Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Страх : Игорь Христофоров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Игорь Христофоров

Страх

Часть первая

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ МЕРА НАКАЗАНИЯ

1

Инкассатор спал на ходу. Он шагнул из двери черного входа универсама в сорокаградусное июльское пекло и тяжко зашлепал к мутному желтому пятну с зеленой полосой на борту.

В инкассаторском "уазике", где плавили воздух уже не сорок, а все шестьдесят градусов жары, его ждали водитель и охранник. Все дверцы были распахнуты настежь, и оттого машина казалась выброшенной на берег рыбой, которая оттопырила жабры.

Мимо нее брели усталые прохожие, которые тоже терпели африканскую жару в Москве и, как всегда, были совершенно безразличны к машине. Впрочем, и в "уазике", приехавшем на эту точку для сбора денег в тысячу первый раз, не обращали ни малейшего внимания на людей.

- Заводи, - прохрипел с заднего сиденья охранник и не заметил, как два парня в синих монтерских спецовках прошли сзади "уазика", и один из них плотно прижал к борту машины металлическую коробку размером с кусок мыла.

Инкассатор по-медвежьи грузно влез на переднее сиденье,

передал назад увесистую сумку с деньгами, опустил мокрую

ладонь на дверцу машины и тут же, коряво выгнувшись в

кресле, резко заснул. В ту же секунду заснули водитель и

охранник.

- Отрубай! - прохрипел в кулак один из монтеров и, услышав какой-то ответ, рванул с затылка на голову маску с прорезями для глаз и бросился в жаркое нутро "уазика".

Второй монтер тоже вычернил голову маской и стал на лету хватать вышвыриваемые из машины пузатые коричневые пакеты.

Из подвала соседнего дома-многоэтажки пробкой вылетел еще

один монтер-близнец в маске. Из-за угла под визг колес вывернули красные "жигули". Им осталось проехать метров сто до инкассаторского "уазика", но тут душную, желтую тишину переулка разорвал выстрел.

- Менты! - взвизгнул монтер, выскочивший из подвала, и два

его брата-близнеца одновременно посмотрели вправо.

От шоссе к ним бежал тощий милиционер в серой полевой форме, а из-за отъехавшего вправо автофургона показался бело-синий борт патрульно-постового "москвича".

- Атас! Уходим! - криком вырвал из "уазика" своего собрата тот монтер, что жадно прижимал к груди несколько тугих пакетов.

Напарник выпрыгнул из машины на мягкий вонючий асфальт, и в этот момент красные "жигули" по-щенячьи взвизгнули тормозами, отвернули вправо и, не доехав метров пятьдесят до инкассаторского "уазика", закувыркались по колдобинам недостроенной детской площадки, снесли деревянные бортики песочницы, раздавили пластиковый самокат, оставленный спрятавшимся в тень грибка пацаненком, соскочили с бордюра на асфальт и понеслись вдоль дома прочь от страшных выстрелов.

Грабитель с пакетами у груди нырнул за "уазик" и заголосил:

- С-сука! Он сбег! Сбег! Кранты нам!.. Все-о-о!.. Все-о-о!.. На... Наж...

- Заткнись! - Пощечиной встряхнул ему голову второй

грабитель.

- Сюда! - взвизгнул так и не добежавший к ним третий и

худенькой рукой показал в глубь двора.

- Стоять! - издалека потребовал от них милиционер и снова проткнул воздух выстрелом.

Патрульно-постовой "москвич" задним ходом выскользнул из щели между невысоким заборчиком и рядами торговцев, развернулся и, обогнав стрелявшего милиционера, понесся по переулку, отсекая грабителей от подъездов жилого дома.

А тот худенький и невысокий, чьему слабому жесту подчинились

два остальных бандита, кажется, и не думал прятаться в

подъездах. Он явно хотел уйти через двор к шоссе и либо

добыть там другую машину, либо добежать до огромного парка и

затеряться среди деревьев и кустов.

- Стоять! - охрипшей глоткой во второй раз потребовал милиционер, но никто из бегущих грабителей ему не подчинился.

Редкие прохожие лениво оборачивались на странных монтеров с негритянскими головами. В Москве за эти годы привыкли уже ко всему. По телевизору ежедневно показывали столько трупов на улицах, столько взорванных машин и офисов, что увиденная вживую погоня уже иначе как кадры из очередного телерепортажа и не воспринималась. Никто и не думал помогать милиционерам. Каждый выполнял лишь свою роль. Грабители убегали, милиционеры окружали их, а все остальные просто шли мимо.

- А-ах!.. А-ах! - всхлипывая, несся грабитель с намертво прижатыми пакетами у груди. Со спины казалось, что у него нет рук.

Худенькая фигурка лидера заставила их взбежать по склону на площадку, где в центре огромного кольца, образованного семнадцатиэтажными монстрами, стояла коробка бетонного здания в один этаж. Вдоль его стены с надписями "Роспечать" и "Мебельная фабрика" вся троица понеслась дальше, и тут из-за угла вылетел милицейский "москвич". Сзади уже привычно хлопнул выстрел. Клещи сжались. Можно было еще прыгнуть вправо, со склона, но худенький лидер крикнул: "Сюда!" - и показал на распахнутую металлическую дверь в подвал здания.

Грабитель с пакетами подчинился лидеру сразу. Он даже не стал сбегать по бетонным ступеням, а мешком упал вниз, в черный зев подвала. А оставшийся вне здания бандит неожиданно развернулся, выхватил пистолет и резко, без прицеливания, послал пулю в лобовое стекло "москвичу". Под взвизг тормозов автомобиль развернуло бортом. Грабитель не стал ждать, когда этот борт собьет его на асфальт, боком прыгнул за дверь и захлопнул ее за собой.

- Стх-а-а-ять! - уже и не горлом, а сожженными бронхами прохрипел милиционер и все-таки выстрелил не в воздух.

Пуля выбила белую точку на буро-красной сейфовой двери подвала, и сразу стало так тихо, словно не было ни грабителей в масках, ни стрельбы, ни погони.

2

Еще из окна рейсового троллейбуса Тулаев по оружию в руках у скопившихся за машинами камуфляжных близнецов в бронежилетах определил, что к операции привлекли всех, кого только можно. Короткоствольные "Кедры" выдавали омоновцев, штурмовые комплексы "Гроза", похожие на гибрид автомата и снайперской винтовки, - "альфовцев". По эмблеме с Георгием Победоносцем, поражающим змия копьем, он сразу узнал муниципалов, по берету цвета запекшейся крови - офицера из "Витязя". Людей из "Вымпела" не было. Впрочем, Тулаев определил бы это и без оружия. Он сам всего месяц назад ушел из "Вымпела" и любого из своих узнал бы даже со спины.

От остановки троллейбус поехал своим привычным маршрутом, и вышедшему из него Тулаеву показалось, что по оси шоссе проходит странная невидимая черта. Во всем, что находится от нее по эту сторону, течет прежняя лениво-размеренная жизнь.

Во всем, что за нею, - какая-то зловеще тревожная. Будто кто сверху плеснул черной краски, но брызги ее остались там, вдали, не долетев до осевой линии шоссе. Идти из света в черноту не хотелось, но Тулаев все же переступил полустертый шинами белый след.

Перешел - и сразу ощутил на себе десятки взглядов. Удостоверение Службы контрразведки пропустило его через милицейский кордон, и Тулаев сразу направился к явно командирско-управленческой группке, млеющей в тени омоновского автобуса.

- Какими судьбами? - лениво обрадовался встрече с ним

невысокий крепыш в штатском, стер пот со лба маленькой

ладошкой и тут же протянул ее навстречу.

- По службе, - пожал мокрую ладонь Тулаев и еле вспомнил

этого то ли майора, то ли подполковника из

Антитеррористического центра ФСБ.

- Объективку дать? - обрадовался крепыш возможности хоть с кем-то поделиться новостями, которые возле омоновского автобуса знали уже все.

Тулаев прислушался к монотонному голосу из автобуса, который бубнил по телефону какому-то генералу о миллионе долларов и вертолете, и коротко кивнул.

- Налетчиков - трое. Закрылись в подвале вон того здания.

Вооружены, но, сколько стволов и каких, неизвестно. Чистый

улов - почти миллиард рублей.

- А что в самом здании?

- Там один угол "Роспечатью" занят, а три других забиты каким-то товаром. Склад коммерческой фирмы...

- Оттуда в подвал нельзя попасть?

- Не-ет. Уже проверили. Сплошное бетонное пререкрытие.

- А внизу, значит, всего одна дверь?

- Да, одна. И три крошечных вентиляционных отверстия.

Точнее, даже не отверстия, а квадраты такие. Сантиметров десять на десять.

Тулаев выглянул из-за автобуса и сразу наткнулся взглядом на инкассаторский "уазик", стоящий с безвольно распахнутыми дверцами. Вокруг него никого не было, словно уазик решили навек оставить на этом месте памятником беспечности.

- Все трое? - хмуро спросил Тулаев.

- Что? - обернулся к "уазику" крепыш. - А-а, нет... Только инкассатор. Ну, тот, что нес деньги. Его убило разрядом тока. А водитель и второй инкассатор выжили. Видно, у них шкура потолще...

- Штурм будет?

- Вряд ли, - снова отер пот со лба крепыш. - Там пятеро заложников.

- Пятеро? - удивился Тулаев.

- Если террористы не врут, то пятеро.

- Террористы, значит? - сощурившись, провел взглядом

Тулаев по окнам одноэтажного здания, ставшего на время крепостью, по остро блеснувшему окуляру прицела определил место лежки "альфовского" снайпера-наблюдателя и сразу решил, что он бы на месте снайпера сместился метра на три левее, чтобы не утомлять глаза садящимся между домами солнцем.

И еще Тулаеву не понравилось, что вокруг здания так много припаркованных машин. Любую из них террористы могли поджечь, чтобы задымить двор. Но дальше, по тротуарам и шоссе, машин было еще больше, словно жители Москвы в последнее время задались целью скупить все автомобили на земле и так густо заставить ими город, чтоб уже ни одна из них не могла выехать за пределы столицы.

- Последний анекдот знаешь? - по-родственному перешел на "ты" крепыш.

- Что? - не расслышал Тулаев.

- Приходит новый русский к старому еврею и говорит: "Папа, дай денег..." Ну как?

Тулаев коряво улыбнулся и снова краем уха поймал однообразную фразу о миллионе долларов и вертолете.

- У них есть требования? - спросил он крепыша.

- Да. Сейчас, кажется, как раз с их главарем разговаривают.

Крепыш привстал на цыпочки, сощурился и обрадовался собственной догадливости.

- Точно. С террористами разговаривают. Полковник милиции на связи. Операцией же руководить эмвэдэшникам доверили, - с легким презрением к извечным конкурентам пробурчал он.

"Значит, миллиарда рублей этим сволочам мало, - подумал

Тулаев. - Им еще лимон "зеленых" и вертолет подавай. А может, еще и красную ковровую дорожку от двери подвала до вертолета постелить?"

Он вспомнил Минеральные Воды, где сутки отлежал в траве у взлетной полосы. Тогда у террористов были точно такие же требования. Вертолет им дали, деньги тоже. Чернявые головы террористов не менее десятка раз попадали в сетку его прицела, но он не мог без команды открыть огонь. На тренировках еще на базе "Вымпела" они отработали одновременную снайперскую "долбежку" по всем террористам сразу, но на самом-то деле все террористы одновременно не засвечивались. Если один и появлялся, то остальных не было видно. Террористы явно не хотели играть в сценарий командира вымпеловской группы, а Тулаев был всего лишь старшим опером и сам не мог принять на себя ответственность за выстрел.

Когда вертолет улетел, Тулаев не ощутил облегчения. Не пришло оно и когда стало известно, что террористов все-таки взяли где-то на границе Дагестана и Чечни. Наверное, потому, что это был уже третий вертолет, который он удерживал в сетке "оптики", но так ни разу и не выстрелил.

- Ты к следствию будешь подключаться? - безразлично поинтересовался крепыш, хотя за безразличием скрывался явный интерес.

Крепыш хорошо помнил, что встречал этого невысокого лысеющего человека на базе "Вымпела", но не был до конца уверен, что он - вымпеловец, а не член комиссии, которая тогда проверяла группу. И эта неосведомленность мешала крепышу понять, как же себя вести с собеседником и чего от него ждать.

А тот, как назло, пробурчал: "Нет, не буду. По следствию указаний не было", - и вконец запутал крепыша.

У обочины остановился крайслер с номерами американского посольства, и в ухе у Тулаева старой пластинкой прохрипел простуженный голос его нового начальника: "Выясни обстановку. Эти гады взяли в заложницы американку.

Президенту уже звонили со Спасо-Хаус. Сам понимаешь, америкосы над своими трусятся как скупой рыцарь над каждой копейкой".

Из крайслера выпрыгнул молодцеватый мужчина в сером костюме с галстуком, поправил свой и без того идеальный пробор в рыжих волнистых волосах и ходко направился к их автобусу. За ним засеменила, путаясь в узкой юбчонке, длинноногая костистая переводчица.

Огромный, похожий на разъяренного быка милицейский полковник стер липкий пот с лысины, положил телефон сотовой связи на сиденье, легко выпрыгнул из автобуса и первым протянул руку. Американец заученно блеснул белыми пластиковыми зубами, подержался за огромную мокрую кисть милиционера и тут же скрылся вслед за ним в том же автобусе.

- Бардак тут, - опять ожил крепыш. - Народу нагнали, а никто на себя ответственность не берет, что делать. Менты ждут, что, может, нам отдадут командование операцией, а наши ждут, что они силами омона или "Витязя" разберутся.

- А кто остальные заложники? - поинтересовался Тулаев.

- Остальные-то?.. Да там внизу частная мебельная фабричка. Ну, и внутри, значит, хозяин был, сынишка его малолетний и двое рабочих-мебельщиков.

- А как американка туда попала?

- Она журналистка. Беседовала с хозяином фабрики. Хотела накатать статью про средний бизнес в условиях России. Накатала...

3

Прошло нудных полчаса. Американец упрямо парился в душегубке автобуса в своем элегантном костюме рядом с полковником и его штабной свитой, крепыш изредка выдавливал какие-то ничего не значащие слова, Тулаев нестерпимо скучал да изредка посматривал на сонных телевизионщиков, ждущих развязки событий и с тревогой оборачивающихся на начинающее исчезать за домами солнце. И вдруг Тулаева как кольнуло что изнутри.

- Ребята, - обратился он сразу и к оператору, и к тележурналисту. - У меня к вам небольшая просьба. Вы не сделаете две-три панорамки той стороны шоссе? По минуте. Не больше.

- А зачем? - зевнул оператор, а Тулаеву послышалось, что

он сказал: "А за сколько?"

- Я не знаю ваших расценок, - потер он шею. - Но это

нужно для следствия, - и показал гэбэшную ксиву.

Оператор был родом из застоя и сразу стал серьезнее.

- А когда снимать? - с готовностью делать эту работу хоть сутки спросил он.

- Ну вот сейчас... И... и с паузой минут в пять еще два... - Тулаев посомневался, но изменившееся лицо оператора разрешило увеличить частоту съемки, - ну, три или четыре раза...

- Сделаем, - по-солдатски ответил оператор.

- Если штурм не начнется, - влез тележурналист и поправил очки, за толстыми линзами которых ягодками смотрелись хитрые серенькие глазки. Он был лет на десять моложе своего напарника и ничего не видел, кроме перестройки и всего последующего.

Тулаев пропустил сказанное мимо ушей, записал фамилию оператора, утяжелившего плечо камерой, и уже в спину попросил его:

- Только не так явно. Вроде как просто камеру проверяете.

От затылка оператора струилась такая преданность, что Тулаев не стал ждать ответа и отошел в сторону.

Из омоновского автобуса донесся рык милицейского полковника:

- Та-ащ генерал, я им что только не обещал, а они как попугаи уже тридцать минут твердят одно и то же: "Миллион долларов сотенными купюрами и вертолет на крышу. Иначе всем кранты. До тех пор, пока не сядет вертолет, никаких переговоров не ведем..." Я уже эту галиматью выучил как "Отче наш..." Что? Да. Одну и ту же фразу. Что? Пусть дадут трубку американке? Есть! Сейчас свяжусь с ними!

Вместо этого он высунулся из автобуса и гаркнул:

- Егор! Егор!.. А-а, ты здесь, - обрадовался он

подбежавшему офицеру с витязевским краповым беретом на стриженой голове. - Какого хрена здесь так гудит? Аэродром тут, что ли?

- Никак нет, та-ащ полковник! - крикнул Егор. - Это

вентиляшка в подъезде пашет на всю мощность, а стекол на техническом этаже нету. Вот оно и слышно...

- Так выруби ее на хрен!

- Есть! - с радостью человека, которого наконец-то заняли

делом, прокричал квадратный Егор и закосолапил к семнадцатиэтажке.

- Надо ж так гудеть! - возмутился милицейский полковник.

- Как самолет садится. Что, пресса, скучаете? - неожиданно спросил у Тулаева.

- Скучаю, - ответил он, не став разубеждать полковника в

том, что он журналист. - Эта песня, наверно, до утра?

- Может, и дольше, - промокнул полковник лоб темным от

пота платком. - А может, и нет.

- Они что: действительно уже полчаса слова во фразе не

меняют?

- А вам-то что? - напрягся полковник. - Это не ваше дело.

- Не спорю, - ответил Тулаев. - Просто интересно... А

скажите, в трубке щелчка перед началом фразы нет?

Полковник нервно отвернулся. Он уже не рад был, что решил подбодрить скучающего журналиста. С минуты на минуту ожидались эмвэдэшные генералы, а у него видок в зеркале смахивал на портрет бомжа после стакана дерьмовой водки: рожа сизо-бурая, под глазами круги, рубашка взмокла и смотрится дерюгой, на которую вывернули бадью воды.

Всхлебнув последний глоток воздуха, затих вентилятор над подъездом дома. Как будто невидимый отсюда охотник вогнал пулю в глотку так долго ревевшему динозавру. Движение по той стороне дороги наконец-то перекрыли, и стало до противного тихо. До того тихо, что этой тишиной можно было отравиться. Ведь внутри нее жило ожидание штурма. И после нахлынувшей тишины показалось, что теперь-то как раз и произойдет самое худшее.

Полковник вспомнил вопрос лысеющего журналиста и поймал себя на мысли, что и его тревожил безупречный порядок слов в ответах налетчиков. В этом было какое-то издевательство, какая-то тайна, которая ускользала от него, пока ему приходилось делать красивые глазки первому секретарю американского посольства.

Тишина сдавливала сердце, тишина, как жажда, требовала утоления, но он не знал, чем ее усмирить. Высокого начальства все не было, а сам он боялся сделать что-нибудь не так. На его сердце уже остался рубцом штурм пункта обмена валюты на набережной Москвы-реки. Тогда захватившие его студенты требовали денег и транспорта, угрожая застрелить девчонку-кассиршу. У девчонки было имя его дочери, и он не сдержался, послал омоновцев под прикрытием БТРа на штурм. В итоге - два трупа. Студенты так и не стали, кажется, строителями. Или врачами. Он точно уже не помнил кем. Девчонка не получила ни царапины, но он не захотел с ней встречаться. Он сразу отпросился у генерала из УВД и уехал домой.

У девчонки-американки было совсем чудное имя - Селлестина.

И почему-то не было чувства, что она обречена. Может, потому, что звали ее совсем иначе, чем его дочь.

Дрожащим пальцем полковник набрал уже намертво въевшийся в память номер этой клятой мебельной фабрички, послушал три гудка и до отвращения монотонную фразу: "Миллион долларов сотенными купюрами и вертолет на крышу. Иначе всем кранты. До тех пор, пока не сядет вертолет, никаких переговоров не ведем", - и снова в уши иголками закололи гудки.

Сотенными купюрами? Вертолет? Полковник поймал усталый взгляд американца, на шее которого уже вылезал двумя мокрыми уголками из-за узлов галстука расстегнутый воротничок рубашки, и вдруг ощутил, что ему мало воздуха. Полковник расстегнул еще одну пуговицу, уже на животе, даже не заметив, как брезгливо посмотрел на клок седых волос на его тугом брюхе американец, собрал морщины у широкого мужицкого переносья и еще раз вспомнил услышанное. Послушный магнитофон в мозгу медленно повторил ее и, полковник впервые услышал, что под фразой идет фон. Шипящий - как звук испуганной кобры. Гул вентиляции скрывал этот фон, маскировал под собой. Фон?

Полковник злыми торопливыми тычками оживил телефон сотовой связи, опять прослушал речитатив террориста и сразу стал застегивать пуговицы рубашки.

- Егор! - соединился он уже по рации с офицером из "Витязя". Штурмовой группе готовность номер один!

Прокричал - и обернулся на шоссе. Генералов все не было. И принимать решение не хотелось. Но потерять должность за три года до положенного срока ухода на пенсию тоже не хотелось.

4

От взрыва металлическая плита двери тупо, как боксер от нокаутирующего удара, дернулась и, впервые ощутив, что у нее больше нет петель, плашмя грохнулась на ступени. В квадраты вентиляционных отверстий полетели светошумовые гранаты.

Снаружи звуки их разрывов напоминали стоны огромного животного, получающего рану за раной.

Штурмовики из "Витязя", прикрывая лица бронированными щитами, по одному ныряли сквозь желтую пыль в темное чрево подвала, но, ни секунды не теряясь, бросались по трое каждый на свое направление. Туда, где на схеме мебельной фабрики, нарисованной женой ее хозяина, были двери в другие комнаты и цеха. И каждый, идущий в свою дверь первым, вышибая ее ногой, ждал пули. Но ни один не дождался. Подвал молчал как ночное кладбище.

- Где они?! - крикнул ворвавшийся в кабинет хозяина

фабрики штурмовик и сразу понял, что ответ получит не скоро.

Привязанный на стуле бледный мужчина с растрепанными седыми волосами под пустотой лысины после разрыва гранаты ничего не видел и не слышал. А может, что-то слышал и даже что-то видел, но после того жуткого, что раздавило воздух комнаты, вломившихся к нему людей в камуфляже он иначе как созданиями иного мира уже не воспринимал. Мало ли какого цвета в книжках ангелов рисуют. А если они на самом деле цвета хаки?

Грязными пальцами штурмовик рванул со рта мужчины коричневую липкую ленту и, наклонившись до мути в глазах близко, брызнул слюной:

- Где они?!

- Я - не хо... не хозяин, - простонал мужчина. - Я... я... работяга... пло... плотник...

- Где бандиты?!

- Я не... Они ушли в це... цех по... полчаса назад, - еле выдавил он, скосив глаза на безразлично к нему тикающие на столе часы.

- "Пер-рвый"!.. Я - "Третий"! - прохрипела рация у плеча штурмовика. В стене подвала пролом. Они ушли по трубам.

"Первый" бросился в сторону цеха, больно ударяясь плечами о стены в полутьме, влетел в цех и лихорадочно стал считать все некамуфляжные пятна. Их было три. Два крупных, синих, и одно мелкое, зеленое.

- Где американка?! - смахнув едкий пот с глаз, крикнул он самому большому пятну.

- Они... они увели ее с собой, - ответил привязанный к столярному верстаку хозяин фабрики и посмотрел влево, на зеленую рубашечку сынишки, который, кажется, так и не успел испугаться. - Их можно догнать. Можно... Они... они забрали мою месячную выручку - се... семь миллионов ру...

- "Гроза", я - "Первый"! - не дослушав захлебывающийся

голос хозяина фабрики, пробасил в плечо штурмовик. - Бандиты ушли через пролом в стене подвала по трубам коллектора. Ушли вместе с американкой. Ориентировочное время начала движения - тридцать минут назад. Начинаю преследование!

- Начинайте, - еле слышно выдавил полковник, обвел мутным взглядом свою свиту, перепуганного американца, сонную переводчицу, заметил через окно автобуса едущий к ним кортеж генеральских машин, прохрипел худому подполковнику, своему заму:

- Объяви сигнал "Кольцо". Все патрульно-постовые группы по Москве - к колодцам. А им... им... - машины уже поворачивали к зоне оцепления. Доложи обстановку сам, - выпрыгнул на асфальт, зло посмотрел на лысеющего журналиста, который накаркал эту неприятность, и поковылял к подвалу.

А Тулаев сочувственно посмотрел на его мокрую спину с двумя широкими черными полосами вдоль позвоночника, которые напоминали сложенные ангелом крылья, и представил все, что сейчас произойдет. Представил комнату со столом у стены, японский двухкассетник явно не самого плохого качества на этом столе, кассету TDK в левой деке магнитофона и те кнопки под декой, которые нажимал испуганный заложник, кнопки "Play" и "Rew". И "Play", то есть воспроизведение, он включал на секунду раньше, чем снимал мокрой рукой трубку телефона. Строго по инструкции террористов.

Но вот как те без лишнего шума взломали бетонную стену подвала? Вопрос показался интересным и магнитом потянул Тулаева за собой. Он пошел метрах в тридцати за полковником, на ходу доставая из кармана брюк толстое гэбэшное удостоверение.

5

Отдел "Т" не значился ни в одной штатной сетке ни одного силового ведомства. Отдел "Т" как бы и не существовал вовсе, хотя населяли его самые что ни на есть реальные люди. Как и тысячи других чиновников, они иногда входили в огромное мрачное здание на Старой площади, здание, помнившее еще заседания Политбюро ЦК КПСС, пайки с черной икрой и тихий шелест шин правительственных "Чаек". В самом конце одного из верхних этажей за высокой дверью с непонятной вывеской "Техотдел" сидел седой, похожий на очень крутого банкира человек, к которому почему-то никто никогда не рвался на прием. Встречаясь с ним в столовой, совминовцы думали, что он из администрации президента, а люди из администрации президента - что он совминовец. Но большая часть вообще ничего о нем не думала, потому что в огромном здании Совмина обитало так много людей, что ими можно было заполнить до отказа трибуны хорошего футбольного стадиона. По большому счету именно эта массовка-маскировка и была в свое время выбрана для отдела "Т". Размещение его в Кремле или в здании ФСБ на Лубянке сразу "засветило" бы сотрудников отдела. А это как-то плохо согласовывалось с идеей его создания.

- Наша задача - не бить по хвостам, а врезать зверю по голове, популярно пояснил эту идею Тулаеву тот самый седой, банкирского вида человек за дверью с табличкой "Техотдел", а если сказать точно - начальник Спецотдела по предупреждению террористических актов против высших должностных лиц государства и органов государственной власти (кодовое обозначение - отдел "Т") полковник ФСБ Виктор Иванович Межинский. "Альфа", "Вымпел", "Витязь", омоны, омздоны, все антитеррористические конторы ФСБ и МВД работают уже по факту совершенного теракта. Наша задача сделать так, чтобы не осуществился сам факт. Или хотя бы можно было узнать время и место его возможного проведения...

До назначения на отдел Межинский служил в Службе безопасности президента, не раз выезжал с ним по России и за рубеж, однажды на президентской даче под рюмашку теплого коньячку поделился с президентом идеей создания подобной упреждающей структуры и, как часто бывает по армейской привычке, когда придумавший дело его же и выполняет, уже через неделю Межинский ознакомился с секретным указом Президента России. Ознакомился - и горько пожалел себя за длинный язык. Даже повышение по разрядной сетке на три пункта вверх не обрадовало Межинского. Но отказ теперь походил бы на трусость, и он скрепя сердце засел за бумаги под грифом "Сов.секретно", чтобы создать штатную сетку и обозначить направления деятельности сотрудников.

Основу отдела составили агенты, еще в начале девяностых годов внедренные в преступные группировки страны. Они были воздухом Межинского. Но одного воздуха для того, чтобы не умереть, мало. Требовались оперативники для текущей работы.

Одним из первых Межинский взял в отдел майора Тулаева. Когда-то давным-давно они вместе служили в "Вымпеле". Всего месяц, но служили. Потом Межинский ушел в структуры безопасности президента, тогда еще СССР, а Тулаев так и остался в "Вымпеле". Из оперов стал старшим опером, а до командира группы так и не дорос. Монотонная учеба конца восьмидесятых сменилась на еще более монотонные командировки по "горячим точкам". Одновременно шли бесконечные реорганизации. Из госбезопасности группу передали в министерство внутренних дел, потом вернули назад. За это время большинство тех, с кем начинал второй партией вымпеловского призыва Тулаев, разбрелись по другим конторам или вовсе поувольнялись. До двадцати лет выслуги ему осталось дотерпеть чуть менее года, когда в коридоре учебного корпуса на новой базе "Вымпела" он нос к носу столкнулся с Межинским. Тот почему-то так обрадовался их встрече, что Тулаев даже испугался. А когда через неделю его вызвали на собеседование, сразу успокоился. Райских кущей Межинский не обещал, но зарплата на целый миллион больше, чем в "Вымпеле", и гарантированная подполковничья звезда сделали свое дело.

Первое задание Тулаев получил в конце так и не догулянного отпуска. Вместо ожидаемой агентурно-оперативной работы отдел привычно "ударил по хвостам".

- Значит, все-таки сбежали, - затягиваясь "Ротмэнсом", сощурил левый глаз Межинский, и его хитрое лицо стало еще хитрее. - Теперь от американцев житья не будет... М-да... А почему "Альфа" не перекрыла коллекторы?

- Из любого здания в Москве в коллектор в общем-то не попадешь, нехотя пояснил в прокаленном за день жарой кабинете Тулаев.

Не объяснять же, что не альфовцы, а люди из МВД руководили операцией, и никто из "Альфы" особо и не вылезал с советами. Меньше болтаешь, дольше живешь.

Углом указательного пальца Тулаев стер пот с виска. Даже ночь за окном не делала зной легче. В Москве вполне можно было вводить льготы за проживание в тропическом климате.

- Вот... Не попадешь в коллектор, потому что обычно применяют бетонные перекрытия, - продолжил Тулаев. - Но хозяин фабрики, ну, тот, что в подвале арендовал помещение, убирал трубы, чтобы расширить свободное пространство под цеха, и неделю назад разворотил бетонное перекрытие, чтобы приподнять трубы к потолку и, соответственно, выиграть еще метров десять квадратных. Поднял, выиграл, да только дыру заложил обычными кирпичами, а не залил цементом. Эти трое без лишнего шума разобрали кладку, записали несколько фраз на кассету и заставили под страхом смерти плотника включать ее при телефонных звонках.

- Прямо спецназовцы какие...

- Спецназовцы? - Тулаев удивленно вскинул белесые выгоревшие брови.

Он почему-то не подумал, что один из трех террористов имел спецназовское прошлое. А может, и не в диверсионной подготовке дело, а в том, что все живое хочет жить, а крепко жить захочешь, еще и не такое выдумаешь.

- Мне уже звонили от президента, - стряхнул Межинский

пепел в дешевую стеклянную пепельницу, которая на

совершенно голом столе смотрелась украшением.

Зеленые, чуть суженные грустными морщинками глаза Тулаева бросили быстрый взгляд на телефон. Он был самым обычным, городским, и Тулаев понял, что и с ним Межинский темнит. Ничего не поделаешь - кагэбэшная выучка. На самом деле небось уже съездил на дачу президента и первым лично доложил то, что сообщил Тулаев еще с места происшествия по телефону мокрого полковника милиции.

- Я президенту пытался доказать, что это не дело нашего отдела. Но ты же знаешь, его не переубедишь...

Кивком Тулаев согласился с Межинским, хотя совершенно не знал, можно переубедить президента или нет.

- В общем, у президента нет надежды ни на прокуратуру, ни на МВД, ни на...

Он вновь стряхнул пепел, но буквы "ФСБ" не произнес. Пепел упал на огрызок сигаретного целлофана в пепельнице и сразу замаскировал его, хотя Тулаеву показалось, что замаскировал совсем иное. Человека легко сделать, труднее переделать и совсем невозможно переделать из уже переделанного.

- Они все на виду, - словами президента пояснил Межинский.

- А мы... В общем, займись следствием...

Брови Тулаева опять расширили глаза. Брови не могли поверить в услышанное.

- Писаниной, в смысле документацией, можешь себя не загружать, разрешил Межинский. - В общем...

- Виктор Иванович, но ведь... Мы же обязаны заниматься предотвращением терактов против высших должностых лиц страны!.. А при чем здесь американка!..

- Ну надо, Саша... Надо, - вдавил Межинский окурок в

пепельницу. Палец скользнул и ударился ногтем о твердый

бортик. - Ух ты! - подул он на обиженно покрасневший

ноготь. - У президента озабоченность по поводу этих

налетчиков. Среди бела дня... И потом - американка... Звери какие-то. Они на все могут решиться.

- У меня нет вещдоков, - посопротивлялся Тулаев.

- Звонок в прокуратуру будет. Подъедешь к следователю, представишься по линии ФСБ...

- Они и так подключены к следствию, - вспомнил крепыша

Тулаев.

- Временно отключим, - даже не моргнул седой бровью

Межинский. - И еще: я уже дал через наши каналы команду резидентуре в группировках Москвы и области. Завтра получим первые сведения.

Тулаев с разочарованием посмотрел на минутную стрелку, подбирающуюся к полночи на его наручных часах. Судя по всему, из антитеррориста Межинский решил вылепить следователя. Значит, первый их разговор здесь был бравадой, и удел их отдела - бить по хвостам. А как иначе: любое следствие - это удар уже по хвостам.

- Разрешите идти? - по-военному сухо спросил Тулаев.

- Да-да, конечно! - тоже посмотрел на часы Межинский. - Уже почти завтра наступило. Тебя подвезти?

- Нет, я на метро, - вставая, загрохотал стулом Тулаев.

Он не любил машины. Ему всегда казалось, что автомобили принесли на земле больше вреда, чем добра.

- Тогда до завтра, - крепко, по-молодецки, пожал его руку Межинский и, не выпуская пальцев Тулаева, как бы между прочим, произнес: - Чуть не забыл. Американская газета, в которой работает украденная, объявила, что за розыск и спасение своей сотрудницы она платит полста тысяч долларов.

С чего бы это они?

- Экономят, - разъяснил Тулаев Межинскому то, о чем тот явно уже давно догадался. - Наверно, страховка, которую газета в случае ее гибели должна выплатить семье, превышает эту сумму.

- Возможно-возможно, - он наконец-то отпустил его руку. - Завтра в шестнадцать ноль-ноль жду первый доклад.

6

В жаркой, до краев залитой солнечным варевом Москве люди наконец-то научились ценить тень. В серые полосы, отбрасываемые домами, деревьями, киосками, прохожие ныряли со сладким чувством спасения от преследующего их чудовища и долго старались оттуда не выходить, а если идти все-таки нужно было, то передвигались по этим серым полосам, выискивая жадными глазами уже следующие клочки тени. Это казалось прыжками с кочки на кочку по огромному, бесконечному болоту, но только от корки болота пахло расплавленным асфальтом, бензином и гниющими помидорами.

В одном из серых пятен послеобеденной тени на Комсомольском проспекте прямо на тротуаре у кирпичного дома стояла вишневая "девятка". На обтянутой линялой кожей баранке грел мощные, в золотых перстнях кулаки хмурый мужик с вытянутым, совсем не подходящим к этим кулакам лицом. Голову мужика осветляла тоже совсем не подходящая к лицу лысина, но самыми неподходящими были безжизненные серо-синие глаза. Этих глаз, казалось, коснулось такое, что еще не ощутили ни лицо, ни лысина, ни кулаки с желтыми каплями перстней.

- Я ему ноги повырываю и в одно место засуну,

раздраженно брызнул он слюной на клаксон.

- Он придет, - разубедил его мягким, по-женскому нежным голоском сидящий сзади брюнет и поправил прядь волос над левым ухом. - Военные люди чрезвычайно исполнительны.

- Хватит бананы жрать! - скомандовал его портрету в зеркале заднего вида водитель.

- Не бранись, - вяло пропищал брюнет. - Я на тебя еще за вчерашнее в обиде. Зачем ты меня по коже лица ударил?

Льдистые глаза водителя всмотрелись в сочные губы брюнета, обжавшие конец банана, и тут же поймали в уголке зеркала худощавую фигуру в белой рубашке, идущую вдоль дома.

- Быстрей жри свою бананину, - прошипел водитель и

повернул ключ зажигания.

Белая мякоть в три укуса исчезла во рту брюнета, корки, потрепыхавшись в воздухе бабочкой, пролетели пару метров и шлепнулись прямо под ноги худощавому. Он ходко обошел их, скользнул на переднее сиденье "девятки" и замер.

Мощные, с высоким берцем, ботинки водителя надавили на газ, машина вяло тронулась и поехала в сторону Лужников. "Девятка" попетляла по переулкам с такой медлительностью, словно и она ощущала себя живым существом и не могла двигаться быстрее на этой жаре, дважды прошла по набережной и только потом остановилась на улочке за мрачным гетто общаги Гуманитарного университета министерства обороны.

Худощавый скосил глаза на густо увешанные бельем балконы с торцов общаговских корпусов и посомневался:

- Может, не здесь... Все-таки военные тут живут...

- Военных уже не осталось, - не согласился водитель. - Эти, - кивнул на корпуса, - только для вида форму носят. А так - грузчики, сторожа да торгашня... Им уже и зарплату не дают. Не за што...

Медленно и осторожно худощавый отлепил от правого бока коричневую папку из кожзаменителя, положил на колени. Ноги дрогнули, будто приняли на себя тонну веса.

- Там все? - скосил неживые глаза на папку водитель.

- А почему Савельич не пришел? - придавил папку ладонями худощавый.

Его ноги перестали вздрагивать. Тонна на коленях почему-то стала легче, когда к ней прибавили ладони.

- Он тебе звонил? - поднял холодные глаза с папки на бледное лицо пассажира водитель.

- Так точно. Утром звонил. На служебный телефон.

- Вопросов нет?

- Да в принципе, нет.

- Ну так какой базар? Чего мы тормозим?

Пискнув, зевнул на заднем сиденье брюнет. До этого он с такой тщательностью осматривал трусы, лифчики, рубашки, кальсоны и платья на общаговских балконах, так изучал улочку, на которой они остановились, словно потом хотел по памяти нарисовать картину.

- И не надо, братан, имен, - хруснула кожа руля под пальцами водителя. - Все нормалек. Мы прощаем тебе твои бабки, а ты даришь нам эту фигню. Дураков среди нас нет. Точно?

Худощавый стал еще бледнее. Папка отяжелела уже до двух тонн. Но он все же отлепил ее от коленей и продвинул по воздуху на пару сантиметров. Водитель жадно выхватил ее, протянул назад брюнету и, ощутив, что пальцы освободились, вяло, одними скулами, улыбнулся.

- Ну и лады, - потянулся он на сиденье. - До метро дорогу найдешь?

- Скажите, братцы, а Саве... Извините, шеф ничего больше не говорил?

- Не-а, - водитель поймал кивок брюнета, только что под сочные щелчки кнопок открывавшего папку.

- Он не говорил, зачем ему... ну, это? - никак не мог успокоиться худощавый.

У него было лицо мраморной статуи, а глаза все быстрее и быстрее становились еще неживее, чем у лысого водителя.

- Американцам, ну, типа перепродадим, - икнул водитель и хрипло рассмеялся. - Да не боись. Никому не толкнем. Просто шеф у нас такой шизанутый, - покрутил он у виска пальцем с золотой печаткой. - Шибко этим увлекается... как это?..

- Криптографией, - промямлил брюнет.

- А-а... - вздохнул худощавый, - Теперь уж все равно.

Он беззвучно выскользнул из машины, оставив приоткрытой дверцу, и как-то зыбко, как по качающейся палубе, заковылял к спрятавшемуся за домами павильону метро.

- Все проверил? Нет облома? - резко обернулся к брюнету водитель.

- Откуда я знаю? - женским голоском ответил он и снова поправил прядь над ухом. - Тут три дискеты и какие-то бумажки с цифрами. Это только шеф разберется.

- Без понта?

- Ну ты что, смеешься? Как же мы можем сейчас без компьютера определить, что на тех дискетах записано!

- А что, не можем?

- Да ну тебя! - пыхнул брюнет и, увидев исчезающую за углом узкую спину их недавнего гостя, игриво спросил: - Он тебе понравился?

- Чего? - не понял водитель.

- Се-ерьезный мужчина, - чмокнул губами брюнет. - А какое у него звание? Генерал?

- Капитан первого ранга, - трогая машину, пробурчал водитель. - Или типа второго. Я в этом тоже не разбираюсь...

Примерно через полчаса худощавый вошел в кабинет, на двери которого висела всего одна табличка - "СВИДЕРСКИЙ В. В.", мокрыми, скользящими пальцами закрыл на два оборота за собой замок, прошел к столу, на ходу расстегивая мокрую рубашку. От стола, передумав, повернул к платяному шкафу. Распахнул его скрипучую дверцу, хотел повесить снятую рубашку на вешалку, но она не подчинилась ему, упала на пыльный ковер. Свидерский посмотрел на нее так, как будто впервые в жизни увидел, поднял глаза на другую белую рубашку, висящую на плечиках в шкафу, ожегся взглядом о три большие ребристые звездочки на погоне уже этой рубашки, отшатнулся и вдруг вспомнил о сейфе. Царапая ключом по его бурой поверхности, он еле попал в скважину, щелкнул замком, рванул на себя дверцу, содрав нитку с пластилиновой опечатки. Рука рывком выхватила из теплого чрева сейфа бутылку водки.

"Полная", - мысленно обрадовался Свидерский, хрустнул

пробкой, обернулся к журнальному столику в углу кабинета. На

нем холодно блеснул графин и три стакана. Но до столика было

целых пять шагов, а ноги не хотели делать ни одного шага.

Ноги онемели после тонны веса в машине. Они переставали быть частью его тела, и Свидерский, вскинув бутылку, вприхлеб стал пить прямо из горлышка.

Вонючая, одновременно и горячая, и холодная жидкость текла в нос, в уши, по шее, но он не замечал этого, как не замечал и того, что онемело от ожога горло, что он уже не дышит, а хрипит. Бутылка опустела так быстро, что он даже не мог вспомнить, полной она была или нет.

Тонкие пальцы разжались. Стекло тупо ударилось о ковер. Свидерский недоуменно посмотрел на неразбившуюся бутылку, и в этот момент кабинет рывком качнуло из стороны в сторону. Он вскинул сжатую в тиски голову, обернулся к зеркалу, висящему на стене, и не узнал себя. Из прямоугольника на него смотрело не привычное худощаво-интеллигентное лицо под ровненькой шапочкой седины, а страшное черное пятно под белым мазком плесени.

Со сжавшимся от ужаса сердцем, он отпрыгнул в глубь кабинета, впервые ощутив за эти минуты, что ноги ему все-таки подчиняются, и вдруг начал задыхаться. Рука сама потянула липкую майку от груди, но это совсем не помогло. Рот хватал воздух, рот искал его в огромном с пятиметровой высотой потолка кабинете и не находил.

Страшная, совсем не земная жара жгла его. Улица, по которой он еще недавно шел изнывая от зноя, показалась царством ледяного холода. Свидерский бросился к распахнутому окну, вскарабкался на подоконник, распрямился с корточек, с хрипом и клекотом набрал то, что было воздухом, в легкие и, не удержав равновесия, беззвучно упал вниз, на такие кажущиеся с высоты шестого этажа игрушечными красные-красные кирпичи.

7

Тулаев осторожно взял со стола целлофановый пакетик с гильзой, плотно обтянул ее, всмотрелся в дно. На нем темнели две ровные черточки, сложившиеся в прямой угол. Одна сторона угла касалась края дна, а вторая не дотягивала примерно миллиметр до среза.

- "Ческа збройовка", - как бы про себя произнес он и тут

же кивнул.

Кольцевая обработка патронного упора и характерная вмятина от зацепа выбрасыателя на дне и кольцевой проточке гильзы делали ее точно не "тэтэшной".

- Вы так считаете? - из-за плеча Тулаева посмотрел на пакетик следователь Генеральной прокуратуры.

- Скорее всего, "Ческа збройовка", - уже смелее сказал Тулаев.

- Да, их сейчас навезли от бывших друзей, - вздохнул следователь. Впрочем, гадать не будем. Я гильзу сейчас на экспертизу отправляю, - он помолчал и все-таки спросил: - Неужели у ФСБ две бригады следствие ведут?

Тулаев сразу вспомнил крепыша и успокоил следователя:

- Мы из разных отделов. Им нужно одно, нам - другое.

- И всем нужны деньги...

Следователю было далеко за пятьдесят и, судя по одежде, жизнь он прожил кое-как, от зарплаты к зарплате, и теперь видел в Тулаеве лишь помеху к тому, чтобы наконец-то на старости лет заиметь хороший банковский счет, плюнуть на поганую службу, купить дом где-нибудь в Ярославской области и жить в свое удовольствие.

Тулаев молчал, и следователь отвечал тем же, но почему-то казалось, что он постанывает от злости. Хотя на самом деле постанывал и гудел вентилятор, стоящий в углу кабинета на тонкой журавлиной ножке.

- А остальные вещдоки у вас? - пропустив укол мимо ушей,

спросил Тулаев.

- Нет. Коробку, которой они инкассаторов глушанули, вместе

с проводами отдал, кусочек ткани и следы подошв тоже.

- А следы крови, слюны?

- Крови нет. А слюна... С подозрительных участков пробы

взяты, но мало ли... Может, это и не налетчиков слюна. А

может, и не слюна вовсе...

- А пленка с голосом?

- Все в лаборатории... Абсолютно все, - отвернулся к сейфу следователь. - Сейчас и за гильзой зайдут. Просто эксперт из пулегильзотеки по личным делам отсутствовал.

Его сутулая спина подрагивала от каждого щелчка ключа. Когда дверца все же пропела унылую песню, следователь быстрым движением отправил в черную пещеру сейфа пакетик с гильзой, быстро закрыл его и долго слюнявил пластилин прежде чем вдавить в него печать.

Смотреть на чужую спину всегда утомительно. Как будто гонишься и никак не можешь догнать. Или стоишь в очереди, которая никак не кончается. Впрочем, иногда в спину смотреть приятнее, чем в лицо. Особенно когда оно такое черствое и неприветливое, как у следователя.

Тулаев перевел взгляд на висящую на стене картину: ровненький красивый домик, чистенькое, до самого горизонта, поле, желтый, похожий на яичницу, островок леса вдали. Наверное, о таком домике и покое мечтал следователь. Только зря выбрал картину с осенним, умирающим лесом. Неужели потому, что считал мечту умершей?

- А скажите, Виктор Петрович, - впервые за их встречу назвал следователя по имени-отчеству Тулаев, - обследование коллекторов что-нибудь дало?

Хозяин кабинета медленно обернулся, внимательно посмотрел в глаза настырному лысеющему мужчине и вяло ответил:

- Кажется, ничего. Во всяком случае, мне не докладывали.

Свое имя-отчество в ответ Тулаев так и не получил. В воздухе висел призрак пятидесяти тысяч долларов и, только лопнув, мог что-то изменить в отношениях между прокуратурой и ФСБ.

- Но с показаниями свидетелей и потерпевших я могу

ознакомиться-то? - не сдержал резкость Тулаев.

- Пожалуйста, - холодно ответил следователь и показал на

лежащую на столе папку. - В соседнем кабинете. Там как раз

никого нет. Сотрудники в отпуске.

- Спасибо. А там я могу позвонить?

- Да, там есть телефон.

Тулаев бережно взял папку, обогнул еще злее загудевший вентилятор и вышел из кабинета. Посмотрев на розовое кольцо лысины на его макушке, следователь ощутил холодный гвоздик внутри. Гвоздик кольнул в сердце и напомнил, что следователь все же соврал. Возле люка в колодец коллектора в районе Каланчевского отстоя поездов дальнего следования один из милиционеров все-таки нашел кое-что.

8

Возле мусорного бака в куче гниющих помидоров барахтались два бомжа. Явно побежденный в борьбе мужичонка плющил красные шкурки своей узкой спиной и с хрипом махал по повисающему над ним седому здоровяку слабенькими кулачками. По внешнему виду ему было лет тридцать от роду. Оседлавшему его мужику - чуть больше сорока. Хотя вполне могло оказаться, что им обоим - по двадцать пять. Бродяжничество быстро старит.

- Дай ему по башке! Дай в пятак!- пнула поверженного бомжа войлочным сапогом сорок пятого размера, одетым на спичечные ноги, девчонка-бомжиха и проскороговорила все матерные слова, какие знала. На ее опухшем, раздувшемся лице, похожем на лицо трубача, выдувающего звук из своего инструмента, горели от злости серые точечки глаз.

- Ща...ща, - с натугой пообещал победитель, пытаясь

поймать беспокойные руки соперника. - Г-гад чеченский...

- Сами вы... оба... г-гады, - хрипел побежденный. - Вы...

вы...

- Это наши баки! Усек?! Мы их прихватизировали! И нечего

по ним шнырять, крыса чеченская! - взвизгнула бомжиха,

махнула ногой, но промахнулась, и войлочный сапог "Прощай, молодость" черным снарядом полетел под колеса пермского поезда.

- Вот твари! Опять дерутся, - оценили схватку из двери

вагона и тут же захлопнули ее.

Для проводников на Каланчевском отстое пьяные драки бомжей были таким же привычным явлением, как мытье полов в тамбуре или смена таблички с номером вагона на обратный путь из Москвы. Схватиться врукопашную бродяги могли из-за чего угодно. Лишний глоток водки из общей бутылки, ревность к любимой бомжевской подружке, а то и просто косой взгляд были способны вырвать из завшивевших дряблых тел такую ярость, какой бы позавидовал боксер-профессионал.

Нырнувшая под поезд девица оставила борющихся на солнцепеке один на один, и тут побеждающий бомж наконец-то поймал тощую правую руку соперника, прижал ее ногой к земле, облапил грязными сизыми пальцами пустую бутылку за горлышко, замахнулся ею и ощутил, что бутылка странно потянула его наверх вместо того, чтобы вдребезги разлететься на голове горбоносого противника.

- Ты чего? - обернулся победитель на схватившего его руку невысокого мужчину. - Ты чего лезешь?

А тот безмолвно надавил большим пальцем на грязную кисть бомжа. Что-то хрустнуло, упала на гравий между шпал бутылка, и победитель взвыл волком.

- Вставай! - приказал цепко держащий его за кисть Тулаев.

Бомж под удивленным взглядом своей выкарабкивающейся из-под поезда подружки встал и тут же получил пинок по голени от лежащего.

- Через пять минут чтоб тебя на Каланчевке не было! - толкнул Тулаев бомжа, который оказался на голову выше его. - И подруги твоей тоже. Иначе загремишь за сотый километр.

- Это мои баки, - прохрипел, отступая, он.

Больную кисть он прижимал к груди как ребенка.

- Это наши баки! - заступилась за него бомжиха.

- Еще раз объяснять? - платком вытер ладонь и палец Тулаев и сразу швырнул белый комок в спорный мусорный бак. - Или в камере будем разговаривать?

- Пошли, это мент, - снизу вверх прохрипела бомжиха и за рукав потянула за собой дружка.

Они поковыляли между донецким и пермским поездами, потом нырнули под колеса, навек исчезая из жизни Тулаева, и только тогда снизу подал голос оставшийся бомж:

- А мне идти, гражданин начальник?

Перепутавшиеся смоляные волосы парня напоминали щетину обувной щетки. Под глазом у него синел поздний, уже заживающий синяк, а свежие царапины делали его небритое бурое лицо еще более жалким.

- Ты - чеченец? - спросил Тулаев, глядя на его орлиный, с горбинкой, нос.

- Нет. Я не чеченец, - прохрустев галькой, встал он.

- А чего ж они тебя так называли?

- Я беженец. Из Чечни. Точнее, из Грозного.

Он стоял, покачиваясь, как тоненькое деревце под ветром, и Тулаев, еще раз всмотревшись в его лицо, понял, что парень действительно не чеченец, хотя примесь кавказской крови в нем явно вычернила волосы и заорлила нос.

- Из-за мусорного бака, значит, дрались?

Тулаев обернулся и с удовольствием увидел, что никого в раскаленной щели между поездами нет, а двери вагонов захлопнуты намертво.

- Где этот люк? - резко спросил он бомжа.

- Мы за бак дрались...

- Ты видел тех, кто вылезал из люка? - шагнув к бомжу почти вплотную и сразу ощутив тошнотворный запах мочи и гнили, все-таки выжал из себя вопрос Тулаев.

- Люка? Какого лю...

- Вчера. Поздно вечером.

От запаха можно было упасть в обморок. Но падать пришлось бы на гниющие помидоры и корки арбузов у мусорного бака, а их аромат вряд ли был бы слаще.

- Ну-у?.. - всмотрелся в то, что дергалось, плавало в слизи над синяком, Тулаев.

- Я... я издали... чуть-чуть. Я с-под колес...

- Сколько их было?

- Да я... да что... стемнело уже... И я... мало ли кто по канашкам лазит...

- По чем? - не понял Тулаев.

- По канашкам... Ну, по канализациям... Может, монтеры, а

может, наши кто... вот... свободные, значит, люди...

- Свободные? - хмыкнул Тулаев.

Значит, у бомжей существовала своя философия, и пока он, иногда встречаясь с ними на улицах Москвы, жалел их, они, оказывается, в свою очередь, жалели его как человека, так и не узнавшего, что можно стать свободным и ни от кого не зависеть. А мусорный бак? Раз они дрались за него, а точнее, за то, что в нем, то, получается, они от бака совсем и не свободны? Или они свободны от человеческих приличий и условностей? Тулаев на мгновение представил, что случится со страной, если все сразу станут такими же свободными, как вокзальные бродяги, и его перекоробило еще сильнее, чем от вони, поднимающейся от линялых брюк бомжа.

- Так сколько все-таки их было? - повторил он вопрос.

- Две... ага... две пары, - попробовал трехдневную щетину бродяга.

- С чего ты взял, что именно пары?

- По задкам.

- По чему? - удивился Тулаев.

- Ну, по задницам, - заморгал бомж, прогоняя выдавленную солнцем слезу. - Они ж у мужиков и баб разные. У мужиков плоские... Ну, если сзади смотреть. А у баб, значит, гитарами. С ободами, значит...

- Но ведь было темно. Ты же сам говорил.

- Ага. Уже темень была, - почему-то обрадовался бомж. - Токо они пошли сначала туды, - показал он в конец состава, - супротив света прожекторов, и я, значит, их силуэты запечатлел. А потом... потом свернули под поезда и туда, вправо, ушли... Вот... и, видно, пьяные они были...

- С чего ты взял?

- А одна баба или, может, девка совсем на ногах не стояла.

Ее парень и другая девка волокли... Вот... А другой

парень... во-от... он какой-то мешок тащил.

- Они говорили о чем-нибудь?

Тулаев так пообвыкся рядом с бомжом, что уже и запах его перестал замечать. Хотя если считать вонь платой за сведения, то это была в общем-то небольшая плата.

- Не... не помню... Может, чего и брякнули, но по тем путям поезд пошел на Курский, к отправлению... Нет, ничего не слышал...

- А милиция когда здесь появилась?

- Менты? - бомж нахмурил выгоревший лоб и тут же испуганно

посмотрел на своего собеседника. - Ну, граждане милиционеры

где-то через час пришли... Или позже. Они все люки подряд

открывали... Во-от...

- Тебя они тоже разбудили?

- Они, конечно...

Похрустывая галькой, бомж переминался с ноги на ногу. В мусорном баке за спиной лежали в выброшенном из вагона пакете огрызки хлеба и колбасные шкурки, а этот странный человек с выбритыми до синевы щеками, внимательными зелеными глазами и редкими волосенками на округлой голове спрашивал то, что он уже рассказывал прошлой ночью милиционерам. Вчера его пожалели и почему-то не увезли в отстойник, откуда толпой отправляли бродяг за сотый километр. Неужели сегодня их жалость кончилась, и они отнимут у него сразу и вокзал, и постель в старой солдатской шинели между шпал, и вкусные розовые шкурки от вареной колбасы?

- Ты им показал тот люк?

- А как же, товарищ начальник... Мы всегда...

- И что они там нашли?

- А эту... как ее... помаду бабскую... Красную такую... Коробочку в смысле...

- Футляр, - помог Тулаев.

- Ага. Хвутляр... Токо без помады... А в нем - бумажка.

- А что в ней?

- Ну, это мне граждане милиционеры вовсе не показали, - обиженно ответил он и подумал, что колбасные шкурки можно и не есть, а обменять на три глотка водки у того бомжа, с которым он только что дрался.

У каждого из людей свое понятие о свободе.

9

Кабинет Межинского имел небольшую переднюю. Человек, входящий в "Техотдел", попадал сначала в комнатенку с пустым канцелярским столом и одиноким стулом, а уже потом через плотно обитую дверь - к хозяину кабинета.

В первый свой приход сюда Тулаев решил, что именно за столом в передней будет его рабочее место, но Межинский о размещении вообще речи не вел. "Для какого-нибудь гуся с "волосатой лапой" приготовил", - подумал тогда Тулаев. Но вот минул месяц, а никто так и не занял стол, и он сиротливо стоял у дальней стены и почему-то казался лошадью, которую никто не покупает.

В пятнадцать пятьдесят девять Тулаев плотно прикрыл за собой утяжеленную обивкой дверь, и Межинский поднялся из кресла с довольным видом.

- По тебе часы сверять можно, - табачным духом окатил он Тулаева, крепко пожимая руку.

- Здравствуйте, Виктор Иванович, - не заметил комплимента Тулаев.

- Присаживайся... Ну, что нового?

Его лицо было благостно-безразличным. И только пальцы, сноровистые нервные пальцы рывком достали сигарету из пачки и поднесли ее к губам чуть быстрее, чем вчера.

- А с чего начинать, с хорошего или с плохого? - поинтересовался Тулаев.

- С самого плохого, - пыхнул дымом Межинский. - Дерьма много?

Тулаев ощутил неловкость. Начальник с первых минут показался ему подчеркнуто интеллигентным человеком, и услышанное резануло ухо.

- Прокуратура увидела во мне конкурента, - усилием воли выдавив из себя неприятное удивление, спокойно ответил Тулаев. - Врут, недодают документов, скрывают вещдоки...

- А ты чего хотел? Такой куш на кону лежит! Это тебе не наша стандартная отмазка в виде премии в один месячный оклад...

- Нехорошо как-то. Делим шкуру неубитого медведя.

- Да ты не волнуйся, Саша, - улыбнулся Межинский. - Это хорошо, что они темнят. Значит, хоть делом займутся. А не будь этих полста тыщ "зеленых", они б вообще пальцем не пошевелили! Вспомни: сколько громких убийств было, а хоть одно раскрыли?

- Думаете, Виктор Иванович, что виной всему - лень?

- Сашенька, - подался вперед Межинский, - мы все так воспитаны, что нам все по фигу! Весь мир удивляется, почему наши самолеты с сотнями пассажиров падают, и никак, дураки, не поймут, что летчикам тоже все по фигу. Предупреждали о неполадке перед вылетом, а он лапой махнул: ничего, авось дотянем. Попросил сынуля сесть за отцовский штурвал, а отец и разрешил. Не положено было по инструкции менять курс, а он сменил, чтоб путь срезать - и об гору. И падают, падают, падают...

Из Межинского перло публицистикой. В жизни Тулаева уже встречался один такой начальник-говорун. Кажется, он мог бы переговорить самого Горбачева. Неужели все начальники такие? Или как только кому попадает под зад хорошее кресло, он тут же начинает разглагольствовать о глобальных проблемах вместо того, чтобы решить хотя бы одну крохотную проблемку в своем ведомстве.

Межинский резко смолк, словно расслышав мысли Тулаева. Быстрым движением он достал из кармана пиджака коричневый мундштук, удлиннил его сигаретой и с долгими, смаковыми затяжками прикурил.

- Ладно. Давай докладывай по порядку, - разрешил он.

Тулаев рассказал о встрече со следователем, о показаниях свидетелей, о гильзе - единственном вещдоке, который он сегодня увидел, о бомже и футляре от помады.

- Записка, значит, была? - удивился Межинский. - И что же в ней?

- К сожалению, сам ее прочесть я не смог, - ответил

Тулаев. - Записку с рапортом из отделения подали вверх по инстанции, но сержанта, который первым развернул ее, я нашел-таки. Сержант уверяет, что это уголок газеты, на котором довольно коряво и явно в спешке написано: "Мафино Селли".

- А сержант не того?.. Не ошибается?

- Я проверю, конечно, - помялся Тулаев. - Но ефрейтор, который был с ним в одной патрульно-постовой группе, подтверждает написанное буква в букву.

- Чушь какая-то! - пыхнул дымом Межинский. - Стоило так рисковать, чтобы оставить абракадабру вместо четкого следа!

- По пути сюда, Виктор Иванович, я тоже думал, что это абракадабра. Более того, это очень похоже на итальянские имя и фамилию...

- Мафино? - с четким ударением на предпоследнем слоге,

так, как это делают только итальянцы, произнес Межинский. - М-да... Кроме аналогии с мафией ничего в голову не лезет. А Селли?

- Ну, вообще-то по второму слову у меня сомнений не было. Селли - это уменьшительно-ласкательное от имени американки - Селлестина. У них, штатников, так принято. Не Уильям, а Билл, не Кристофер, а Крис...

Под стряхивание на стекло сантиметровой головки пепла с сигареты Межинский помолчал. Тулаев думал, что в этот момент начальник сверяет его догадку со своей, но на самом деле Межинский просто никак не мог вспомнить фамилию американки, хотя зачем ему сейчас эта фамилия, он даже не знал. Во всяком случае, на загадочное "Мафино" она явно не походила.

В последней, виденной им у президента на столе бумаге из американского посольства, значилось то ли Райт, то ли Уайт, то ли еще что-то похожее на компьютерный термин "байт", и от того, что в фамилии было что-то компьютерное, Межинский и представил девушку сидящей перед монитором и что-то быстро-быстро набирающей на клавиатуре своими тоненькими спичечными пальчиками.

- Она... ну, эта американка, внешне худощава? - решил он вопросом проверить созданный образ.

- Американка? - Тулаеву пришлось вспомнить показания свидетелей. Вообще-то да, щупленькая такая...

Межинский ощутил, как щекотнула сердце приятная истома. Он

угадал образ. Значит, с интуицией все в порядке. Вот и к

этому лысеющему парню в светлой рубашке он интуитивно ощущал

симпатию, хотя пока и не знал, на чем она основана.

- Ладно, - загасил он недокуренную сигарету о пепельницу. - Над этой клятой Мафино мы еще поколдуем. Я подключу криптологов... Что там еще было по вещдокам?.. А-а, гильза от "Ческой збройовки"...

- Да, явно свеженький ствол, - напомнил Тулаев.

- Я запрошу сведения у ребят, отслеживающих каналы переправки оружия из Чехии к нам.

Межинскому явно не хотелось говорить о том, что сказать все-таки следовало. Он посмотрел на окно, за которым гудела, ревела, выла автомобильным стадом насквозь прожаренная тропическим солнцем Москва, скользнул взглядом на пластиковую коробку на подоконнике, которая внешне казалась уродливым квадратным радиоприемником, хотя на самом деле была прибором, не позволяющим кому-либо извне снять со стекла кабинета их голоса, и все-таки сказал:

- По предварительной информации, полученной от наших людей, внедренных в орггруппировки по Москве и области, ни одна из них к налету на инкассаторов не причастна.

Слово "наших" резануло ухо Тулаеву, и он только теперь понял, что стол в прихожке "Техотдела" никто никогда не займет. Штат отдела "Т" уже был набран. Частично из таких, как он, застоявшихся в безделии антитеррористов, частично из эфэсбэшной и эмвэдэшной агентуры, уже давным-давно внедренной в банды и группировки. И вот именно эти "засланные казачки" и составляли главную силу отдела. Лишь они могли предупредить о готовящемся теракте. Но в чем тогда состояла его, Тулаева, задача? Гоняться за террористами-одиночками, которых никаким методом не вычислишь, или выполнять роль мальчика на подхвате?

Межинский додумать не дал.

- Скорее всего, это мелкая банда, - пояснил он. - Три, максимум - пять человек. Ни на какую группировку не замыкаются, никому дань не платят. Можно сказать, самый поганый вариант, - Межинский хмуро помолчал. - М-да, не дело нашего отдела, конечно, в этом копаться. Но...

- Я еще о машине не доложил, - вспомнил Тулаев.

- Машине? - Межинский посмотрел на телефон, из которого

час назад ему уже рассказали последние новости о красных "жигулях", трусливо бежавших от дружков-грабителей. - Ты имеешь в виду автомобиль бандитов?

- Так точно, - изобразил излишнюю служивость Тулаев. - Машину нашли не так уж далеко от места происшествия. Просто сейчас в каждом дворе столько автомобилей стоит, что поневоле запутаешься. Она оказалась, естественно, угнанной. Осмотр салона ничего не дал. Вы же знаете, Виктор Иванович, отпечатков пальцев сейчас никто не оставляет.

- Ты так считаешь?

- Я по телевизору слышал, - ушел от авторства бессмертной фразы Тулаев.

- Понятно, - улыбнулся одними уголками губ Межинский.

- Ну да... Это один эксперт говорил. А по тому шоферу, что

в "жигулях", пожалуй, самая хорошая новость. Его видели две женщины, ведшие собак на прогулку. Составлен фоторобот. Возможно, от этого шофера самая большая ниточка и потянется... Я как раз хотел, Виктор Иванович, в экспертизу съездить, остальные вещдоки посмотреть, фоторобот...

- Завтра, Саша, съездишь. Завтра, - упрямо повторил Межинский. - А сегодня вечером тебе нужно побывать в Бутырке.

- Где? - не понял Тулаев.

- В Бутырской пересыльной тюрьме, - хрипло вздохнул Межинский. - Там, где сидел Емельян Пугачев, а попозже - Клим Ворошилов... Вот... Но это все лирика. А дело такое: начальнику тюрьмы от одного из лиц, осужденных на смертную казнь, поступил сигнал на своего соседа по камере, тоже, кстати, приговоренного к высшей мере. Сигнал таков, что подпадает под компетенцию нашего отдела...

Тулаев с неохотой посмотрел на пекло за окном, которое здесь, в кабинете с кондиционером, совсем не ощущалось, и ему сразу стал неприятен этот смертник-сексот, заставляющий его ехать через весь город в каменный мешок Бутырки. Он слышал о множестве таких историй, когда осужденный ради лишней минуты нахождения вне камеры готов был давать самые фантастические показания. А если поверят, то такого героя могли и этапировать на место, где он бы хотел показать следы какого-то нового, нераскрытого преступления.

- Как туда ехать, знаешь? - спросил Межинский, и Тулаев, оглушенный своими мыслями, только теперь понял, что не услышал что-то важное.

- Только в общих чертах... Где-то на Новослободской...

- Правильно, - Межинский протянул листок с номерами телефонов. Созвонись с заместителем начальника тюрьмы. Начальник у них в отпуске. Этот зам, он - майор, паренек тоже ничего. Только пугливый. Но, может, оно и хорошо. Во всяком случае, он наверх доложил, а из МВД вышли на Службу безопасности президента...

- А что он сказал? Ну, дословно... - понимая, что может вызвать гнев, все же решился на вопрос Тулаев.

- Дословно?

Межинский и сам не заметил, в общих чертах он передал фразу смертника или слово в слово и, вытягивая из памяти весь этот странный текст, врастяжку произнес:

- "Ничего-ничего. Это не президент мне в помиловании отказал, а я ему. Еще немного - и он на том свете президентствовать будет..." Вот такую фразу этот убийца произнес в запале в камере.

_

10

Спекшаяся от жары июльская ночь висела над землей. И хотя казалось, что ничего в мире не может быть чернее этой ночи, на самом ее дне, между извилистой лентой речушки и серой полосой шоссе, плотным сгустком угля лежал лес. Ни одна травинка, ни один листок внутри этого мрачного сплава даже не шевелился, словно в онемелом ужасе перед случившимся. И когда лучи автомобильных фар ожгли сгусток, вырвали на свет его тайну - стволы и ветви - лес как-то странно вздохнул.

- Долго еще ехать? - прохрипели с заднего сиденья.

- А бел-лый лебедь на пруду кач-чает падшую звезду, - пробубнил в нос водитель, льдистыми, неживыми глазами провел по сплетениям веток и, будто прочтя в них что, ответил: - Приехали. Дальше на одиннадцатом трамвае потопаем, - и омертвил фары.

Чернота вернулась, но стон от странного вздоха остался, и когда трое выбрались из машины на издолбанный асфальт дороги, один из них, самый щуплый и низенький, первым услышал его.

- Что это? - потянув горячий воздух длинным носом, спросил он у ночи.

- Чего? - не понял самый высокий и хриплый, который еле распрямился после сидения в мелком для него салоне "жигулей".

- Вот это... Гул...

- Тут авиатрасса, - пояснил третий, выбравшийся с водительского места. - Потопали. Деревня за лесом. От шоссе - налево.

Он заботливо закрыл дверку на ключ, будто в этой владимирской глуши да еще и среди ночи мог объявиться угонщик, и первым канул во тьму. Двое - за ним.

- Ты что, бывал тут? - прохрипел здоровяк и потрогал макушку, которую он натер о крышу "жигулей".

- Ни разу, - ответил водитель.

- А чего тогда Сусанина изображаешь?

- Мне по карте показали. Иди, помалкивай, - вперед, во

тьму, огрызнулся водитель.

- Вот, сука, куда спрятался!- харкнул под ноги здоровяк.

- Это не самолеты! - обрадовался своему открытию самый маленький, семенящий за ними во тьме человечек. - Это ток идет по проводам. Видите опоры высоковольток?

- Заткнись! - еще раз огрынулся водитель. - Вон огонек видишь?.. А?.. Так это и есть село. Его дом - третий по левой стороне улицы. Секите во все глаза. А то вдруг он до ветру вышел. Шеф приказал его тепленьким взять. Забыли, что ли?

- Он у меня сразу холодненьким станет, - мрачно пошутил здоровяк.

- Я сказал, молчать, - шепотом прохрипел водитель.

Базар потом разводить будем... Не тормози...

Они гуськом спустились к реке, перелезли поочередно через

три ветхих деревянных забора, отделявших огороды за каждым из домов на этой стороне села, полежали в пыльной картофельной ботве после того, как взбрехнула в одном из дворов собака.

- Чего у него окно синее? - еле смог изобразить шепот

здоровяк.

- Телик смотрит, скотобаза, - раздавил водитель на шее

упавшего с ботвы колорадского жука.

- А здесь много жителей? - женским голоском пропищал самый маленький из трех.

- Лбов сорок будет. - Водитель до боли в коже стирал и

стирал мокрые осклизлые остатки жука по шее и, хоть давно

там уже ничего не было, все никак не мог успокоиться. - Он

этот дом с год назад купил. Втихаря.

Водитель оглянулся на реку, вяло тащившую на себе жару в обход села, и прошипел:

- Пш-шли! Воровской закон свят!..

Он хотел ногой высадить дверь, увидеть перекошенное испугом лицо бывшего кореша, потом пропустить здоровяка, чтобы он сделал то, что лучше него не делал в банде никто, но синее помаргивающее окно магнитом притянуло его. Водитель припал к углу стекла и в залитой мутным светом экрана комнате разглядел хозяина. У него было умиротворенное лицо тракториста, спокойно отдыхающего после нелегкого трудового дня, и то, что водитель увидел его таким, а вовсе не испуганным, на время остановило его. Он бросил удивленный взгляд на экран и вновь остановил свое движение вправо, к двери, хотя за спиной противно сопел навеки простуженным в колонии носом здоровяк.

По экрану ходила белокурая девица в одних-разъединственных плавках-ниточках и трясла двумя подушками своего бюста, будто очень хотела, чтобы груди оторвались, но они все никак не отрывались, и ее это очень забавляло. Водитель опустил взгляд на светящийся циферблат часов и сразу все понял: "Второй час ночи. Это ж "Плейбой" по НТВ крутят". Он сам любил записывать эти видеожурналы на кассеты и потом просматривать днем, хотя, конечно, во всем этом хождении в плавках по экрану была какая-то недосказанность.

- Пошли, што ли? - с пробулькиванием в горле прохрипел здоровяк.

- Давай, - согласился водитель, нехотя отрываясь от

окна.- Стой тут, - показал маленькому. - Со стремы - ни-ни! - И уже здоровяку: - Высаживай.

Тот радостно икнул и быком прыгнул на узкую деревянную дверь. Проржавевшие петли с писком отлетели от косяка, и здоровяк, не ожидавший столь легкого сопротивления, вместе с деревянной плахой рухнул на пол. Шершавая подошва водителя тут же отпечаталась на его распластанной спине, сбоку упало на ноги и окатило ледяной водой ведро, и здоровяк с рыком вскинулся и тут же с размаха ударился головой о деревянную полку.

- Еж твою мать! - дал он волю мужской глотке.

Водитель налапал на стенке выключатель, который оказался чуть ли не довоенным, повернул его рычажок и сразу изгнал из комнаты синий телевизорный полумрак. Хозяин за эти три секунды успел лишь вскочить, но, увидев ворвавшегося в дом человека, сразу ощутил, как налились свинцом ноги.

- На... На... Наждак, - еле выдохнул он.

- Ну, здравствуй, Тимур, - тоже тихо ответил водитель, которого только что назвали Наждаком, и своим холодным неживым взглядом вобрал в себя всю невысокую фигурку хозяина, на костистых плечах которого смешно висела растянутая майка, а по худым жилистым ногам из-под черных трусов стекало что-то жидкое.

- П-падлюка! - вырос сбоку здоровяк.

Он хотел шагнуть к Тимуру, но Наждак остановил его легким поднятием руки.

- Не гони, Цыпленок, - попросил он. - Я в буркалы его

вонючие посмотреть хочу, - попытался он поймать взгляд

Тимура, но глазенки того бегали с фигуры на фигуру, со стен

на окна, глазенки искали спасения.

- На... Наждак, - взмолился Тимур. - Мы же с тобой... мы

же на одних нарах... Я же с тобой пайкой делился... Я тебя

от пацанов тогда... когда ну... типа пришить тебя хотели...

я же тебя спас...

- Не скули! - огрызнулся Наждак. - Ты приговорен. Ты кинул в игре последнюю фишку.

- Наждачок, милый!.. Цыпленок!.. Цыпушечка!.. Пац-цаны!

Ноги у него из свинцовых вдруг стали тряпочными, и Тимур с грохотом рухнул на колени.

- Пацаны... па... пац-цаны! - по-молитвенному сложил он подрагивающие пальцы у костистой, синей от татуировок груди. - Ну гадом я был, пац-цаны! Ну обложался, пац-цаны! Но я мамой клянусь, что вину ис... искуплю, как-то неуверенно закончил он.

- Харэ базарить! - оборвал его Цыпленок и, сделав шаг

вперед, вскрикнул от ожегшей висок лампочки.

Отклонившись, он посмотрел на ее желтую грушу, висящую на витом проводе под потолком, на время ослеп, но все же уловил какое-то движение внизу.

- Но-но! Не рыпайся! - ногой отшвырнул он рванувшегося на корточках к выходу Тимура. - Воровской закон надо блюсти.

- Пац-цаны! - в истерике забился Тимур. - Ну не хотел я драпать, не хотел!.. Но тот мент стрелять начал... Он стрелял... Ну, скажи, Наждак, он стрелял?

- Стрелял.

Глаза Наждака жили уже в телевизоре, где раздевалась баба с таким неимоверным бюстом, что у него похолодело все изнутри. До того сильно захотелось увидеть ему эту бабу вживую.

- Наждак, ты пойми,.. я с зоны еще контуженный. У меня такие бзики бывают, что я себя остановить не могу. Я чумовым становлюсь! И когда... он когда мочить из ствола начал, я прямо ошалел... Я же знаю, Наждак, что на таком обломе инкассатора любой мент будет по водиле мочить... По водиле... А это ж я-а-а! - взвыл он и забился в припадке в луже.

Крик отвлек Наждака, и, когда он вернулся глазами в телевизор, по экрану среди каких-то нездешних цветов бродила уже другая и к тому же еще не успевшая раздеться девица. Грудастая исчезла навеки из его жизни, и это так разъярило его, что он в крике брызнул слюной в плечо Цыпленку:

- Кантуй его на хрен!

Гигант с медлительностью фокусника выудил из кармана джинсов длиннющий серый шпагат, нагнулся к плачущему Тимуру, перевернул его на живот, старательно связал руки за спиной, потом ноги и, распрямившись, недовольно пробасил:

- Может, я его сам?.. Одним ударом на хрен завалю?

Наждак посмотрел на его ведерный кулак и ему расхотелось доставлять Цыпленку такое редкое удовольствие. К тому же и Савельич инструктировал иначе. "Пусть подольше помучается, - сказал он ему при расставании. - Чтоб как в аду было. Трусам и шестеркам - самая жуткая смерть".

- Иди на воздушок, - скомандовал он Цыпленку.

Продышись. Охолонь.

Полуметровой кроссовкой Цыпленок зло лягнул всхлипывающего в луже Тимура и тяжко прошлепал на выход. От каждого его шага стонали и вздрагивали старенькие половицы.

- Кранты, Наждак? - женским голоском спросили из-за спины.

Не оборачиваясь, Наждак огрызнулся:

- Я тебе где сказал стоять?

- На стреме.

- А какого ты здесь?..

- Так все ж уж! Он же ж...

- Не твоего ума дело!

Наждак резко обернулся и сразу наткнулся на умоляющие глаза.

- А-а, Нос, и ты, петух, тут, - просипел в пол Тимур.

Маленький, словно подтверждая прилипшую к нему кличку, засопел длинным, сосулькой нависающим над губой носом и взмолился:

- Наждак, миленький, подари мне его... Ну хоть на десять минут подари...

- Я... я петухом никогда не был, - потвердел голосом Тимур и перевалился на спину. - Ты ж знаешь, Наждак... Не по-воровски это...

- Я хочу, - простонал Нос.

Сухие, навек обветренные губы Наждака не разжались. Он молча повернулся и вышел из комнаты.

- Не тр-ронь, сука опущенная! - взвизгнул Тимур.

Наждаку почему-то почудился во рту вкус глинистого черного хлеба, которым поделился как-то с ним Тимур. Тогда их нары в колонии были еще рядом, а Наждак только-только вышел из дисциплинарного изолятора и еле стоял на ногах после тощей пайки. Хлеб пах мышами и горчил, но он глотал его с такой жадностью, с какой в детстве не ел свое любимое фруктовое мороженое. Но где это детство и где мороженое? И во что можно верить, если даже Тимур, старый кореш, которого он с трудом, еле уговорив Савельича, привлек в банду, на первом же шухере раскололся и дал деру, оставив их на голом асфальте под ментовскими пулями?

- Не-е тр-ронь! - катался по полу и брыкался за его спиной Тимур.

Худосочный Нос не издавал ни звука. Звуки должны были начаться позже.

Воздух улицы охладил запылавшие щеки Наждака. Он тяжко сошел со ступенек на землю и чуть не испугался.

Из тьмы выползло что-то огромное и хрипло дышашее.

- Я канистру пры-ыпер! - радостно сообщил Цыпленок.

"Надо же, какой шустрый! - удивился Наждак. - Может, и вправду надо было дать ему завалить Тимура. А то этот Нос..."

- Обливай, - коротко скомандовал он.

Цыпленок ходко обошел дом, грохнул оземь пустой канистрой, тупо посмотрел на огонек сигареты, точечкой пульсирующей во рту у Наждака, и поинтересовался:

- Кликнуть Носа?

Наждак молча повернулся на светящееся оконце, вырвал сигарету изо рта и стрельнул ею в это желтое пятно. Бензин ахнул, разом объял пламенем дом и отбросил на пару шагов Цыпленка. Наждак вытерпел жар, хотя кожа лица как-то враз заболела, заныла, но от огня не отвернулся.

Зато увидел, как вылетел из двери Нос со спущенными до колен брюками и, споткнувшись о них, упал прямо к ногам Цыпленка. Тот поднял его за шиворот с земли легко, будто куклу, подержал на весу.

- Ты что, Наждак?! Ты что?! - в воздухе запричитал Нос.

Я ж мог сгореть!

- Это не я, - сухо ответил Наждак. - Случайной искрой подожгло.

11

Фраза из великой песни "Нас утро встречает прохладой"

казалась безнадежной мечтой. На рассвете уже было жарко и

хотелось бежать к реке, озеру, пруду, к любой спасительной

воде. Но вместо этого Тулаев ехал в Бутырскую тюрьму.

Как ни торопил его Межинский, попасть туда вчерашним вечером Тулаев так и не смог. Уже почти ночью он все-таки разыскал этого неуловимого майора внутренней службы и договорился о встрече на утро.

У входа в здание, под номером которого значилась Бутырская тюрьма, висела странная доска "Мебельная фабрика". Поначалу Тулаев решил, что это маскировка, но когда мимо него тяжко протопал охранник в черном камуфляже и вошел в здание чуть дальше, то он понял, что ошибся. Просто мебельная фабрика и тюрьма стояли встык, и каждый, кто не знал о существовании Бутырки, думал, что все это длинное здание - фабрика.

Тулаеву выписали пропуск, сделав целые две ошибки в его фамилии, но он с ними прошел через оба КПП, внешнее и внутреннее, а уж потом через двор, обнесенный высоченной кирпичной стеной, в административный корпус.

Майор принял его настороженно. Худенький, совсем не похожий на человека, который может внушить страх убийцам и насильникам, он беспокойно ерзал на стуле, дважды прочел все слова из удостоверения, протянутого Тулаевым, но все равно не оттаял.

- К сожалению, начальник тюрьмы в отпуске, - посетовал он. - А без него я не могу организовать вам свидание с имээновцем.

- С кем? - не понял Тулаев.

- А-а, ну да... - смутился майор. - Это наши сокращения. ИМН - это исключительная мера наказания. Грубо говоря, вышак. Все, кто получил ИМН, у нас так и называются - имээновцы.

- Но вам же звонили, - напомнил Тулаев.

- Звонить-то звонили, но мне нужна бумага. Мало ли.

- Это серьезно?

- Конечно. Вот ведь, к примеру, войска в Чечню в свое время ввели и войну начали, а все указания по этому поводу давали только устно. Пойди теперь докажи, на основе чего все это началось. Вроде как сами военные решили маленько повоевать...

- Хорошо, - согласился Тулаев. - Разрешите я от вас позвоню...

Через пять минут он с интересом наблюдал за майором, который с окаменелым лицом разговаривал с министром внутренних дел и, кажется, все никак не мог в это поверить.

- Есть, - тихо закончил он разговор, положил мокрую трубку на рычажки, помолчал и все-таки решился: - Ладно. Встреча состоится. Вы в каком качестве будете с ним беседовать?

- Как журналист, - нащупал Тулаев в кармане джинсов удостоверение корреспондента какой-то не очень известной газетенки.

- С делом ознакомитесь?

- Обязательно.

Майор с ужасом вспомнил, что разрешение на ознакомление с делом имээновца может дать лишь начальник тюрьмы, и уж хотел сказать об этом, но резкий голос министра ожил в ухе и заставил бросить испуганный взгляд на телефон. Аппарат молчал, а голос все резал и резал слух, и майору захотелось быстрее избавиться от странного гостя, у которого не было с собой даже элементарных бумаг с просьбой посетить тюрьму.

Он отвел Тулаева в узкую комнату-планшет с суровым названием "Отдел кадров", оставил его там под неусыпным оком строгой дамы, а сам выудил из сейфа начальника тюрьмы семь толстенных томов - дело осужденного к исключительной мере наказания Миуса Александра Ионовича и сам отнес их странному гостю.

- Это все - его? - ощутил себя обманутым ребенком Тулаев.

- Так точно, - сразу стал военным майор. - На нем пять трупов, наркотики и еще по мелочам кое-что. Например, попытка теракта.

Тулаев вскинул удивленные глаза. Он впервые видел человека, который если уж не теракт, то хотя бы его попытку считает мелочью.

- Он под окна одной фирмы, которая отказалась ему дань платить, поставил автомобиль, начиненный взрывчаткой, - пояснил майор. - Они лишь случайно обнаружили опасность. Взрыва не было.

- А как определили, что это именно он? - удивился Тулаев.

- По голосу. Он им звонил с угрозами. Они его голос записали.

- А убийства?

Майор посмотрел на грозную стопку томов, хранящих в себе память о пролитой Миусом крови. Гостю явно не хотелось ворошить эту память. Ему тоже. Но майор все же выдавил из себя:

- Разборка была в ресторане. Между двумя бандами. Миуса и еще одного авторитета. Кто там первым выхватил пистолет, не помню, но Миус вместе со своими пристяжными пятерых положили. Их брали там же, в ресторане. Одного омоновцы убили, одного смертельно ранили, а Миуса... Так, немножко подранили. Все пять убийств в разборке на него и легли.

- Но не мог же он один пятерых положить! - не согласился Тулаев.

- Я в такие тонкости не вникал, - бросил майор быстрый взгляд на часы. - Извините, у меня дела. Вы читать будете?

- Буду, - твердо ответил Тулаев.

- На какое время привести осужденного в следственную

комнату для встречи?

- Часа через три...

12

Было время когда Тулаев стеснялся своего роста. Он даже висел в училище на перекладине по полчаса, надеясь вытянуть позвоночник. Не вытянул. И не вырос. Стеснение со временем загасло, а потом и вовсе исчезло, будто отнесенный в сторону новыми ветрами едкий дымок.

В ту минуту, когда за плексигласовую загородку следственной комнаты ковоиры ввели Миуса, дымок вернулся. Он сразу ударил в нозди и напомнил об ощущениях юности.

Перед Тулаевым стоял почти двухметровый детина с обритой налысо головой. На изжелта-бледном лице заметно выделялся мясистый пористый нос и совсем не подходящие к нему слишком мелкие глазки. Густая трехдневная щетина делала ее хозяина лет на пять старше, хотя и без щетины Тулаев дал бы ему сорок с лишним. А в анкете арестованного значилось - тридцать один. В анкете ошибки не могло быть.

Рыжий конвоир-сержант стегнул по Тулаеву недовольным взглядом, что-то прошептал Миусу и вышел за дверь перегородки. Они остались вдвоем. Едкий противный дымок жег и жег ноздри. Даже за стальной узорчатой решеткой, усиливающей плексигласовую загородку, Тулаев ощущал себя неловко.

- Здравствуйте. Присаживайтесь, - предложил он Миусу.

Из-за перегородки не раздалось ни звука. Миус сел на приваренный к полу стул и сразу посмотрел в окно. В камере смертников такой роскоши не было, и то, что на улице так ярко и солнечно, удивило его.

Тулаев тоже сел, и жжение от дымка в носу ослабло. Теперь они были почти одного роста. Хотя, скорее всего, просто стул под Тулаевым оказался выше. Он вместе с ним придвинулся поближе к отверстию в перегородке. Миус загипнотизированно смотрел в окно, и Тулаев непроизвольно сказал:

- Жарко сегодня. Просто невыносимо. Ташкент, а не Москва.

Слово "Ташкент" заставило Миуса перевести взгляд на своего собеседника. Все люди внутри тюрьмы казались ему охранниками, а этот переодетый в гражданское хиляк почему-то смахивал на охранника сильнее других.

- Вы же родом из Ташкента? - спросил Тулаев.

- Ну и что? - глухо ответил Миус.

Голос у него оказался совсем не геройский. Как будто в ту минуту, когда ему при зачатии по описи выдавали все нужное для жизни, про голос забыли и потом сунули первый попавшийся. Может, он и молчал потому, что знал свой главный недостаток.

- Я бывал как-то в Ташкенте, - похвастался Тулаев. - Шикарный город. Правда, сейчас, говорят, поизносился. И победнел.

- Вы кто? - первой черточкой сомнения легла по лбу Миуса морщинка.

- Я? - Тулаев достал и положил на полочку перед отверстием блокнот. Я - журналист. Удостоверение показать?

- Не надо. Я таких ксив мог десяток за день сменить. Меня и без ксивы боялись.

- А меня не нужно бояться.

- Про меня писать будете?

Морщинка прилипшей соломинкой лежала на лбу Миуса. В маленьких глазках что-то плескалось, но они были все-таки настолько маленькими, что ничего не разобрать.

- Да, статью, - согласился Тулаев. - Европа требует от нас отмены смертной казни. Иначе даже из Совета Европы выгонят. Вот... И я хочу на живых примерах доказать необходимость отмены смертной казни и замены ее пожизненным заключением...

- А это не одно и то же? - прервал его Миус.

- Нет, я думаю, не одно и то же, - сразу ответил Тулаев. - Все-таки жизнь - это жизнь, а смерть - это смерть.

- Смотря какая жизнь.

Полоса жила на лбу странной меткой. За ней скрывалось ожидание. Казалось, когда она исчезнет, что-то произойдет.

- Извините, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь, - по-журналистски завис капиллярной ручкой над страницей блокнота Тулаев, - но я хотел бы знать кое-какие детали. За что вас первый раз посадили?

- В "Деле" все записано. Там читайте, - ушел от ответа Миус и посмотрел на трубы в углу комнаты.

По ним густо стекала ржа. Трубы умирали от нее. А он умирал от сырости в камере, которая похлеще этой ржи расплескала по потолку и стенам сине-черные пятна плесени. Миусу хотелось бы еще час, а если можно, то и два сидеть в этой светлой, прогретой солнцем комнате, и он не замечал ни грязи стен, ни трещин на стекле, ни таракана, бегущего по подоконнику, но для того, чтобы сидеть здесь час, нужно было разговаривать с неприятным собеседником, а этого он не хотел еще больше, чем возвращения в камеру.

- Вы учились в военно-морском училище? - не унимался Тулаев.

- Учился, - еле выдавил из себя Миус.

- Сейчас бы, наверное, командиром подводной лодки были, - уколол его Тулаев. - Капитаном второго ранга...

- Я хотел бы вернуться в камеру...

Глаза Миуса, примагнитившись к желтому стеклу окна, пили и пили солнечный свет, словно вдосталь запасались им на долгие нудные дни жизни в камере.

- Мы же почти не беседовали, - не понимал его упрямства Тулаев. Ладно. Вам неприятен этот разговор. Тогда давайте о другом. Скажите, у вас не вызвало сомнения, что все пять убийств в ресторане приписали вам. Ведь судя по баллистической экспертизе, это было совсем не так...

Морщинка исчезла со лба Миуса. Он повернулся лицом к Тулаеву и безразлично произнес:

- Чего тебе надо? Я ж нюхом чую, ты - не журналист...

- Почему это?

- А у меня был один корешок из журналистской братии. Так

он про их писанину никогда не говорил "статья". Как ты брякнул. Он

завсегда бухтел - "материал". А статьями зовут только не

журналисты, а лохи всякие. Типа тебя...

- Ты ошибаешься.

Тулаев неприятно ощутил, как прихлынула кровь к лицу. Он еще совсем не научился врать.

- Я никогда не ошибаюсь, - все тем же безразличным тихим голосом произнес Миус и встал. - Разрешите идти в камеру, гражданин начальник? У нас обед сейчас. Пайку в коридор привезли.

- Но у меня еще есть ряд вопросов, - снизу вверх попросил Тулаев. Все-таки смертная казнь...

- С-сука позорная! - выхлестнул яростный, совершенно

непонятно откуда прорвавшийся вопль Миус и кулаком с размаху врезал по плексигласу.

На нем сгустком проступило пятно крови. Размытое, с рваными краями, оно казалось чужим в следственной комнате, где все вокруг было зеленым стены, стулья, трубы, подоконник.

- Пошел на хрен! Я тебя на воле найду, ноги повырываю!

А-ак! - еще раз ударом посадил он пятно на мутное стекло плексигласа.

Сзади Миуса распахнулась дверь, одновременно две дубинки опустились на его обритую голову. Он всхрипнул, сразу ощутил, что ему заламывают руки, и заматюгался в пол. Два прапорщика, младшие инспекторы, выволокли Миуса из следственной комнаты, что-то отрывистое крикнул начальник дежурной смены, майор, хлопнула дверь, и сразу все стихло.

Тулаев ошарашенно посмотрел на бурые подсыхающие пятна на плексигласе и углом глаза поймал открывшуюся слева, уже в его части комнаты, дверь.

- Познакомились? - одними глазами хитро улыбался майор, заместитель начальника тюрьмы. - Истерика могла и раньше начаться. Не зря ж у него кличка такая...

Тулаев нахмурил брови, но все же вспомнил единственную страницу в семи томах, на которой его недавний собеседник был назван не Миусом, а Фугасом. Значит, взрывается он круто.

- И давно его Фугасом зовут? - спросил Тулаев.

- С первой отсидки. Еще с колонии малолеток. Он там за

кусок хлеба так одного отметелил за полминуты, что его в отряде сразу Фугасом прозвали. К тому же очень на его настоящую фамилию похоже...

- Д-да, характерец, - сокрушенно вздохнул Тулаев.

Никакого толку с этого разговора.

- Соседа его приводить?

- Соседа?

Тулаев непонимающе смотрел на майора и только секунд через десять вспомнил, что приехал-то он сюда беседовать скорее не с этим Миусом-Фугасом, а его соседом по камере, запуганным и, скорее всего, отчаявшимся уж и дождаться "добро" на свое прощение о помиловании неким Семеном Куфяковым.

13

- Здравствуйте, гражданин начальник! - в полупоклоне согнулся за перегородкой новый собеседник Тулаева. - Слава Богу, что вы пришли! А то я уж думал, что и не поверят, значится, мне. А ведь, значится, поверили... Ну и слава

Богу!

- Присаживайтесь, - укоротил говорливого осужденного Тулаев.

- Очень вам благодарен. Обязательно, значится, присяду. С удовольствием полным, значится, присяду...

Играть в журналиста больше не требовалось. Тулаев убрал блокнот и ручку в карман брюк и сразу удивился ординарности, обычности лица Куфякова. Ему было уже явно за пятьдесят, но глаза, нос, рот, морщинистый лоб совершенно не запоминались, словно у мужика вообще не существовало ни возраста, ни лица. Вот выйди сейчас из следственной комнаты и тут же забудешь его. Такие лица Тулаев встречал у слесарей и электриков, у грузчиков в магазинах и водителей такси. Список можно было продолжать бесконечно. Наверное, жизнь специально создает такие лица, чтобы люди не могли их запомнить и, значит, не забивать понапрасну свою голову.

Раньше Тулаев считал, что именно на таких тихих, безликих трудягах держится жизнь. Так оно, может, и было бы, если бы иногда внутри них не оживал дьявол. А для того, чтобы он ожил, требовалось совсем немного - пару поллитровок водки и косой взгляд собутыльника.

У Семена Куфякова примерно с год назад таких собутыльников оказалось двое. Он притащил их в свою холостяцкую квартиру-хрущевку с улицы. Начали с вина, перешли на водку, потом опять скатились по градусному склону на вино, и вот тогда, после очередного стакана, Куфякову почудилось, что гости начали странно переглядываться. Он решил, что его сейчас будут грабить, и ударом кухонного ножа в сердце убил одного, а уже в прихожке, куда вскинулся второй перепуганный собутыльник, - и его. Потом почему-то решил, что пора расплатиться за старое соседу этажом выше, к которому ушла от него жена. Тот, ни о чем не подозревая, дверь открыл и сразу рухнул от уже отработанного удара в сердце. Оставалось еще разобраться с бывшей женой, но по пути к ней на работу его остановил на улице милицейский патруль. Куфяков еще успел проткнуть сержанту плечо вырванным из-под куртки ножом, но большего сделать не успел.

С трезвостью пришло раскаяние и длилось оно до сих пор. Но суд на его слезы внимания не обратил. Осталась одна надежда - просьба о помиловании к президенту. Он написал ее месяц назад, но ответа все не было, а Куфяков хорошо знал, что тюремное начальство не сообщает лишь об одном - об отказе.

И он с ужасом думал, что самое худшее уже состоялось.

А Тулаев знал, что Куфякову заменили "вышак" на пожизненное, но не имел права ему об этом сказать да и не хотел. Еще не известно, что испытал бы его собеседник от известия о таком исходе. Может, отчаялся бы еще сильнее. Ведь некоторым заменяли "вышак" на пятнадцать-двадцать лет строгого режима, и хоть для Куфякова при его пятидесяти с лишним это тоже ничего не давало, радости могло бы вызвать больше.

- Расскажите, при каких обстоятельствах гражданин Миус

угрожал президенту, - прервал свои мысли Тулаев.

Куфяков встрепенулся, точно лист, тронутый легким ветерком, облизнул мелкие шершавые губки и заторопился:

- Очень, значится, простые обстоятельства. Получил я письмо

от брательника с воли, прочел, положил на свои нары,

значится, а он подошел, взял энто письмо и тоже прочел...

- Чужое письмо? - удивился Тулаев.

- Так точно, гражданин начальник, - подался вперед, к отверстию в перегородке Куфяков, и оттуда на Тулаева дохнуло дурманящим запахом пота, мочи и плесени. - Именно так, значится. Совсем чужое, то есть братнино письмо...

- И что же он?

- Он?.. Ах да, прочел, в чистом виде прочел, значится, улыбнулся, подошел к стене, где его нары, и ложкой, значится, на той стене точку прокарябал...

- Ложкой?

- Ну да, ложкой, гражданин начальник, - Куфяков энергично посопел и все-таки избавился от соплей, забивших нос.

Громко сглотнул их и продолжил: - Концом, который на ручке ложки, значится...

- А потом?

- Вот, значится, потом он ко мне повернулся и про свои угрозы сказанул.

- Вот эту фразу? - протянул Тулаев в окошко бумагу с напечатанными на ней словами Миуса-Фугаса.

- Совершенно точно, гражданин начальник, - умудрился даже сидя изобразить поклон Куфяков и бережно, как самую великую ценность своей жизни, положил бумажку на полочку перед отверстием. - До точечки точно...

- А он сам письма получает?

Тулаев сложил бумагу вчетверо и сунул в карман, рядом с блокнотом, и почему-то сразу из кармана снизу вверх ударил запах пота, мочи и плесени, хотя вряд ли листок мог пропитаться ими за секунду нахождения в дрожащих пальцах Куфякова.

- Что, извините, вы спросили?

- Письма, говорю, он сам-то получает?

- Никак нет. Вот совершенно никак не получает.

- А где это, ну, вашего брата, письмо?

- Он сжег его.

Фраза прозвучала сразу после того, как Тулаев успел ее подумать, и порядок слов оказался так точен, что осталось неверие, что их произнесли вслух. Голова дернулась сама собой, стряхивая наваждение, а Куфяков подумал, что это резкое, из стороны в сторону, движение означает отказ ему в чем-то.

- Вы, значится, не подумайте, гражданин на...

- А содержание того письма вы помните?

- Гражданин на... Да-да, кое-что помню. Про квартеру мою он писал, значится, что квартирантов пустил, про свою работу... Он, как и я, слесарит... Про жену, значится, мою, про жизнь вообще...

- А до этого вы письма получали? - прервал его Тулаев.

- Нам только раз в месяц можно, значится... Еще в прошлем месяце одно было. От братухи тоже...

- Он его читал?

- Так точно. Потому как просил, чтоб я брату написал, чтоб он одному человеку от него привет передал.

- И что это за человек?

- Он... он... нет, не упомню. Может, у брата, значится, письмецо мое сохранилось.

Подобострастные глаза Куфякова так и елозили, так и елозили по лицу Тулаева. Они вымаливали то, что Тулаев никак не мог дать, потому что не имел на это право.

- Хотите, гражданин начальник, я брату пропишу, чтоб он вам письмо принес?

Тулаев встал, отвернулся к окну и с облегчением ощутил, что больше никто не лижет его невидимым языком по лицу.

Наверное, Куфяков все так же рабски смотрел ему в профиль, но он не видел этого, а, значит, как бы уже избавился от липкого собеседника.

Все письма, приходящие к осужденным, прочитывал тюремный цензор, женщина-прапорщик. Вряд ли она могла запомнить хоть что-то подозрительное из тех двух писем. Да и когда ей было запоминать, если в день приходилось читать но сотне писем. Это же только смертникам разрешали получить по одному сообщению с воли в месяц, а остальные могли вести переписку хоть ежедневно.

- На тему о президенте он больше не высказывался? - не оборачиваясь налево, спросил Тулаев.

- Что?.. А-а, нет, значится, больше ничего не говорил, гражданин начальник.

Угроза Миуса-Фугаса могла быть обычной зековской бравадой.

Не один он по стране слал устные проклятия в Кремль. В автобусе да и в метро не раз Тулаев своими ушами слышал, как материл президента какой-нибудь испитой мужичонка или насылала на него кучу болезней явно сама не слишком здоровая тетка. Межинского, скорее всего, тоже удовлетворило бы такое объяснение, но сожженное письмо и эта странная выщербина на стене мешали Тулаеву.

- Скажите, а что-нибудь еще есть на той стене, где он

оставил точку? - все-таки повернув лицо к Куфякову, спросил

он.

А тот, оказывается, стоял. По-солдатски приклеив жилистые кулачки к спортивному трико и одновременно сгорбившись, он неотрывно смотрел в глаза Тулаеву. На его покатом лбу еще плотнее сжались морщины, и он быстро-быстро задвигал губками:

- Так точно. Есть еще кое-что окромя той точки. Хвигура там нарисована. Треугольник, значится. Токо без верхнего угла.

Вроде как нету того верхнего угла, а токо точки от тех двух, значится, линий идут...

- Много точек?

- Э-э... сейчас-сейчас, гражданин начальник, - закатил

глаза к потолку Куфяков. - Ага, три, значится, слева и две соответственно справа.

- А последнюю точку он слева или справа поставил?

- Э-э.. спра... нет, слева, да-да, слева, гражданин

начальник...

Игра в геометрию удивила Тулаева. Двухметровый Миус-Фугас менее всего внешне походил на любителя теоретических рассуждений. Что же мог означать этот треугольник без вершины?

- Там совсем немного места осталось, - еще кое-что вспомнил Куфяков. Точки на две-три слева, ну, и чуть поболее, значится, справа.

- Вы письмо брату уже отправили?

- Так точно.

- Он ничего не просил туда вписать?

- Никак нет, гражданин начальник.

Легкого доклада Межинскому не получалось. Миус-Фугас мог и поиздеваться, накорябав на стене этот клятый треугольник без вершины, но такое объяснение вряд ли удовлетворило бы начальника. Не к месту вспомнилось, что еще нужно идти в экспертизу изучить вещдоки по делу об ограблении инкассатора, а желудок, всхлипнув, напомнил, что с утра в нем побывала лишь чашка кофе и почти окаменевший бублик.

- Я вас больше не держу, - отпустил собеседника Тулаев.

- Гр-ражданин начальник! - Куфяков сгорбился так,

что, кажется, хрустнул позвоночник. - Переведите меня в другую камеру! Не могу я в этой, значится, жить! Переведите!

- А в чем дело? Он обижает вас?

- Он... он... при мне...

- У вас есть жалобы?

Ни майор, ни прапорщик-инспектор не хотели входить в следственную комнату. Неужели они ждали, чем закончится это жалобщичество?

- Есть! Есть! - заторопился Куфяков. - Он прямо при

мне... прямо днем... значится, онанизмом того... занимается. Как будто меня, значится, и нету... Он это... сардельки приспособился жарить на этом... на электрообогревателе, сам жрет, а на меня плюется шкурками... Он...

- А откуда в камере обогреватель? - удивился Тулаев.

- Разрешено. Сейчас разрешено, гражданин начальник.

- А сардельки откуда?

- Денег у него полно. У него ж, когда поймали, куча денег с собой была. Их, значится, изъяли, но сейчас разрешено просить, чтоб за те деньги что брали. Ему, значится, наши инспектора, ну, кто на охране в коридоре, покупают на воле, ну, и себе денег забирают...

За Куфяковым резко распахнулась дверь. Усатый прапорщик грубо развернул осужденного к себе и коротко скомандовал:

- Руки за спину! Следовать за мной! Свидание окончено!

- Гражданин на...

- Вы не желаете пообедать? - вырос слева майор, тихо скользнувший из другой двери в следственную комнату. - Мы обычно на мебельную фабрику ходим.

Куфяков еще что-то вскрикнул, но его слова тут же утонули за дверью. Часы на руке майора заиграли полдень. Мелодия была грустной-грустной. Тулаев невольно посмотрел на часы.

Неужели в этих мрачных стенах даже часы становились такими же мрачными?

- Я хотел бы посмотреть их камеру. Изнутри, - твердо сказал Тулаев.

- Ну что вы? - расплылся в улыбке майор. - В камеры имээновцев даже я не имею доступ. Только начальник тюрьмы да еще инспектора, которые несут там дежурство.

14

Под окнами шумела вечерняя автомобильная река. Тулаев захлопнул створку, до упора повернул ручку, но гул, слегка ослабев, все-таки не исчез. "Надо было меняться на последний этаж, - досадливо подумал он. Поближе к небу. Подальше от "железяк". А так всего седьмой этаж..." Река назло ему гудела и гудела, изредка взвизгивая тормозами машин, и Тулаев ушел на кухню. Ее окно выходило во двор, и шум улицы здесь уже казался не ревом горной реки, а шелестом далекого водопада.

Больше всего в жизни Тулаев ненавидел автомобили. Отчасти это была ярость бывшего влюбленного, познавшего жестокую измену. Когда-то давно, в еще беззаботном детстве, Саша Тулаев замирал от восторга при виде машин. Он не ощущал вони от выхлопа, не слышал грохота деревянных бортов грузовиков, не боялся истошного воя клаксонов. Машина казалась ему божеством, воплотившимся на земле, и он, еще не пойдя в школу и не зная букв, уже выучил звучные сокращения ГАЗ, УАЗ, ЗИЛ. Он уже тогда знал, чем отличается "Москвич-402-й" от "Москвича-412-го", знал, что такое универсал, седан и фаэтон. А когда отец, начальник цеха химзавода, купил новенький "москвичок" четыреста восьмой модели, Саша впервые ощутил свою значимость в жизни. Ему завидовали все окрестные мальчишки, а девчонки так вообще разрешали только ему - а он уже учился в первом классе - нести их портфели по очереди домой. Один день одной. Второй день - другой. Жизнь казалась праздником с вечным фейерверком, а когда его иногда брали с собой в поездку то к знакомым на другой конец города, то в деревню к бабушке, маминой маме, то он переставал ощущать самого себя. Он становился частичкой автомобиля, ярко-зеленого красавца с четырьмя округлыми фарами-глазами и кружащей голову цифрой "120" на спидометре.

Однажды в ноябре, когда он по обычной осенней привычке грипповал, родители засобирались в деревню за картошкой.

Они уехали серым, мглистым утром, а к вечеру, хоть и обещали, так и не вернулись. Бабушка, мама отца, на второй день стала какой-то бледной и тихой, а потом появились венки, слезы и два глухо заколоченных гроба. Машину, свою ярко-зеленую, так похожую цветом на весенний луг в деревне мамы, он так больше и не увидел. Только через несколько лет он узнал, что их "москвич" въехал под "Урал", вылетевший на встречную полосу. Раздолбанная дорога районного значения, две машины на километр пути, и такая жуткая авария. Со дня похорон Саша стал бояться автомобилей.

В армии, когда поневоле пришлось сесть за баранку шестьдесят шестого "газона", страх ушел из сердца, но любовь не вернулась. Потом было общевойсковое училище, разведвзвод, разведрота, перевод в "Вымпел", женитьба, ожидание квартиры, и суета жизни сделали его безразличным к автомобилям. Они как бы и не существовали вовсе на земле, а если порой он видел сцепившиеся после столкновения иномарки - а бились в Москве почему-то чаще всего иномарки, - то ощущал лишь удивление, будто впервые в жизни увидел машины.

Тулаев очень любил жену и, как всякий слишком влюбленный, не замечал, что к нему относятся не с таким сильным чувством. Детей они не успели завести, потому что жена упросила его дать ей пару лет на карьеру в совместном то ли с немцами, то ли с голландцами предприятии. Карьеру она сделала, став начальником отдела, но на следующий день после назначения ушла от Тулаева к менеджеру их СП. Когда он узнал, что чуть ли не главной причиной перехода стал новенький пятисотый "мерс" этого менеджера, то в первое время даже хотел взорвать проклятый мерседес ночью. Тем более что в "Вымпеле" были не самые плохие подрывники страны, и он получил бы довольно грамотный совет. Конечно, могли бы пригодиться и его личные навыки снайпера, но любой дурак по кучности стрельбы вычислил бы его почерк. Все в "Вымпеле" знали, что только Тулаев мог положить три пули подряд одну в одну, и даже электронный обмер не дал бы десятой доли балла в разносе пуль. Если выбил 10,8, то и два остальных лягут в 10,8. Почему именно три? Да потому, что таков был темп его стрельбы. Тулаев никогда не делал три задержки дыхания на три выстрела, а только одну, и рука помнила положение даже после отдачи приклада.

Они с подчеркнутой интеллигентностью разменяли свою двухкомнатную на две однокомнатные, и Тулаев согласился на худший из вариантов. Все-таки Дмитровское шоссе не равнялось Большой Филевской улице. После разъезда он ни разу не виделся с бывшей женой и даже не знал, разъезжает она все так же на "мерсе" своего менеджера-мордоворота или уже изменила и этому "мерсу" с каким-нибудь "роллс-ройсом". Своей машины у Тулаева никогда не было. Все его богатство сейчас составляли видеодвойка "Панасоник", музыкальный центр "Пионер" и серый кот Прошка с белым пятном на левой стороне лба, типичный дворянин без малейшей примеси хоть какой-то породы.

- А-а, эт ты, - ощутил Тулаев его упругий бок, трущийся о левую ногу.Шамать, небось, хочешь?

Прошка обладал невероятной для кота способностью: он никогда не мяукал. Нет, голос у него, конечно, был, но он его то ли берег, то ли не знал, как использовать, и потому заменял его трением о ноги хозяина или мягким прыжком на колени.

Как истый дворянин, Прошка на дух не переносил импортных "вискасов" и "пуррин". Сырой минтай и кусок ливерной колбасы были ему роднее и ближе заморских яств. Скорее всего, сказывалось бомжевское прошлое кота. Тулаев наткнулся на него совершенно случайно. Обычно он шел домой, обходя слева свой двухподъездный дом, а в тот день почему-то пошел справа. Завернул за угол и сразу остолбенел: в петле, свисающей с ветки липы, бился кот. Какие-то пацаны с грохотом бросились врассыпную, захлопали перепуганные двери подъездов, и Тулаев остался наедине с висельником. Он вытащил кота из петли, отнес домой и долго не мог привыкнуть к взглядам искоса, которые порой бросал на него кот. Прошка - а так он его назвал сразу, - видимо, не верил, что этот человек - его спаситель, и все ждал, когда он тоже решит поиздеваться над ним. Всю жизнь над ним только измывались, и кот считал, что так и должно быть. А когда устал ждать, то прекратил косить взглядом.

- Держи паек, - вытряхнул мокрое содержимое пакета в миску Тулаев. Сегодня на ужин килька. Каспийская, между прочим, Прохор.

Кот перестал тереться о ногу. Его ровные зубки начали перемалывать тощие кильки, а хвост радостно дергался из стороны в сторону, словно считал проглоченные рыбки - р-раз, р-раз.

Людям труднее, чем котам. Готовить Тулаев не умел, да и не хотел. Он развернул купленный в "Макдонольдсе" бутерброд с куриной котлетой и жадно откусил его. Сэндвич оказался холоден и пресен. За эти же деньги можно было приобрести двести грамм хорошего карбоната и четвертину хлеба, но он почему-то не купил. Все-таки Прошка, в отличие от него, был патриотичнее и принципиальнее.

Горячий чай значительно улучшил вкус бутерброда. Тулаев тщательно дожевал его остатки, отправил в рот все обрывочки салата, выпавшие из-под булочек, и сразу вспомнил о кассете. После Бутырки он успел побывать не только в экспертизе, но и заехать в Останкино.

По старому, еще со времен Брежнева заведенному порядку Тулаева безропотно пропустили в огромное здание телевидения по удостоверению контрразведчика. Останкино давным-давно считалось вотчиной ФСБ. Впрочем, и сейчас многие знаменитые ведущие передач, клеймящие позором прошлое, по-прежнему грели у сердца такие же удостоверения. Времена могли измениться, сила документа с толстой корочкой не менялась никогда.

Оператора он нашел быстро. Тот сразу вспомнил съемку, отыскал кирпич видеокассеты, брякнул, что кадры ерундовые, ничего, мол, яркого, нехотя отдал ее и сразу забыл надоедливого милиционера, каковым он почему-то считал Тулаева.

Щель видеомагнитофона проглотила черный кирпич, мрачно помолчала, и вспыхнувший экран начал воскрешать исчезнувшее прошлое. Камера плавно, без дерганий и рывков, разворачивала панораму противоположной стороны шоссе. Женские, мужские, детские лица, черный навес остановки, снова лица, яркие, сочные пятна рубашек, маек, платьев, сарафанов. Зеваки привставали на цыпочки, пытались из-за голов разглядеть их сторону шоссе, показывали пальцами на омоновцев, мальчишки пытались перебежать дорогу, но их тут же вернули назад.

Эпизод закончился чернотой. Толпа на той стороне улицы в памяти Тулаева всплыла как очередь в магазин. Никто не знал, зачем стоят, но все равно стоят, потому что очередь того требует. Инстинкт социализма?

Экран моргнул черным глазом, разлепил веки и заставил то же самое сделать со своими веками Тулаева. Судя по теням на асфальте, прошло минут пятнадцать-двадцать, но та сторона шоссе заметно изменилась. Зевак стояло поменьше, словно большая их часть разочаровалась в зрелище. Попавший в кадр рослый милиционер с рацией у щеки развеял сомнения. Никто не расходился по своей воле. Толпу разгоняли. Кажется, к приезду генералов хотели создать видимость всеобщего спокойствия.

Экран опять умер. Пришлось ждать еще минуту, чтобы понять, что исполнительный оператор оказался не таким уж исполнительным. Он отделался двумя крошечными эпизодами вместо обещанных четырех. А что бы дало, если бы он отснял даже часовой фильм? Взгляд сам собой упал на купленный по дороге домой новый американский боевичок. Глаза просили чего-нибудь поинтересней, чем бестолковая толпа на той стороне шоссе. Судя по обложке, в боевичке много стреляли, взрывали и занимались воспроизводством себе подобных. Если учесть, что ничего другого в таких фильмах никогда и не бывало, то он тоже мог оказаться скучным, как пленка останкинского оператора.

- А спасибо сказал? - в спину уходящему Прошке спросил Тулаев.

Кот спал только в ванной, на подстилке из старого свитера, который он сам притащил туда из зала. Он явно не понимал хозяина, уложившего его спать в одной комнате с собой. Видимо, это не очень согласовывалось с тем понятием о свободе, которое было у кота.

- Неблагодарное создание, - без обиды прокряхтел Тулаев. - Ты бы хоть тараканов переловил. Все-таки польза была бы. А, Прошка?

Кот на свое имя не откликался. Возможно, имя тоже не входило в его понимание свободы. Коты, как и люди, рождаются в общем-то без имен, но если людям без этого не прожить, то коту оно как-то без надобности.

Прошка любил фильмы про мышей. А хозяин приносил все больше о перестрелках и собаках. И если первое он понимал, то второго боялся. Новый фильм мог весь оказаться сплошным собачатником.

- Не хочешь ты мне компанию составить, - посокрушался Тулаев, но вместо боевика прокрутил назад останкинскую пленку и снова стал просматривать первый из эпизодов.

Камера скользила по лицам, холодно запоминая их. От жары в комнате, монотонности картинки и тяжести в желудке хотелось спать. И что из трех усыпляло больше, Тулаев не смог бы определить. Веки поплыли вниз, веки хотели склеиться, но палец почему-то сам надавил на пульте на кнопку стоп-кадра. Веки бунтарски вскинулись.

- Интер-ресное кино!

Ноги сами приподняли Тулаева над стулом. Наклонившись к экрану, он сощурил глаза и все-таки разглядел, что стоящая на втором плане женщина в бежевой куртке-ветровке вынимала кошелек из сумочки у какой-то сонной, явно желающей перейти дорогу, чтобы попасть домой, мамаши.

Палец отмотал пленку на пять секунд назад, опять включил прошлое. Теперь уже Тулаев не вел взглядом справа налево, а жестко удерживал в себе только эту женщину. Вот ее еще не видно... Стоп, нет, видна рука!.. Да-да, это явно ее рука!.. Она проводит чем-то по кожаной сумочке, оставляя темный ровный след, потом чья-то рубашка заслоняет руку, а позже...

- Точно! Вытянула! - восхитился Тулаев.

Самым смешным было, что камера четко засняла ее лицо.

Волевое лицо под шикарной копной волос. Бухгалтер коммерческого банка, а не воровка.

Полюбовавшись на стоп-кадр, который мог дать только его родной четырехголовочный видеомагнитофон, Тулаев снова оживил экран.

Камера ушла влево, где ничего интересного не было. Воровка на время исчезла, чтобы на обратном движении камеры вернуться в экран.

- Во дает! - не сдержался Тулаев.

Протискиваясь из толпы, как айсберг сквозь ледышки полыньи, воровка сделала шаг влево, к маленькому, болезненного вида мужчине в старомодной рубашке с накладными карманами, молниеносным движением нырнула пальцами ему в правый карман, одновременно пнув его в спину, рванулась в сторону и исчезла из камеры. Мужичок внимательно посмотрел на их сторону дороги и как-то понуро пошел прочь. Наверное, он отчаялся попасть домой, хотя именно в это время ему уже нужно было там находиться.

Телефонный звонок оборвал восторг Тулаева.

- Слушаю, - прижал он трубку к уху, а сам начал

перекручивать пленку назад.

Она была интереснее боевика.

- Ты меня искал, Саша? - голосом Межинского спросила

трубка.

- Так точно. Я звонил много раз. Из Бутырки, из экспертизы

и... - про Останкино почему-то говорить не хотелось.

- Я занят был. На самом верху, - туманно пояснил

Межинский. - У тебя что-нибудь есть?

- Конечно. По объекту в Бутырках есть кое-что, по

экспертизе...

- Хорошо. По Бутырке: очень серьезно или психоз?

- Трудно сказать, - опустил руку с пультом Тулаев.

Скорее второе, чем первое. Но кое-что я бы хотел проверить, переговорив с братом его соседа по камере.

- Ладно. Это спланируй на вечер. А в обед одно дело есть. В

восемь ноль-ноль у меня. Дам инструкции.

- Ясно, - вместо "есть" ответил Тулаев и, поймав

торопливое "До свидания", услышал гудки в трубке.

Слева в кухне что-то изменилось. Тулаев повернул туда голову

и удивленно увидел Прошку. Обычно после такого ужина он

спал, а тут почему-то пришел на кухню, сел и с интересом

смотрел на стоп-кадр с воровкой. Может, кот понял что-то

важное, еще не дошедшее до Тулаева, и теперь молча ждал,

поймет ли это его хозяин?

15

С самой зимы к капитану милиции Олегу Евсееву приклеилась кличка Ухо. Для старшего эксперта отдела фоноскопических экспертиз Экспертно-криминалистической службы МВД (во должность - прямо трижды эксперт!) это было в общем-то совсем неплохое прозвище. Все-таки работа необычная: весь день сидеть в наушниках и слушать чьи-то аудиозаписи, чтобы потом доказать, преступнику принадлежал голос или нет.

Да только прозвище появилось вовсе не от нежданно прорезавшегося острого слуха (он и так считался у Евсеева острым), а оттого, что в конце февраля он отморозил левое ухо. Правое почему-то не поддержало своего близнеца, и за два часа поцелуев на морозе у подъезда его девушки пришлось расплачиваться одному левому. Сначала оно стало белым, потом сизо-синим, а затем таким пунцовым, что от него можно было прикуривать. Двое суток Евсеев протемпературил, одновременно спасая драгоценное ухо всеми известными медицинскими и народными способами, и оно ответило благодарностью, так и не отвалившись от его глупой головы. Только теперь у него появилась странная особенность: ухо чувствовало приближение холодного и даже просто прохладного воздуха за трое-четверо суток. Сначала Евсеев ощущал легкое покалывание в мочке, а где-то за сутки до прихода свежих воздушных масс в центр европейской равнины иголки вспарывали уже все ухо. Было неприятно, но интересно. Дважды Евсеев, прослушав неточный прогноз по телеку, спорил на бутылку водки, что все будет не так, как обещали во "Времени", дважды выигрывал, и спорить с ним перестали.

- Жара-то еще долго продлится? - обмахиваясь газеткой, спросила у Евсеева полненькая Ниночка, просто эксперт и тайно влюбленная в него девица тридцати с небольшим лет.

- Чего? - отлепил он от правого уха черное блюдце гарнитуры.

- Жара, говорю, когда кончится?

Евсеев вслушался в свои ощущения. Ухо молчало, как студент-двоешник на экзамене.

- Не скоро. В ближайшие три дня продолжай потеть, - радостно сообщил он и утеплил правый бок головы наушником.

- Ужас какой-то! - возмутилась Ниночка.

В узкой комнате-пенале, собственно, и составлявшей отдел, она сидала самой крайней к окну. Остальные - вдоль стола, за мониторами по мере удаления от доменной печи, дышащей с улицы, чувствовали себя покомфортнее. Особенно старший эксперт Евсеев, сидящий крайним.

- Так невозможно работать!

Она пнула от себя клавиатуру, бросила на нее наушники, прогрохотала стулом со звуком лесопилки и, тяжело шлепая, вышла из комнаты.

- Ухо, чайник закипел! - напомнил сосед Евсеева справа, тоже старший эксперт, но пока лишь старлей милиции, высокий парень с вечно нестриженой хиппежной шевелюрой.

- Ага, я щас, - отозвался Евсеев.

Он и сам уже слышал недовольный гул чайника, но въевшаяся в кровь привычка - не бросать работу на полпути - не отпускала его от монитора. А на его выгнутом четырнадцатидюймовом экране под длинной, похожей на обглоданный скелет селедки, сигналограммой наконец-то высветились цифры 139,80. Это был измеренный в герцах средний тон голоса, который он с утра начал анализировать. Ниже новой цифры стояли еще две другие: 121.00 154.00.

Это теми же герцами измеренные периоды основного тона. Голос превращался в цифры. Звук становился числом. Впервые узнав о таких метаморфозах в школе, Олег Евсеев ощутил душевный трепет. Он оказался настолько сильным, что привел его в военное училище связи, а уже оттуда - в отдел фоноскопических экспертиз в огромное здание на тихой улице Расплетина. Трепет со временем ушел, интерес остался, хотя и он понемногу стирался о монотонные будни "слухача". Пленок на анализ поступало все больше, бандитский мат-перемат в них становился все изощреннее, и Евсеев иногда с жалостью поглядывал на Ниночку, которой приходилось ежедневно по нескольку часов подряд выслушивать грязную ругань.

- Ухо, скоро чайник развалится! - напомнил сосед.

- Иду-иду!

Евсеев отлепил наушники, аккуратно положил их рядом с черной декой "Сони" и, потягиваясь в пояснице, прошел в угол к пузатому электрическому страдальцу. Штепсель выскользнул из розетки и сразу успокоил чайник. Евсеев наполнил почти до краев свою испятнанную заваркой пол-литровую чашку, утопил в парящей воде чайный пакетик "Липтона" и бросил взгляд на монитор Ниночки.

На нем под селедочным скелетом сигналограммы чернели цифры

- 139,80. "Ого, как у меня!" - мысленно удивился Евсеев.

Ниже красовались периоды основного тона: 121.00 - 154.00.

- Олежек, ну ты можешь забрать к себе этот чайник?

взмолилась вошедшая в комнату Ниночка. - С улицы жжет, со

спины жжет...

- Ты какое слово анализируешь? - посмотрел ей в глаза

Евсеев.

- Я-а?..

Лицо Олега оказалось так близко, что у Ниночки закружилась голова. Она бы отдала, отморозила, отрезала оба своих уха только за то, чтобы Евсеев целовался с нею, а не с той девчонкой, что звонит ему по три раза в день.

- Ну не я же... - удивился Евсеев.

- Слово? - она перевела глаза на экран и еле вспомнила.

Да я только начала. Кажется, "Алло"... Обычная ерунда...

- И у меня "Алло"! - радостно разгладил единственную

морщину на лбу Евсеев.

- Ухо, не ори! - попросил сосед. - У меня на пленке

разговор зашумленный.

- Смотри! - за руку привел Евсеев Ниночку к своему

монитору.

Он еще никогда не касался ее, и Ниночка впервые в своей жизни услышала, что у нее есть сердце. Оно подпрыгнуло в груди и замолотило с такой скоростью, словно хотело, чтобы Ниночка навеки запомнила эту минуту.

- Средний тон - один в один! Периоды основного тона - тоже!

- Чего ты орешь, Ухо?! - сорвал гарнитуру с головы сосед. - Если надо, иди в коридор митингуй.

- Давай проверим форманты на звук "а"? - попросил Евсеев Ниночку.

Она готова была проверить что угодно. Даже если бы сейчас Евсеев попросил самое ценное, что у нее есть, она бы с радостью отдала. С легкостью балерины она упорхнула к своему компьютеру.

- Ну что? - спросил он.

Сосед вышел, громко хлопнув дверью. Они остались вдвоем. Пальцы Ниночки никак не попадали по клавишам: то "Shift" вместо "Enter", то курсор летел не вверх, а вниз.

- Вошла?

- Вошла, - еле слышно ответила она.

- Сколько по первой форманте?

- Шестьсот восемьдесят и тридцать три сотых.

- Круто! На три сотых разница. Всего на три сотых. А что по второй?

- Тыча... извини, тысяча сто шесть и девяносто девять

сотых.

- Один в один!

- Серьезно?

Только теперь Ниночка поняла, что они анализируют один и тот же голос. Она взяла со стола сопроводиловку к ее кассетам. В левом верхнем углу красовался штамп Генпрокуратуры.

- У тебя чей голос? - приятно дохнул в щеку подошедший к ней Евсеев.

- Тер...террориста, - с трудом ответила она и потянула сбившуюся юбку на колени. - Ну, что на инкассатора напали и потом заложников взяли... Они еще это... бежали по трубам. Помнишь, в газетах недавно писали?

Она так и не смогла повернуть к нему свое пылающее лицо.

- А у меня по запросу из Главной военной прокуратуры, - удивился он. Там какой-то морской офицер по пьянке выбросился из окна кабинета. У него был доступ к серьезным секретным документам. Они, видно, и заволновались.

- Так это голос офицера? - удивилась Ниночка и все-таки повернула лицо.

- Нет, не офицера... Вообще-то, он тоже есть на пленке. Но

в анализе у меня был голос его собеседника.

- Нужно до... доложить, - предложила Ниночка.

Его губы были так близко, что, если бы еще секунда, она бы сама поцеловала их. Но губы уплыли.

- Подожди, - остановил он ее. - Давай хотя бы аудитивный анализ по полной форме проведем. Ну, и чуть-чуть акустического...

- Ладно, - согласилась она.

Поцелуй откладывался.


Содержание:
 0  вы читаете: Страх : Игорь Христофоров    



 




sitemap