Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Работорговец (Русские рабыни - 1) : Игорь Христофоров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Игорь Христофоров

Русские рабыни

Книга первая

Работорговец

Первая часть

1

Серую папку перечеркивала по диагонали жирная красная полоса.

-- Склонна к побегу, -- безразлично произнесла начальник колонии и подняла от папки выцветшие, словно бы стершиеся о жизнь глаза. -- Отсюда уже не убежишь.

Стоящая посередине кабинета невысокая девушка в синей фуфайке с протравленной известью цифрой "3" на левом рукаве куснула пухлую нижнюю губку, быстрым взглядом обежала полковничью форму начальницы, университетский значок на груди и яркие пластиковые колодочки медалей за выслугу лет и юбилеи армии и прохрипела сухим горлом:

-- Все равно убегу.

Начальница повернулась к ней боком в кресле-крутилке и показала за окно:

-- А что ты на это скажешь?

С высоты второго этажа даже сквозь грязные, в серых сухих полосах окна хорошо просматривалась уходящая вдаль, до самой караульной вышки, вспаханная контрольно-следовая полоса. Слева ее граница очерчивалась металлической сеткой-путанкой, справа -- четырехметровым забором, по верху которого черной ниткой скользил провод сигнализации и горбились стойки фонарей. Еще одна сетка-путанка тянулась между ними прямо по вспаханной земле.

-- Все равно убегу, -- упрямо повторила девушка.

-- Да я тебя!.. -- крикнула начальница и, развернув кресло, грудью навалилась на стол. Правой рукой она привычно нащупала кнопку звонка и до боли в подушечке указательного пальца надавила на нее.

В распахнувшейся двери возник молчаливый серо-зеленый призрак. Девушка испуганно обернулась. На призраке в обтяжку, четко подчеркивая немаленький размер грудей, сидела такая же, как и на начальнице, военная форма, но вместо офицерских погон с просветами цвета запекшейся крови на плечах косо лежали сержантские. У призрака были коротко стриженные пепельно-серые волосы, прикрытые мятым беретом, совершенно незапоминающееся лицо , на котором самым заметным были ярко напомаженные губы, и черная рация в руке.

Начальница внимательно посмотрела на нее, словно не понимая, зачем в кабинете появился контролер из службы режима, и уже хотела отдать приказ, но что-то изнутри кольнуло ее. Вряд ли это была жалость, потому что за долгие годы службы в колонии для несовершеннолетних девушек она поняла, что жалость только портит их. Не походило это и на любопытство, поскольку давно уже ее невозможно было удивить. Махнув рукой на дверь, начальница оживила призрак, и он исчез так же беззвучно, как и появился.

-- Сядь! -- приказала она девушке.

Та подчинилась, но, даже сев, упрямо смотрела мимо начальницы в окно, где за забором виднелся желто-красный островок осеннего леса.

-- За такое дерзкое поведение ты уже через минуту сидела бы в ДИЗО, -- нервно открыла начальница папку. -- Знаешь, что такое -- ДИЗО?

-- Не-ет, -- тихо ответила девушка, хотя и уловила что-то общее с СИЗО -- следственным изолятором, где ей пришлось так долго и так мучительно сидеть.

-- Это -- дисциплинарный изолятор. Своего рода тюрьма внутри колонии, -- и резко спросила: -- Что тебе у нас не нравится?

-- У вас? -- удивленно распахнула девушка карие глаза и покраснела. Она ждала любого вопроса, но только не такого.

-- Да, что тебе, Ирина Конышева, -- отстранившись подальше от папки, прочла она, -- не нравится у нас?

-- Вообще-то... не знаю...

-- А чего ж тогда бежать собралась?

-- Меня несправедливо осудили, -- еще краснее стала девушка.

-- Большой срок дали? -- опять вернула она безразличие в голос.

-- Срок?.. Я в этом не понимаю. Я... я не совершала кражи, за которую меня осудили, -- еле выдавила девушка.

-- А кто же тогда обчистил магазин? -- вчитываясь в строки "Дела", холодно спросила начальница. -- Призраки?.. Ну вот: свидетели есть, улики тоже, сомнений у суда вообще не было...

-- Я ничего не крала. -- Надрыв в голосе стал так силен, что после этих слов неминуемо должны были появиться слезы.

-- На, -- протянула начальница носовой платок, и то, как торопливо тонкие девичьи пальчики вырвали его и прижали к глазам, еще раз кольнуло ее изнутри.

Что-то исходило от этой девушки такое, что напоминало начальнице ту прежнюю, щупленькую девочку, какой она сама была почти тридцать лет назад. Такое же странное соединение слезливости и упрямства, женственности и мужественности. Когда-то давно отец выгнал ее из дома, узнав, что она после окончания пединститута пошла работать офицером-воспитателем в колонию. Для него, человека с принципами, видевшего в дочери лишь учителя, переход в колонию показался похлеще оскорбления. Реки слез пролила она долгими ночами от обиды, но домой не вернулась. Наверное, сейчас, когда остыло сердце и серее стал мир вокруг, она бы так не поступила. Она бы вернулась к отцу, к тихой, всего боящейся матери, и жизнь потекла бы по иному руслу...

-- В общем, так, -- оборвала начальница свои мысли. -- Считай, что этого разговора у нас с тобой не было. Две недели карантина ты провела без замечаний. Инфекционных болезней нет, -- подняла она взгляд от бланка анализов, подшитых к делу. -- Будешь хорошо вести себя и ударно трудиться -- выйдешь после одной трети срока. -- И вдруг встрепенулась: -Тебе сколько лет?

-- Семнадцать... Летом было семнадцать. -- Она положила на стол рядом с папкой аккуратно сложенный платочек. -- Спасибо, -- и шмыгнула маленьким, как под линеечку проведенным носом. Его кончик был красным и жалким.

-- Летом, -- поджала сухие, небрежно мазнутые помадой губы начальница. -- Значит, все равно на "взросляк" переводить...

-- Что?

-- Во взрослую колонию, говорю, переводить... Ну, ладно. Еще дожить нужно... Все, можешь идти.

Девушка мягко, беззвучно встала, поправила измятую фуфайку. Поморгав красными воспаленными глазами, хотела еще что-то сказать, но передумала.

-- Тебя определили в третий отряд, -- напомнила белая тройка на рукаве фуфайки начальнице. -- Первое отделение. Офицер-воспитатель -старший лейтенант Артюхова. Она сейчас к тому же и начальник отряда. Точнее -- и. о., пока настоящий начальник в отпуске. -- И она торопливо закрыла "Дело", подумав, что, в сущности, не совсем ее обязанность -беседовать со всеми вновь прибывающими, но раз уж зам по воспитанию тоже в отпуске, то эту ношу приходится тащить ей самой. -- Моя фамилия -Грибанова. Звание -- полковник внутренней службы, -- теперь уже подумала о том, что для воспитанницы ее фамилия не имеет никакого значения. -Контролер ждет в коридоре. Она отведет тебя в жилкорпус. О-о, скоро уже и обед! -- Посмотрела она на часы с кукушкой, висящие на стене кабинета справа от выцветшего прямоугольника, на месте которого когда-то находился портрет Макаренко.

2

Серый асфальт. Серые лужи. Серое небо. Серые дома жилзоны.

Когда остановились у входа в мрачное двухэтажное здание, Ирине показалось, что и внутри у нее все стало таким же серым. "Помни, твое пребывание здесь должно быть последним", -- прочла она на транспаранте, вывешенном между окнами этажей, и зябко поежилась.

-- Подожди меня здесь, -- черным огрызком-антенной рации показала на лужу у входа контролерша-сержант, наконец-то переставшая быть молчаливым призраком, и нырнула под козырек подъезда.

В лужу, естественно, Ирина не шагнула, а так и осталась стоять на прежнем месте. Сегодня впервые она узнала, что три года отсидки, которые дал ей суд, вполне могут оказаться всего лишь годом, и это была, наверное, единственная хорошая новость за последние месяцы. Все же остальное казалось даже не серым, как сейчас все вокруг, а черным. Словно какая-то злая туча накрыла ее и сколько она ни пыталась выбежать из мрака, подставить лицо солнцу, туча не отпускала, а неслась и неслась все время над ней. Неожиданный арест патрульным нарядом милиции, сырой, воняющий вокзальным туалетом, едким потом и сырыми тряпками следственный изолятор, дурацкие допросы, очные ставки с людьми, которых она впервые в жизни видела, свидетели с наглыми физиономиями, "улики", которые совал ей в лицо еще более наглый следователь, фотографии разбитых витрин, разворованных полок магазина, в котором она, как ни напрягала память, так и не вспомнила, была ли хоть раз в жизни, потом -- суд, испуганное, искореженное ужасом и стыдом лицо матери, этап и -- колония. Почему это все произошло? Случайность, ошибка милиции, гонка за выполнением плана по раскрываемости или чей-то умысел?

-- Воробышек! -- вопреки ее мрачным мыслям произнесли губы.

Метрах в пяти от Ирины, возле крашенных в свекольный цвет фундаментных блоков здания, по асфальту странно передвигался воробей. Он то делал два-три шажка, то припадал на правый бок и тогда болезненно вжимал в перышки крохотную, совсем не дергающуюся влево-вправо, как это бывает у птиц, головку. Если бы он не двигался, то вообще был бы незаметен на асфальте, но он все-таки ковылял, словно не хотел и вправду умереть и стать частью холодного асфальта.

Ирина шагнула к нему, но обрушившийся сзади грохот и тупой тычок в икру правой ноги заставили ее обернуться. Сердце, отозвавшись на испуг, молотило, наверное, с такой же частотой, как у больного воробышка, а глаза не могли поверить увиденному: точно на том месте, где две-три секунды назад стояла она, лежала расколовшаяся бетонная плита. Из таких плит обычно делают бордюр вдоль дорог. На уголке самого большого куска темнело что-то похожее на кровь. Вроде как содрал кожу тот, кто тащил плиту.

Ударившись об асфальт, она раскололась, оставив на его серой шкуре выбоину. Несколько кусков разлетелось в стороны. Один из них попал Ирине в ногу, и она, согнувшись и потирая ушибленное место, одновременно и стерла серую цементную пыль с казенных шерстяных колготок, выданных еще в карантине.

Выпрямившись, посмотрела наверх, на крышу. Ее жестяной, расчерченный ровными прямоугольниками скат с небольшим козырьком-навесом вдоль всей стены был пуст.

-- Воспитанница Конышева, -- заставил ее вздрогнуть голос контролерши, появившейся в дверях. -- Следуйте за мной... А это что? -наконец заметила она то, что давно могла бы заметить.

-- Я не... оно упало, когда я...

-- Откуда упало? -- Почему-то посмотрела контролерша в небо, чуть не уронив с головы берет.

-- Не знаю... может, с крыши...

Ирине только в этот момент стало по-настоящему страшно. Может быть, потому что контролершу больше волновало,

откуда

упала плита, чем то,

на кого

она падала.

-- Ладно. Разберемся, -- безразлично произнесла контролерша. -- Такие плиты в производственной зоне лежат. Там тротуар накатывают. Какая-нибудь дура сюда приперла. За вами только глаз да глаз нужен. Ну, ладно, -- вдруг вспомнила о чем-то более важном, переложила рацию из руки в руку, поправила китель, перетянутый портупеей, и приказала: -- Пошли в каптерку за постельными принадлежностями.

-- А можно?.. -- встрепенулась Ирина, которую как что тянуло за спину. -- Извините, я быстро.

Она подбежала к воробышку, отковылявшему всего-то на полметра от того места, где его последний раз видела Ирина, взяла на ладошку крохотное тепленькое тельце и, прижав его к фуфайке, бегом вернулась к контролерше. Воробышек заставил забыть о плите и, когда она бежала, глядя на него, то чуть не упала, споткнувшись о ее кусок. А, споткнувшись, опять помрачнела. Неужели плита упала случайно? Или целились точно в нее?

-- Все равно подохнет, -- холодно заметила контролерша и, раскачивая подушками ягодиц, пошла по лестнице наверх.

Ирина еще сильнее прижала к груди воробышка и поплелась следом.

3

Так устроена женщина, что ей все время кого-то надо жалеть: своих детей, мужа, маму, отца. А если нет никого рядом, если некуда выплеснуть жалость, она будет настойчиво искать, кому ее отдать. Холодная, злая женщина -- всего лишь женщина, которая просто забыла, что она должна кого-то пожалеть.

В ладонях Ирины серым комочком копошился воробышек, и она была счастлива лишь от того, что он есть на свете. Запасенным еще из карантина йодом Ирина обработала ранку на крыле, ниткой подвязала его, чтоб оно не волочилось, и теперь со сладким чувством слушала стук крохотного сердчишка в ладонях.

-- Подогрев приперла? -- что-то непонятное спросили сверху.

Ирина, сидящая на кровати поверх клетчатого одеяла, вскинула голову. Перед ней стояла высокая худющая девушка с узким землистым лицом. Давно немытые черные волосы отливали жиром, над тонкими, хищно стиснутыми губами виднелись усики, а глаза излучали из глубины такой беспощадный взгляд, что его сила дошла до самого сердца Ирины.

-- Какой подогрев? -- еле сдержала она дрожь и не сбила ею голос.

-- Ты дурочку из себя не ломай, -- начальственно произнесла девушка и поправила бинт на правой кисти, сквозь который проступала свежая кровь.

Ирина поняла, что переспрашивать глупо, и вдруг заметив на сгибах рук длинные, над венами тянущиеся полосы из синих точек, скорее догадалась, чем поняла наверняка.

-- У меня ничего нет, -- ответила она, неприятно ощутив, что против своей воли встает.

-- Тогда бабки гони.

На девушке ладно сидела синяя джинсовая рубашечка с засученными рукавами, такого же колера джинсовая юбка, и Ирина уж было подумала, что перед ней одна из вольнонаемных работниц колонии, но тут в спальное помещение ввалилась краснощекая пухлая девчонка в стандартной синей фуфайке с цифрой "3" на рукаве и крикнула в их сторону:

-- Спица, тебя ищут! Уже отряд на обед построился.

-- Тащи фуфайку! -- не оборачиваясь, крикнула Спица.

-- А-а, ты без нее... Щас, щас, -- по-рабски засуетилась девушка, мячиком прокатилась по проходу между коек к последней, стоящей у батареи кровати, и вернулась уже с синим комком под мышкой.

-- Проверь ее! -- ткнула в Ирину пальцем Спица. -- Динамо крутит, что подогрева нету.

-- Ну-ка! -- нагло сунула девушка руку в левый карман Ириной фуфайки.

На одеяло упал пузырек йода, платок, расческа и обжатые резиночкой три купюры по пять тысяч.

-- Вот, -- ловко подняв деньги с кровати, протянула их Спице девушка.

Та схватила их длинными пальцами, сжала и, продолжая движение, той же рукой снизу по челюсти ударила Ирину. Воробышек выпал на пол, прямо к ногам Спицы, и, словно что-то предчувствуя, поковылял под кровать.

-- Заразу всякую таскаешь! -- футбольнула Спица серый комочек, и воробей, ударившись о стальную ножку кровати, как-то враз затих, перестал двигаться. -- Второй карман! -- гаркнула она девушке, и та послушно выполнила приказ.

У Ирины все качалось перед глазами, противная, тошнотворная муть мешала тому, чтобы стать сильнее страха, но руку девушки, нагло нырнувшую в карман, она все же поймала за запястья и так впилась в нее ногтями, что та взвыла.

-- Ах ты, сучка! -- еще раз замахнулась Спица, но то, что она заметила краем глаза, заставило ее опустить руку и всего лишь провести ладонью по ладони, будто бы отряхивая пыль.

-- Вы почему не на построении? -- спросила идущая к ним полная женщина в военной форме.

-- А мы с новенькой знакомимся, -- сладенько ответила Спица. -Думали, что землячка, а она, оказывается, из другой области родом.

Ирина машинально отпустила запястье. Девушка, так ничего и не достав из кармана, мячиком катнулась к двери, бережно поддерживая оцарапанную руку, Спица -- за ней.

-- Ты почему раньше времени с работы ушла? -- перегородила женщина дорогу Спице.

-- А кто вам сказал?

-- Сорока на хвосте принесла.

-- Я руку порезала, -- Спица подняла перебинтованную кисть, а второй рукой быстро накинула фуфайку на плечо так, что рукав доставал до пола. Это было единственное, чем она еще могла восстановить утраченное положение блатной.

Чуть сгорбившись, Спица с вызовом смотрела на женщину, и неприятней всего ей было от того, что новенькая не видит ее смелого выражения лица. И от того, что не видит, она становилась для Спицы еще противнее.

-- А кто тебе разрешил клипсы надеть? -- Женщина старательно не замечала ее гримасы.

-- Как это -- кто?.. Сейчас -- демократия. Все можно. Разрешили ж в вольной одежде, а не только в фуфайках по зоне шастать... А почему клипсы -- нельзя?

-- Сними, -- хмуро потребовала женщина.

Спица дрожащими пальцами отщелкнула два малиновых треугольничка. Нервно положила их на ладонь женщине.

-- На экскурсию в город, если, конечно, ты эту экскурсию заслужишь, получишь их обратно. А пока... Пока иди в строй...

Спица гордо обогнула женщину, зло стрельнула глазами по Ирине и исчезла за дверью.

-- Воспитанница Конышева? -- пряча клипсы в накладной карман офицерского кителя, спросила женщина.

-- Да, -- еле оторвала Ирина взгляд от воробышка, который медленно остывал в ладонях.

-- А я -- старший лейтенант внутренней службы Наталья Петровна Артюхова, воспитатель вашего отделения. -- И вдруг спросила, как выстрелила: -- Что они у тебя забрали?

-- Ничего, -- тихо ответила Ирина.

Ей очень хотелось плакать, но еще больше хотелось, чтобы никто этого не видел. И она сглотнула слезы.

4

Фабричный цех Ирине понравился. Хотя бы потому, что Спица по странному разделению труда в их бригаде почему-то работала этажом ниже, и она могла не ощущать на себе ее тяжелый, продавливающий душу взгляд. Ей вполне хватило вчерашней столовой, где Спица с соседнего столика смотрела на поедаемые Ириной сухие, совсем без масла, макароны с таким видом, словно эти макароны отобрали именно у нее. В школе, правда, они оказались в разных классах. Спица уже третий год сидела в восьмом, а Ирину определили в одиннадцатый, хотя и это она считала недоразумением. В школе-то она уже закончила свой одиннадцатый, закончила всего с двумя четверками, выбивающимися из ровного ряда пятерок, ей оставалось сдать выпускные экзамены, но забрал ее патруль именно в день перед первым из них -сочинением по русскому языку, чтобы потом, словно в издевку, заставлять ее писать десятки сочинений-объяснительных на совершенно маразматическую тему. На вечерней линейке Ирина не видела, но чувствовала затылком взгляд Спицы и очень боялась ночи. Ожидание расправы разорвало ночь на мелкие клочки. Она то спала пару минут, то с испугом по полчаса ловила малейший шум: всхлипы, бормотания, скрип панцирных сеток, удары дождевых капель по оцинкованным подоконникам.

И все-таки цех ей понравился больше всего в колонии.

Ирине, как не умеющей работать на швейной машинке, сразу дали простое поручение -- настилать на огромные синие столы белое полотно для раскройки. Осмотревшись, она сразу поняла, что и здесь, на производстве, существовала своя иерархия. В цехе были свои "спицы"-бугры, которые под отсутствующими взглядами контролеров, воспитателей и мастеров из вольнонаемных подремывали над замершими машинками, пока пахари по соседству умудрялись за минуту обстрочить две наволочки -- как бы за себя и за "того парня", точнее, девушку. Самая низшая каста, среди которой явно выделялись девочки с отклонениями в психике, носила уже готовые наволочки по проходам, сметала лоскуты, бумажки, мусор и вообще вела себя так, словно она существует сама по себе и никакого отношения к другим не имеет.

Засмотревшись за одной из таких девочек, у которой на голове горели рыжие, точно надраенная медная проволока, волосы, Ирина неожиданно получила пинок в плечо. Она удивленно повернула голову и тут же отпрянула от слишком близко наплывшего на нее округлого, с азиатскими скулами лица.

-- Будес на ние сыматлеть, убью! -- громко прошипела голова сквозь стрекот машинок. -- Ана -- мая! Поняла?

Ирина ничего не поняла, но испуг заставил ее кивнуть.

Голова отплыла. Коренастая кривоногая девица грубой мужской походкой подошла к рыжеволосой, что-то сказала ей на ухо, сочно поцеловала в губы и пошла к своей швейной машинке.

-- Конышева, твоя очередь! -- крикнули из угла цеха.

Ирина понятливо кивнула, подошла к опустевшей грузовой тележке и с грохотом покатила ее перед собой в сторону склада. Налегая грудью на стальную трубу ручки, вырулила на лестничную площадку, на которой почему-то не было перил, ударом тележки растворила ободранные двери склада и уже привычно, поскольку делала это второй раз, крикнула:

-- Ткань для третьего цеха!

Две крепкие курносые девчонки в цветастых платках молча загрузили тележку отмотанной с огромной бабины белоснежной тканью и так же молча ушли в глубь склада. Здесь, в колонии, у каждой была какая-то своя таинственная жизнь и, как поняла Ирина, самым большим преступлением считалось желание узнать хотя бы часть этой тайной жизни у другого.

Она с трудом развернула груженую тележку. Часть ткани повело вправо, и Ирина, чтобы удержать ее и не дать упасть на пыльный, густо усеянный обрывками ниток пол, схватила за край ткани, потянула всю стопку к себе, а потом, чтоб еще ловчее удерживать эту качающуюся белую башню на ходу, обернула ткань пару раз вокруг кисти правой руки.

Назад, в цех, ехала медленнее. И опять посмотрела вправо, на провал между этажами. Почему на площадке не было перил, она не знала. Ирина с любопытством подумала, что надо бы об этом спросить, и тут ее бросило как раз вправо, в ту самую черноту между этажами, от которой могли бы спасти лишь перила.

Перевернувшись в воздухе, она выхлестнула испуг в утробном, жутком крике. То ли разорвавшее горло "А-а-а!", то ли "Ма-а-а!" метнулось вверх из черного межлестничного колодца и, вонзившись в груженую тележку, превратилось в канат, который почему-то больно дернул ее за плечо. Ирина вскинула лихорадочные, почти ничего не видящие глаза и только тогда поняла, что это не крик, затвердев, превратился в канат, а ткань, конец которой она плотно обернула о кисть правой руки, захлестнулась за ручку тележки и, рванув ее руку и чуть не вывихнув плечо, удержала метрах в двух над площадкой первого этажа.

-- По-мо-ги... -- по складам тихо прохрипела она, но досказать не успела.

Тележка, не выдержав тяжести, накренилась и беззвучно упала вслед за Ириной.

Вернувшийся страх обезболил грубый, резкий удар Ирины о нижние ступени лестницы и заставил волчком откатиться по грязной, исхоженной девичьими тапками площадке к двери. Рядом, оглушив звуком удара, грохнулась тележка. Искры брызнули в лицо Ирине. Она закрыла его дрожащими ладонями и долго боялась отпустить их.

Сверху кричали, чьи-то ноги грохотали по лестнице все ближе, ближе, пока кто-то резкий, властный на схватил Ирину за худенькие кисти рук и не оторвал их от бледного, постаревшего лица.

-- Жива? -- спросил чей-то знакомый голос и сам себе ответил: -Жива.

В полумраке первого этажа под светом, ворвавшимся в распахнувшуюся дверь, остро блеснули три звездочки на погоне офицерского кителя.

-- Ну что ж ты так неосторожно, -- укоризненно покачала головой бледная Артюхова.

-- Ме... ме... меня то... толкнули, -- вдруг вспомнила отсеченную ужасом секунду перед падением Ирина.

-- Не может быть. Тебе показалось, -- заботливо погладила ее Артюхова по голове, на которой сбился к затылку обязательный на производстве белый платок. -- Там никого не было.

-- Нет. Меня толкнули, -- уже убежденнее сказала Ирина и, только тут заметив десятки лиц, смотрящих на нее, испугалась того, зачем она это сказала.

5

Откуда взялся в цехе этот огромный пахнущий машинным маслом пресс, она не знала. И как она попала на его скользкую отполированную поверхность, она тоже не знала. И не знала еще многого: почему ее держат за руки и ноги, почему все вокруг молчат и почему мрачная черная плита пресса ближе и ближе надвигается на нее, и, кажется, она даже чувствует, как под ее давлением плотнее и тверже становится воздух, и от этого ей труднее и труднее дышать. А может, и не в плите дело, а в страхе, обжимающем ее беззащитное, обреченно подергивающееся тело. И нужно бы крикнуть, но нет силы в губах, сух и шершав язык, плененной птицей беззвучно бьется что-то в горле. За что ей уготована эта казнь? Что такого совершила она, чтобы расплачиваться столь страшными муками? Кто скажет ей правду?

Но молчат, угрюмо молчат все вокруг. И в этой тишине -- явное знание того, что неведомо ей. А плита уже наплыла, и видны выщербины в металле, и видны темные пятна. Не от чьей-то ли крови?

Она в последнем, отчаянном усилии рванула правую руку, плечо ушло вверх и первым попало под стотонную тяжесть плиты. Пресс сдавил его, потом еще сильнее.

-- А-а-а, -- наконец застонала она.

-- А ну вставай, сучка! -- почему-то толкнула в бок плита, хотя двигаться могла лишь сверху вниз...

-- Что? -- вскинулась на кровати Ирина и только тогда, под схлынувший сон, поняла, что нет никакого пресса, что никто не держит ее за руки и ноги, а за плечо трясла щупленькая с короткой стрижкой девушка.

Вокруг -- полумрак ночи. Вокруг -- стоны, храп, скрип пружин.

-- Какого хрена ты на моем месте спишь? -- запахом пепельницы дохнула девушка.

-- Место?.. Мне это... стар... старший лейтенант... как ее...

-- Артюхова, что ли?

-- Да-да, Артюхова...

-- А-ну, вылазь! Чихать мне на Артюхову! -- девушка рванула Ирину за руку. -- Я не хочу у окна кемарить. Там дует. Я здесь спала до ДИЗО.

-- До ДИЗО? -- машинально, как будто и не на себя, натянула Ирина синий халат, фуфайку. И на каждое движение болью отзывалось ударенное в цехе плечо. -- До ДИЗО? -- И вдруг вспомнила, что действительно на вечерней поверке была названа новая фамилия, и девчонка, стоящая рядом с ней, уважительно пропела: "Ну-у, освободи-и-или крутячку! Теперь она кое-кому мозги вкрутит!"

-- Давай кантуйся пошустрее!

Стоило Ирине встать, как девушка оттолкнула ее, швырнула поверх ее подушки еще одну, которую она до этого держала под мышкой, застелила Ирино одеяло еще одним и прямо в синем повседневном халате нырнула под теплое одеяло. Растягивая слова зевком, попрощалась:

-- Канай отседова, шмакадявка!

Ирина вышла в проход между рядами двухъярусных коек, обернулась к двери. Уронив голову на тумбочку и по-детски поджав ноги под табуретку, крепко спала контролерша. Наверное, она лучше Ирины знала, есть ли где свободные места, но будить ее не хотелось. Здесь, в колонии, любое действие имело не такие последствия, на которые можно было рассчитывать на воле. И от этого больше всего хотелось вообще ничего не предпринимать.

Напрягая глаза, Ирина на цыпочках прошла по проходу. Клетчатые одеяла в левом ряду горбились бугорками. В полумраке чуть не ударилась лбом о стену. Потрогала ее рукой, словно проверяя, не подвели ли глаза, и двинулась вдоль другого ряда.

-- Не смотли больсэ на Конысэву, -- прохрипел кто-то на нижнем ярусе.

Нога Ирины в коричневом казенном тапочке, занесенная для шага, замерла в воздухе. В густом кисельном полумраке ночи можно было не верить глазам, но ушам...

-- Она-а-а краси-и-ивая, -- тихо-тихо пропел чей-то голосок.

-- Я ее убью, -- еще грубее стал первый голос. -- Неузэли тибе са мной не было плиятно? -- настойчиво спрашивал он.

-- Мне? Да-а, прия-я-ятно... Но ты такая иногда... ну это... гру-у-убая...

-- Плосто я тебя люблю сильно. Как муж-ж...

"Азиатка", -- вспомнила и голос, и лицо Ирина. Боже мой, оказывается, за нее уже начиналась драка, хотя еще вчера никто бы не смог ей доказать, что женщина может жить с женщиной. В газетах писали, что это происходит где-то далеко, где-то на Западе, но это было все равно что на другой планете. И вдруг -- рядом...

Перестав дышать, она прошла к концу ряда и только тогда заметила пустую койку на верхнем ярусе прямо против окна с широкой незаклеенной трещиной. На койке лежали лишь матрац и простыня. Ирина сходила к вешалке, забрала свою фуфайку, с трудом, под боль в плече, вскарабкалась на раскачивающуюся койку. Сунула ладошку под голову, свернулась калачиком, поправила на коленях халат и прикрылась фуфайкой. На ноги ее не хватило, и пальцы, как она ни шевелила ими, все равно стали холодеть, а в затылок сквозь щели из незаклеенных окон и сквозь щель в стекле тянул холодный октябрьский ветер. Хотелось спать и хотелось плакать. Но еще сильнее хотелось удрать из колонии, в которой все было таким страшным, таким таящим в себе угрозу: люди, дома, лестницы, кровати. Даже ветер из щели был злым, колонистским, словно и не с воли долетел он до нее, а вечно юлил и юлил по двору.

Скрипнули сильнее обычного пружины на чьей-то кровати, прошуршали надеваемые на ноги тапки. Какая-то воспитанница пошла по проходу к двери.

Уже поняв, что здесь нельзя быть любопытной, Ирина все же не сдержала себя и, приподняв голову, посмотрела на идущую. Движение было вызвано скорее ожиданием опасности, чем действительно любопытством, и оно вряд ли могло чем-то помочь. С такого расстояния все казалось однообразно черным. Но в окна ударила освободившаяся от туч луна, облила комнату едким лимонным светом, и тут же Ирине показалось, что он обжег и ее изнутри.

По проходу шла Спица. У спящей контролерши она остановилась, послушала тишину, повернулась к тому месту, где еще несколько минут назад спала Ирина, внимательно всмотрелась туда, будто запоминая что-то, и вдруг тенью скользнула прочь из спального помещения.

Ее не было долго. Настолько долго, что иззябшая, с уже бесчувственными пальцами на ногах, Ирина все же уснула.

А проснулась под крик:

-- Мурку убили!

Вокруг все загрохотало, задвигалось, кто-то завизжал так, что у Ирины пусто стало в голове. Она спрыгнула с койки, чуть не упав. Онемевшме ноги не хотели держать ее.

Перед глазами белела стена из девичьих ночнушек.

-- Ой, какой ужас!

-- Где?! Дайте посмотреть, где?

-- Теперь точно -- оргпериод, строевые...

-- Чего ты гонишь! Не будет никакого оргпериода! Пусть только попробуют! Мы им живо мозги вправим!

-- Мурка ж должна была в ДИЗО кантоваться...

-- Да ее в обед освободили! Забыла, что ли?

-- Ух-х, прямо в спину!

-- Да не Мурка это! Секите: на бирке фамилия Конышевой.

-- А хто это, девки?

-- Да новенькая одна!

-- Какая новенькая! Вы что: ослепли?! Это ж Мурка! И наколка на руке -- ее!

-- Не подходите, девочки, следы сотрете! Сейчас начальство придет!

-- Правильно сделали, что ухайдокали. Мурка -- стерва известная, -пробасил чей-то грубый голос.

Ирина повернула на него голову и увидела азиатку. Она стояла в проходе на ледяном полу босиком, широко расставив волосатые ноги, и ночнушка смотрелась на ней, как плащ-палатка на солдате, стоящем в карауле. За руку она крепко держала маленькую, часто-часто вытирающую слезы с глаз рыжуху.

-- А ну разойдись! -- гаркнула от двери контролерша, и белая стена, дробясь на части, растеклась по койкам.

Ирина шагнула вперед и только тогда из-за контролерши разглядела, что из маленького клетчатого холмика торчат кольцами вверх большие портняжные ножницы. Точно такие, какими она еще вчерашним утром разрезала настилаемое полотно.

-- Вот звери! Прямо в сердце! -- прошипела согнувшаяся над холмиком контролерша.

Кто-то легонько толкнул Ирину сзади.

-- Чего тут у вас? -- прошептали ей в затылок. -- Говорят, новенькую зарезали?

Ирина резко повернулась и наткнулась взглядом на округлое лицо, самым необычным на котором были глаза: правый заметно больше левого. Наверное, движение Ирины получилось слишком резким, потому что девушка отпрянула и слегка побледнела, но, собравшись, вдруг быстро-быстро заговорила, смешно подергивая кончиком длинноватого для ее лица носа:

-- Теперь строевыми замордуют. И свидания отменят. И культпоходов в город не будет. И шмон за шмоном пойдут. Ни сигарет, ни водку не спрячешь, -- и вдруг резко, словно ей воткнули в рот кляп, замолкла.

Ирина тоже упрямо молчала.

-- А тебя как звать? -- спросила девчонка.

-- Меня?

Ирине почему-то очень не хотелось именно сейчас называть себя. Мертвая девушка, лежащая на ее месте, мешала ей сделать это.

-- А я -- Ольга. Фамилия -- Забельская. Кликуха -- Слониха.

-- А почему -- Слониха? -- удивилась сквозь усталость Ирина.

-- Почему? -- оглянулась девушка по сторонам. -- А у моего жениха кликуха -- Слон... Только я не из вашего, третьего...

-- Понятно, -- кивнула Ирина, увидев известковую двойку на рукаве своей собеседницы.

Надо было отдавать долг, и она чуть тише, чем до этого, произнесла:

-- А я -- Конышева Ирина.

-- А кто ж?.. -- посмотрела на убитую Ольга. -- У нас сказали, что новенькую... Там и бирка на кровати... А кого ж?..

Ирина сглотнула намек и ответила то, что слышала:

-- Ее Муркой кто-то назвал...

-- У-у, -- прогудела Ольга. -- Мурка -- самая крутая в вашем отряде была. Как пахан на зоне. Только зона у нас сучья...

-- Какая?

-- Сучья, -- упрямо повторила Ольга. -- Администрация всех давит, вольностей зэковских нету, актив на них пашет, шестерок полно. Иначе б Мурка у тепленькой батарейки спала...

6

Четверо слушали тишину. Но у каждого из них она была разной. Для начальницы колонии, Грибановой, она заполнялась тяжелым, гнетущим предчувствием если не объявления служебного несоответствия, то уж строгого выговорешника с лишением квартальной премии -- точно. Ее заместитель по режиму, маленький сухонький подполковник, брезгливо оттопырив нижнюю губу, думал о том, что уж на что он считал всех этих зэчек сволочами, но, оказывается, даже недооценивал их, потому что они оказались еще большими сволочами. В склоненной над столом русой голове Артюховой боролись горечь от того, что капитанское звание, хоть и вышел срок, никто ей в этом году не даст, и жалость к Мурке, на которую, если все сплюсовать, она потратила не меньше недели только на душеспасительные беседы, но перевоспитать так и не смогла. Следователь городской прокуратуры, высокий румяный мужчина лет тридцати - тридцати двух, сидящий, впрочем, не в форме, а в синем гражданском костюмчике при таком же синем галстучке, презирал трех остальных, находящихся сейчас вместе с ним в жарком, банно-натопленном кабинете начальника колонии, презирал за их бестолковость, за неумение организовать порядок, режим, за нравы в колонии, но больше всего за то, что ему вместо давно запланированной охоты на кабана пришлось тащиться на рейсовом автобусе в колонию и ковыряться с трупом.

-- Обрисуйте мне эту Мурку. Кто она такая, что за фрукт? -- обратился следователь к Грибановой, но та одним лишь взглядом перебросила вопрос Артюховой.

-- Мурка? -- приподняв голову, покомкала она маленькие, увеличенные помадой губки и впервые за весь день назвала погибшую по фамилии: -Воспитанница Исакевич имела срок четыре года. Проходила по двум статьям: сто сорок пятая, часть вторая -- грабеж личного имущества при отягчающих обстоятельствах, в сговоре и по признаку повторному и девяностой -- грабеж госимущества.

-- А конкретнее, -- нервно постукивал карандашом по папке с материалами предварительного следствия, проведенного оперативниками колонии, следователь.

-- По первой статье -- украла норковую шапку у прохожей. В смысле, сорвала с головы. Причем совершила это в составе пьяной компании, но кражей не ограничилась, а еще избила потерпевшую. А по второй... -- кажется, Артюхова сама точно не помнила, что же там случилось, и сказала первое попавшееся в голову: -- С завода детали, кажется, какие-то украла...

-- Безотцовщина? -- со знанием дела спросил следователь.

Кивок Артюховой ему понравился. Да и сама Артюхова показалась симпатичной. Полная, округлая, словно сошедшая с кустодиевских полотен, она даже заставила следователя мысленно ее раздеть. И, лишь представив ее сочные, спелые груди, он суетливо задвигал ногами и подумал, что надо бы с ней познакомиться поближе.

-- А как она вела себя, скажем так, в повседневной жизни? -- снова спросил он Артюхову, с наслаждением ожидая движения ее маленьких, но красиво очерченных губок.

-- Стерва законченная, -- пробасил вместо нее подполковник, зам по режиму, и следователь удивился, что у такого внешне тщедушного человечка может быть такой низкий оперный голос. Будто он на самом деле лишь рот открывает, а говорит кто-то другой, сидящий под столом, огромный, мускулистый и злой. -- За два года отсидки, что она у нас, сорок три взыскания в личном деле. Крала ткань на производстве, систематически не выполняла производственный план, многократно оскорбляла контролеров и вот, -- кивнул на Артюхову, -- воспитателя, в школе отказывалась выходить к доске, ругалась мужским матом, курила в туалете и однажды даже совершила членовредительство...

-- Как на фронте? -- удивился следователь.

-- Ну, не совсем... Чтоб не идти на работу. Она проглотила несколько крючков со своей кровати, чтобы посачковать с недельку в санчасти...

-- Да-а, интересный экземпля-я-яр, -- протянул следователь и чуть сдвинулся на стуле, чтобы разглядеть ноги Артюховой.

-- Я вас понимаю, -- дернула щекой Грибанова. -- Но мы говорим о погибшей. А о мертвых -- либо хорошо, либо...

-- Но у нас -- расследование, -- почему-то за следователя сказал подполковник-режимщик.

-- Все равно. Нехорошо как-то... Не по-людски...

-- У нее враги были? -- Ноги Артюховой, полные, аппетитные, с ровными, округлыми коленками, следователю понравились. -- Я имею в виду -среди воспитанниц.

-- Хватало, -- тяжело выдохнула Артюхова. -- Она же претендовала на роль бугра зоны. Возраст для колонии солидный -- почти восемнадцать лет, скоро на взросляк переводиться, большой срок судимости, частые отсидки в ДИЗО, явное противопоставление себя воспитателям и вообще сотрудникам колонии, ореол блатной со связями на воле, дружки -- по ребячьим колониям. Ну что еще?.. Ах да -- попытка создать иерархию: с пацанками, чушками и так далее. Шестерок вокруг нее хватало.

-- А враги? -- настоятельно спросил следователь.

-- Если по-большому, то, пожалуй, Спица... то есть воспитанница Спицына, -- задумчиво произнесла Артюхова. -- Могли, конечно, и обиженные быть, кое-кого она как-то избивала, но чтоб так отомстить...

-- Спицына, вы говорите, -- записал фамилию следователь.

-- Да, она тоже претендовала на роль бугра, но делала это похитрее, не так явно. С Муркой... извиняюсь, Исакевич, у нее неминуемо и без того произошла бы разборка.

-- Все правильно, -- кивнул следователь. -- Двух вожаков у стада не бывает.

Грибанова оттолкнулась руками от стола, вскочила с отъехавшего кресла, прошлась в угол комнаты и назад. Стоя спиной ко всем и глядя на контрольно-следовую полосу, по которой гуляли толстые грачи, недовольно проговорила:

-- Стадо -- у свиней. А здесь -- люди. Пусть даже и заблудшие. Никакой речи о буграх и шестерках быть не должно. Мы всегда это вытравливали каленым железом. И не зря нашу колонию всегда звали красной...

-- Или сучьей, -- со знанием дела вставил следователь.

-- Да, или сучьей, -- гордо сказала Грибанова, хорошо понимающая, что в этом зэковском термине -- скорее бессилие перед властью в колонии, чем издевка. -- А эти последние веяния...

Она резко обернулась и начала говорить одной Артюховой:

-- Эти послабленческие веяния -- только от нашей вялости, бесхарактерности и всей этой гадости, что называется демократией и которую несет оттуда ветром, -- пальцем показала она в окно, за забор колонии. -Демократия в российском варианте -- это вседозволенность, бардак, развал, упадок нравов и как следствие -- та яма, в которую мы все погрузились...

-- Да, вот еще, -- прервал горячую речь Грибановой следователь, -среди воспитанниц есть такие, кто сидит за убийство?

Злой взгляд Грибановой наткнулся на скучающее лицо следователя. Ей он не подчинялся и мог не сидеть истуканом и выслушивать великие мысли.

-- Есть, -- обиженно ответила Грибанова, вернулась на свое место, грузно села и тут же подвинула по лакированному столу три папки в сторону следователя.

Тот ловко перехватил их, вскинул удивленные глаза, но спросить ничего не успел.

-- Вообще-то убийц -- четыре, сказала она то, что следователь, видимо, уже знал. -- Но одна -- детоубийца. Она... она своего ребенка в роддоме задушила... Но она девочка тихая...

-- А эти? -- открыл верхнее личное дело следователь, и на него с фотографии свирепо взглянуло округлое азиатское лицо: щели вместо глаз, плоские скулы, сплющенный нос. Если бы не знал пола, подумал бы, что мужчина.

-- По-разному, -- уклончиво ушла от ответа Грибанова, посмотрела на часы, из тесной камеры которых вот-вот должна была вырваться на волю кукушка, и подняла с места Артюхову и подполковника-режимщика: -- Пора вести воспитанниц на обед.

Те пошли из кабинета с облегчением. Первым -- подполковник, который женщин вообще считал недоразумением жизни и никогда, и ни при каких условиях дорогу им не уступал. За ним -- хмурая, осунувшаяся Артюхова.

Пристальные глаза следователя проводили ее широкую крестьянскую спину до двери, ощупали плотные ягодицы, бедра, которые чуть ли не рвали при ходьбе измятую сзади юбку цвета хаки, скользнули к пяткам и с недовольством наткнулись на закрывшуюся створку двери. Нет, в колонии ему уже определенно нравилось, и он даже подумал с досадой, что какое-нибудь ЧП здесь могло бы произойти и раньше.

-- Скажите, -- оборвала его мысли, бредущие где-то по двору колонии вслед за Артюховой, Грибанова, -- у вас есть версия?

Говорить следователю явно не хотелось, но и не ответить он не мог.

-- Есть... Но я бы не хотел затрагивать тему догадок. Все-таки существует тайна следствия...

-- Вы уйдете, а нам тут жить, -- укорила его Грибанова. -- Возможно, мне самой нужно что-то предпринять?

-- Ни в коем случае! -- Румянец со щек следователя хлынул на все лицо. -- Ничего не делайте! У меня есть в руках нити...

-- Соперницы Исакевич? -- все-таки хотела подробностей Грибанова.

-- Возможно, но...

-- Я сумею сохранить тайну.

-- Если тайну знают двое...

-- Посадить в ДИЗО всех троих? -- кивнула на папки Грибанова.

-- А зачем? Дело ведь не в Исакевич, а... а в Конышевой...

-- Что-что?! -- подалась вперед Грибанова. -- В Конышевой? -- И сразу вспомнила строптивую девочку в фуфайке, которая сидела точно на том стуле, где сейчас ерзал следователь.

-- Понимаете, только при невероятной осведомленности та девушка, что хотела во что бы то ни стало убить Исакевич, могла узнать, что та в час ночи вдруг решила сменить место сна...

-- Наши и в час ночи могут узнать! -- отпарировала Грибанова.

-- Во-от, значит, такое дело-о-о, -- следователю очень не хотелось говорить, но он ощущал на своей шее невидимые руки Грибановой, которая упорно хотела выжать из него все, потому слишком давно стала считать колонию частью самой себя, и то, что она теперь что-то не знала, казалось ей болезнью, которую она неожиданно обнаружила у самой себя и о которой теперь хотела знать как можно больше. -- Значит, дело такое... В Конышевой дело. Боюсь, что за ней идет охота в колонии. И охота серьезная. Сначала -падение с лестницы на производстве, потом -- убийство девушки на том месте, где должна была спать она...

-- Сначала -- бетонная плита... От бордюра, -- задумчиво произнесла Грибанова, поправляя следователя.

-- Какая плита?

-- Это вы у Артюховой подробнее узнаете, -- не хотела она отвлекаться от версии.

-- Хорошо, я к ней сейчас схожу, -- с удовольствием произнес следователь.

-- Вы думаете -- охота?

-- Что? -- еле вернулся он мысленно от аппетитной фигуры Артюховой. -- Да, я думаю, идет охота. За Конышевой...

-- Может, изолировать ее? Посадить на время в ДИЗО?

-- По "восемь-два"*? -- все понял следователь.

-- Да. В целях ее же безопасности, ведь мы...

Скрип резко распахнувшейся двери оборвал ее слова. На пороге стояла разгоряченная Артюхова и еле сдерживала одышку. Следователь посмотрел на ее колышащуюся грудь и чуть не застонал.

-- Что случилось? -- побледнела Грибанова, словно только такой, испуганной, могла отдать ей новость Артюхова в присутствии чужого человека. -- Ну что?!

-- Воспитанница Конышева отказалась есть обед...

В колонии отказывались от многого: от работы, учебы, нарядов, приборок, помывок в бане, но чтоб от обеда... Это уже пахло бунтом. ------------- *"Восемь-два" -- в соответствии со статьей 8 ( пункт 2) "Исправительного трудового кодекса РСФСР" администрация колонии имеет право прятать осужденного в ДИЗО, если создается угроза для его жизни.

-- Чем объясняет? -- прожигала Артюхову взглядом Грибанова.

-- Говорит, что ее отравят, -- еле выдавила та.

Грибанова и следователь встретились взглядами. У капитана он был победным.

-- В ДИЗО ее! На семь суток! -- даже как-то радостно приказала Грибанова.

-- Но тогда же... -- заупрямствовала Артюхова.

-- Знаю. Тогда она потеряет право освободиться после первой трети срока. Ну и что?! Вы хотите, чтобы уже через полчаса вся колония всед за ней объявила голодовку?

-- Е... есть, -- приложила Артюхова ладонь к непокрытой голове, комкая в левой руке берет с колючей кокардой взмокшими пальцами.

-- Выполняйте, тов-варищ старший лейтенант, -- прохрипела Грибанова и отвернулась на кресле к окну.

По вспаханной полосе все так же по-хозяйски переваливались толстые грачи, а высоко над ними стояло серо-стальное небо, совершенно одинаковое что над колонией, что вне ее.

7

Впору было разрыдаться. Ирина думала, что ДИЗО -- это одиночная камера, думала, что наконец-то между ней и невидимой убийцей возникнет крепостная, метровой толщины, стена изолятора, и она, оставшись в одиночестве, сумеет хоть немного успокоиться и обдумать план спасения. Оказалось, что ее определили в общую камеру. Когда заикнулась об одиночной, здоровенный бугай-контролер, на плечах которого две красные сержантские лычки казались тоненькими ниточками, хмуро прожевал в рыжие усы:

-- По второму разу загремишь -- сядешь в одиночку. Давай-давай, снимай тапки!

Ирина послушно разулась, шагнула на холодный деревянный пол камеры и вздрогнула от удара бронированной двери за спиной.

Вставшие при появлении контролера две девушки, стрельнув по ней быстрыми взглядами, молча легли на деревянные лежаки, видимо, еще хранившие тепло их хрупких тел. Наверное, этих взглядов им вполне хватило на знакомство, потому что ни о чем они Ирину не спросили и вообще вели себя так, словно контролер впустил в камеру свежий воздух, а не человека. Игра это или обязательный ритуал, Ирина не знала, а потому и сама, изобразив глухонемую, прошла к свободному лежаку, цепями удерживаемому у стены, и беззвучно села на него.

Через малюсенькое, с книжку размером, оконце, забранное мощной решеткой, сочился серый октябрьский денек, но свет плафона, привинченного к потолку, мешал даже этому робкому дыханию свободы.

Ирина поджала колени к груди, пристроив и ноги на топчане, прикрыла их истертым бэушным халатиком и в эту минуту в холодной сырой камере вдруг представила, что убитой Мурке еще холоднее, а, представив, почему-то ощутила, что вокруг стало теплее. Жизнь сберегла ее, жизнь не отдала ее смерти, и было непонятно лишь одно: случайность это или и вправду сама судьба хранит ее для чего-то важного.

В цехе фабрики, вновь монотоннно натягивая полотно для раскройки, она успела расспросить девчонок, подметающих лоскуты по проходам, и те пояснили ей, что азиатка сидит за убийство мужика, своего отчима, что она ревнива донельзя и вообще способна на любые поступки. И еще она узнала, что после смерти Мурки на босса зоны уж точно коронуют Спицу, а та совершенно не выносит неподчинения и тоже способна на любые поступки. А когда по команде дежурного помощника начальника колонии они пошли на построение для перехода из производственной зоны в жилую на обед, на ходу снимая белые платки и передники, Ирина вдруг решила, что ее отравят. Три неудавшихся попытки -это очень много, и тот, кто за ней охотится, четвертую уж точно не упустит. Но кто это: Спица или азиатка, азиатка или Спица?.. А может, кто-то другой, либо выполняющий их приказ, либо действующий сам по себе. Но за что?! И от этой мысли Ирине стало просто жарко. Она никогда не думала, за что. Хотя за что-то же она села в колонию и за что-то же избрана жертвой страшной охоты.

-- Но-но, вертухай! Клешнями не мацай! -- раздался визгливый девичий голос от двери, и только когда Ирина повернулась к ней, то с удивлением заметила, что, оглушенная своими мыслями, она даже не уловила, как открылась дверь, и все тот же контролер-сверхсрочник втолкнул вовнутрь еще одну наказанную.

-- Во дела! -- удивленно развела руками девушка. -- А ты что здесь делаешь?

-- Ольга? -- боясь, что ошибется, вспомнила Ирина ту невысокую девушку с разными глазами, что тогда прибежала в их отряд на новость об убийстве.

-- А ты молодец! Стремно вливаешься в наши ряды!

Ольга прошла к Ирине и бесцеремонно уселась на ее топчан.

-- Чего притихли, квочки? -- уколола вопросом она двух других девушек. -- Ее не бойтесь. Она -- не шестерка.

-- Ну-у, тогда нормально, -- сонно протянула одна из них, и Ирина вновь почувствовала, что ну вот ничего не смыслит в тех законах, по которым жило сообщество необычных девчонок.

-- Сколько впаяли? -- поинтересовалась Ольга у Ирины.

-- Неделю.

-- Надо говорить: семь суток. Врубилась?

Ирина кивнула, сразу же решив, что семь суток -- это все же больше, чем неделя. Ведь каждые из этих суток продляли ее жизнь, и продляли гораздо медленнее и ощутимее, чем грозившая промелькнуть неделя.

-- Мне тут шепнули, что мы чуть ли не землячки, -- не унималась Ольга. -- Ты откуда родом-то?

-- Из Горняцка, -- сказала и одним этим словом влила горечь под сердце. Горняцк -- это так много: мама, родной дом, исхоженные вдоль и поперек улицы, детство, юность и... да, и еще тот страшный суд.

-- Во даешь! А чего ж тогда молчишь?! Я -- тоже из Горняцка! Ты учти, -- бросила Ольга быстрый взгляд на двух то ли спящих, то ли прикидывающихся спящими девчонок, -- здесь сразу нужно искать землячек. А если будешь сама по себе, затюкают. Усекла?

Кивок Ириной головы, кажется, ее успокоил. Всегда приятно, когда с твоим мнением считаются. Особенно если до этого никто с ним не считался.

-- А жила ты где? -- кажется, любопытства Ольги хватило бы на десяток человек, но, к сожалению, досталось оно ей одной, и теперь она никак не могла его сдержать.

-- В поселке "Пятой наклонной".

-- А я -- на "Двенадцатой-бис".

Названия звучали как пароль, хотя это были всего лишь номера шахт. Ирина понятливо кивнула, но только после немалого усилия вспомнила, что поселок "Двенадцатой-бис" -- на другом краю города, самом бандитском, глухом и суровом. Но под воспоминание пропустила очередной вопрос Ольги.

-- Что-что? -- замигала она.

-- Я грю, батя -- шахтер?

-- Д-да, -- неохотно ответила Ирина, слепо глядя перед собой. -Был...

-- Бросил вас, что ли?

Говорить не хотелось, но отказ от разговора мог породить обиду, а может, и еще что-нибудь -- что там полагалось по законам зоны. Мог и ничего не породить, но Ирина все же ответила. Тихо-тихо, в колени, все так же прижимаемые к груди:

-- Его завалило... в лаве...

-- Забойщик? -- по-шахтерски спросила Ольга.

Еле уловимый кивок разрешил и ей открыть свою тайну:

-- И моего -- в шахте... Метаном шарахнуло. Мне лет семь было... А тебе?

Два тоненьких девичьих пальчика поднялись над коленками.

-- У-у, так ты его, наверно, и не помнишь?..

Вот тут уж Ирина точно не ответила. Наверное, потому что и не знала, помнит она его или нет. Есть в памяти какой-то цветовой мазок: что-то черное, может быть, фуфайка, а может, и лицо после смены. Не всегда же, как рассказывала мама, в шахтную баню подавали воду. И, как тоже рассказывала мама, иногда домой приходил мыться отец. Может, именно это и запомнилось: все-таки людей с черными лицами она до того не видела. Но Ирина не была уверена, что воспоминание -- об отце. И поэтому он существовал внутри нее как неощутимый, неродной образ. Не хватало, наверное, прикосновения его рук, звука его голоса, запаха его пота.

-- У меня и мамаши нету, -- почему-то хвастливо сказала Ольга. -Свалила с хахалем на Север, да там ее след и затерялся. Бабка у меня. Сколько живет -- столько мучается... Тебя за что к нам закантовали?

-- По ошибке, -- все так же тихо ответила Ирина, точно речь все еще шла об отце.

-- Ты чего туфту гонишь?! -- возмутилась Ольга. -- Статья у тебя какая?

-- Восемьдесят девятая. Три года, -- заученно ответила Ирина фразой, которой она уже десятки раз обозначала себя и в следственном изоляторе после приговора, и на этапе, и в колонии.

-- Детский срок, -- пофорсила Ольга. -- У меня "пятак" по сто семнадцатой.

Номер ничего для Ирины не обозначал. Уголовного кодекса она не знала и на браваду отреагировала так, будто бы ей вообще ничего не сказали.

-- Мне только по двум третям освободиться можно, -- не унималась Ольга. -- А ты сопли развозишь про три года. Тебя, если эту отсидку в ДИЗО тихо спишут, после года выпустить могут, а вот мне...

-- А ты... ну, за что? -- вдруг ощутила Ирина необычность собеседницы.

-- За лохматую кражу.

-- Я не пони...

-- Фу ты! Я ж забыла: ты по фене не ботаешь! -- встрепенулась Ольга. -- Лохматая кража -- это изнасилование.

-- Ты -- за изнасилование?! -- вот теперь уж точно удивилась Ирина. -- Это ж только ребят...

-- Ну да! Нас таких в зоне -- семеро, -- с недовольством, что приходится себя лишать ореола исключительности, но все же призналась ей Ольга.

-- Изна... а как... ну, это?

-- По-разному, -- кажется, Ольга очень любила, когда ее спрашивают. Она сощурила свои разные, чуть подравнявшиеся после этого сжатия глаза и начала быстро-быстро говорить, смешно подергивая на каждом звуке кончиком длинного носа: -- Парень у меня был. Долго я с ним ходила. С полгода. А потом он от меня к одной чувихе свалил. Еще бы -- она учителкой работала, культурная, умная, ну, и смазливая к тому же. Он и поплыл. Психанула я и парней из своей капеллы... то есть компахи, подговорила ее изнасиловать. Перестренула в парке вечерком вместе с чуваками, мордень ей сначала начистила, а потом попросила чуваков, чтоб они ее вые... ну, в общем, того, -- сказала и сама удивилась, чего это она при Ирине матом не ругнулась. Словно было в этой щупленькой, губастой девчонке, что тяжелило язык, когда хотел он ввернуть в рассказ нечто солено-колкое. -- А чувакам -- чего? Одно удовольствие. Они ее по очереди, так, как я просила... Все б нормально, но эта сучка моему парню... бывшему, заложила, а он, гад, ментам настучал. Знала б, что он такой козел, не ходила б с ним никогда...

Только теперь Ирина позавидовала спящим девчонкам. Им хоть не нужно было дальше сидеть рядом с насильницей.

-- Я ей из зоны муляву... то есть письмо, накатала. Чтоб, мол, не обижалась. Так она, стерва, -- резко развернулась Ольга к Ирине, -- мне отписала, что пять лет -- это мало. Мол, могли бы и больше впаять! Ну, и как тебе она?!

Ирина смущенно повела плечами.

-- Нашли за что сажать! Меня ж саму как-то изнасиловали! Так я ж по ментам не бегала и не сексотила!

-- Тебя -- изна...

-- Ну и что! Это ж в компахе. По пьяне, -- не могла она понять удивления в голосе Ирины. -- Пацаны решили в "ромашку" сыграть. Знаешь, как в "ромашку" играть?.. Садятся пацаны вокруг стола: посередине -- пустая бутылка. Крутнули. На кого горлышком показала, тот и пошел... На меня, в смысле. Я для начала подрыгалась, поупиралась, а на пятом вроде и ничего, понравилось... Правда, гад, потом пришлось аборт делать...

Ирина зябко сжала плечи. Если бы могла, превратилась бы в точку, в невидимую, неощутимую точку.

-- А ты что: еще ни с кем? -- бесцеремонно спросила Ольга и, вдруг все поняв по сдавленному молчанию, вскочила с лежака. -- Так ты -- девка?!

"Спящие" соседки, как по команде, повернулись от бетонной стены и посмотрели на Ирину одинаково удивленными глазами.

-- Во класс! Вот на ящик водяры спорю, что одна -- на всю колонию! Спорим?! -- протянула руку Ирине.

А та лишь еще глубже засунула пальцы под коленки. Ощущение одиночества стало еще сильнее, чем до посадки в ДИЗО. На плечи словно кто-то невидимый и страшный загрузил неимоверную тяжесть и теперь ждал, выдержит она ее или упадет замертво. И еще ей показалось, что она сидит голой. Ощущение было настолько сильным, что она даже чуть отклонилась от коленок, чтобы посмотреть, есть ли на груди халат.

-- Нет, ну, вправду скажи: ты -- целка? -- не унималась Ольга.

-- Знаешь... знаешь, -- начал вибрировать голос Ирины, и вдруг откуда-то изнутри выстрелило то, что она и сама от себя не ожидала: -- Да пошла ты!

-- Чего-чего? -- быком наклонялась вперед Ольга. Еще немного -- и покажутся невидимые рога, и вонзит она их...

-- Оль, ну чего ты пристала? -- сонно пробормотала одна из девушек.

-- Чего-чего?.. Ты кого, сука, послала?..

Ирина только теперь заметила, что весь ее лежак пуст, и это открытие заставило ее сделать то, чего не ожидала ни Ольга, ни она сама. Не опуская ног, Ирина подвинулась на жестких досках, легла лицом к бетонной стене и даже закрыла глаза. Ольга еще что-то кричала, но кричала, скорее, для самой себя. Ирина мысленно считала, чтобы не слышать ее, и под этот счет начала действительно засыпать.

8

-- Не было этого вальта сверху!

-- Был!

-- Ты меня за дурочку не держи! Не было! Ну, вот ты рассуди нас: был?

-- Да я, девочки, как-то...

-- А я говорю: был! Глаза по утрам мыть нужно...

-- Сама мой! Хиляй отсюда, если не хочешь играть!

Глаза открылись сами. Бетонная стена холодом дышала на Ирину. Затекший бок умолял перевернуться на другую сторону, но она не хотела этого делать. Бетонная стена была приятней насильницы Ольги, и, наверное, она бы пролежала так до глубокой ночи, но секрет странного разговора все-таки заставил ее тихо перевернуться на другой бок. Впрочем, никто этого и не заметил.

Трое девчонок настолько увлеклись игрой в карты, что ничего, кроме смены мастей, и не замечали.

-- Сдавай по-новой! -- протянула одна из девчонок колоду Ольге. -Только без мухляжа. Будешь секундантшей! -- приказала соседке.

-- Му-у-ухляжа-а-а... Да я отродясь...

-- Секи за ней в три глаза. Что на кон ставишь? -- последний вопрос уже явно адресовался Ольге.

-- Во! -- легла на топчан десятитысячная бумажка.

-- Откуда у тебя "капуста"? -- удивилась девчонка.

-- Токо что нарисовала, -- поиздевалась над ней Ольга. -- Чего пытаешь? Не ясно, что ли, чего я сюда въехала?

-- Наволочки увела? -- поняла секундантша.

-- Ага. Скомуниздила упаковку, -- тасуя колоду, шмыгнула носом Ольга и поправила соломой рассыпавшиеся волосы за ухо. -- Почти все хозобслуге толкнула. Две остались. Хотела на пузе в жилзону пронести и учителкам подкинуть, чтоб поменьше к доске вызывали.

-- Подполковник? -- опять то ли спросила, то ли с полным пониманием всего сказала секундантша.

-- О-он, с-сука режимная!.. Как рентгеном насквозь видит!

-- Ты бы тут с лейтенантов кантовалась, не то бы научилась просекать, -- назидательно проговорила Ольгина напарница по игре. -- Ладно. Я тушь ставлю. Франция.

-- Пополам с Польшей, -- сыронизировала Ирина, но карту сопернице все же дала.

-- Еще.

-- Газета такая есть, -- кинув на лежак следующую засаленную карту, похвасталась культурностью Ольга. -- "Еще" называется. Сплошные голые бабы с мужиками.

-- Еще.

-- Мне б заплатили круто, я б запросто так снялась. Да, может, и даром снялась бы. Жалко, что ли? А у мужиков такие...

-- Себе.

-- Десяточка. Червоненькая.

-- Сама вижу. Чего озвучиваешь?

-- Девяточка. Пикушечка.

-- Вот трынделка!

-- Валет! -- голос Ольги завибрировал от радости. -- Очко!

-- Вот зараза! -- швырнула проигравшая карты на пол. -- Я больше с тобой в стиры* в жизни играть не сяду!

-- Я секла. Без мухляжа, -- вставила секундантша таким тоном, словно это она вытянула злополучного крестового вальта.

-- Давай я твоей Францией накрашусь, -- одним ловким движением смела Ольга с топчана и тушь, и свою купюру.

Ирина вновь ощутила собственную малость и беспомощность в колонии. Перед заходом в камеру у нее вместе с фуфайкой отобрали все: последние несколько тысяч рублей, расческу, платочек, шариковую ручку и все тот же пузырек йода. А у этих девчонок были и деньги, и карты, и даже тушь для ресниц. Да и самой игрой они, может, того и не замечая, как бы исключали Ирину из числа "своих". Мол, каждый сверчок знай свой шесток!

-- Дай зеркало! -- одновременно и попросила, и приказала Ольга бывшей секундантше.

-- А твое? -- удивилась та.

-- Подполковник отобрал.

-- А что: запретили?

-- В жилзоне можно, а в цехе -- ни-ни...

-- Чего-то новое, -- все-таки не поверив, нырнула девчонка рукой явно за лифчик и достала оттуда холодно блеснувшее круглое зеркальце.

Уже по движению кисточки в руках Ольги Ирина поняла, что та никакого понятия о макияже не имеет. Она положила тушь на ресницы так густо, что этого вполне хватило бы для чистки высоких осенних сапог. А уж когда отчертила залихватские уголки у глаз с заходом чуть ли не на виски, Ирина с трудом удержалась, чтобы не прыснуть. Так мог накраситься клоун, чтобы его маску увидели с последнего ряда, но не девчонка в семнадцать лет.

-- Классно? -- завороженно поворачивая голову перед зеркальцем, спросила сразу всех и никого одновременно Ольга. -- А на помаду сыграем? ------------ *Стиры( жарг.) -- карты.

-- Нет у нее помады, -- ответила за подругу бывшая секундантша.

-- А у тебя? -- обернулась Ольга к Ирине.

У нее было такое лицо, словно между ними вообще никогда не происходила ссора. И эта отходчивость, которую Ирина не ожидала у своей землячки, как-то враз смягчила и ее. Она будто бы оказалась в долгу перед человеком, который первым протянул руку.

-- У меня?.. Нет, у меня все отобрал контролер. К тому же помады и так не...

-- Нравится? -- оборвала ее Ольга. Она чувствовала себя именинницей и хотела, чтобы и другие хоть немного прикоснулись к ее настроению.

-- Так не красятся, -- прямо ответила Ирина и неприятно ощутила навалившуюся на камеру тишину.

Но если девчонки молчали выжидательно, то остолбеневшая Ольга вполне могла броситься в драку, и тогда Ирина решила не ждать, когда ее гнев докипит до верхней точки.

-- Смотри, как это нужно делать, -- сев, она мазнула по соседнему лежаку пальцем и, с удовольствием уловив, что на ее пыльной поверхности остался след, нарисовала нечто похожее на глаз и дугой изгибающуюся над ним бровь. -- Начнем с главного: какого цвета у тебя глаза?

-- Зеленые, -- рассмотрев их в зеркальце, наверное, впервые в своей жизни узнала об этом Ольга.

-- Тогда нужно положить тона так, -- она отчертила уголок у края глаза. -- Черным карандашом как бы увеличиваем глаз. Потом сверху от слезного канальчика и с заходом немного за яблоко тонируем веко оливковым цветом. Оставшуюся часть на верхнем веке и все нижнее веко с небольшим заходом уголочком вбок -- темно-зелеными тенями. Небольшой участочек возле переносицы под бровью тонируем кирпичным оттенком. Узкую полосу над верхним веком -- коричневым. Оставшуюся часть между бровью и веком нужно аккуратно, ну и чтоб без перебора в колере, покрыть перламутровыми тенями, такими, ну... как тебе сказать, ну, чтоб вроде цвета спелого колоса... А ресницы? Ну, ты -- брюнетка. Значит, можно или черную тушь использовать, или темно-зеленую. Но класть ее не густо, а постепенно. И, естественно, без перебора, как сейчас.

-- А в натуре можешь? -- ощеломленно спросила Ольга. Она и сама не заметила, как присела рядом и с восхищением следила за тонким Ириным пальчиком, а сама сдирала и сдирала с коленки тоненькие черточки подсохшей крови.

-- Так у меня красок нет. Тем более таких, -- развела Ирина руками, сочувственно заметив, что на месте одной из содранных Ольгой пленочек появилась сочная капелька крови.

-- Счас! -- подхватилась Ольга, подбежала к двери и заколотила по ней руками и ногами.

Беззвучно открылся глазок.

-- Чего тебе? -- втек в камеру глухой сонный голос.

-- Открой на секунду. Дело есть, -- показала она десятитысячную бумажку.

Щелкнул замок. Ольга выпорхнула из камеры, но уже через минуту вернулась обратно.

-- А ты откуда такие премудрости знаешь? -- спросила она у Ирины, на ходу наклонившись и стерев появившуюся капельку крови. -- О, гад, расцарапала! Это я вчера утром, на работе, ободралась...

-- Я бальными танцами занималась, -- ответила Ирина. -- А для соревнований качественный макияж очень важен, -- чему-то своему улыбнулась она. -- Мы там, правда, перебарщивали с красками. Но это умышленно, чтобы с трибун лучше было видно...

-- Так ты и танцевать можешь? -- впервые за сегодняшний день Ольга восхитилась Ириной, и та вдруг ощутила, что и у нее есть какая-то исключительность, что и она может не только оттенять кого-то, но и выделяться.

Кивок ответил лучше любых слов. В кивке даже была какая-то менторская снисходительность, но, как ни странно, Ольге это понравилось. Может, она лишь делала вид крутой девчонки, а сама только и искала, кому бы подчиниться, как всегда ищет женщина мужчину, за которым можно ощутить себя будто за каменной стеной. Может, и не такой уж явно сильной, как выказывала, была она?

Оставшаяся полуоткрытой дверь камеры притягивала девчоночьи взгляды. Но особенно часто -- Ольгин. И когда бронированная плита еще сильнее подалась назад, в коридор, первой вскочила с лежака Ольга.

-- Пойдет? -- на огромной ладони вошедшего контролера лежала пластиковая коробочка с красками.

-- Секи, Ир, -- попросила Ольга и умоляюще посмотрела на коробку, точно от одного ее взгляда краски в округлых и прямоугольных ячеечках могли приобрести те тона, которые бы ей подходили.

-- Вроде ничего, -- осматривая качающуюся на ладони пластиковую коробочку с прозрачной крышечкой, оценила Ирина. -- Коричневый тон, правда...

-- Самая лучшая во всей колонии, -- усами качнул в сторону ладони контролер. -- У Артюховой на час попросил.

-- Ну давай, раз лучшая, -- снисходительно проговорила Ольга и освободила ладонь от легонькой коробочки.

А контролер вздохнул в рыжие усы так, словно избавился от пудовой гири.

-- Ну, Ирка, давай! -- под грохот камерной двери попросила Ольга, села на лежак и превратилась в мумию.

9

В черном прямоугольничке окна желтой точкой стояла звезда. Она была страшно далеко от камеры, и в том огромном пустом пространстве, сквозь которое она неслась, наверное, не существовало тюрем, колоний, охранников, контрольно-следовых полос, заборов, скудной обеденной пайки в битых алюминиевых мисках, построений на линейку, обысков-шмонов на выходе из промзоны, не существовало зависти и зла, ненависти и жадности, ревности и глупости, страха и ярости.

Звезда исчезла, словно кто стер ее рукой. Тьма в камере стала еще гуще, хотя никакого света от звезды вроде и не было.

Ирина уже хотела закрыть глаза и все-таки заснуть, но какое-то странное предчувствие заставило ее сесть на лежаке.

Села и чуть не вскрикнула. Оказалось, что не туча закрыла звезду, а чье-то лицо.

-- Т-ты... ты кто?! -- первое, что взбрело в голову, громко спросила она.

-- Тш-ш-ш! Это я, -- прошипела Ольга и села рядом. -- А вот потом... ну, когда на свободу выйдем,.. накрасишь меня так же?

-- А сама? Это же несложно, -- приняв ее тон, шепотом ответила Ирина. Она не заметила ничего невероятного в том макияже, который она вечером наложила Ольге на лицо, и не очень понимала ее потрясения.

-- Не-е-е, я не смогу, -- из темноты донесся Ольгин вздох. -- Руки не из того места растут. Вот морду когтями разодрать -- это я кого хочешь... А у тебя так здорово получается. Я в зеркало смотрела: ты ж так покрасила, что у меня глаза стали одинаковые, хотя на самом деле правый-то больше левого... Не-е, я так не смогу...

Ирина вспомнила, что Ольга и на ночь-то не стерла краски.

-- Ну ладно... Выйдем на свободу, помогу, -- согласилась Ирина, хотя и не поверила, что все-таки выйдет. Там, в стоящем в ста пятидесяти метрах от ДИЗО жилкорпусе, думала свою страшную думу девушка, поставившая себе целью жизни ее убийство.

Ольга, сев плотнее и обняв Ирину за плечи, неожиданно спросила:

-- А ты любила когда-нибудь?

Темнота спасла Ирину. Никто не видел, что она покраснела.

-- Скорее, нет... Так, увлечение... По бальным танцам...

-- Красивый парень?

-- Наверное, да...

-- А он это... признался в любви? -- с такой мягкостью спросила Ольга, словно и не она это спрашивала, а какая-то другая девушка, которую на ночь посадили вместо нее в камеру.

-- Нет... Скорее, нет. Так, одни намеки. А потом, -- вздохнула Ирина, -- он ушел в армию, и все оборвалось.

-- А я, Ир, влюбчивая, как коза. То в одного, то в другого. Тебе вообще-то какие нравятся? -- цепко держала она Ирину за плечи и с жалостью ощущала биение ее сердца.

-- Я и не знаю... Умные, наверно... Честные...

-- А мне, Ир, такие... ну, сверхкрутые... Чтоб вот все его боялись. Чтоб как на дискотеку завалит -- и все от него по углам разбегаются... Вот это парень! -- помолчала и все-таки выдала свою сокровенную тайну: -- У меня сейчас на воле такой. Крутяк еще тот! "Мерс", хаза с мебелями, прикид забугорный, перстень с бриллиантом. И сам по себе -- во парень! Кулаки -по пуду! Шрам -- мировой, на всю щеку! И вообще -- три судимости за кормой.

Ирина подумала, что с судимостями в поселке "Двенадцатой-бис" столько парней и мужиков, что Ольге не мудрено было попасться на одного из них.

-- Обещал в жены взять, -- уж совсем еле слышимым шепотом выдала еще одну тайну Ольга.

-- Ждать будет? -- наивно спросила Ирина.

-- Не-а... Со взросляка выкупит, как туда переведут. Здесь -- сучья зона. Давят нашего брата. Вроде кажется, что свободы больше, чем в другой зоне, а на самом деле -- один обман. Не-е, здесь с выкупом не получится... А на взросляке за хорошие бабки можно досрочку оформить... Придешь на свадьбу?

Истошный волчий вой вспорол тишину за окном. Он наложился на горькую Ирину мысль о том, что, может, и не суждено ей отсюда выйти, а тем более попасть на столь странную свадьбу, и вогнал в сердце такой жуткий испуг, что оно заколотило, захлебываясь и обещая вот-вот лопнуть от разрывающих его толчков.

-- Что это? -- онемевшими губами еле спросила она, как только вой исчез.

-- А-а, ерунда! -- махнула на отмеченное звездочкой оконце Ольга. -Птица, наверно, на сигнализацию села. На провод, в смысле... Тот, что на заборе. По нему ж слабенький ток идет, от аккумулятора. Чтоб когда наш брат драпает, вроде и не убило, и в то же время вертухаю на вышке просигнализировало...

Вой вновь ожег нервы.

Ирина зажала уши, неловко толкнув локтем Ольгу.

-- Ты чего? -- не поняла она удара.

-- Я убегу. Я должна убежать, иначе она меня убьет, убьет, убьет! -заскороговорила Ирина, даже не замечая, что перешла на крик.

Мокрая ладонь Ольги зажала ей рот.

-- Не ори, дура, тш-ш, -- зашипела она Ирине сквозь все еще сжимающие голову пальцы. -- Охрана услышит -- труба. Лишние сутки впаяет...

Руки Ирины бессильно упали на колени. В темноте вполне можно было плакать, но испуг высушил слезы. Она понимала, что проболталась, но слова о побеге, произнесенные впервые после беседы с начальницей колонии, подействовали успокаивающе. Язык словно напомнил ей, что есть, есть еще одна надежда, и даже то, что теперь кто-то знает об этой надежде, не испугало ее.

-- Я видела ограждения. Сверху. Из кабинета этой... Грибановой. Их можно... можно перелезть, -- повернулась к еле угадывающейся в темноте Ольге, начала доказывать ей свою правоту: -- Я даже знаю, как... Сначала...

-- Ты -- идиотка, -- не поняла ее Ольга. -- Отсюда еще никто не убегал, хотя покруче тебя чувихи срок канали... Думаешь, тебя примут за птицу, севшую на провод?

-- Я не знаю, за кого примут, но иначе...

-- А ты хоть в курсе, что даже если ты все три ограждения перелезешь, то тебя на той стороне забора контролер сцапает? -- спросила Ольга.

-- На воле? -- удивилась Ирина.

-- Конечно. Вокруг зоны -- асфальтовая дорожка. "Тропа контролера" называется. И этот хмырь пузатый по ней всю ночь на полусогнутых по кругу ходит, -- Ольга торопливо шмыгнула носом. -- Жених мой... ну, тот, что три судимости... он когда еще по малолетке первый срок за драку тянул, то решил тягу дать. Знаешь как? -- и, не дожидаясь ответа, быстро-быстро заговорила на ухо Ирине: -- Он усек, что на волю из зоны по столбам телефонный провод идет. Видать, крепкий провод, в оболочке. Он по нему ночью и рванул на волю. Метров сто на одних руках прошуровал, на десятиметровой высоте. А в конце, гад, засек его контролер с внешней стороны забора. А ить осталось только со столба слезть. Впа-а-аяли ему тогда на всю катушку!.. Поняла? Пацан драпануть не смог, а ты... Во: еще забыла -- а инспектора на вышках...

-- С оружием? -- теряя надежду и теряя твердость в голосе, спросила Ирина.

-- Не-е, на малолетке с оружием нельзя. Ракетницы у них. Как чего заметит, вверх палит... А знаешь, как сигнализация, что по забору идет, называется?

-- Не-ет, -- протянула Ирина, ошеломленная новостями и уже и забывшая, была ли у нее вообще надежда.

-- "Ночь-двенадцать". Красиво? Ночь и еще к тому же -- двенадцать. Не страшно?.. Не-е, глухой номер, -- подвела итог Ольга. -- Лучше трудись ударно, послушной дурочкой прикидывайся -- и по одной трети срока выйдешь. Успокоилась? -- вновь по-матерински обняла Ирину.

-- Но тогда... тогда... она убьет меня...

-- Кто -- убьет? -- не поняла Ольга.

-- Та, что проткнула Мурку...

Надежда растаяла дымом. Остались тьма ночи, боль в сердце, страх и уже не семь, а шесть с половиной суток сидения в спасительной камере.

-- Да не волнуйся ты! Следователь убийцу найдет. По "мокрому" делу всегда шустро ищут... А с чего ты взяла, что она тебя хотела убить, а не Мурку? -- Явно повернулась к Ирине боком Ольга. Словно в глаза хотела заглянуть, а может, и заглянула, увидела что-то своими кошачье-зелеными глазами, потому что вздрогнула Ирина.

-- Не веришь? А я точно знаю, что меня... Она уже на меня плиту сбрасывала и в пролет толкнула.

-- Да кому ты здесь нужна?! -- удивилась Ольга.

-- А кому я была нужна там, на воле? -- кивнула она на звезду в оконце. -- За что меня посадили? Ведь я не била витрины в том магазине, я не крала. В тот вечер я одна дома сидела. Мама -- на работе...

Ольгина рука скользнула с Ириного плеча.

-- Так ты магазин на уши не ставила?

-- Не-ет, -- покачала она во тьме головой. -- Я вообще ничего не понимаю... За что меня? Я никому никогда никакого зла...

Ольга вскочила, прошлась к двери, вслушалась в ее холодное, стальное молчание, вернулась к Ирине, снова села рядом. Она и верила, и не верила. В колонии ходили байки и покруче, но мало кто отнекивался от своих преступлений. Наоборот, еще и приукрашивали, чтобы выглядеть в глазах других побывалистей и поблатнее.

-- Хочешь сказать, что тебя подставили? -- попыталась она поразмышлять за Ирину. -- А кто?.. У тебя враги были?

-- Нет, -- так твердо ответила Ирина, что Ольга ей все-таки не поверила.

-- Так не бывает.

-- Но я, правда, никогда никого не обижала...

-- Ладно, -- помолчав, решила примерять к Ирине что-то свое, из прошлого, Ольга: -- А лучшая подруга у тебя есть?

Ирина удивленно дернула головой. Слишком резким был переход от темы к теме.

-- Вообще-то, есть... С моей улицы, -- вспомнила она одноклассницу Валю-Валентину, с которой она в последние год-два проводила побольше времени, чем с мамой: то в школе за одной партой, то в клубе на секции бальных танцев, то в городе просто так. -- Ну и что?

-- А ей ты не могла на кого-нибудь... ну, обиду высказать? Поугрожать чем?

-- Поугрожать? -- врастяжку произнесла Ирина, и что-то вспышкой осветило камеру.

Нет, в сыром, бетонном склепе было все так же темно, но часть этой тьмы, маленькая часть в голове испуганной, отчаявшейся, обреченной девчонки на долю секунды осветило воспоминанием. Странно, но даже оно, вроде бы помогающее что-то понять, не принесло облегчения, а, наоборот, еще сильнее сдавило сердце.

-- Ну что: было? -- Ольга не могла видеть этой вспышки, но женским чутьем ощутила что-то. -- Догадываешься?

-- Я не знаю. Не знаю, -- она в волнении потерла повлажневшими ладонями друг о дружку. -- Может, что-то и было, но я не могу так сказать, что это именно оно. Понимаешь, меня мама приучила: пока точно не знаешь, не говори. Ведь так можно человека оболгать...

-- Ну ты точно ненормальная! -- вскочила Ольга. -- С тобой если долго сидеть, то у самой крыша поедет! -- И, шумно пристроившись на своем лежаке, подытожила: -- Давай спать. Завтра, как умоюсь, будешь еще раз меня красить... Я вертухая еще разок за червонец к Артюховой сгоняю... Э-эх, на свадьбу бы так намазюкаться!

Ирина ничего не ответила. Она была далеко-далеко от камеры. Она, кажется, что-то начинала понимать.

10

Если бы люди могли читать мысли друг друга, то они бы вообще не думали. Но люди на такое не способны, и потому следователь с удовольствием, скривившем его краснощекое холеное лицо, думал о будущем свидании с Артюховой, на которое та согласилась как-то сразу, то ли с испуга, то ли оттого, что не было в колонии охотников за такими аппетитными дамами. А стоящая напротив него худющая Спицына решила, что улыбка адресована ей и что за этой улыбкой скрывается осведомленность следователя о ее тайнах, и оттого с ужасом ждала вопросов. А следователь не знал, что она ждет вопроса, и брякнул первое, что взбрело в голову:

-- Не спится Спице.

В ответ она нервно моргнула и крепче сжала рот, возле углов которого еще четче проступили глубокие, совсем не девичьи морщины.

-- Спица боится, -- продолжал подбирать рифму к ее кличке следователь. -- Спице б в больницу, чтоб подлечиться и чтобы не злиться. А Спица... -- И вдруг вскочил со стула, обошел остолбеневшую девушку, подержался за ручку двери кабинета, рванул ее на себя, убедился, что в коридоре никого нет, и, затворив ее, спросил Спицыну в спину: -- Сама признаешься или предъявить улики?

Не оборачиваясь, девушка выдавила из горла хрип:

-- Ках-х-хкие улики?

Следователь вернулся на свое место, сел на жесткий стул, осмотрел пустые стены кабинета маленького подполковника, помнача колонии по режиму, и подумал, что кабинет очень похож на своего хозяина: такой же мрачный и холодный.

-- Ножницы, -- наклонившись вперед, оперся следователь о стол локтями. -- Портняжные ножницы, которые числились по матимуществу твоей бригады...

-- Я ничего не знаю, -- отерла она пот с виска, и рукав фуфайки, чуть съехав вниз, открыл татуировку на запястье -- оскал тигра.

"Крутая хулиганка", -- сам себе мысленно объяснил символ следователь и почему-то подумал, что они одного роста, но он все же помощнее. Встречались всякие подследственные. С одной как-то пришлось борцовскую схватку минут на пять выдержать, пока он скрутил ей руки.

-- Не об ножницы ли порезалась? -- упрямо смотрел он на перебинтованную кисть девушки, которую она, хоть и старалась, а скрыть за себя полностью не смогла.

-- Что вы, гражданин начальник?! -- неожиданно стала мягкой Спицына. -- Это я на работе об гвоздь ободрала. Есть свидетели.

-- У меня тоже есть, -- нараспев произнес следователь, нутром почувствовавший, что Спицына при всей своей крутости на драку здесь вряд ли решится. -- Ты грозилась убить воспитанницу Исакевич?

-- Я?.. Ну-у-у... Если вам стуканули... Так я ж не вправду, а как бы на словах...

-- Но грозилась?

Спицына мрачно прожевала ответ.

-- В ночь убийства тебя видели в спальном помещении второго отряда. Что ты там делала?

Это уже было серьезно. Спицына твердо считала, что в колонии ее все пацанки боятся, и то, что кто-то из них не испугался, заложив ее, расстроило донельзя. Она отвернулась к окну, за которым шел нудный, как жизнь в колонии, дождь, а следователь подумал, что Спицыну потрясла его осведомленность.

-- Кололась? -- спросил он, не ожидая никакого ответа.

-- Кололась, -- так спокойно ответила Спицына, что теперь уже удивился следователь.

-- А потом, после кайфа? -- сверлил он ее взглядом.

-- Спать пошла, -- безразлично ответила Спицына.

-- И по пути... -- умышленно оборвал следователь фразу.

-- Разрешите идти, гражданин начальник? -- вдруг попросила она. -- У меня понос. Могу прямо на пол навалить.

Следователь ошеломленно поморгал и не менее неожиданно, чем Спицына, сказал:

-- А я вас и не держу. И так все ясно.

Нижней губкой Спицына куснула реденький черный усик, повернулась и качающейся матросской походкой выплыла из кабинета.

Следователь посмотрел на ее тощий зад, вокруг которого балахоном раскачивалась засаленная джинсовая юбка, и ему захотелось еще быстрее встретиться с Артюховой.

-- Введите следующую, -- попросил он в грязную телефонную трубку и брезгливо положил ее на рычажки. Мрачный подполковник, даже отсутствуя, напоминал о себе.

В кабинет вошли двое: худенькая контролерша и невысокая, но мощная, похожая на квадрат девушка с плоским азиатским лицом.

-- Спасибо, -- одним словом выгнал следователь из кабинета контролершу и подумал, что он, может быть, зря не спросил Спицыну о Конышевой, но потом, посомневавшись, решил, что время еще не пришло.

-- Ну, здравствуй, Архинчеева, -- иронично поприветствовал он оставшуюся в кабинете девушку. -- Как дела?

-- Холосо, товались насяльник, -- как можно приветливее улыбнулась та. -- Осинь холосо у тюльме...

-- Какая ж тут тюрьма? -- удивился следователь. -- Здесь колония, -и как-то небрежно, совсем тихо спросил: -- Ты зачем ножницы украла?

-- Сто вы, сто вы! -- заторопилась Архинчеева. -- Как полозэно, товались насяльник, мастелу исдала. Мой помосница видел...

-- Рыжая, что ли? -- вскинул глаза следователь и вцепился взглядом в узкие щелки на лице Архинчеевой.

-- Ана, товались насяльник, ана!

-- Ну, мало ли... Сначала сдала, а потом стебнула.

-- Цюзое не белу, товались насяльник! -- так искренне возмутилась Архинчеева, что следователь все-таки ей не поверил.

-- А что у тебя за ссора была с Конышевой? -- все-таки решился он сегодня произнести эту фамилию.

-- Коны... Нисево, товались насяльник... Сипуха... По лаботе...

-- Но ты угрожала ей.

-- Я-а?! Конысэв -- холос девиска. Моя типель Конысэв лубит буду!..

"Рыжей, что ли, тебе мало?" -- подумал следователь, но вслух сказал совсем иное:

-- А чем ты убила отчима?

Архинчеева окаменела. Соврать можно было кому угодно, но только не следователю, который явно прочел ее "Дело".

-- Носнисами, -- почти неслышно произнесла она.

-- Ладно, иди, -- махнул следователь рукой. -- Скажи Артюховой, чтоб зашла.

Архинчеева с поклонами отступила к двери, нашарила ручку и сумела потянуть ее на себя, не меняя раболепского наклона. Слова ненависти к следователю бурлили у нее в голове, и, если б не колония, она бы обрушила их на этого противного, высокого и краснощекого, как девка, парня, но вместо этого она растягивала и без того широкое лицо улыбкой и все пятилась и пятилась, косолапо подворачивая короткие кривые ноги, пока не наткнулась спиной на Артюхову.

-- О, хорошо, что ты здесь! -- приветливо махнул Артюховой следователь. -- Заходи!

-- Здравствуйте, -- побыстрее закрыла Артюхова дверь за Архинчеевой.

Ее пугало панибратское "ты", пугал неожиданный напор следователя, и она как можно отчетливее старалась отгородиться от него официальным "вы", со страхом замечая, что и это не спасало.

-- Присаживайся, -- придвинул ей стул вставший следователь. -Слушай, как ты с такими дурами общаешься? От них же свихнуться можно!.. А ты сколько уже в колонии?

-- Семь... Семь лет с небольшим, -- ответила Артюхова, стараясь не смотреть в глаза следователю.

-- Ну-у -- семь лет! Тебе орден пора давать! Я уже за пару дней от твоих красавиц офонарел! Одна ширяется, как хиппи, другая -- лесбос мирового уровня, третья...

-- Они несчастные, -- тихо прервала речь следователя Артюхова. -- Их понять нужно... Такое поколение...

-- Ничего себе: понять! Она, -- показал он на дверь, за которой скрылась Архинчеева, -- отчима по пьянке закалывает, как кабана, ножницами, а я ее понять должен?! И кто мне даст гарантию, что она свой навык еще раз не использует? Свой барьер она уже переступила...

-- Отчим ее изнасиловать хотел. Вот она и ...

-- Ладно. Это все лирика, -- наконец-то сел следователь, у которого от возбуждения краснота со щек растеклась про всему лицу. -- Что по Конышевой?

Артюхова поправила юбку, которая все равно не хотела натягиваться на колени, поплотнее сдвинула ноги, выпрямилась на стуле и только теперь посмотрела в глаза следователю.

-- Ее землячек в колонии -- семь, но ни с одной из них до посадки она не встречалась. Конышева вообще какая-то нетипичная. Единственное, что ее роднит с большинством других девушек в колонии, -- отсутствие отца... В общем, она и другие воспитанницы -- как земля и небо.

-- Прикидывается? -- посомневался следователь, у которого в голове царила приятная пустота от сидящей всего в полутора метрах от него Артюховой.

-- Не похоже... Знаете, я уже многих здесь перевидала. Она -- не испорченная девушка. И потом много странного... Знаете, она всем упорно говорит, что не совершала ограбления магазина...

-- Знаю, -- кивнул следователь, чтобы под этот кивок еще раз бросить взгляд на полные ноги Артюховой.

-- И то, что здесь происходит, похоже на продолжение странностей...

-- Значит, так, -- поднял истомленные глаза следователь. -- Это все -- лирика. А мне нужны факты. Я до сих пор мечусь между версией о том, охотились и вправду на Мурку, и домыслом, что все-таки хотели убить Конышеву. Ножницы, как средство убийства, суживают круг подозреваемых до твоего отделения...

Артюхова нервно мигнула.

-- Но не более, -- он заметил, что на широкой груди Артюховой чуть разошлась рубашка и показались белые кружева лифчика, и резко подался влево, чтобы рассмотреть получше.

Артюхова судорожно одернула китель, а следователь сделал вид, что всего лишь хотел посмотреть, выдвигается ли ящик в левой тумбе стола. Ящик со стоном выполз и оказался пуст, и это на какое-то время отвлекло следователя. То ли подполковник-режимщик предусмотрительно очистил стол, то ли вправду так и работал -- по-чекистски строго и без лишних бумажек.

-- У меня есть одна мыслишка. По-нашему говоря -- ниточка, -- удивил Артюхову таким признанием следователь. -- Но пока я за нее не брался. Вдруг оборвется...

Артюхова промолчала, с ужасом подумав о будущем свидании, но следователь, наверное, все-таки прочел ее мысли, потому что сказал с расстановкой:

-- Значит, до встречи? В семнадцать ноль-ноль?

Испуг заставил ее кивнуть.

11

Линейка в колонии -- нечто среднее между вечерней поверкой в армейской роте и подведением итогов работы в заводской бригаде. Самолет изобрел Можайский, радио -- Попов, а линейку -- Макаренко. Тот самый, что воспитывал в колонии беспризорников после гражданской войны, написал "Педагогическую поэму", а уже после смерти в тысячах портретов висел по школам, профтехучилищам и, естественно, колониям и сквозь округлые очки хмуро взирал на не воспринявших его передовой опыт потомков.

Впрочем, в этой колонии его идеи жили и отчасти побеждали. Во всяком случае, выстроенные действительно по линейке -- в четыре армейские шеренги -- девочки молча слушали речь Артюховой, односложную, но оттого и понятную: фамилия -- должность в цехе -- процент выработки -- комплимент ( или, наоборот, укор и назидание на будущее).

Ирина, наверное, внимательнее других ловила каждое слово офицера-воспитателя, но не потому, что была потрясена педагогической прозорливостью Макаренко, а оттого что очень не хотела, чтобы линейка заканчивалась. Когда Артюхова сбивалась и, потеряв фамилию в канцелярской книге, начинала ее искать, чтобы объявить, сто один процент выработала воспитанница или сто два, Ирина радовалась лишним приобретенным секундам, как голодный радуется еще нескольким хлебным крошкам, обнаруженным на казалось бы пустом столе. Из ДИЗО она вышла за несколько минут до линейки и после тихой, почти курортной недели спокойствия, когда казались такой ерундой и холод в камере, и жесткость лежака, и скудость пайка, ощущала себя птицей, вокруг которой расставлены силки, и, куда она теперь ни повернется, все равно в один из них угодит.

-- Напра-во! -- по-фельдфебельски грозно скомандовала Артюхова, и задумавшаяся Ирина сразу поняла, что линейка окончена.

Резко, словно выпускаемый из котла пар, прошипела сотня поворачивающихся на месте тапочек. Колыхнулась, враз закурилась дымками забурлившая разговорами синяя река фуфаек. Поворот мог означать только одно -- начало движения в столовую, на ужин.

-- Как там? Не бьют? -- теплым дыханием ударил Ирине в затылок чей-то вопрос.

Она обернулась и сразу узнала ту рыжую девчонку, из-за которой ее угрожала убить азиатка. Взгляд метнулся слева направо, но на узкоглазое лицо так и не наткнулся.

-- А где... ну, эта?.. -- не знала Ирина, как назвать ее.

-- Лорка, что ли? Архинчеева? -- почему-то сразу поняла рыжая и, шмыгнув маленьким, густо-густо усеянным веснушками носом, пояснила: -- Она в наряде на кухне... Так чего там: не бьют?

-- Где? -- удивленно вскинула брови Ирина.

-- Ну в этом... в ДИЗО? Я там никогда не сидела. А девки, кто был, говорили, что там контролерши самые злые, прямо звери. Дерутся -- и все. -Она опять шмыгнула носом.

-- Нет, не дерутся, -- ответила Ирина.

-- Ша-а-агом марш! -- сдвинула строй командой Артюхова.

-- А раньше, говорят, под барабан ходили! -- попыталась перекричать шелест резиновых подошв по асфальту рыжуха. -- И строевые были еще те! Часа по четыре подряд! Гоняли, пока девки на землю не грохались!

Перед узкой дверью входа в столовую строй сбился, стал разбухать. Те, кто побойчее да поблатнее, пролазили первыми, те, кто по иерархии числился чушками да шестерками, терпеливо пропускали их. Наверное, поставили бы всех крутых да бывалых во главу строя, не было бы этого столпотворения.

Рыжуха вдруг оказалась сбоку. Взяв Ирину за локоток, она привстала на цыпочки и щекотно зашептала прямо в ухо:

-- Вчера Спицу на босса зоны короновали. Ритуал был за-ка-ча-ешь-ся! -- и, сглотнув нервную слюну, заговорила о том, ради чего она, собственно, и начинала весь разговор: -- Тебе нужно к ней сходить, вроде как поздравить... Ну, и вообще показать, что ты ей покорна и власть признаешь...

Ирина раздраженно молчала. Она очень хотела оторвать цепкие пальцы рыжухи от своей руки, отойти от нее в сторону, но та поняла молчание по-своему:

-- Не упирайся! -- еще громче зашептала она, так близко придвинувшись, словно и не говорила она в ухо, а целовала своими маленькими, посиневшими от холода губками. -- Не прогнешься -- со свету сживут. Спица ж -- это... стерва еще та... И потом..."мокрое дело" на ней, ей все можно... Спица -- почти вор в законе... Понимаешь?

-- А-а-а!!! -- что-то белое с криком налетело на Ирину и сбило ее с ног.

Жесткий, еще более жесткий, чем лежак в ДИЗО, асфальт принял ее на себя, болью пронзив бедро и локоть. Голову спасли чьи-то тапочки, большие, в коричневую клеточку тапочки на ногах одной из девчонок. Скользнув по ним щекой, Ирина близко-близко перед глазами увидела серые, синие, зеленые, стволами стоящие над асфальтом ноги в шерстяных колготках, увидела черную, маслом отливающую лужу и все то же непонятно белое, сопящее, кряхтящее, барахтающееся на ней. И лишь когда это белое, упорно давящее на нее, впечатывающее Ирину лопатками в мокрый асфальт, все-таки на лопатки ее положило, она наконец-то увидела до мути близко, в упор плоское лицо с щелями на месте глаз.

-- Не дам я тибе ее! Не дам! -- захрипело лицо. -- Ана -- мой дефишка! Ана -- мой жина! А ты...

-- За что?! За что?! -- плача не от боли в плече и бедре, а от стыда, что она распластана на грязном асфальте, у ног десятков девчонок, посреди двора колонии, запричитала Ирина.

-- Ана -- мой!.. Нэ сэлуй ее, нэ сэлуй! -- трясла Архинчеева ее за грудки.

-- За что?! За что?! -- повторяла и повторяла Ирина, пытаясь оттолкнуть от себя разъяренное страшное лицо и все время скользя по чему-то мокрому, неприятному.

-- Разнимите их! -- крикнул кто-то властный.

Плоское лицо поплыло вверх, но руки все еще пытались трясти Ирину, словно хотели навеки остаться на ее груди. Как-то враз стало легко. Кто-то подхватил ее за плечи, помог встать.

-- За что?! За что?! -- уже тише повторила Ирина, шатающимся, никак не способным остановиться взглядом ошаривая все вокруг, и вдруг начала понимать: властный голос принадлежал Артюховой, белое -- это кухонный халат на Архинчеевой, а мокрый он от того, что, видимо, облила она его в посудомойке, что девчонки совсем не удивлены дракой, а тут же, как только Ирина поднялась, пошли в столовую с таким видом, будто и не люди только что валялись на грязном асфальте, а два камушка.

-- За что?! -- уже почти без сил спросила Ирина и упала лицом в мягкое плечо Артюховой.

Офицер обняла ее, ласково положив крупную ладонь на подрагивающую головку.

-- Архинчеева! -- остановила Артюхова белый халат, торопливо шмыгнувший к двери. -- Иди сюда!

Белый халат нехотя подчинился. За ним, как тень, вырос конопатый, испуганный диск лица.

-- А тебе что? -- отогнала ее Артюхова. -- Иди на ужин!

Рыжуха потопталась на месте, хотела что-то сказать, но Архинчеева отведенным за спину кулаком ткнула ее в живот, и девчонка, все так же старательно шмыгнув пятнистым носом, пятясь, пошла к столовой.

-- Почему ты затеяла драку? -- зло спросила Артюхова, но в ответ получила лишь жесткий взгляд из щелей глаз. -- Чего молчишь?

Архинчеева стояла с таким видом, словно она начальница у Артюховой, а не наоборот. Вопросы к столбу дали бы точно такие же результаты. Продолжать беседу было глупо, и Артюхова отпустила ее.

-- Иди в посудомойку! Я с тобой разберусь! -- и уже в спину ей: -Неделя в ДИЗО, считай, обеспечена!

Ирину она ни о чем не спрашивала. За уже ох какие долгие тридцать с небольшим лет жизни Артюхова повидала столько горя, страданий и боли то в детдоме, где она росла сиротой, то в интернате, то в институте, куда ее приняли скорее из жалости, чем по знаниям, а потом долго угрожали выбросить как еле-еле успевающую, что она знала до оттенков все, что сейчас чувствовала Ирина. Молчание и поглаживание ладонью по затылку -- это было все, чем она могла ей помочь. Избавить же от одиночества и страха Артюхова была не в силах.

12

-- Отряд, отбой! -- задорно прокричала девчушка-дневальная и щелкнула выключателем.

Тьма из окон хлынула в комнату и почему-то сделала каждый звук острее и громче. А может, оттого что опасность стала ближе? Ирина съежилась под одеялом, неприятно ощущая ушибленные, саднящие бедро и локоть. Архинчееву действительно посадили в ДИЗО, и можно было немного расслабиться, но ее, как назло, стал бить озноб.

Стук зубов заглушил все звуки вокруг. Ирина на время перестала ощущать себя в комнате. Словно подняло ее над землей, в безмолвие, оторвало от всего, что окружало, и несло, несло, а зубы стучали вроде бы и не от нервов, а оттого что холодно, очень холодно на такой чудовищной высоте над осенней русской землей.

Первым разорвал глухоту чей-то смех, потом скрипнула совсем близко кровать. Ирина сделала усилие над собой, попыталась расслабиться, и это у нее получилось. Страх помог ей.

Она снова вслушалась в тьму и снова уловила легкий смех, поскрипывания стальных петель, то ли поцелуи, то ли чьи-то причмокивания. После выхода из ДИЗО ей дали другое спальное место, но оно тоже оказалось крайним в ряду двухъярусных коек, и вновь справа от нее жило странной жизнью море звуков.

Ирина повернула голову вправо, потому что в любом из доносящихся справа шумов могла скрываться опасность, и чуть не вскрикнула от испуга, потому что неожиданность появилась слева.

-- Молчи! -- прошипел кто-то тоненьким голоском и, забравшись под Ирино одеяло, пояснил: -- Это я!

"Рыжуха", -- узнала голос Ирина и еле уняла разогнавшееся сердце. А девчонка все мостилась и мостилась сбоку, стараясь своей ногой заплести ее ногу.

-- Ты чего? -- попыталась отстраниться Ирина.

-- Я тебя люблю, -- тихо простонала рыжуха. -- Давай дружить.

-- Ты с ума сошла, -- села Ирина на кровати. -- Иди к себе.

-- Мне-е хо-о-олодно, -- протянула рыжуха. -- Согрей меня... Лорка... Ну, нету Лорки, на неделю законопатили...

-- Иди к себе. Я спать хочу.

-- Не прогоняй, миленькая, не прогоняй, -- ткнулась Ирине в живот головой рыжуха. -- Лорка грубая, злая. Я не люблю ее. Я хочу с тобой...

-- Тогда я уйду, -- твердо сказала Ирина, тут же с ужасом подумав, что уходить-то как раз и некуда.

-- Не обижай меня, не обижай...

Узкая кисть с тонкими подрагивающими пальчиками гладила бедро Ирины, гладила почему-то точно по ушибленному месту, и это одновременно было и приятно, и страшно.

-- Тебе нужно сходить к Спице, -- совсем о другом вдруг заговорила рыжуха. -- Она сейчас внизу, во втором отряде... Она еще не совсем забалдела... Там, внизу... они отмечают, что Спица стала бугром... ну, или боссом колонии. Я точно не знаю, как это называется. Я за тебя очень боюсь. Спица очень... ну, очень мстительная. Она на воле девку только из обиды, что за той все парни ходили, а за Спицей никто, ножом... ну, и...

-- Зачем ты мне это рассказываешь? -- очень хотела освободить живот от маленькой рыжухиной головки Ирина, но не могла этого сделать. --Зачем?

-- Я хочу тебя спасти. Если Спица увидит, что ты ее признала, она отстанет...

-- Или рабыней сделает? -- невидяще смотрела в тьму Ирина.

-- Не-ет. У нее своих шестерок полно. И кому ее белье стирать, и кому пайку лишнюю с кухни притаранить, и кому за нее норму на швейке отбабахать...

-- Оставь меня в покое, -- все-таки надавила ладонями на голову рыжухи Ирина. -- Я умоляю, дай побыть одной...

-- ... И кому за нее наряд отстоять, и кому посылки для нее у молодых отобрать, -- упорно не замечала ее ладоней рыжуха. -- А ты мне очень нравишься. Я тебя... Ты чего? -- наконец заметила она отталкивающее движение Ирины.

-- Умоляю, дай заснуть...

-- Прости... если что, прости, -- неожиданно быстро сквозь ночнушку поцеловала рыжуха Ирино бедро. -- Что прикажешь, то и сделаю. Я и от Лорки уйду, если скажаешь... Только позови. А Лорку не бойся. Ты ее запросто поборешь. Она совсем правил самбо или там каратэ не знает. Дашь ей по роже -- и я твоя... Ладно?

Кажется, она умоляющим взглядом сквозь темноту пыталась что-то высмотреть на лице Ирины. Это уже было невыносимо.

-- Ладно, -- выдохнула Ирина, и рыжуха бабочкой выпорхнула из-под одеяла, босиком зашлепала по полу...

13

Время омертвляло звуки. Сначала стих чей-то шепот, потом поскрипывания, затем вздохи. И когда где-то в глубине уже звенящей тишины проклюнулся робкий храп, Ирина поняла, что нужно что-то делать.

У нее не было плана, она не знала, что именно от нее требуется. Что-то всесильное, стоящее над ней, ждущее от нее действий, заставило ее встать, тихо одеться.

Ирина на цыпочках подошла к окну. Ночь если и была, то только здесь, в спальной комнате, да еще где-то далеко-далеко, за теряющейся границей света, которым щедро обливали двор колонии, забор и две полосы сетки-путанки, вышки, часть поля за забором яркие, мощные прожектора. Свет казался самым страшным врагом, но она его не испугалась. Гораздо страшнее были люди, а если уж точнее, то та девчонка, что спала или делала вид, что спит, где-то совсем рядом: может, в их комнате, может, этажом ниже. Этажом ниже? Ирина вспомнила рассказ рыжухи о Спице, отмечающей где-то на втором этаже свое коронование, и рука сама собой сдернула с койки одеяло.

Сложив его в несколько слоев, Ирина немного помешкала и, осмелев, сняла и одеяло с одной из пустовавших коек верхнего яруса. Тоже свернула его и скользнула к двери.

На площадке второго этажа замерла, перестала дышать. Наверное, если бы в этот момент ущипнула сама себя, то ничего бы не почувствовала -- до того хотелось ей раствориться в воздухе, стать частью тишины. Нет, никаких звуков гульбы из спального помещения второго отряда не доносилось. Все так же не дыша, Ирина спустилась по лестнице и чуть не вскрикнула.

У самого выхода из корпуса на перевернутой деревянной таре из-под бутылок сидела контролерша. Тень скрывала ее лицо, и только по голове, склонившейся на плечо, Ирина догадалась, что та спит. Рация, аккуратно упакованная в истертый коричневый чехольчик, похрустывала эфирными шумами у нее в крепко сжатых пальцах, а по сержантскому погону ветерок гонял туда-сюда черную прядь волос.

И до того захотелось Ирине, чтобы спали и остальные контролерши в колонии, и начальник караула, и младшие инспектора на вышках, и оператор на вышке возле КПП, самый страшный охранник, потому что не своими глазами видит он все вокруг, а объективами видеокамер, терпеливо всасывающих на экраны в операторской все происходящее на контрольно-следовой полосе и вокруг нее. И до того поверила в это свое желание Ирина, что и посмелее стала. Все, почти все рассказала ей Ольга за неделю отсидки о системе охраны в колонии, но не убедила, что бежать невозможно. А если эту Ольгину обреченность не принимать всерьез? А если действительно все спят?

Мышкой выскользнула Ирина из жилкорпуса, пробежала вдоль здания. Заглянула за угол -- никого. Метнулась к школе, прижалась спиной к холодной, сырой стене.

Наверное, на улице было зябко, а, может, даже и холодно, но так горели щеки и так молотило сердце, что тропиками казалось все вокруг. Ирина вскинула голову и увидела висящий на высоте примерно десяти метров телефонный провод. Скорее всего, по такому же проводу пытался бежать из колонии Ольгин жених. Но не было таких сил в руках у Ирины, не было.

Взгляд упал на металлическую сетку, по верху которой спутавшимися женскими волосами лежали витки металлической проволоки. Сунешь руку или ногу -- сразу запутаешься. Сквозь ячейки сетки еще одна такая же, а еще дальше -- забор. "Запретная зона", -- наконец вспомнила Ирина, как называются вместе все эти жуткие сооружения, и слово "зона" остро напомнило ей, что где-то вне этой зоны есть свобода, есть место прозрачного пустого воздуха, а внутри него -- города, поля, леса, дома, а в одном из домов -мама, милая, любимая, проплакавшая все глаза и, наверное, все еще плачущая.

-- Ма-а-ама, -- тихо, помимо воли выдавила из пересохшего горла Ирина и метнулась к металлической сетке.

Ее сразу залило светом. Сердце ухало где-то у висков, а не в груди, словно оно само тянуло ввысь, на волю, и хотело туда попасть быстрее своей хозяйки, руки никак не могли развернуть одеяло, а когда все-таки развернули, то никак не могли забросить его поверх сетки-путанки. А когда забросили, как-то глуше и тише забилось сердце, и свет стал казаться не таким ярким, и мысль о том, что все охранники спят, из мысли превратилась в уверенность.

Вторым одеялом Ирина покрыла первое, так и не поняв, какое же из них -- ее собственное, и, цепляясь пальцами за ячейки сетки, полезла наверх. Сетка звенела, качалась под весом Ирины, но она все же смогла вскарабкаться до ее верха и сквозь одеяло ухватиться за сетку-путанку. Та мягко, совсем не сопротивляясь, поплыла вниз, и Ирина поняла, что на одних руках через сетку не перелезет.

Она попыталась вскинуть наверх правую ногу и вдруг поняла, что кто-то цепко держит ее за левую. Страха она не испытала. Только удивление. Значит, не все охранники спали.

За ногу решительно потянули. Ирина упала и еще в полете представила разъяренное лицо контролерши, той самой, что спала на ящике.

-- Дура! -- знакомым голосом сказали сбоку.

Прядь волос под пальцами отлетела с глаз Ирины и заставила их округлиться.

-- Ольга! -- узнала она Забельскую.

-- Дура! -- еще раз повторила та, помогая Ирине подняться с сырой, похожей на пластилин рыжей земли. -- Ты что: новый срок решила намотать?

-- Я не... Я не могу. Я должна бежать, -- упрямо проговорила Ирина, пытаясь стереть грязь с локтя фуфайки. Она с удивлением смотрела на Ольгу, до сих пор не унявшую одышку, и, наконец, решилась задать вопрос: -- А как ты... ну, здесь?

-- В туалет пошла... Да тебя на площадке нашего отряда засекла. Сразу б тебя притормозила, но уж больно ты прыткая. Пришлось еще прикид на себя громоздить...

Ирина посмотрела на ее "прикид" -- казенную фуфайку -- и все-таки не сдержалась, выдала свой испуг:

-- Там -- Спица...

-- Ну и что?..

-- Она... меня...

-- На фиг ты ей нужна! -- возмутилась Ольга, оглянувшись на черный остов караульной вышки. -- Драпаем отсюда!

-- Нет, я должна, -- оттолкнув ее, вновь полезла на сетку Ирина.

-- Идиотка! -- зашипела Ольга и за ногу привычно стряхнула ее на землю. -- Валим отсюда!

Не став ждать новую попытку Ирины, она сорвала с сетки-путанки одеяла, одним ловким движением свернула их, сунула под мышку и за руку протащила упирающуюся Ирину со света в тень. Прижавшись спиной к стене школы, прохрипела:

-- Чего ты от Спицы шарахаешься?

-- Она... меня...

-- На хрен ты ей сдалась... Она сейчас кайф поймала, и ты ей...

-- Где?.. Кайф?.. -- ничего не понимала Ирина.

-- Где-где... В пи... Ладно, -- выглянула из-за угла. -- О, контролерша метется! Значит, усекли тебя. Или с вышки, или из операторской... Нет, не с вышки. Тогда б этот хрен сигнальной ракетой долбанул...

-- А ты... ты пьяна, -- вдруг уловила запах спиртного Ирина.

-- Ну и что? -- удивилась Ольга. -- Я ж у Спицы на торжестве гуляла...

-- Теперь тебя засекут, -- испугалась за нее Ирина.

-- А вот фиг им! -- свернула кукиш Ольга и, выглянув из-за угла, показала его бегущей к сетке контролерше. Показала, явно понимая, что та, в полосе света, этого жеста из тьмы просто не заметит. -- У меня выручалка есть. Все, чешем отсюда! -- Потащила она Ирину за руку.

Перебежав из тени школы в тень жилкорпуса, они пронеслись вдоль стены, и по пути Ольга прокричала несколько советов:

-- Подошвы тапок промой, волосы разлохмать, фуфайкой проведи по фуфайкам отряда на вешалке и засунь свою вглубь, чтоб это... не выделялась...

Взлетели, перепрыгивая через ступеньки, на третий этаж. Спящее царство встретило их тишиной. И даже чей-то заполошный бред, чье-то бормотание казались частью тишины.

-- Беги в умывальник... Тапки, -- напомнила Ольга, а сама почему-то бросилась в глубь их спального помещения.

14

-- Отряд, подъем! Всем строиться на центральном проходе! -одновременно со светом ворвался в комнату грубый мужской голос.

-- А что: уже утро?

-- Ой, девочки, мужчина!

-- Ничего не надевать, строиться в ночных рубашках! -- еще суровее стал тот же голос.

-- А что: порнофильм снимать будут?

-- Ага -- со стриптизом...

-- Я сказал: в ночнушках!

-- Товарищи, полчетвертого ночи! Какой может быть подъем?!

-- Ой, девочки, что-то стряслось!

-- Хватит скулить! -- расхаживал вдоль коек маленький подполковник-режимщик с разъяренным лицом.

-- Быстрее стройтесь, девочки! -- умоляющим, срывающимся голосом призывала Артюхова.

Меленькие цветочки, бабочки, горошины, черточки, завитушки на ночных рубашках наконец-то слились в одну длинную, метров пятнадцать, картину. Ее фон был где-то белее, где-то серее, а сверху, над фоном, вертелись, зевали, шушукались, куняли девичьи головки.

-- Все?! -- чуть ли не строевым шагом мерял комнату подполковник.

Его подняли пять минут назад из теплой постели, в голове мутило после вечерней попойки, и ему меньше всего сейчас хотелось находиться в вертикальном положении, когда пол почему-то едет вбок, а вращение родной планеты наиболее заметно.

-- Ну что: все? -- ожег он перегаром Артюхову.

-- Так точно, -- наконец закончила она проверку и протянула книгу со списком отряда.

-- Зачем она мне? -- раздраженно оттолкнул книгу подполковник и повернулся к контролерше: -- Что говорил оператор?

-- Цифра "три". Извиняюсь, он заметил, что на фуфайке воспитанницы, совершавшей попытку побега, была хорошо видна троечка, -- выписала в воздухе цифру усиком антенны контролерша.

-- Тро-о-оечка, -- съехидничал подполковник. -- Проверьте фуфайки. На той должна быть грязь. -- И уже Артюховой: -- Поверните их кругом.

Строй лениво выполнил команду.

-- Правую ногу на носок! -- рявкнул подполковник и неприятно сморщился, потому что белый строй в его глазах поплыл в сторону.

Он провел узенькой ладошкой по сухому, сморщенному личику, стирая муть, и пошел вдоль строя, старательно рассматривая подошву каждого тапка.

-- Фуфайки осмотрела, -- выросла сбоку контролерша, нагнулась и зашептала прямо в маленькое, сплющенное ушко с торчащими из него серыми нитками волос: -- Они все -- в грязи.

-- Как -- все? -- недоуменно обернулся подполковник.

-- Все полностью, -- вытянулась по стойке "смирно" контролерша. -Она своей фуфайкой, видимо, по ним провела. А где теперь первая, ну... с той, с которой пыталась бежать, не определишь...

-- Вот стервы! -- дернул досадливо головой подполковник.

Подошвы тапок хоть и хранили на себе следы жвачек, окурков, тараканов, шелухи семечек, ниток, еще какой-то дряни, но ни на одном из них не было и точечки глины, истоптанной у заградительной сетки.

-- Одеяло! -- вдруг сообразил подполковник. -- Проверить все одеяла. Если ржавчина... если хоть на одном...

Контролерша метнулась к койкам.

В комнату вошла Грибанова, поправила впопыхах возведенный на голове шиньон и подошла к Артюховой.

-- Поверните строй, -- раздраженно приказала она.

Артюхова сдавленно выскрикнула звуки "у" и "о", и оттого произнесенное слово могло означать и "кругом", и "туго", и "дру-гой", но полусонные девчонки все поняли и вразнобой, кто через левое плечо, кто через правое, повернулись лицом к Грибановой.

Подполковник, не успев досмотреть подошвы в последней шеренге, недовольно отошел в сторону.

-- Я думаю, будет честно, если воспитанница, пытавшаяся совершить побег, сама выйдет из строя, -- глухим, еще не избавившимся от сонной шершавинки голосом произнесла Грибанова. -- Я не могу гарантировать облегчения ее участи, но чистосердечное признание, сами знаете, поможет ей в какой-то мере...

Слова звучали для всех сразу, но Ирине показалось, что Грибанова говорит их ей одной, а все вокруг знают это и просто ждут, заметит ли это Ирина.

-- Если она не выйдет из строя, я вынуждена буду объявить оргпериод, -- резче и гневнее стал голос Грибановой. -- Свидания в воскресенье будут отменены. Экскурсии в город -- тоже. Ансамбль к нам не приедет...

-- Какой ансамбль? -- недовольно сморщился подполковник и потянулся вверх, чтобы хоть этим движением показать, что может стать если не вровень, то хотя бы не на голову ниже Грибановой.

-- Я в последний раз предлагаю ей самой выйти из строя, -- уже почти выкрикнула Грибанова.

Ирина зажмурила глаза и уже перенесла вес на левую ногу, чтобы все-таки шагнуть из своей четвертой шеренги, выбраться из кольца белых ночнушек, но тут от коек долетел радостный голос контролерши:

-- Нашла!.. Здесь одеяло!

Подполковник метнулся на голос. Грибанова хмуро пошла за ним, оставляя на крашеном полу жирную грязь от сапог. Артюхова куснула губку и нервно закачала головой. До этого крика она упорно считала, что беглянка -не из ее отряда, и узнанное показалось еще горше, чем если бы она догадывалась, кто из ее подопечных это сделал.

-- Вот, смотрите: в двух местах прорвано. Вот -- ржавчина от путанки, вот -- грязь, -- торопливо объясняла контролерша.

-- Чье это? -- вроде как бы саму себя спросила Грибанова. -Артюхова, иди сюда!

Ирина все-таки шагнула.

-- Ой, больно! -- взвилась девчонка, которой она наступила на ногу. -- Дура! -- И пнула ее махоньким кулачком в плечо.

Понимая, что сейчас все равно прозвучит ее фамилия, Ирина все-таки сделала еще шаг, оказавшись уже за спинами первой шеренги.

-- Ну?! Чье?! -- уже вместо Грибановой, как бы помогая ей сэкономить силы на незаданном вопросе, поинтересовался подполковник.

-- Спицыной, -- четко ответила Артюхова.

Ирина остолбенела.

-- Чего лезешь? Уссалась, что ли? -- прошипел кто-то сбоку.

-- Стань на место, а то опять в ДИЗО законопатят, -- посоветовал мужской бас сзади.

Ирина обернулась и, поняв, что никаких мужчин сзади нет, а просто у одной из девчонок такой грубый голос, сразу подчинилась ему и вернулась на прежнее место. А там, где она стояла ранее, двумя мокрыми дугами серели следы от мокрых подошв ее тапок. Ирина старательно стала точно на них и вздрогнула от крика подполковника:

-- Воспитанница Спицына, ко мне!

Привстав на цыпочки, Ирина наконец разглядела, что офицерская процессия подошла к самому дальнему концу строя. Девчонки там молча расступились, и перед начальством оказалась одна Спицына, стоявшая в последней, четвертой шеренге.

На ней балахоном висела мятая ночнушка, худые ноги нелепо утяжелялись тапками примерно сорок четвертого размера, а в волосах почему-то краснела пластиковая заколка.

-- Что ты на это скажешь? -- ткнул ей одеяло в лицо подполковник.

Спицына даже не дернулась, не отстранилась, и только тут Грибанова заметила, что она стоит с улыбкой на худой, безжизненно белой физиономии.

-- Пьяна, что ли? -- повернулась Грибанова к Артюховой с таким видом, будто та пила вместе со Спицыной. -- Проверь! -- приказала подполковнику.

Тот сделал вид, что не услышал. Ну как он мог учуять выхлоп, если пах похлеще винной лавки.

Артюхова шагнула к Спицыной, принюхалась к ее мясистому носу и коротко и уверенно сказала:

-- Нет!

-- Вот в чем дело! -- схватился подполковник за вялую руку Спицыной и показал на свежие красные точки на вене. Потом провел перед улыбающейся маской ладонью. -- О, даже не дернулась! И зрачки!.. Смотрите: зрачки, как у совы днем, -- на всю ширь!..

-- В ДИЗО ее. В одиночку. Быстро, -- приказала Грибанова Артюховой. -- И врача вызовите.

15

Утром, перед построением на работу, к Ирине подошла Ольга. Стрельнув глазами по стоящим рядом девчонкам, отвела ее в сторону.

-- Кого повязали? -- шепнула Ольга с таким видом, словно она этого не знала.

-- Спицу, -- тоже тихо ответила Ирина, хотя рядом никого и не было. -- Объясни мне, как Спи...

-- Слушай, меньше будешь знать, позже состаришься, -- оборвала ее Ольга. -- О, смотри, какие-то тузы к нам прикатили! -- показала она на группу людей в штатском, вышедших из дверей КПП и направившихся под опекой подполковника-режимщика к зданию командования.

-- Нехорошо как-то вышло... Нечестно...

-- О, смотри, какой хрен кудрявый! Да нет, не тот! Кудрявый -- это по-блатному лысый. Ага, вон тот: башка -- что таз отполированный... А нос-то, нос! Только землю пахать! -- не унималась Ольга, тыкая пальцем в сторону приземистого, полного мужчины, который шел во главе группы, путаясь в своем длиннющем черном кожаном плаще и все время размахивая руками.

-- Надо признаться... Тошно как-то...

-- Ты меня завтра накрасишь? -- провожая глазами странную процессию, исчезающую в дверях здания, попросила Ольга. -- Чтоб по высшему классу? А?.. Бабка моя завтра на свидание приезжает. Сразить ее хочу.

-- Бабку? -- удивилась Ирина.

-- Ага. Чтоб не думала, что я тут загниваю. А то все воспитывает, воспитывает...

-- Оль, а, может, все-таки признаться мне? -- уже совсем тоскливо спросила Ирина.

-- Лишнюю пятеру за побег схлопотать хочешь? -- вопросом на вопрос ответила Ольга.

-- Но как-то, знаешь... Ведь они явно ошиблись... При чем тут Спица?..

-- Все в норме, старушка! -- хлопнула ее по-мужски ладонями по плечам Ольга. -- Все, как я спланировала! Ты думаешь, откуда на койке Спицы твое одеяло? Я его подменила, пока ты тапки мыла...

-- Ты?! -- только теперь поняла Ирина, что не было никакой ошибки у контролерши. Ольга поставила капкан, и офицеры в него попались.

-- А это... второе одеяло... этой, дневальной?

-- А я его туда же зафуговала, на ее койку, -- сплюнула Ольга под ноги.

-- Но Спица ведь не могла этого не заметить... -- и вдруг осеклась, вспомнив, что невменяема-то была Спица.

-- Слушай, я устала от твоих вопросов. Тебе б только викторину какую по телику вести -- ты б всех своей простотой заколебала... Так накрасишь меня?

-- Да, конечно, но...

-- Спицу, подруженька-старушенька, саму снизу по тревоге притащили, раздели и в строй поставили. И вообще -- за нее шибко не волнуйся. Спица -человек конченый. Один хрен, от лишней дозы коньки откинет, -- Ольга медленно пошла к строю, одним этим движением увлекая за собой Ирину. -- А ты помалкивай. Тебе год-то всего сидеть. Выйдешь -- больше сюда не попадешь...

-- А у вас построение тоже было? -- на ходу спросила Ирина.

-- А как же! Они это оченно любят! -- с ненавистью произнесла она "любят". -- Тоже всех подряд нюхали. Видать, про гулянку Спицы им актив стуканул.

-- Но ты же... -- вспомнила Ирина, что Ольга в ту ночь была пьяна.

-- Чего? -- остановилась она.

-- Ну, запах...

-- Во, в натуре, ты чего: не знаешь, как выхлоп от водяры вытравить? -- совершенно искренне удивилась Ольга. -- Берешь один лавровый листик, поджигаешь и, как примерно половина отгорит, р-раз его -- и в стакан с водярой... И учти, -- подняла палец с обкусанным ногтем, -- хватит последнего стакана, чтоб запах отбить. Во все подряд совать не надо. Шар-рах, -- опрокинула в открытый рот невидимый стакан, -- и через секунду ни одна собака не унюхает. Класс?

Ирина не знала, что ответить. Она так многого еще не понимала, что боялась даже своих слов, произнесенных здесь, в колонии, словно любое из них могло оказаться убийственным для нее.

-- О, смотри! А лысый уже у Грибанихи в кабинете, -- высмотрела Ольга сквозь стекла. -- И все машет, машет! Нет, чтоб без толку махать, дал бы по роже Грибанихе! Вот это было б по-нашему, вот это бы я поняла!

16

Как только дверь за лысым закрылась, подполковник вскочил со стула и забегал по кабинету, размахивая руками и постоянно что-то говоря, а Грибанова, внимательно глядя на него, подумала, что, наверное, лысый, исчезнув, оставил вместо себя призрака и тот, овладев маленьким подполковником-режимщиком, гонял его между сервантом и столом до той минуты, пока подполковник и сам не утомил его.

-- Нет, нет, нет. Я еще раз повторяю: нельзя сейчас никаких киносъемок в колонии проводить! -- Сел он на хрустнувший стул.

По маленькому и красному лицу подполковника волнами ходил гнев. Сначала ему не дали выспаться, подняв в полчетвертого ночи, потом не получилось с опохмелкой из-за нагрянувших киношников, а сейчас его бесило уже все сразу, включая и молчаливую Грибанову.

-- Думаешь, я тебя не понимаю? -- Достала Грибанова сигарету "Прима" из пачки цвета просветов на ее погонах, покатала ее в толстых пальцах и, быстро сунув между напомаженных полосок губ, щелкнула дешевой одноразовой зажигалкой.

-- Они до того разболтались, что скоро все полезут на заборы, -пробурчал подполковник, проводив воспаленными глазами белое облачко дыма от лица Грибановой. -- Или на хрен бунт поднимут...

-- Ты пойми, Коля, -- мягко произнесла начальница. -- Спонсоры киношников за день съемок кидают нам такие деньги, что мы сможем без проблем кормить девочек месяц. А то и два. И не мучаться от того, что никто не берет наши наволочки и простыни... И потом... С начальством согласовано. На уровне замминистра...

Когда-то у нее с подполковником был бурный роман. Правда, в те исчезнувшие годы подполковник имел четыре капитанские звездочки, а у нее на плече лежало и того меньше -- три старлейские. Оба служили в этой же колонии воспитателями. Тогда -- при двух-трех десятках осужденных на всю зону -- хлопот было во сто крат меньше, чем сейчас. Дисциплина -- на уровне дисбата. Проблем по быту -- почти никаких. Времени -- море.

Служебный роман по всем законам сюжета должен был перерасти в свадьбу, а затем, соответственно, в счастливую семейную жизнь, и даже рост подполковника, уступающего будущей жене сантиметров двадцать, вроде бы не мог стать серьезным препятствием, но, как это обычно бывает уже в других избитых сюжетах, рядом с двумя сближающимися точками появилась третья. Точка подполковника дрогнула и начала притягиваться к новой вершине треугольника. Молоденькая, свеженькая учительница в школе колонии стала его женой, а Грибанова до полковничьих седин осталась в одиночестве. Когда-то она жестоко страдала, писала рапорта начальнику управления исправительных работ, чтоб перевели в другую колонию, хоть во взросляк строгого режима, хоть в бурятскую тайгу, но ничего не вышло. Со временем шрам на сердце затянулся, душа огрубела, а судьба подарила ей неплохую карьеру. Коля-Колюня стал ее подчиненным, и она могла бы запросто раздавить его за прошлые обиды, но такова уж, видно, русская женщина, что не умеет она быть злопамятной. И оттого звала она его иногда Колей, и общались они, если не при посторонних, на "ты", и вроде бы не было между ними серьезной служебной дистанции, но и душевной близости -- тоже.

-- Забыл, что ли, как месяц назад всю нашу зарплату перекинули на продстатью и хоть так смогли девочек прокормить? -- устало выдыхала едкий дым Грибанова.-- Или опять хочешь месяц на банках продпайка жить?

-- А-а, зарплата! -- махнул маленькой ладошкой подполковник. -- Разве это зарплата! Если в застойные рубли перевести, то у нас, может, помнишь, тот мужик, царство ему небесное, что на телеге отходы с пищеблока вывозил, и то больше получал.

-- А что я сделаю? -- возмутилась Грибанова. -- Кризис.

-- Да это понятно. Но как мне заставить младшего инспектора на вышке храпака не давать, если он копейки получает? Пугнуть увольнением? Так он спасибо скажет, "гражданку" наденет и пойдет на рынок пуховики или ботинки продавать. И, между прочим, лучше жить будет...

-- А что: спал? -- по-своему поняла его речь Грибанова.

-- Спал, сволочь, -- нервно стрельнул красными глазами по видневшейся через окно вышке подполковник. -- Если б не оператор, убежала бы... Вот точно убежала...

-- Да, Спица -- девочка способная. Хотя... Хотя не очень я верю, что в таком состоянии она могла проделать путь до сетки и обратно. А?

Вздохом подполковник согласился с ее догадкой.

-- И я не верю. Мне доложили, что в одной из раковин третьего отряда, в умывальнике, были следы глины, -- снова посмотрел подполковник сквозь окно, но теперь уже на контрольно-следовую полосу, которая после бесконечных дождей превратилась уже и не в полосу, а в часть обычного колхозного поля. -- Спице при ее трансе на такой продуманный шаг не хватило бы сознания.

-- А сообщница?

-- Та, что за ноги стянула? -- сморщив лоб, вспомнил подполковник доклад оператора. -- Вот это может быть... И все равно не уверен я... До конца не уверен. Знаешь, -- посмотрел он в красные, мутно-грустные глаза Грибановой, -- я еще в этом деле покопаюсь. Может, не все так просто, как кажется.

-- Разрешите? -- тихо вошел в кабинет следователь.

На его лице нелепо для серой осенней погоды смотрелись черные очки. Пожав мощную, по-мужски сильную кисть Грибановой и вялые, холодные пальцы подполковника, он сел так, чтобы видна была лишь правая часть лица.

-- Что-то не видно вас было, -- заметила Грибанова.

-- Приболел... пришлось несколько суток поотсутствовать, -неопределенно ответил следователь. -- Мне сказали, что Спица и Архинчеева посажены в ДИЗО. Это правда?

-- К сожалению, -- ответил за Грибанову подполковник.

-- Но я могу с ними побеседовать... ну, в том же ДИЗО? -- вяло поинтересовался следователь.

-- Можете, -- разрешила Грибанова и еще раз внимательно изучила очки следователя. -- Глаза болят?

-- Я думаю, Спицына не зря пыталась совершить побег, -- ушел следователь от ответа. -- Ули


Содержание:
 0  вы читаете: Работорговец (Русские рабыни - 1) : Игорь Христофоров    



 




sitemap