими друзьями.

Выйдя из-под деревьев, Фицпатрик прошел мимо загорающих и выбрался на аллею, по которой гуляли вокруг пруда целые полчища людей. Огромное зеркало воды отливало тусклым металлом, рядом с моделями судов, паруса которых из-за полного штиля совсем поникли, плавали утки, а высоко в небе застыли в неподвижности воздушные змеи.

На северном берегу пруда он отыскал Этуелла, который в одних плавках, как и большинство мужчин здесь в этот нестерпимо знойный день, присев на корточки, рассматривал игрушечную яхту своего сына.

- Прошу разрешения подняться на борт, сэр!

- Майк! - Этуелл с трудом встал, растирая сведенные судорогой ноги, и пожал ему руку. - До чего же я рад тебя видеть! - сказал он. - Ты вроде разбираешься в судах, а? - Он протянул ему яхту.

- Немного разбираюсь. А в чем дело?

Пока Этуелл пытался объяснить, его младший сын заливался слезами.

- Билли ее сломал!

- Ничего я не ломал! - огрызался старший. Как и их отец, оба брата отличались простонародным выговором.

- Тихо! - прикрикнул на них Этуелл. - Для начала хватит. - Голос его смягчился. - А теперь поздоровайтесь с дядей Майклом.

Оба мальчика с явной неохотой выполнили просьбу отца.

Этуелл снова повернулся к Фицпатрику.

- Извини, что пришлось встретиться здесь, - негромко сказал он. - Но нынче моя очередь воспитывать этих скандалистов.

С помощью пилки для ногтей Фицпатрик высвободил зацепившуюся за что-то ось румпеля, и яхта была отдана в распоряжение мальчишек. Затем, пообещав им мороженого в обмен на десять минут тишины и покоя, Этуелл повел Фицпатрика к шезлонгам, подобрал положенные в них рубашки и сандалии - в знак того, что шезлонги заняты, - и они сели.

- Хочешь намазаться? - спросил Этуелл, протягивая флакон с лосьоном для загара.

- Сейчас нет.

Этуелл налил на ладонь лосьона и принялся втирать его в свою волосатую грудь.

- Здесь, конечно, не Мальорка, - весело заметил он, - но куда лучше, чем на дежурстве. - Закинув руки за лысую голову, он с удовольствием потянулся. - Итак, мой старший сын, что же у тебя случилось?

- Речь пойдет о Клэр...

Внезапный порыв ветра, поднявший рябь на воде, принес откуда-то издалека звуки духового оркестра, исполнявшего мелодию "Когда окончен бал".

- О твоей девице?

- Бывшей...

- Вот как? - ничуть не удивился Этуелл. - И что же с ней случилось?

- Она исчезла.

- Исчезла? - В голосе Этуелла прозвучало недоверие. - Как исчезла?

Фицпатрик полез в задний карман брюк.

- Когда я в пятницу вечером вернулся из Белфаста, меня ждало вот это, сказал он, подавая письмо Этуеллу.

Этуелл выпрямился и начал читать.

- О господи! - вздохнул он, возвращая письмо Фицпатрику. - А тебе не приходило в голову, что готовится нечто подобное?

- Всерьез - нет...

- Что значит "всерьез"?

Фицпатрик пожал плечами.

- Недели две назад между нами были кое-какие шероховатости, но потом все наладилось. Нет, все было в полном порядке.

- Тогда почему она сбежала? Как по-твоему, тут не замешан другой мужчина? - Этуелл не умел ходить вокруг да около. - Пока тебя не было, у нее ведь было сколько хочешь возможностей...

- Это очень бы меня удивило... Очень.

И Фицпатрик рассказал ему о том, что обзвонил всех ее приятельниц, нашел в мусоре письмо из Института профилактической медицины, обращался к врачу Клэр.

- А вчера днем я решил обойти соседей: вдруг кто-нибудь видел, как она уехала. И оказалось, что один из них, некто ди Суза - он живет в соседнем подъезде, - действительно видел... В позапрошлую пятницу он заметил, что напротив дома, на другой стороне улицы, стоит машина, а в ней - средних лет мужчина и женщина. Было около семи вечера. Они продолжали сидеть там и в девять, когда он вывел на прогулку свою собаку. Тогда он решил, что это грабители и что они следят за их домом...

- И позвонил в полицию?

- Нет. Этот дурак, видите ли "не любит такого". Тем не менее, когда он уже собрался лечь спать, где-то около половины одиннадцатого, он увидел, что тот самый мужчина вышел из нашего подъезда с двумя чемоданами в руках. Минуты через две появилась Клэр в сопровождении женщины, все трое сели в машину и уехали.

- А он запомнил номер?

- Ты шутишь? Он даже понятия не имеет, какой марки была машина. Он сказал дословно вот что: "маленькая, зеленая, с окошком в крыше".

Этуелл согнал усевшуюся ему на живот муху.

- Похоже на "форд-фиесту"...

- Я тоже так подумал.

- У кого-нибудь из ваших знакомых есть "фиеста"?

Фицпатрик помотал головой.

- А эта пара? Они тебе кого-нибудь напоминают?

- Нет, - опять помотал головой Фицпатрик.

- Что еще?

- Вот, пожалуй, и все...

- Немного, а? - мрачно подытожил Этуелл. - Заявлять в полицию, разумеется, нет смысла. Эти идиоты и слышать ни о чем не захотят - ведь у нас ежегодно исчезает около двадцати тысяч человек... Конечно, - добавил он, - есть еще Армия спасения...

- Нет, это не для Клэр, - покачал головой Фицпатрик. - Реджи, а не мог бы ты навести справки в социальном страховании или в ее банке?

- Могу попытаться, - не сразу и без энтузиазма откликнулся Этуелл. - Но не думаю, что от этого будет толк. В социальном страховании вообще не спешат, а банк вряд ли уже получил от нее просьбу о переводе счета по новому адресу. К чему торопиться, если у нее есть кредитные карточки? Ведь есть?

- Да, ее банка и "Америкен экспресс".

- Вот видишь, - уныло отозвался Этуелл.

- И проверять списки пассажиров тоже не имеет смысла?

Этуелл с шумом втянул в себя воздух, словно обжегся.

- Знаешь ли ты, сколько самолетов, судов и вертолетов ежедневно покидают Англию? - с пафосом воскликнул он. - И потом, почему ты решил, что она уехала за границу? По-моему, лучше уж попросить в вашем почтовом отделении перечень разговоров, которые велись по твоему телефону, - подумав, предложил он. - Скажи, что тебе кажется, будто прислали чересчур большой счет... Если ты увидишь, что один и тот же номер повторяется много раз и ты этот номер не знаешь... - И, внезапно прервав самого себя, Этуелл рявкнул на мальчишек, которые пытались столкнуть друг друга в воду. - Вот сорванцы! пожаловался он Фицпатрику. - О чем мы говорили? - И вдруг его глаза расширились. - Послушай, мне пришла в голову отличная мысль! Помнишь, в прошлом году я летал в Штаты? Так вот, когда я был в Лос-Анджелесе, я видел, как работает в полиции отдел Свенгали*...

______________

* Персонаж романа Джоржа Дюморье "Трильби", человек, обладавший сверхъестественной силой воздействия на окружающих.

- Какой отдел? - не понял Фицпатрик.

Этуелл чуть смутился.

- Отдел, который пользуется в своей практике гипнозом. - Он помахал рукой. - Я знаю, это звучит несерьезно, но обожди. Они обнаружили, например, что фотороботы, созданные по описанию свидетелей, которые были предварительно загипнотизированы, гораздо больше соответствуют реальности, чем можно было ожидать. Кроме того, и это главное, свидетели, которые сначала утверждали, что ничего не помнят, под гипнозом вспоминали номера машин преступников и бог знает что еще!

Фицпатрик одобрительно поднял брови.

- И ты считаешь...

- Именно! - воскликнул Этуелл. - Мы загипнотизируем твоего приятеля... - Он нетерпеливо защелкал пальцами, стараясь припомнить фамилию соседа Майкла.

- Ди Сузу, - подсказал Фицпатрик. - Уилфреда ди Сузу. Однако своим приятелем я бы его не назвал...

- Ну, пускай свидетеля. Мы загипнотизируем твоего свидетеля и посмотрим, не сумеет ли он вспомнить номер машины, в которой уехала Клэр. Как ты думаешь, пойдет он нам навстречу?

- А почему бы и нет? - ответил Фицпатрик, хотя и не был в этом так уж уверен. - Но кто его загипнотизирует?

<

Содержание:
 0  вы читаете: Побочный эффект : Рэймонд Хоуки    



 




sitemap