Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Хакер и Маргарита : Петр Северцев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Расследование, которое ведут частный сыщик Валерий Мареев и его верный компьютер, сталкивает их с руководством процветающей коммерческой организации «Марат». Но главной фигурой в этом непростом деле оказывается некая Маргарита Акаева - в прошлом столичная журналитска, а ныне продавщица, мстящая за свою поруганную честь и изломанную судьбу

– Молодой человек! Войдите же в мое отчаянное положение! Поверьте, что обратиться к вам меня заставила крайняя необходимость! – Мой поздний гость даже слегка подпрыгнул на стуле от волнения и вцепился своими толстенькими пальцами в скатерть.

– Чашка, – показал я глазами на исходящий струйками пара кипяток, который гость рисковал опрокинуть себе на брюки.

Вряд ли в его возрасте он намеревался обзаводиться детьми, но я счел должным предупредить посетителя о грозящей опасности.

– Что-то? – переспросил он и, все же потянув на себя край скатерти, смахнул чашку со стола, ловко отпрыгнув от расплескавшегося чая.

Я обреченно поплелся за тряпкой в прихожую. Когда я вернулся, гость пытался навести порядок по-своему – вытирать веселый ручеек на скатерти, устремившийся к краю стола и мелким водопадиком низвергающийся на пол, своим носовым платком.

– Пардон, пардон, – бормотал он, приплясывая возле стола, пока я устранял последствия его неосторожности. – какая досадная неловкость... наверное, чашечку можно склеить...

– Еще чего, – хмуро пробурчал я, усаживаясь на свое место напротив визитера.

– Так вы возьметесь за мое дело? – с надеждой вопросил посетитель, пытаясь украдкой заглянуть мне в глаза, словно собака, ждущая кусочек сахара.

Я тяжело вздохнул.

– Давайте еще раз, с самого начала и поподробнее, – предложил я, уже понимая, что мне никуда не деться. В конце концов, положение обязывает.

Если говорить честно, браться за предложенное дело мне вовсе не хотелось. Нет-нет, отнюдь из-за лени, – этого недостатка за мной, вроде, не водится. Тут все было гораздо тоньше.

Дмитрий Викторович Лалаев, – так представился толстячок, работал в фирме «Марат», располагавшейся в двух кварталах от моего дома.

Я как раз проходил мимо центрального офиса сего заведения, возвращаясь домой из компьютерного супермаркета с обновкой для Приятеля – прикупил на пробу плоский монитор за пять тысяч марок. Возле двери своей квартиры я застал топтавшегося на крыльце визитера, который настойчиво давил на кнопку звонка, словно пытаясь таким магическим действием материализовать хоязина, явно отсуствовавшего внутри помещения.

Можно сказать, что эта операция удалась – когда я добрел до крыльца, толстячок нажимал кнопку в седьмой, по моим подсчетам, раз.

– Вы не подскажете, – обернулся он ко мне, – где я могу увидеть...

– Здесь и уже, – ответил я, доставая из кармана связку ключей.

– Что вы имеете в виду? – озабоченно поинтересовался гость.

– Можете увидеть здесь и уже видите, – ответил я без особого энтузиазма.

– Ах, так вы и есть тот самый Валерий Мареев?! – обрадованно всплеснул руками толстячок. – Знаете, а я ведь к вам!

– Я уже догадался, – заверил я его. – Может вы пройдете или предпочитаете рассказывать мне о своих проблемах на пороге?

К этому времени я уже открыл дверь и ожидал, пока гость перестанет размахивать руками и исторгать из себя восторженные звуки.

– Да-да, конечно, – тут же споткнулся он о порог, потом едва не сшиб плечом стоячую вешалку и, уже пройдя внутрь помещения, попытался проникнуть прямиком в сортир, перепутав двери.

– Вам сюда, – аккуратно, но твердо придал я его телу нужное направление, слегка подтолкнув за локоть в сторону кухни.

Чтобы немного успокоить гостя, я напузырил ему чаю с валерианой. Лалаев немного расслабился и смог более-менее внятно изложить мне суть дела.

Дмитрий Викторович работал кадровиком в фирме «Марат». Уже одно это обстоятельство меня настораживало. Нет-нет, вы не подумайте чего такого.

На сегодняшний день «Марат» был весьма крупным концерном, подкармливал администрацию и давным-давно имел собственное производство – от строительного до нефтяного. Канули в далекое прошлое времена, когда «Марат» – кстати, сугубо татарская фирма, на начальных порах жестко ориентированная по национальному признаку, – имел сомнительную репутацию и многие бизнесмены даже держали пари: какой срок фирма сможет просуществовать. Оказалось, что сами эти бизнесмены очутились кто где, от тюрьмы до знойного Кипра, а «Марат» продолжал благоденствовать.

Во всяком случае, если здесь уместно применить заокеанские аналогии, фирма на данном этапе развития находилась на уровне третьей части «Крестного отца», – капиталы были вполне легальными, имидж достаточно солидным, перспективы потрясающие.

Уровень респектабельности как бы выплеснулся на улицу – не так давно был произведен капитальный ремонт фасадов зданий, занимаемых «Маратом» в центре города. Два с лишним квартала по обе стороны от головного офиса сияли светлой покраской и радовали глаз прохожих изящными лепными украшениями – «Марат» методично и планомерно скупал помещения, расположенные рядом и заполнял их разнообразными магазинами и конторами.

Честно говоря, я бы не возражал, если бы «новые татары» прикупили и мою жилплощадь, выделив мне адекватный метраж. Несмотря на добрых соседей и центр города, мне порядком поднадоели алкаши, использующие нашу подворотню как бесплатный туалет и шпана, периодически уродующая колеса моего «жигуленка».

Но, тем не менее, заниматься делом, связанным с «Маратом» мне не очень-то хотелось. Уж больно крутые нравы царили в этой фирме, так, во всяком случае, поговаривали в народе. А когда я выяснил, что мне придется расследовать дело Лалаева, работника вышеупомянутой фирмы, да еще таким образом, чтобы об этом не узнало его начальство, я окончательно упал духом.

– Лично сам директор попросил меня отобрать подходящую кандидатуру для вакансии завсектором в новом предприятии, которое открывается в помещении бывшего цветочного магазина, – озабоченно поведал мне Лалаев. – Ну, я взял домой несколько личных дел для того, чтобы изучить их в пятницу вечером и...

Дмитрий Викторович беспомощно посмотрел на меня. Казалось, что он готов вот-вот разрыдаться. Толстые губы моего клиента подрагивали, а редкие брови сошлись домиком на переносице. Сейчас он был похож на несправедливо обиженного английского бульдога.

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрил я его. – Я не же начальство, не съем...

– В общем, – со вздохом констатировал Дмитрий Викторович, – во всем виновата жена.

– Чья жена?

– Моя, разумеется, чтоб ее приподняло да шлепнуло! – быстро ответил Лалаев. – Приспичило ей, видите ли, одеяла на дачу переть!

– Подождите, какие еще одеяла? – недоуменно спросил я. – При чем тут дача?

– Как при чем! – взвился взволнованный Дмитрий Викторович. – Да пропади она пропадом, эта развалюха! Я сам ее завтра же подожгу с четырех концов! Я эту Римму Павловну на улицу вышвырну! Своими руками! Сначала меня вышвырнут, а потом я ее...

– Римма Павловна – это ваша супруга? – уточнил я, прерывая поток угроз.

– Ну да, состоим в законном браке уже двенадцать лет, – подтвердил Лалаев. – И, знаете, за все это время она ни разу мне...

– Это не интересно, – снова укоротил я его. – Давайте вернемся к делу. Вернее, к личным делам. Как я понимаю, вы их потеряли?

– Что вы! – прижал руки к груди посетитель. – Разве бы я мог! Посудите сами, пять лет беспорочной работы, две благодарности от начальства...

– Тогда в чем проблема? – начал терять я терпение. – Чего вы от меня хотите?

– Их украли! – исторг из себя зловещий шепот Дмитрий Викторович. – Похитили, воспользовавшись моим беспомощным состоянием.

Ага, вот уже кое что и потихоньку проясняется. За двадцать минут беседы мы смогли выяснить то, с чего надо было ее начать.

Не ввести ли мне новый порядок: каждый посетитель в письменном виде подает мне задание. Причем, на заранее загоовленном бланке, где бы значилось ФИО, суть дела, краткое описание событий и цель визита. А тогда уже можно было бы переходить и к личной беседе.

Впрочем, ни фига из этого не выйдет. Народ начнет писать «помогите» да «спасите», а самый смак, конкретика, все равно останется на личную встречу. Придется действовать по старинке.

– А как вы впали в это самое... беспомощное состояние? – тактично поинтересовался я.

– Одурманили, – сокрушенно признался Лалаев. – Самым ужасным образом.

Ему явно было неловко говорить, как все происходило на самом деле и он ожидал от меня наводящих вопросов. Что ж, пойдем навстречу клиенту.

– Кто? Чем? Где? И как? – загнул я четыре пальца на ладони.

– Злодей, – в свою очередь стал загибать пальцы Дмитрий Викторович, – наркотиком, на вокзале... э-э... то есть, в ресторации...

– Вы что, с ним пили? – поморщился я. – Боже, как это банально.

– Грешен, не удержался, – виновато пролепетал Лалаев. – Но, поверьте мне, буквально сто грамм. Или сто пятьдесят. Ни каплей больше.

Черта с два это наркотик! Много чести, Дмитрий Викторович!

Наверняка в налитую водку был подмешан банальный клофелин. Впрочем, если вы поймали с него наркотические видения и был хороший «приход», вам можно только позавидовать, это мало кому удается.

– Понимаете ли, до моего поезда оставалось еще целых пятнадцать минут, а душа чего-то хотела, какого-то маленького праздника, – объяснял свою опрометчивость Лалаев. – Я стоял на платформе с дипломатом, в котором лежали папки с личными делами и огромным баулом, куда я упихал два одеяла. Римма Павловна ждала меня на даче и... и не дождалась. Ни меня, ни одеял.

– Бедная ваша супруга, – посочувствовал я от всего сердца.

– И, знаете, что она мне сказала, когда мы встретились после всего? – с печалью посмотрел на меня Дмитрий Викторович. – Она сказала: «По твоей милости мы чуть не замерзли в эту ночь». И все. Ни слова сочувствия. А ведь я едва не отправился на тот свет. Представляете, какая черствость?! И это после стольких лет...

– Представляю, – остановил я его жестом ладони, – вы лучше опишите мне этого человека, который одурманил вас на вокзале.

Рассказанная мне история оказалась вовсе не из ряда вон выходящей, а была проста как мир. К сожалению, подобные случаи сейчас не редкость.

Ехавший на дачу Дмитрий Викторович стоял на перроне с дипломатом в одной руке и баулом с одеялами в другой. Какой-то мужик невзрачного вида в черной майке с надписью «Рита» попросил его помочь разобраться в расписании – очки, мол, забыл. Лалаев помог ему разобраться в прибытии и отправлении пригородных поездов, – расписание действительно, было напечатано очень мелкими строчками. После этого господа пассажиры разговорились и, слово за слово, оказались в пристанционом буфете.

Лалаев, судя по рубиновым прожилкам на его и без того помидорного цвета носу, был не дурак выпить. Но всего одна рюмка «брынцаловки» оказалась для него роковой. Очнулся он в реанимации, без баула и без дипломата. Нового его знакомца, понятно, след простыл.

– Я сначала грешил на овощной салатик, – с наивной попыткой оправдаться, говорил Лалаев, – уж больно мне подозрительным он показался. Но врачи сказали, что все гораздо серьезнее...

Когда Дмитрий Викторович пришел в себя, его «обрадовали» известием о пропаже вещей и от души посочувствовали. Впрочем, Лалаев, по словам врачей, еще легко отделался: больное сердце плюс возраст, плюс общее состояние его расшатанного организма...

В милицию Дмитрий Викторович решил не заявлять. Это положило бы немедленный конец его карьере, причем, только в самом лучшем случае.

– Мне ведь до пенсии осталось три года, – умоляюще глядя на меня, говорил Дмитрий Викторович. – И потом, я боюсь, что меня накажут.

– По башке, что ли, дадут? – спросил я, глядя на его залысины.

– Нет, что вы, Валера, – отмахнулся Лалаев. – Не в том смысле... Просто, наше начальство стало в последнее время каким-то чересчур уж подозрительным. И, если я, так сказать, сдамся, то начнется такое, что упаси Господь. В смысле, Аллах.

– А что начнется-то?

– Ну, наверняка подумают, что это какие-то интриги, и я буду расхлебывать эту кашу несколько месяцев. Вот, между прочим, недавно у нас счетчик на ксероксе в директорском кабинете показывал цифру, на десять позиций превышающую сделанное количество копий. Господи, какой тогда был содом во всех подразделениях!

Лалаев прикрыл глаза рукой, вспоминая подробности скандала.

– Часами сидели, закрывшись в кабинете – директор, коммерческий и бухгалтер, гадали, чьи это козни, кто шпион и так далее. А в результате оказалось, что это секретарша решила себе восточный гороскоп скопировать. Ее, понятно, уволили, предварительно оштрафовав. Ну, и еще потом пару раз напоминали. А так, начальство у нас хорошее, душевное, две благодарности...

Я немедленно выключил естественный звуковой анализатор, – то бишь, не стал воспринимать замутившийся помехами поток речи Дмитрий Викторовича и углубился в размышления. В последнее время я часто ловлю себя на том, что применяю по отношению к своей бренной плоти термины, скорее приличные для компа или копира.

– Поверьте, я не остановлюсь перед расходами, – на этих словах я включился. Лалаев вытирал пот со лба и с надеждой глядел на меня.

– Давайте попробуем обсудить этот вопрос поконкрентнее, – предложил я. – Значит, так. В мою задачу входит вернуть вам утраченный дипломат с личными делами, я вас правильно понял?

Лалаев радостно закивал.

– А этот гад – черт с ним. Не надо его... это... ну, вы поняли. Рано или поздно судьба, то есть, Всевышний накажет мерзавца, – великодушно помиловал Лалаев своего собутыльника.

Я только покачал головой. Превратное, однако, понятие у народа о частных детективах.

– Так вот, господин Лалаев, я берусь выполнить эту работу за пять дней, – на всякий случай я дал себе небольшую фору.

– Что вы! Что вы, голубчик! – затрепетал Дмитрий Викторович. – Сегодня у нас воскресенье, завтра, даст Бог, скажусь занятым отчетом, а уж во вторник, самое позднее в среду – все, кранты. Вынь да положь! Нет уж, вы напрягитесь как-нибудь, а я со своей стороны в долгу не останусь. Во вторник вечером дела должны быть у меня. Тем паче, что я их обязан хотя бы пролистать...

– За срочность я беру надбавку, таково правило, – твердо сказал я. – Итого получается: сотня баксов суточных плюс семьсот за конечный результат. В общем, выходит ровно штука.

– Постойте-постойте, откуда же штука? – задумался Лалаев. – Семьсот плюс два дня работы – понедельник и вторник – это выходит девятьсот.

– Вы, Дмитрий Викторович, не потрудились посчитать сегодняшний день, – ласково поправил я его. – У нашего брата выходнях не бывает.

Короче, мы сторговались.

– Все равно это выходит дешевле, чем... если... нет, даже говорить об этом не хочу, – махнул рукой Дмитрий Викторович и отслюнявил мне три сотни зеленых старого еще образца.

«Два старых одеяла – не слишком большой улов, – резонно решил я. – Этот парень с клофелином в кармане наверняка был разочарован, раскрыв лалаевский баул. Интересно, а что он ожидал там увидеть?»

«Дипломат», конечно, привлекал внимание злоумышленника гораздо больше. Но и тут его ждало разочарование. Кроме папок с личными делами в нем не было ничего онтересного – ни денег, ни документов.

«Что бы я сделал, попади ко мне в руки такой улов? – рассуждал я. – Наверняка, постарался бы избавиться от ненужных бумаг. Выкинул бы на помойку? Сжег? Толкнул бы одеяла на рынке?»

Впрочем, чего же это я напрягаюсь? Моя компетенция – это ноги. А голова у меня помещается в другом месте. Метрах в десяти от кухни.

Преодолев это расстояние, я вошел в свою каморку и плотно запер дверь.

На массивном столе стоял мой виртуальный мозг, отдельный и прекрасный. Зрелище не для посторонних глаз, сами понимаете. Я и правда подчас не заботился о некоторых мыслительных операциях, зная, что он проделает это гораздо лучше меня. В конце концов, именно для этого он и был предназначен, вызван к жизни и именно для этого я трачу на апгрейд своего Приятеля почти все гонорары.

Приятель (он же Пентиум) заменял мне не только голову, но и, как это ни дико прозвучит, друзей. Мне, действительно было интересней беседовать с машиной и, как и положено друзьям, мы говорили премущественно о работе, причем о работе конкретной.

Что же касается наиболее общих, так сказать, философских вопросов, то я решил их еще в ранней юности и теперь они сводились лишь к уточнению некоторых формулировок. Да и смешно было бы спрашивать у Приятеля в чем, скажем, по его мнению, смысл жизни или обмениваться с ним мнениями о первичности духа либо материи.

Впрочем, если дать Приятелю такое задание, то он займется и подобным вопросом. Но на это, наверняка уйдет куча времени.

Я даже на минуту представил себе, как Приятель станет рыскать по сетям, навещать солидные философские сайты, делать запросы в электронных конференциях, просматривать соответствующие статьи в разннобразных версиях энциклопедических словарей...

Кстати, Большую Советскую Энциклопедию я собственноручно заносил в память Приятеля (тогда еще безымянного), пока работал в «ящике» над секретной программой, предназначенной непосредственно для Конторы Глубинного Бурения. Но жизнь повернулась иначе и я остался единоличным владельцем всех своих наработок.

А если учесть, что кроме компьютеров моей страстью всегда было чтение детективной литературы, то вывод напрашивался сам собой. Смешно вспоминать: до меня тогда не сразу дошло, что это судьба.

Простейшее сопоставление: человек очень любит читать детективную литературу и разработал программу, предназначенную для следственной работы. Конечно, он должен соединить теорию с практикой и стать... частным детективом. Когда я это понял, то просто подпрыгнул на месте. Кажется, именно в тот раз я почувствовал, что такое состояние просветления, о котором говорят индийцы.

Ведь в память Приятеля были помещены тысячи дел – как реальных, так и сюжетов подавляющего большинства произведений соответствующего жанра. Плюс необходимые сведения по истории и юриспруденции. Плюс (и какой плюс!) – возможность аналитического мышления.

Самым большим плюсом, разумеется, стал Интернет. Приятель сразу «поднялся» на несколько порядков и уже мог без моей подсказки ежедневно наращивать свой интеллектуальный потенциал самостоятельно, черпая практически любую информацию полными горстями.

Вот и сейчас я рассчитывал на то, что Приятель, проанализировав данные, которые я ему сообщу, задаст мне схему действий.

Иногда это было нечто очень простое, банальное и само собой разумеющееся. Но подчас у меня удивленно вскидывались брови, когда я видел на экране монитора такие предписания, которые ну никак не укладывались в границы человеческой логики.

Но в этом вся и соль. Человек мыслит, скажем, на n ходов вперед, а Приятель на n+1. И поэтому, когда здравый смысл велит мне, скажем, пойти наиболее простым путем, Приятель может предложить что-нибудь этакое. Скажем, отправит тебя на Мальдивы или Маврикий. Причем, не только в переносном смысле.

И почти всегда оказывается прав, как я ни старался уловить его на ошибке.

Разумеется, я мог бы встать на дыбы и потребовать от Приятеля объяснений, и он бы не замедлил их дать. Однажды я так и сделал.

Ровно двенадцать с половиной часов я потратил на изучение хода его электронной мысли. Приятель затратил на эти операции от силы минут сорок, я же – весь рабочий день на дурацкую ревизию. Наконец, опухнув от трудоемкой проверки, я завис и вынужден был признать его правоту и с тех пор зарекся «качать права». Пусть лучше Приятель качает информацию и наставляет меня на путь истинный. В смысле – куда идти и что делать.

Я предпочел набить информацию на клаве, чем пользоватьсяв этот вечер звуковым анализатором. Конечно, приятнее общаться с голоса, конечно, Приятель изучил мой тембр и не спутает его ни с чьим другим (однажды он выдал мне графическое изображение моего голоса и несколько таблиц, в которых были тщательнейшим образом расписаны его параметры; с его стороны это был своего рода приятный сюрприз, потому что я не просил об этом Приятеля). Но мне не хотелось засорять аудиоканал – за окном гостиной раздавались пьяные вопли, доносящиеся с улицы и проникавшие даже в каморку, хотя она и была глухой комнатой.

– Я король, а вы все – говно! – орал какой-то наклюкавшийся вдрызг грузчик.

Кричал он очень громко, одну и ту же фразу, но с промежутком минуты в две. Наверное, набирал воздуху в легкие, готовясь к новому воплю.

Это продолжалось уже полтора часа. Редкие прохожие реагировали на это заявление по-разному, большей частью хохотали. Но вот уже несколько минут до моего слуха доносился напряженный диалог:

– Я король, а вы все – говно! – в очередной раз провозгласил алкаш.

– А ну-ка п-повтори, что ты сказал! – требовал возмущенный голос.

Его владелец, судя по затрудненному произношению, был еще пьянее грузчика.

– Я король, а вы все – говно! – вновь раздавалось через отмеренный промежуток уже знакомое мне до боли восклицание.

– Что?! Что ты сказал, сука?! А ну-ка повтори! Повтори, мать твою?! – негодовал задыхающийся в исступлении оппонент.

Сто двадцать секунд полной тишины и все начинается сначала.

Чтобы не заставлять Приятеля разбираться в наших бытовых проблемах, королях и говнах, я и решил на этот раз обойтись без звукового анализатора.

Быстро настучав на клаве нужную информацию, я сразу же запросил анализ, примерный расклад по мотивам и схему действий.

Пока Приятель думал, – а производил он эту основную операцию тщательно и не торопясь, я сбегал на кухню и сварил кофе. Когда я уже погасил распростертый венчик синего газа под туркой и отстаивал «арабику», из каморки послышался негромкий зуммер.

«Неужели так быстро?» – удивился я, отставил кофе в сторону и ринулся к Приятелю.

Никогда не знаешь, сколько времени потребуется ему для обработки данных. Временами мне казалось, что Приятель слишком уж серьезно подходит к своим обязанностям. От заката до рассвета он может биться над проблемой и лишь под утро выдавать мне необходимый набор данных. А иногда хватает и получаса.

Что у нас на этот раз?

– ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ: ПОСЕЩЕНИЕ ВОКЗАЛА. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАТИТЬ НА ЖЕНЩИНУ С УРОДЛИВЫМ ЛИЦОМ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ТАТАРКА.

– Вот как? – сказал я вслух. – А если немного поконкретнее?

– ОСНОВНОЙ БЛОК ИНФОРМАЦИИ ОЖИДАЕТСЯ В ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ЧАСОВ,

– сообщил мне Приятель и углубился в сложные изыскания внутри своих недр.

Вокзал так вокзал.

Заперев каморку с Приятелем и быстро выхлебав кофе прямо из турки, я хлопнул дверью и быстро пошел по направлению к троллейбуснй остановке. Машину решил не брать – дольше искать свободное место, чтобы пристроить тачку, да и денег жалко на оплату парковки.

Продолговатая коробка из бетона и стекла, отстроенная несколько лет назад взамен старого, ветхого, но милого вокзальчика, встретила меня кучей народа перед центральным входом и усиленным кордоном милиции. Стражи порядка вежливо, но непреклонно советовали зазевавшимся прохожим не задерживаться. Десятки пассажиров, привычные уже ко всему, расположились со своими баулами возле здания почты, смешавшись с какими-то южными беженцами, традиционно оккупировавшими эту площадку.

«Наверняка снова бомба, – подумал я. – Вернее, сообщение о бомбе по телефону».

Некто решил развлечься, набрал номер и быстро произнес какую-нибудь хрень о заложенном зарядном устройстве. А потом вернулся к своему столику с недопитой водкой и с хохотом рассказывал приятелям, как он здорово прикололся. А, может быть, какой-нибудь романтический юноша решил помешать своей девушке уехать навсегда.

Впрочем, не исключено, что информация о готовящихся взрывах исходит именно из тех структур, которые обязаны пресекать подобные действия.

Смысл, спросите вы? Для ответа на этот вопрос нужно попытаться возвыситься над обыденной точкой зрения и попробовать взглянуть на ситуацию с высоты государственных интересов.

Во-первых, проверка боеготовности, нечто вроде учебной тревоги. Во-вторых, соответствующие подразделения доказывают, что они хлеб едят не даром и в нужную минуту могут быстро и профессионально сделать свое дело. В данном случае – оцепить вокзал и, произведя проверку, обнаружить, что бомбы нет. И так далее.

А если предположить, что более-менее регулярные звонки о бомбе – все же инициатива граждан, а не властных структур, то, в таком случае, это замечательный способ отвлечь внимание. Если звонить каждый день и указывать, что бомба лежит на вокзале, рано или поздно на такую информацию просто перестанут реагировать.

И вот тогда...

– Пардон, – автоматически извинился я, толкнув плечом встречного. И, разглядев его, уже совсем машинально добавил, – мадам...

Эта как бы французская сгороговорка – пардон, мадам – наверняка вошла в наш современный речевой обиход еще с тех – блаженных – имперских времен и, несмотря на некоторую отчетливую пошловатость, все же хранила в себе изысканное очарование.

Даже не обернувшись в мою сторону, женщина прошла мимо. Слово «мадам» подходило к ней ровно столько же, как участие в жестких порнофильмах нашему премьер-министру или прозрачная батистовая блузочка от Кардена – страдающей слоновой болезнью бабульке.

Физическое уродство вызывает в нас порой противоречивые чувства – с одной стороны, естественную жалость, а порой и содрогание; с другой – стремление никак не обнаружить своей реакции на увиденное: ведь это может обидеть человека. Недаром же и в Америке общественность в вопросе об инвалидах подобным же образом балансирует между попечением больных членов общества и, в то же время, настаивает на полном равноправии.

Но мы – не в Америке. И этой несчастной женщине явно не повезло. Такие на редкость страшные лица специально выдумывают команды крутых профессионалов, работающих над фильмами ужасов.

Помимо недавних увечий – фингала под правым глазом и на левой скуле, разбитой губы и кровоточащего шрама на подбородке – физиономия этой женщины достаточно претерпела и ранее.

Ее нос был свернут на сторону, как у заправского боксера-профессионала, левое веко наполовину отсутствовало, передние зубы сохранили только два клыка, а подобородок был разделен надвое глубокой рваной раной. Плюс вмятина на виске. Плюс фиолоетово-красная пузыристая кожа на затылке – волос там не было.

Наконец, когда женщина повернула голову, переходя дорогу, я обнаружил, вдобавок ко всему, что у нее только одно ухо.

Если Приятель имел в виду эту женщину, то она передо мной. Стараясь не выделяться из толпы, я перешел дорогу и устремился за ней во двор стоявшего неподалеку дома. Пройдя немного вперед, она поздоровалась с пенсионером, тупо сидевшим на полуразрушенной лавочке перед засранным парадным привокзальной пятиэтажки.

Дальнейший маршрут загадочной незнакомки пролегал вдоль покосившихся строений барачного типа. Женщина брела очень медленно, не оглядывась, изредка что-то бормоча себе под нос. Она миновала почти все строения и вошла в здание, стоявшее последним в ряду приземистых построек и через минуту в окнах зажегся свет.

Немного постояв перед домом, я примерил на глаз расположение комнат. Вот свет загорелся в дальнем конце домика, (скорее всего, там находится кухня, – было слышно, как негромко верещал холодильник и раздавался шум воды), потом погас.

Я подошел к двери и громко постучал. Словно мне в ответ, погас свет и в комнате. Я постучал еще раз. Послышались шаги и детский голос, судя по тембру – мальчик, быстро проговорил:

– Приходите утром.

– Э-э... – начал я было придумывать какую-нибудь фразу, но раздалось шлепанье босых ног, затем плотно прикрыли дверь в коридор.

На следующий мой стук никто не отозвался. Что ж, утром так утром.

По дороге назад я обратил внимание на пенсионера, с которым поздоровалась незнакомка. Он продолжал так же смирно сидеть на лавочке, глядя прямо перед собой печальными мутными глазами.

– Что, батя, – подсел я рядом, – как тут у вас вообще, ничего? Я вот приезжий, хочу здесь на работу устроиться...

Дед демностративно поправил орденские планки на ветхом пиджаке и, смерив меня с головы до ног высокомерным взглядом, ответил:

– На работу... У вас молодых одна работа – красть и стрелять друг в дружку.

– Ну не скажи, – вынул я пачку сигарет и угостил собеседника, – всякое, конечно, бывает, но если можно не стрелять, то лучше не стрелять.

Пенсионер взял сигарету и заложил ее себе за ухо. Следующая отправилась за второе ухо, а уже третью дед ловко забросил себе в рот и ухарски прикурил от коробка спичек, орудуя одной рукой.

– Устраивается же как-то народ, – продолжал я свой туповатый монолог. – Вот, к примеру, баба тут живет неподалеку. Страшная, как мегера, а, вроде, тоже где-то вкалывает да бабки заколачивает.

– Ритка? – уточнил дед. – С рожей перепаханной? Точно, тут неподалеку торгует на лотке ногами мертвых куриц возле аптеки.

– Во-от, – утвердительно произнес я, – а ты говоришь: стрелять. Я тут ей должок нес, да что-то дверь никто не открывает. Пацан вроде у нее...

– Есть парнишка, – подтвердил дед. – Хороший, работящий. Хоть и татары они, да тоже люди. Помнится, в Крыму, еще в те времена...

Дальше последовал очень подробный рассказ о выселении крымских татар во время войны. Дед, как оказалось, принимал в этой акции непосредственное участие. Теперь он отчасти сомневался в ее правомерности, отчасти считал, что тогда эти действия были оправданы.

Свои соображения он высказывал мне сорок с лишним минут, очевидно, обрадованный неожиданному собеседнику. Я не мог даже вставить словечко в сплошной поток его речи и даже слегка обрадовался, когда стал накрапывать мелкий дождик – старик тотчас же засуетился и, не попрощавшись, юркнул в подъезд.

Значит, женщину зовут Маргарита. Марго... Любопытно, каким же образом на нее вышел Приятель, и какую загадочную роль эта торговка замороженными окорочками играет в истории похищения дипломата с личными делами сотрудников фирмы «Марат».

Стоп. «Марат» – татарская фирма. Маргарита – татарка. Какая здесь может быть связь?

Но, чем гадать, лучше предоставить проделать всю аналитическую работу Приятелю.

Я решил вернуться домой. Время, которое Приятель выговорил себе на работу, почти истекло и я мог быть уверен, что в каморке меня уже поджидает исчерпывающий анализ и план действий.

Смеркалось. Вокзал вновь был открыт для посетителей, бомбу, как и следовало ожидать, не обнаружили. Я проследовал вдоль фешенебельного здания и, когда поравнялся с платформой пригородных поездов, мое внимание привлек человек в майке, на которой была изображено в прыжке какое-то тигроподобное животное.

«Пума, – пронеслось у меня в мозгу, – конечно же Пума, какая к чертям Рита. Все так просто: Puma. Хочешь по-русски читай, хочешь – по английски».

Я усмехнулся про себя, вспомнив, как шутил с приятелями еще в институте.

Часы, мол, у меня крутые, заграничные, фирмы Pakema. Хотя это были самые что ни на есть отечественные марки «Ракета».

Мужик, которого я искал, даже судя только по его внешнему виду, был самым что ни на есть дурным лохом. С точки зрения нормального среднестатичстического преступника, разумеется.

Находиться на том же месте в той же одежде, использовать тот же самый прием – на такой рискованный поступок мог решиться только человек, мало что понимающий в этой жизни. Хотя, наверняка, с его точки зрения, дурными и глупыми лохами были все окружающие.

Я даже не стал удивляться. Преступники подчас бывают способны на самые загадочные действия. Помнится, когда я еще разрабатывал программу для Приятеля, среди уголовных дел, которые мне подбрасывали для пополнения базы данных попадались такие, что просто хоть заноси их в книгу рекордов Гиннеса по части идиотизма.

Например, некие граждане взламывают магазин и крадут оттуда два ящика дорогостоящего коньяка плюс выручку в кассе. Затем они направляются на хату, расположенную в пятидесяти метрах от ограбленного магазина, начинают пить этот коньяк, а бутылки выбрасывают в окно. Надо ли говорить, что они даже не успели прикончить первый ящик, как всю теплую компанию быстренько повязали.

Похоже, «клофелинщик», как я его окрестил, был из подобного же сорта уголовников. Его поведение было на редкость соответствующим его роду занятий. Мужик бродил по перрону, время от времени предлагая редким пассажирам помочь ему разобраться с расписанием.

После этого он что-то доверительно шептал, наклонившись к самому уху предполагаемой жертвы, очевидно, предлагал выпить где-нибудь неподалеку, но никто не клевал на эту наживку.

Я решил помочь этому типу и, остановившись неподалеку, изобразил скучающее ожидание.

Через десять минут возле меня оказался клофелинщик и спросил меня, не расслышал ли я объявление, только что переданное по динамику.

– На Плеханы со второго, – любезно пояснил я. – Нумерация с хвоста.

– А-а, значит не мой, – успокоенно произнес мужик. – С какого на Екатериновку отправляется, не в курсе? Может, с пересадкой быстрее?

– Вроде бы отсюда, но это еще через сорок минут, – ответил я, как бы случайно оглянувшись в сторону привокзального гадюшника.

– Может, того, – щелкнул себя по горлу мужик. – Скоротаем?

– А что? – пожал я плечами. – Почему бы и нет. Заодно и погреемся.

И вот, мы уже стоим, прислонившись к широкому подоконнику за шатким столиком кафе.

Перед нами возвышается бутылка местной водки и мерзкий овощной салатик, к которому с таким подозрением, – и, надо сказать, не без оснований, – отнесся Дмитрий Викторович Лалаев.

Пока мужик разливал водяру в пластмассовые стаканчики, я не спускал глаз с его рук.

Вроде, все чисто.

– Слышь-ка, браток, – толкнул он меня в бок, – я что-то не разгляжу, это пиво, вон там, слева, по четыре или по восемь?

Ага, вот оно.

Я не торопясь обернулся и, всмотревшись в ценник, дал ему время растворить в моем полистироловом стаканчике лекарство.

– По шесть, – ответил я. – У тебя что, со зрением проблемы?

– Во-во, – кивнул мужик. – Вредное производство. Хоть и надбавку платят, все равно болят. А денег все равно не хватает. Ну что, будем?

Он уже протянул руку к посуде, но я мгновенно опередил его и взял стаканчик, стоявший рядом с ним, а ему подвинул свой.

– Будем, – поднял я стаканчик, глядя ошарашенному моими дейставиями клофелинщику прямо в глаза. – Твое здоровье, земляк.

Такого он не ожидал. После минутной заминки он резко дернул локтем, опрокинув посуду. Ручеек водки весело побежал по клеенке.

Отчаянно ругнувшись, мужик прытко устремился якобы к прилавку в поисках тряпки, но я уже цепко ухватил его за рукав.

– Давай-ка ты не будешь так дергаться, – улыбнулся я. – Я ведь вовсе не собираюсь тебе бить морду или там чего похуже.

– Ты чего? – решил тот сыграть в дурочку. – Я что-то не врубился.

– Чего? – переспросил я. – Да то самое. Давно тут промышляешь?

– А-а, ты, значит, из этих... Проценты тебе сдельно или аккордно? – клофелинщик уже полез в карман, решив, что я банальный рэкетир.

Я решил его не разочаровывать. Пусть думает, как хочет, мне же лучше.

– Ни так, ни по другому, – заявил я. – Если договоримся, возьму вещами.

– Нет проблем, – искренне обрадовался мой собутыльник. – С какой частотой будем производить расчеты? Чем интересуетесь?

– Это исключительно однократная акция, – заверил его я. – Собственно, меня интересует всего одна вещь. Где портфель, который ты сделал в субботу? Помнишь мужика с баулом, в котором оказалось тряпье?

– Ох, не повезло мне в тот раз, – сокрушенно проговорил мужик. – Предсталяешь, баул с одеялами и чемоданчик с бумажками. И это – за вечер работы. Даже на минималку не тянет.

– Зато тянет на кое-что другое, – осадил я его. – Где чемоданчик?

– В надежном месте, – заверил меня отравитель. – Можем сходить прям сейчас.

– Ну так и пошли, – предложил я, – чего время зря терять?

– А это как же, – кивнул мужик на недопитую водку в бутылке. – Я ведь только в один стакан подсыпал. Чего ж добру пропадать?

По-хозяйски он заткнул горлышко туго свернутой бумажной салфеткой и бережно спрятал поллитровку во внутренний карман.

Мы отправились в привокзальный район, как раз в ту же самую местность, где проживала Марго. Клофелинщик предложил мне подождать его у барака, расположенного почти напротив дома татарки.

Я остался у входа и присел на лавочку в ожидании мужика с дипломатом.

Как я смог убедиться во время первого посещения этой местности, окна у домов выходили только на одну сторону, стены, обращенные к соседней улице, были глухими и не имели дверей. Так что я был вполне уверен, что мой новый знакомец никуда не денется.

И действительно, через минуту послышались шаги, – мужик спускался по лестнице, – и дверь подъезда слегка приоткрылась.

Но тут же снова захлопнулась. Неужели этот тип, увидев меня, испугался? Неужели он рассчитывал, что я его не дождусь?

Что за черт? Я же заметил носки его кедов и кусочек майки с пумой. Почему же он медлит? Нет, тут дело явно нечисто, пора вмешиваться.

Быстро подбежав к подъезду и рванув на себя дверь, я не смог удержаться на ногах под тяжестью тела. Клофелинщик упал прямо на меня, и мы вдвоем рухнули на газон, помяв чахлые красные гладиолусы.

Отшвырнув в сторону мужика в майке, я увидел, что из его широкой спины торчит кривой нож, а человек, прятавшийся в подъезде, со всех ног бежит прочь, держа в руках предназначавшуюся мне добычу – небольшой черный дипломат из кожезаменителя.

– Стой! – истошно завопил я во все горло, уже теряя из глаз черный кейс в руке убегающего убийцы. – Стой, мать твою...

Вскочив на ноги, я уже бросился вперед, как позади меня раздался точно такой же крик.

– Стой! Стой, мать твою!

«Эхо? – пронеслась в моем мозгу дурацкая мысль. – Откуда здесь эхо?»

И почему оно добавило:

– Стрелять буду!

Резонно рассудив, что лучше подчиниться приказу, чем быть подстреленным ни за что ни про что, я поднял руки и позволил себя обыскать.

На мои торопливые объяснения и указания – путем тыкания пальцем в сторону бежавшего преступника – милиционеры сначала не обратили ни малейшего внимания, а потом все же снарядили погоню.

Как и следовало ожидать, результат оказался нулевым, время было упущено.

Глядя в светлые пустые глаза застегивавшего мне наручники сержанта, я понял, что судьба, словно вредная программистка, решила занести в программу этого дня моей жизни дополнительные затруднения – впереди у меня несколько долгих часов объяснений, и это в лучшем случае. В худшем мне грозил срок за убийство.

Как это дельце умудрятся состряпать, я не знал, знал лишь, что если они этого захотят, то приложат все силы, чтобы посадить меня за решетку.

– Аслан! – рванулся я, что пума в прыжке, изображенная на майке клофелинщика, завидев среди ментов своего знакомого – соседа по двору.

Капитан Макаров как раз подъезжал к патрульной машине, собираясь принимать смену.

– Валерка? – удивился он. – Каким ветром тебя занесло в наши руки?

– Ох и недобрым, – ответил я, демонстрируя свои стянутые наручниками запястья.

– Снимите браслеты с товарища, – приказал Аслан сержанту.

– Но, товарищ капитан... – попытался возражать тот, видя, что мышь ускользает из ловушки. – Ведь налицо преступление Вот труп на газоне валяется, вот подозреваемый в убийстве...

– Это Валерка-то подозреваемый?! – разъярился Аслан. – Да я скорее поверю, что сам пришил этого типа! Исполняйте приказание, товарищ сержант и не рассуждайте, когда с вами говорит начальство.

...Я отделался всего тремя часами. Протокол был довольно скользким местом – я не мог выдавать своего клиента и лишь вкратце очертил ситуацию.

В моей версии она предстала следующим образом: мне было поручено выследить отравителя, и я это сделал, но неизвестный мне человек ликвидировал клофелинщика. В карманах убитого было обнаружено лекарство, на ноже не было моих отпечатков пальцев и, таким образом, мой рассказ был принят на веру.

Хотя я прекрасно понимал, что если бы не Аслан, то вряд ли бы я смог попасть к себе домой сегодня вечером. Мы были с Макаровым в хороших отношениях, нас сближали, кроме места проживания, общие для автомобилистов интересы и я частенько помогал Аслану во время его многочисленных экзаменов на курсах повышения квалификации.

Попав домой, я быстренько сбросил куртку, сполоснул руки и ринулся к Приятелю.

Тот завидев меня, а вернее, заслышав, разразился веселеньким зуммером.

При входе я нажимал миниатюрную кнопочку, очень хитро расположенную снаружи возле косяка; этот контакт давал Приятелю знать, что я пришел один и готов к работе. В противном случае Приятель погасил бы экран и притворился бы спящим. А если кто-то рискнул бы пробраться в святая святах этого дома – комнату, где стоял комп и попробовать врубить машину, то...

То хрен бы у него что получилось, во-первых. А во-вторых, злоумышленнику бы очень повезло, если бы он остался в живых.

Но это уже мои професиональные секреты, которые я не собираюсь раскрывать.

– Ну, что там у нас? – пробормотал я и подключил звуковой анализатор.

– ХАКЕР, ТЕБЕ ГОНЯТ ЛЕВАКА, – медленно произнес Приятель.

– Вот как? – заинтересовался я. – Уточни, пожалуйста, свои обвинения.

– ДМИТРИЙ ВИКТОРОВИЧ ЛАЛАЕВ НЕ РАБОТАЕТ И НЕ РАБОТАЛ КАДРОВИКОМ В «МАРАТЕ», – мерно падали слова. – ТВОЙ КЛИЕНТ – ПРОДАВЕЦ «ПЕПСИ» В ЗАКУТКЕ ПРЕДБАННИКА ГОЛОВНОГО ОФИСА ФИРМЫ.

Хм! «Закуток», «предбанник»... Приятель явно не упускает случая пополнить свой словарный запас. Наверняка рыскал по новым словарям.

– Ах, значит так? – обиделся я. – Ну нет уж, я с собой так шутить не позволю.

Не люблю, когда меня дурят! Ха, Лалаев решил чужими руками жар загребать! Вводить в заблуждение лучшего из частных детективов города! Хрен тебе, Дмитрий Викторович, а не «дипломат» с личными делами.

– Твои версии? – спросил я машину. – Служебные интриги? Или что-то другое?

– СТОПРОЦЕНТНЫЙ ШАНТАЖ, – немедленно отозвался Приятель. – ЧТО КАСАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКА, ОГРАБИВШЕГО ЛАЛАЕВА, ТО ЭТО ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО «КОЗЕЛ», МОШЕННИК КРАЙНЕ НИЗКОГО ПОШИБА.ИМЕЕТ ПЯТЬ СУДИМОСТЕЙ, НА СВОБОДЕ БОЛЬШЕ ПОЛУГОДА НЕ ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ. СКЛОНЕН К ПРИМИТИВНЫМ ДЕЙСТВИЯМ, ВЫШЕ ГОЛОВЫ НЕ ПРЫГНЕТ.

– Короче, подарок ментам, – заключил я. – Человеку ставку надо платить...

Когда под рукой есть такой кадр, вроде тупого клофелинщика, то раскрываемость преступлений в районе резко идет вверх. До поры до времени мужика не трогают, а потом хватают и предъявляют полный список содеянного. Впрочем, предъявлять уже некому.

Кстати, надо ведь срочно поделиться с Приятелем свежими фактами. Я присупил к делу, подвинул поближе микрофон и, не торопясь, как можно подробнее отчитался о событиях сегодняшнего вечера.

– ИДЕТ ОБРАБОТКА. ЖДИТЕ ОТВЕТА,

– произнес приятель, подражая голосу телефонистки в последней фразе. Или это мне только показалось?

Пока Приятель думал, я нашел взглядом свою «сотку» и немедленно позвонил Лалаеву.

– Добрый вечер, Валера, – радостно откликнулся Дмитрий Викторович. – Не ждал, что вы свяжетесь со мной так скоро. Я тут один дома, жена с дочкой на даче. Скучаю, прессу просматриваю, а тут ваш звонок. Приятная, так сказать, неожиданность. Как ваши успехи?

– Есть определенные успехи, но есть и определенные трудности, – ответил я. – У меня к вам вопросик возник, Дмитрий Викторович.

– Да-да, пожалуйста, слушаю вас, – с готовностью отозвался Лалаев.

– Почем у вас пепси на лотке? Кстати, вы в разлив торгуете или на вынос?

Молчание плюс сопение.

– Если маленький стаканчик – тысяча, – с угрозой в голосе ответил Лалаев. – Большой – полторы. Гранд с крышечкой – две с половиной.

– Какого черта вы мне наврали, – взял я разгон с места, – зачем вам нужно было говорить, что вы работаете в отделе кадров «Марата»?

– А какая вам разница, Валерочка? – искренне удивился Лалаев. – Да назовись я хоть генеральным директором, вам-то что?

– Я очень не люблю, когда мои же клиенты меня водят за нос, Дмитрий Викторович, – тихо проговорил я, стараясь не сорваться на крик. – Ваша ложь могла бы очень осложнить мою работу...

– Так могла бы осложнить или осложнила? – нахально осведомился Лалаев. – И как работа, кстати, продвигается? Дипломат уже у вас?

– Еще нет, – сухо ответил я. – Дело в том, что огрибивший вас человек...

– Вот вы вместо того, чтобы наводить обо мне справки, лучше бы ногами подвигали и нашли мою вещь, – оборвал меня Лалаев.

– Какие дела были в дипломате? – спросил я, уже понимая, что он не ответит.

– А это не ваше дело, голубчик, – повысил голос Лалаев. – И, знаете, что я думаю? Наверное, я напрасно обратился к вам.

– Похоже на то, – согласился я. – Я приостанавливаю ваше дело. До тех пор, пока вы не перестанете валять дурака. Как надумаете – позвоните.

Обрубив связь, я со спокойным сердцем вернулся к компу, но Приятель продолжал обработку информации, так что я решил вздремнуть.

Снились мне танцующие брэйк-данс химеры с Собора Парижской Богоматери, причем одна из них была точной копией татарки-Маргариты.

Посреди ночи меня разбудил тонюсенький звонок. Сотка, лежащая на столе возле кровати, легонько пищала и содрогалась.

– Да, – хмуро проговорил я. И добавил: – Какого черта?

– Это ваш клиент, – раздался в трубке визгливый голос Дмитрия Викторовича. – Ой, не надо... Зачем же вы так со мной...

– Что не надо? – потер я лоб, вроде бы окончательно просыпаясь. Тело уже бодрствовало, а голова еще нет. – Кстати, господин Лалаев, вы...

– Да это я не вам! – провизжал Лалаев. – Видите ли, меня сейчас убивать будут. Я из дома звоню... Вы бы приехали, а, Валера?

– Это вы серьезно? – удивился я. – Вам не снятся кошмары?

Странное какое-то предупреждение: меня, видите ли, сейчас будут убивать. Допустим. Но, если убийца, скажем, лезет в окно, то к кому обращался Лалаев? А если злодей в уже комнате, то он что – ждет, пока его жертва отзвонит по телефону?

– Абсолютно серьезно. Приезжайте поскорее, Валера-а-а-а-а-... – последняя гласная перешла в крик, затем в трубке послышался звук глухих ударов, сменившихся коротеньким сигналом отбоя.

И что мне теперь делать?

Только я решил отказаться от клиента, оценив его обращение ко мне как недобросовестное поведение, – и вот его уже убивают на дому.

Придется на этот раз поступиться принципами, – иначе плакал мой гонорар, – хотя уж очень не хотелось выползать из теплой нагретой кровати.

«Жигуль» домчал меня до лалаевского дома за полчаса. Если за это время Дмитрия Викторовича укокошили, то выходит, что я зря жег бензин.

Хотя чутье подсказывало мне, что если имеет место шантаж, то шантажиста убивают (почти всегда убивают, господа), предварительно изъяв у него компрометирующие материалы. А таковых, как вы сами понимаете, на руках у моего клиента не было.

Так что можно считать, что похищение «дипломата» спасло ему жизнь.

Одноэтажный особняк в отдаленном районе, примыкающем к набережной, располагался возле оврага, пересекающего город вдоль. Проскочив мост, я тормознул возле дома и быстро подскочил к двери.

Из-за железного щита, обитого коричневым кожезаменителем, доносились сдавленные крики, перемежающиеся тупыми звуками ударов.

Я несколько раз надавил на кнопку звонка. Мне не открыли.

Более того, человек, находившийся в доме, вел себя настолько нагло и беззастенчиво, что даже удивил меня своим поведением.

Он не нашел ничего лучше, как врубить магнитофон, чтобы звонки в дверь не отвлекали его от истязаний. По округе разнеслись песни из митьковской колекции. Та, что стояла сейчас в кассетнике, как нельзя лучше подходила к теперешней ситуации.

– One, two, three, four, – отщелкал пальцами Борис Борисович Гребенщиков и душевно затянул бернесовскую «Темную ночь».

– Вот сука, – в раздражении пнул я ногой железную дверь.

В ответ лишь прибавили громкость. Судя по шорохам и шелестам, сопрвождавшим звук, это не музыкальный центр, а простенькая магнитола.

– Только пули свистят по степи... – меланхолично мурлыкал БГ.

Я отбежал в сторону и, примерившись, схватил небольшой булыжник и запустил его в окно. Послышался звон разбитого стекла.

– Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались... – мелодия зазвучала еще громче, становясь почти оглушительным ревом.

Нащупав сквозь пробоину шпингалет, я открыл окно и рванул на себя раму. Откинув занавеску, я впрыгнул в комнату и обомлел.

– Я спокоен в смертельном бою... – черт, пора бы избавится от звукового фона.

Я нашарил рукой кпопку и выключил магнитолу, не в силах оторвать взгляд от открывшейся передо мной картины. А посмотреть было на что.

Мой клиент Дмитрий Викторович Лалаев сидел связанный по рукам и ногам в кресле. Его рот был залеплен широкой лентой скотча.

Возле лишенного способности двигаться пожилого человека пританцовывала на роликах одетая в красные кожаные шорты великовозрастная девица.

– Джуси фрут! Три в одном! Каждый раз во время еды! – с каждой фразой она наносила по корпусу Дмитрия Викторовича удары – то скользящие, то очень даже ощутимые. Судя по характеру побоев, было видно, что девица – мучитель отнюдь не профессиональный.

Но дилетантизм с лихвой искупался молодым задором. Девушка металась вокруг беспомощного Лалаева как фурия, царапая роликами паркетный пол, и, исторгая бессмысленные фразы из рекламных роликов, запросто могла при таком напоре выбить душу из моего клиента.

– Полон орехов! Здоровый кот! – голосила она, не обращая на меня никакого внимания, настолько была увлечена своим делом.

Завидев меня, Лалаев замычал, словно корова из рекламы «Милки вэя» и умоляюще задвигал глазами в разные стороны, призывая остановить расправу.

– Все дети любят (удар по почкам)! Все мамы советуют (удар в челюсть)! – по-своему истолковала мычание Дмитрия Викторовича дылда на роликах.

Поймав на лету ее жесткий кулак, занесенный для очередного удара, я спас Лалаева от очередного хука, но при этом едва не вывихнул свою руку.

Во-первых, не следует забывать, что девица была на роликах и безостановочно колесила по квартире, так что я сцапал ее как раз на повороте, чуть не потеряв равновесие. Не ухватись я второй рукой за трубу батареи (оказалась очень горячей), валяться бы мне сейчас на исчерканном ее роликами паркете.

Во-вторых, свою руку я-таки отшиб, ухватив ее кулачок. Дело в том, что на пальцы девахи был надет самодельный кастет, это и увеличило силу удара. Хоть и пластмассовый, но все же кастет.

Исчезновение музыки и появление незнакомца в квартире Лалаева очень неприятно поразили девицу. Быстро вырвав у меня руку с кастетом, она ловко откатилась к коридору и с неприязнью посмотрела на меня своими зеленоватыми русалочьими глазами.

– Ты чего, дяденька? – удивленно спросила она неожиданным басом.

– Послушай-ка, детка, какого черта ты тут делаешь? – сделал я шаг вперед. – Я очень хотел бы встретиться с твоими родителями.

– На фиг? – продолжала недоумевать дылда на роликовых коньках.

– Ты что, красотка, действительно не в себе? Или, деточка, ты придуряешься? – разозлился я, делая вперед еще один шаг.

Именно на эти слова деваха почему-то не на шутку разозлилась.

– Старый пердун! – прокричала она и изо всей силы высунула язык.

Лалаев стонал, словно глухонемой во время полового акта. Он ерзал в кресле, выпучив глаза и двигая бровями вверх и вниз.

Я оглянулся на связанного Дмитрия Викторовича, полагая, что столь грубое восклицание обращено к нему. Но, как оказалось, я ошибся.

– Ты... ты говно! Говно, понял? – надрывалась девка, потихоньку отступая к двери.

– Это вы мне, сударыня? – я даже не знал, как реагировать на такое.

– Бе-е-е! – снова высунула она язык. Розовый, с желтоватым налетом.

Этого показалось ей мало. Тогда она ловко сымитировала неприличный звук, просунув язычок между губ и юркнула в переднюю.

Я бросился за ней, не обращая внимания на усиливающееся мычание Дмитрия Викторовича, – подождет, но девка оказалось ловчее, чем я предполагал.

Эта современная молодежь на роликовых коньках, небось, часами тренируется, отрабатывая сложные приемы и замысловатые пируэты. Иначе как бы смогла эта мерзавка пропрыгать по лестнице аж шесть ступенек, ни разу не упасть и даже не покачнуться.

А уж на воле дорога шла под уклон и тут никто не мог ее остановить.

Здраво рассудив, что это существо, которое предпочитает передвигаться с помощью механических средств, а не на своих двоих от меня не уйдет и рано или поздно мы сможем с ней подискутировать относительно того, подходят ли моей персоне нелестные эпитеты, которые она исторгала, я вернулся в дом к своему клиенту.

Лалаев продолжал сидеть неподвижно, с надеждой глядя на дверной проем. Завидев меня, он облегченно вздохнул и обратился ко мне с вопросительным взглядом: мол, развяжешь или как?

Для начала я отлепил скотч с его губ. Бедный Лалаев жалобно застонал, потом трижды тщательно облизал посиневшие губы и дважды сплюнул.

– Вот сука эта Кира! – пожаловался он. – Все печенки отбила, блядюга.

– За что же она вас так? – присел я рядом, распутывая петли на веревках.

– Сложно ответить однозначно, – хитро прищурился Лалаев. – В общем, кое-кто оказался мной очень и очень недоволен.

– Можно догадаться, – усмиехнулся я. – Так мы работаем с вами дальше, Дмитрий Викторович, судя по вашему звонку? Я правильно понял?

Лалаев обреченно кивнул.

– Тогда я повторяю свой вопрос, – сразу приступил я к делу.

Мне почему-то казалось, что именно сейчас я непременно должен все выяснить. Непонятное тревожное чувство овладело мной. И было отчего! Сначала эта загадочная уродка на вокзале, теперь эта великовозрастная дуреха на роликах с садистскими наклонностями... Не нравится мне эта команда, ох как не нравится!

– Чьи дела находились в дипломате? – я освободил Лалаева от пут и устроился в кресле напротив, спиной к разбитому мной окну.

– Вас не продует, Валера? – участливо поинтересовался Дмитрий Викторович, разрабатывая отекшую руку. – Окошечко-то того...

– Зубы мне не заговаривайте, – усмехнулся я. – Какая трогательная забота о моем здоровье... Вы что, шантажировали этих людей?

– Очень грубо вы выражаетесь, – обиделся Дмитрий Викторович. – Скажем так: некоторые люди имели неосторожность совершить некоторые поступки. И были готовы поделиться со мной личными сбережениями...

– Фа-ми-лии, – снова вернул я разговор на нужные рельсы.

– В «дипломате» были личные дела Бабенко Владислава Сергеевича, Дикарева Кузьмы Петровича, ного подразделения, – Лалаев загнул второй палец и выпятил третий, – Одинцова Юрия Юрьевича...

– Ну-ну, продолжайте же, Дмитрий Викторович, – заинтересованно проговорил я, делая пометки в блокноте. – Кто еще входил в этот круг?

– А-а...э-э... – Лалаев вдруг неожиданно издал странный звук.

Мой клиент явно был в замешательстве. Я поднял глаза и едва не выронил авторучку.

На лбу Дмитрия Викторовича Лалаева, как раз посередке, быстро расплывалось красное пятно. Обшивка кресла мгновенно намокла от крови, хлынувшей из выходного отверстия на затылке.

В тот момент я даже не подумал, что следующая пуля будет предназначена мне. Нагнувшись к Лалаеву, я грубо схватил его за плечи. Сейчас была как раз такая ситуация, когда помочь уже нельзя, а что-то узнать еще можно. Уставясь в глаза умирающему, я прокричал:

– Фамилии!

Мутнеющий взгляд Лалаева терял четкость за какие-то доли секунды.

Стараясь не подавиться кровью, быстрой струйкой текшей у него изо рта, Дмитрий Викторович еле слышно пробормотал заплетающимся языком:

– Это все...

Еще секунда, и он захрипел и, судорожно дернувшись, навсегда оставил эту землю вместе с ее проблемами на наше попечение.

Последние слова Дмитрия Викторовича, с которыми он покинул этот мир, можно было толковать двояко: «это все, что я хотел сказать, список закончен» и «это все, я умираю, пока, ребята».

И мне очень не хотелось думать, что имелся в виду именно второй вариант. Но, к сожалению, уточнить тонкости агональной стилистики у меня уже не было никакой возможности – передо мной лежал труп.

Зато была возможность изучить траекторию стрельбы. Стрелявший человек явно использовал мою пробоину в стекле. Не думаю, чтобы стекло остановило убийцу, останься оно целым. Но подчас даже такая преграда меняла траекторию пули и неудивительно, что этот человек решил воспользоваться плодами моей деятельности (кстати, я слегка порезался, ладонь кровоточила).

Я не думал, что в Лалаева стреляла Кира. Как-то на нее это было непохоже. Балбеска на роликах могла нанести тебе удар в спину, но скорее своим пластмассовым кастетом или запустить консервной банкой. Выстрел – это уже из другой категории.

Очень мне не хотелось объясняться с милицией. Особенно после сегодняшнего вечера. Два привода по подозрению в убийстве в течение суток – это слишком даже для частного детектива.

Поэтому я принял решение покинуть место происществия, предварительно стерев свои отпечатки с ручки кресла и стены, о которую я опирался рукой.

Улица встретила меня настороженной тишиной. Ни в одном строении не горел свет, хотя я был уверен, что звук разбитого стекла, музыкальный грохот и хлопок выстрела должны были быть слышны в округе.

Просто жители данного района настолько высоко ставили приоритет частной жизни, что предпочитали не вмешиваться в происходящее, что бы ни творилось за их окнами. Наш вариант американского «прайвэси» с поправкой на криминогенную ситуацию.

Дома меня уже ждал Приятель, завершивший аналитическую работу.

– СОВЕТУЮ ПРОЯСНИТЬ СИТУАЦИЮ С КЛИЕНТОМ, – посоветовал мне Приятель, – И В СЛУЧАЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ ДЕЛА РАЗРАБАТЫВАТЬ ЛИНИЮ МАРГАРИТЫ.

– С клиентом все и так ясно, его грохнули, – поведал я Приятелю. – Средь бела дня... тьфу ты, среди темной ночи, то есть, в собственном доме.

– ПОДРОБНОСТИ, – запросил Приятель. – И ПО ВОЗМОЖНОСТИ ПОТОЧНЕЕ.

Таковые были, разумеется, немедленно предоставлены с максимальной полнотой.

– ЗАВТРА С УТРА СЛЕДУЕТ УТОЧНИТЬ ВРЕМЯ ПОХОРОН. ПОСТАРАЙСЯ ТАМ БЫТЬ И ПОГОВОРИТЬ В РОДНЫМИ ЛАЛАЕВА. ДАЛЕЕ – ЛОТОК У АПТЕКИ (ИЧП ХАБИБУЛИНА). К ВЕЧЕРУ БУДУТ ДАННЫЕ ПО ФАМИЛИЯМ. СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП – ПОСЕЩЕНИЕ НАБЕРЕЖНОЙ В ЕЕ СЕВЕРНОЙ ЧАСТИ. В СЛУЧАЕ ЛИНЕЙНОГО РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ ПРОДОЛЖИТЬ МАРШРУТ В ГОРОДСКОМ ПАРКЕ. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАТИТЬ НА МАТЬ КИРЫ. – через сорок минут посоветовал Приятель и я отправился досыпать.

На этот раз сон оказался без сновидений – глубокая темная яма, из которой меня, словно рыбу из омута, выдернул под утро запрограммированный на местные утренние новости таймер телевизора.

Я внимательно прослушал блок информации, но ни слова об убийстве Лалаева не было. Что, в общем-то, ничуть не удивительно.

Это в Америках с Европами любой криминал обсасывается на первых полосах ведущих изданий под здоровенными шапками. А здесь же узнать о том, что происходит в городе можно из тщательно просеянной милицейской хроники где-нибудь через неделю-другую.

Но во вчерашнем убийстве был один любопытный аспект – покойник был татарином и работником крупной татарской же фирмы. Татары, как известно, захоранивают своих покойников до заката. Следовательно, можно предположить, что все необходимые процедуры будут исполнены в милиции очень оперативно и уже к вечеру Дмитрий Викторович будет покоиться на мусульманском кладбище.

Так и получилось, причем даже не вечером, а во второй половине дня. Звонок в справочную службу кладбища позволил мне уточнить время и я умудрился опоздать на церемонию, поспев к самому ее окончанию, несмотря на то, что ехал до кладбища на автомобиле.

Мгновенно определив среди толпы вдову, я подошел к ней и, с трудом находя слова, выразил свое соболезновение. Что-то, а эти действия всегда вызывали у меня непреодолимый конфуз. Но я старался держаться в рамках солидности и даже проговорил что-то невнятное, но сердечное о душевной доброте покойного.

Рядом с заплаканной Риммой Павловной стояла маленькая девочка лет шести. Она строго и внимательно посмотрела на меня и вдруг спросила:

– Дяденька, а вы, случайно, не из милиции будете? Только не обманывайте.

«Дожили, блин, – ужаснулся я про себя, – уже на роже написано, что я ищейка. Да еще плюс к тому, становлюсь похож на милиционера. Не навестить ли мне какого-нибудь приличного косметолога?»

– Нет, – коротко ответил я. – Я не из милиции. Я сам по себе.

– Это хорошо, – задумчиво произнесла девочка. – Тогда я вам кое-что скажу.

Одной рукой она держалась за мамину юбку, другой сосредоточенно ковыряла в носу.

Произошла заминка.

Пока присутствующие теснились на пятачке, ожидая, пока автобус развернется, я оказался практически один на один с Риммой Павловной и ее дочкой.

Судя по пристальному взгляду вдовы, мне следовало объясниться.

– Дмитрий Викторович незадолго перед своей смертью обратился ко мне за помощью, – тихо сказал я Римме Павловне. – Это касалось того самого злополучного случая на вокзале, когда ваш супруг должен был привезти на дачу одеяла. И попал в больницу.

Вдова молча кивнула.

– Я не довел работу до конца, – продолжал я, – Покойный, что скрывать, не был со мной достаточно откровенен, а потом его кто-то убрал. Ой, простите, за неуместное выражение, но...

– Да чего уж там! – махнула рукой Римма. – Называйте вещи своими именами. Моего мужа уже не воротишь, каким бы он ни был при жизни... Впрочем, это уже вас не касается. Так продолжайте. Насколько я поняла, он вас нянял. Дима говорил мне, что ему понадобится частник.

Хм, так меня еще, понимтся, никто не называл. Ну да ладно, частник так частник.

– Вы отсутствовали в тот вечер дома, – продолжал я. – Были на даче?

Вдова подтвердила мое предположение. Автобусы, между тем, уже развернулись и теперь суетящиеся родственники подзывали женщину в трауре занять свое почетное место в начале салона.

– Еще один вопрос, – заторопился я, – У меня есть основания полагать, что перед убийством в доме находилась молодая девушка по имени Кира. Вы что нибудь знаете о ней? Что ее связывало с вашим мужем?

Римма Павловна задумалась, но потом отрицательно покачала головой.

– Нет... Среди моих знакомых я не припоминаю человека с таким именем. Извините, мне уже пора идти, – Римма Павловна повернулась ко мне спиной, но тут неожиданно голос подала ее дочь.

– Это не девочка, – заверещала малышка, отпустив мамину юбку и оживленно размахивая ручонками. – Папу убил совсем другой человек.

Я ожидал, что Римма Павловна шикнет на ребенка или подхватит ее на руки и унесет в автобус. Но она молча остановилась и, как бы поощряя девочку к рассказу, кивнула ей головой.

– И кто же, по-твоему, сделал такое плохое дело? – я присел на корточки рядом с малышкой, пользуясь безмолвным согласием вдовы.

– Папу убила страшная тетя, – выпучив глаза, поведала мне девочка.

Я поднял взгляд на Римму Павловну. Она стояла, как изваяние, не проронив ни слова.

– Она приходила перед тем, как папа лег в больницу. Мамы тогда дома нне было, я не спала и слышала как тетя кричала на папу, – строго произнесла девочка, преисполненная важности.

Римма Павловна убедилась, что девочка сказала все, что хотела и потянула ее за руку.

Уже возле автобуса девочка снова повернулась ко мне и крикнула:

– Милиции я про это не сказала ни словечка, ни полсловечка... Папа говорил, что они все проданные... продажные, то есть.

– Ну, может быть, и не все, – неуверенно пожал я плечами.

Автобус уже собирался трогаться с места, как вдруг неожиданно затормозил.

Створки дверей раздвинулись и со ступенек медленно спутилась Римма Павловна. Она подошла ко мне и сказала, твердо и непреклонно:

– Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего мужа. Можете считать, что я вас нанимаю.

Затем она резко повернулась и направилась назад к автобусу.

...Время подвигалось к шести. Привокзальная площадь была расцвечена разноцветными фонарями только со стороны центральной улицы. Вторая часть пространства, уходящая в мрачные бараки, была отдана во власть медленно но верно сгущающимся сумеркам.

Возле здания новой аптеки, которые в последний год плодятся в нашем городе, как грибы после дождя, толпился суматошный народ.

Понемногу накрапывало, и осторожные пешеходы дожидались транспорта, используя длинный козырек над зданием входа в аптеку как удобное убежище от дождя, – крытая остановка пока была недостроена.

Лоток с мясными замороженными продуктами располагался слева, метрах в десяти от фармацевтического предприятия фирмы «Ферейн».

Я сразу же узнал Марго, закутанную в платок до бровей, – то ли от холода, то ли, чтобы скрыть уродливое лицо: ведь внешний вид продавца, даже на лотке, имел большое значение для успешной торговли, а Марго могла бы распугать любых покупателей.

Мы теснились на приступочке, мешая посетителям аптеки входить и выходить из здания.

Время близилось к закрытию и поток покупателей увеличивался с каждой минутой. У кассы даже создалась небольшая очередь.

– Куда вы лезете, мужчина, – доносилось до меня из постоянно распахивающей двери.

– Не к вам же под юбку, – отвечал мрачный хриплый голос. – Пробейте мне за шестьдесят упаковок димедрола, пожалуйста.

– А мне валерьяны один пузыречек, – раздался голос следующего покупателя, – котик, бедняжка, с похмелья мучается.

– Одну таблеточку седалгина, – робко проговорил следующий покупатель.

– Может, половинкой обойдешься, – издевательски поинтересовалась кассирша.

– Нет, – на этот раз твердо ответил покупатель, – не обойдусь.

– Маня! – взвилась девушка за кассой. – Ты чего кодеиносодержащие врассыпуху продаешь? С заведующим согласовано? Тогда ладно...

Тем временем возле лотка, к которому был прикован мой взгляд, стали происходить достаточно странные и неприятные события.

Баба лет сорока, разбитного вида, тщательно выбиравшая окорочка, была на редкость придирчива. Только она останавливала свой выбор на приглянувшейся ей ножке, – Марго уже начинала взвешивать курицу, – как баба тотчас же высматривала более аппетитный по ее мнению кусок и просила взвесить именно его.

На третий раз Марго не выдержала и что-то процедила сквозь зубы. Баба в ярости огляделась по сторонам и, принятув за рукав проходящего мимо мужика, – того самого, что покупал в аптеке полтаблетки седалгина, – торжествующе заорала:

– Основной закон о правах потребителя нарушают! Вот, гляди!

Она достала из-за пазухи потрепаную брошюру и ткнула ей в лицо продавщице. Платок Марго размотался и она разозлилась еще больше.

– Гады! – бросила она прямо в лицо склочной бабе. – Убийцы!

Схватив увесистый окорочок, Марго с размаху ударила им по накладному шиньону покапательницы. Прическа сбилась на бок и частично осыпалась. В ящик с окорочками полетели вырвавшиеся из прядей шпильки.

– С-сука! – завизжала баба, позабыв о правах потребителя. – Да я тебе сейчас...

Следующий удар замороженным окорочком пришелся по плечу беззащитного наркомана. Он в ужасе отшатнулся и, от неожиданности выронив из ладони вожделенный седалгин, стал позлать в грязи, разыскивая пропажу. Марго уже занесла руку для третьего удара.

– Убивают! – завопила баба, прикрывая руками макушку. – Товарищи, убивают ведь!

Руку Марго перехватил человек восточного типа в кожаной куртке.

– Ты что?! – зашептал он, бешено вращая глазами. – В тюрьму захотела?

Марго так и застыла с поднятым окорочком в занесенной руке. Казалось, женщину охватил ступор и она потеряла способность двигаться.

– Господин Хабибулин, – пронзительно заверещал мальчишка, – пожалуйста, не обижайте маму! Вы же знаете, она хорошая.

– Чтоб духу твоего здесь не было! – топал ногами хозяин лотка. – Ты тут больше не работаешь. Пожалели тебя, а ты... ты... корова неблагодарная! Да я таких, как ты на это место сегодня десяток найду.

– Сволочь ты, – затравленно произнесла Марго. Говорила она медленно, словно во сне. Рука женщины опустилась и окорочок упал ей под ноги.

– Я – сволочь? – удивился Хабибулин. – Да за такие слова ты у меня...

Его кулак сжался до того, что костяшки пальцев побелели. Хозяин лотка отшвырнул мальчишку и попытался ударить Марго по лицу, но я решил, что пришла пора вмешаться. Вовремя подбежав и ухватив его руку, я вывернул ее назад. Хабибулин застонал и мгновенно сник.

– Ты с ума сошел, дурак, тебя же сейчас менты повяжут, – быстро проговорил я. – Штрафы здесь знаешь какие? Да еще и на лапу давать придется... Быстро все замяли и расползлись, ясно?

Хабибулин не понял, кто с ним говорит и почему предлагает ему именно такой способ решения проблемы. Но мои слова, очевидно, показались ему разумными – сразу видно, что хозяин лотка был деловым человеком, только чересчур эмоциональным.

– Так, – рубанул он рукой воздух, обращаясь к Марго. – Ты – катись к такой-то матери, а с тобой, хулиганка, я сейчас поговорю.

– Это я-то, хулиганка?! – искренне возмутилась женщина. – Меня за мою покупку чуть не убили, а я же еще и виновата.

– На, на, возмьи и уматывай, ради Бога, – Хабибулин поднял с земли два окорочка и засунул их в авоську скандалистке.

Проблема была исчерпана.

Мальчик повел Марго прочь, держа ее за рукав. Хабибулин уже пристраивал к лотку замену, а я направился вслед за удаляющейся парой.

Метров через сто мальчик, словно почуяв затылком мой взгляд, оглянулся и, сначала замедлив шаг, потом остановился и дал мне поравняться с собой.

– Спасибо вам, дядя, – проговорил он строго и очень серьезно, – но... не надо за нами ходить, хорошо? Мы уж сами по себе...

– Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? – предложил я.

Мальчик отрицательно покачал головой. Было видно, что он относится к этой жизни очень разумно и осторожно, с рассудительностью явной не детской.

– Мама не любит чужих, – проговорил он. – Вам лучше уйти.

– Вот как? – удивился я. – Ну и ладно. Мне ведь и не надо, чтобы меня любили. Я просто хочу поговорить с твоей мамой.

– Хорошо, – развел руками мальчик, – пойдемте с нами раз так, только говорит она с вами не будет. Мама не любит мужчин.

Я не стал выяснять причины такой загадочно неприязни по признаку пола и остаток пути, до уже знакомого мне барака мы провели в молчании.

Так же, не говоря ни слова, мальчик предложил мне пройти внутрь дома. Меня удивила чистота и опрятность помещения, как бы в противовес осыпающемуся фасаду и замусоренным окрестностям. Обстановка была бедной, но чувствовалось, что хозяйство здесь не запускают.

Хозяйка дома молча, слегка пошатываясь, прошла в зал (он, собственно, был отделен от прихожей всего одним шагом) и села на стул, уставившись куда-то в пол. Мое присуствие начисто ей игнорировалось или она на самом деле в эти минуты ничего не соображала и не могла адекватно воспринимать реальность.

Пока я оглядывался по сторонам, мальчишка поставил чайник на плиту и достал с полки хлеб, завернутый в целлофановый пакет.

– А, дядя Коля ножик свой оставил, – заметил он на холодильнике столовый тесак. – Это сосед, он пенсионер-ветеран. Заходит иногда почочь. Вот и вчера заглядывал – вентиляцию прочищал, замазку соскребал с окон. Надо ему вернуть, а то, небось, обыскался.

– А мама? – спросил я.

– Что мама? – не понял мальчик. – Вам покрепче или послабее?

Судя по бледной заварке, разница была бы небольшая. Да и чай оставлял желать лучшего. Не желая обидеть парня, я поблагодарил его за заботу и сделал несколько глотков безвкусного напитка.

– Как же мама его выносит, если она не любит мужчин, как ты сказал, и не разговаривает с чужими? – пояснил я смысл своего вопроса.

– А я сам дядю Колю позвал, – ответил мальчик. – Мама была на работе, а у меня график свободный. Я семечками на вокзале торгую, меня там уже знают. Больше десятки за место не берут. Кстати, раз уж вы здесь, давайте познакомимся. Меня зовут Равиль.

Я представился.

– Чем вы занимаетесь?

– Работаю по найму, – уклонился я от прямого ответа. – Скажем, у кого-нибудь пропадает какая-нибудь вещь, например, портфель, а я его ищу.

– Понятно, – Равиль мигом посерьезнел и взглянул на часы. – Так, мне на работу пора. Чай допили? Давайте двигаться.

– Я хотел бы поговорить с твоей мамой, – напомнил я о цели своего визита.

– Мама сейчас ляжет спать, – твердо сказал Равиль. – Она сейчас в таком состоянии, что ничего не понимает и говорить с ней бесполезно.

Он подошел к Марго, поднял ее под руки и уложил на кушетку. Марго подчинялась его действиям, словно безвольный механизм.

Мне ничего не оставалось делать, как уйти из дома вместе с Равилем.

– Твоя мама болеет? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Нет, – неожиданно ответил Равиль. – Она со странностями, жизнь у нее была тяжелая, а вообще она нормальная, если вы это имеете в виду.

Мальчик покрутил пальцем у виска. Его понятливость мне импонировала.

– Понятно, – сказал я. – Знаешь что, вот тебе мой телефон. Если вдруг я понадоблюсь, то звони. Чем смогу – помогу.

– Спасибо, – сухо ответил Равиль и спрятал визитку в задний карман протертых джинсов. – Может быть, мама вам и позвонит, когда почувствует себя получше. Она тоже кое-что ищет и не может найти.

Пожав мне на прощание руку, – рукопожатие неожиданно оказалось крепким, – Равиль устремился к вокзалу. Там юный торговец пристроился возле высокого бордюра, на котором расположил два стакана с семечками – один высокий, другой поменьше.

Я вспомнил, что, пока мы шли с ним от дома к вокзалу, мне попался на глаза тот же пенсионер на лавочке. Очевидно, он и был тем самым дядей Колей, о котором упоминал Равиль. Я решил пополнить свои сведения о Марго и ее сыне, и вернулся на несколько метров назад.

Несмотря на сильный ветер, дядя Коля продолжал восседать на своем месте, опираясь на палку и сосредоточенно смотря себе под ноги.

– А, это вы, молодой человек, – поприветствовал он, завидев меня. – Так на чем мы в прошлый раз остановились? Ах да! Ну так вот, командование отдало нашему подразделению приказ очистить советский Крым от пособников врага. И вот, в двадцать четыре часа...

– Вы мне об этом уже в прошлый раз рассказывали, – напомнил я. – Скажите лучше, как вы сейчас относитесь к татарам. Ведь у вас наверняка есть среди них знакомые. Помните, вы давеча говорили о женщине по имени Рита и ее сыне из соседнего дома?

– Про Акаевых, что ли? – отозвался дядя Коля. – И верно, мальчишка золотой, спору нет. Не уголовник. Да и баба тоже, вроде, работящая.

– Она, что ли, больная?

– Да нет, в общем. Кричит только по ночам. Но редко, – добавил дядя Коля.

– А народ как к ним относится? – продолжал я свои расспросы.

– Нормально. Терпят их, – меланхолично отозвался дядя Коля. – Жить-то ведь всем надо. Сам понимаешь, какое сейчас время. Вот смотри: раньше сахар был по восемьдесят четыре копейки, а сейчас...

Сравнительный анализ цен продолжался минут двадцать. После этого дядя Коля, заметив какого-то человека, помахавшего ему рукой издалека, прервал свои мемуары и заспешил к своему знакомому.

– Дельце наклевывается, – подмигнул он мне. – У каждого теперь своя коммерция.

– Удачи вам, – попрощался я и побрел домой под мелкой осенней моросью.

Дома меня уже поджидала обещанная информация. Приятель честно проработал предоставленный материал и теперь познакомил меня со своими изысканиями. Они оказались небезынтересными.

Оказывается, фамилии людей, которые назвал мне перед смертью Лалаев, были связаны одним очень важным обстоятельством.

И Бабенко, и Одинцов, и Дикарев работали в фирме «Марат». Владислав Сергеевич Бабенко числился завом по связям с общественностью, Кузьма Петрович Дикарев возглавлял нефтяной филиал, а Юрий Юрьевич Одинцов являлся тем самым человеком, должность которого присвоил себе Лалаев – заведующим кадровым отделом.

Может быть, мне стоило подольше потусоваться на похоронах?

Но вряд ли работники такого ранга почтили бы своим присутствоем похороны мелкого торговца прохладительными напитками. Соболезнование от дирекции, конвертик с суммой на вспомоществование семье, некролог в холле – вот все, что бывает в таких случаях.

Приятель снова повторил свою версию о шантаже. На мое предложение попробовать определить вероятностный расклад по возможным иным мотивам, он просто отказался отвечать. Что ж, ему видней.

Но Приятель удивил меня другим. Он как-то весь подобрался, сверкнул экраном, поблинковал и, выдав трель, похожую на звук заставочки Windows, вышвырнул на экран надпись, исполненную двадцать четвертым кеглем, начертав ее полужирным курсивом:

– ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ!

– Мне, что ли? – спросил я на всякий случай. – Думаешь, жениться пора?

– ТЕБЕ – САМО СОБОЙ. ДАВНО ПОРА, ХАКЕР. СЛУЧАЙНЫЕ ПОЛОВЫЕ СВЯЗИ ЧРЕВАТЫ ВЕНЕРИЧЕСКИМИ ЗАБООЛЕВАНИЯМИ! – предупредил Приятель.

– Какие связи! – возмутился я. – Да я уже вторую неделю живу как аскет!

– ХАКЕР, ЭТО ДЕЛО ЗАВЯЗАНО НА ЖЕНЩИНЕ, – вернулся к главной теме разговора Приятль. – ЕСЛИ ГОВОРИТЬ ТОЧНЕЕ – НА ЖЕНЩИНАХ.

– Ты имеешь в виду и Марго? – уточнил я. – Эту самую татарку?

– СКОРЕЕ ВСЕГО. ПРОЦЕНТОВ НА 99,99999999999999999999, – заверил меня Приятель.

– Какая связь между полубезумной татаркой и сбором компромата на руководящий состав крупной фирмы? – удивился я. – Разве только в том, что и фирма – татарская? Но это, скорее, аура, ореол. По последним данным, там 70 процентов русских, включая евреев.

– ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ! – не унимался Приятель. – И ЧЕМ СКОРЕЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ.

– Послушай-ка, Приятель, но ведь с таким же успехом можно считать, что если убит некий русский мужик, то разгадка тайны в таком случае коренится в темных делах какого-нибудь забубенного фольклорного коллектива балалаечников, – недоумевал я.

– МОЖНО, – согласился Приятель. – НО ЛУЧШЕ НЕ СПОРИТЬ. ТЫ СПРОСИЛ, Я ОТВЕТИЛ. НЕ ЗАБУДЬ ЗАВТРА СХОДИТЬ НА НАБЕРЕЖНУЮ. САМОЕ УДОБНОЕ ВРЕМЯ – МЕЖДУ ДЕСЯТЬЮ И ОДИННАДЦАТЬЮ УТРА. КСТАТИ, СИНОПТИКИ ОБЕЩАЛИ ПОХОЛОДАНИЕ, ОДЕВАЙСЯ ПОТЕПЛЕЕ!

И Приятель, в подтверждение своих слов, выкинул на экран условную карту области, исчерканную цветными пятнами и плавными эллипсоидами. В углу я разобрал набранный мелким шрифтом гриф «Совершенно секретно. Министерство обороны Российской Федерации» и пришел в ужас. Оказывается, мой Приятель чувствует себя в сверхсекретных сводках военного ведомства как у себя дома!

...Набережная встретила меня хмурым туманом. Было безветрено, но промозгло. Я запахнулся поплотнее в плащ и побрел к указанному мне участку. Пологий склон, ведущий от прогулочных дорожек к опустевшим причалам, был оккупирован гогочущей молодежью, совершенствующей свое умение кататься на роликах.

Я немедленно выделил из толпы детишек свою недавнюю знакомую Киру. Она резко выделялась из общей массы своим ростом – ее шапочка с помпоном возвышалась над головами сновавших туда-сюда детишек, как шпиль останкинской телебашни среди девятиэтажных построек.

– Катаются детки, воздухом дышат, – послышался за спиной разговор двух старушек, выгуливавших одышливого мопса, облаченного в шерстяной жилетик, – все ж лучше, чем водку по подъездам пить.

– У них тут что-то вроде клуба, – поддакнула вторая бабуся, – в городской газете писали. И еще в парке такие же ездят...

Так вот откуда Приятель выудил сведения! Электронные версии газет, насколько я знаю, он просматривает в первую очередь.

Великовозрастная Кира выглядела настолько неадекватной своему возрасту, что со стороны это выглядело как явная патология.

Я даже на секунду усомнился – не является ли эта дылда каким-нибудь руководителем кружка, вроде пионервожатой на общественных началах?

Но нет, Кира вела себя так же, как и ее десяти-двенадцатилетние подружки. Непременая жвачка, пускание пузырей, с тихим хлопком разрывающихся на пределе натяжения, дурацкие словечки и прибаутки, взвизги и болтовня – все говорило о том, что эта девушка явно задержалась в своем умственном развитии.

А, может быть, половое созревание, идет у нее нормально? Может быть, ее связывают тайные интимные отношения с кем-нибуль из названных мне Лалаевым людей? Или с самим Дмитрием Викторовичем Лалаевым?

Сложно представить... Но кто знает, что может совершить существо, которое телом уже – женщина, а умом – еще девчонка!

Я медленно подошел поближе и остановился возле прочного ствола высокого каштана. Дети на роликах теперь гонялись уже в непосредственной близости от меня, расшвыривая своими коньками осыпавшиеся плоды. Круглые каштанчики, похожие на шарики из отполированного дерева, разлетались в разные стороны.

Кира поймала мой взгляд.

Удивленно наклонив голову набок, она сначала застыла в изумлении, но потом, словно бы ничего особенного не произошло, продолжила свои упражения. Остановившись для отдыха метрах в пятидесяти от меня, она повернулась спиной и о чем-то зашепталась со своими подружками. Затем они не спеша, заложив руки за спину, словно заправские фигуристки, отъехали подальше и, развернувшись, продолжили движение в обратную сторону.

Стайка девочек двигалась медленно, словно бы нехотя. И вдруг, когда до меня оставалось несколько метров, эти мерзавки резко набрали скорость и понеслись на меня, словно ракеты. Более того, они умудрились так построиться, что мне просто некуда было спрятаться, чтобы избежать неминуемого столкновения.

Я услышал только свист и ощутил сильный толчок в область живота. Через секунду я уже лежал под каштаном, на меня валились сверху колючие плоды, а вдалеке виднелись удаляющиеся фигурки лихих хулиганок.

– Совсем распоясалась молодежь! – всплснула руками бабушка с мопсом и подбежала ко мне. – Вы не ранены? Переломов нет?

Я поблагодарил сердобольную женщину, пытаясь обратить все происшедшее в шутку, но та была настроена весьма решительно.

– Знаете что я вам скажу, – произнесла она, потрясая кулаком, – я этого так не оставлю! Евгения, подойди сюда. Мы должны дать отпор!

Ее подруга торопливо заспешила к каштану, волоча за собой на кожаном красном поводке не успевавшего за ее шагами мопса.

– Она испугали моего Гарри! – раскрыла мне бабуся причину своего возмущения. – В Соединенном королевстве Великобритании и Северной Ирландии за такое полагается штраф и тюрьма! Ведь у Гарри больное сердце! Он мог не выдерждать такого!

Одышливый Гарри, сидевший на асфальте с выпученными глазами и высунутым до предела языком, по-моему, вполне оправился от испуга, даже если верить его хозяйке. Но старушка была непреклонна.

– Пойдемте со мной! Евгения будет свидетельницей. Ты же видела, как они промчались?

Вторая старушка покорно кивнула. Ей явно не хотелось встревать в эту историю, но она не находила в себе сил сопротивляться напору подруги.

– Сформируется у нас гражданское общество или нет? – перешла та на более высокий уровень обобщения. – Будем бороться за права сообща. Вы отряхнитесь и мы сейчас пойдем к ее родителям!

– Вы разве знакомы? – удивился я. – И кто же эта... девушка?

– Ну да, разумеется, знакомы. Это Кира Одинцова, в нашем доме живет. Родители у нее – такие приличные люди... – начала объяснять старушка. – А эта дурында все на коньках катается, как школьница. Замуж давно пора, вот что я вам скажу!

– Виктория, может быть, нам для всех будет лучше, если мы продолжим прогулку и забудем об этом? – робко предложила смиренная старушка.

– Нет, сударыня, – на этот раз заявил я. – Ваша подруга абсолютно права. Мы должны указать достойным гражданам на недостойное поведение их дочери. Может быть, именно этот шаг изменит ее будущее.

Гарри тяжело вздохнул и нехотя поднялся на четыре лапы. Сорвавшийся сверху каштан упал ему на лоб и, расколовшись от удара, распался на две половинки. Собака тупо посмотрела на шкурки, напоминавшие зеленую плавучую мину в миниатюре. Впрочем, бульдог Гарри вряд ли имел понятие о таком роде оружия. Помотав головой, мопс с кряхтением отправился вслед за нами.

Одинцовы, столь интересовавшие мою персону, жили в десяти минутах ходьбы от места происшествия. Вполуха слушая болтовню Виктории и становящиеся все тише возражения Евгении, я с восторгом думал о том, что поход на набережную увенчался успехом.

«Дело начинало потихоньку проясняться, – так я размышлял во время ходьбы. – Девушка Кира, бывшая в ту ночь у моего покойного клиента, оказалась дочерью одного из тех людей, чьи личные дела находились в злополучном похищенном дипломате. Таких случайных совпадений не бывает и мне очень жаль господ Одинцовых – ведь рано или поздно им придется давать соответствующие объяснения поведению своей слабоумной дочурки».

Впрочем, вот тут-то я могу оказаться им очень даже полезным.

Я ведь был абсолютно уверен, что Кира не убивала Лалаева. Но это мнение я приберегу только на тот случай, если мне придется давать официальные показания. Просто так «светить» свое пребывание в доме клиента в ночь его убийства мне не улыбалось.

Дверь на первом этаже была обита дорогой серой кожей. Звонок сыграл мелодию из «Крестного отца» – не так давно были популярные автомобильные гудки с начальными тактами этой музыки.

Глазок на секунду потемнел и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в толстом теплом халате из вельвета с подкладкой.

– Виктория Игнатьевна, Евгения Викентьевна... Чем обязан вашему визиту? – поздоровался хозяин со своими соседками.

Вопросительный взгляд Одинцова остановился на мне и я решил начать первым.

– Ваша дочь меня чуть не покалечила, – возмущенно проговорил я, демонстрируя испачканный плащ. – Среди бела дня, на набережной...

– Мы свидетели, – тут же встряла Виктория. – Вот, Евгения все подтвердит.

Одинцов сразу же смутился. Его сытый лоск куда-то испарился и теперь передо мной стоял смущенный поведением своей дочери отец.

– Да, вы знаете, так бывает, – забормотал он. – Кира очень неуравновешенный ребенок.

– Она не ребенок, – поправил я его. – У нее что, в институте забастовка?

– Хм, видите ли, – начал Одинцов, – она еще школьница... Вы уж извините меня, пожалуйста... Давайте я вас мокрой щеткой...

Он униженно нагнулся и взялся рукой за полу моего плаща, пытаясь стереть пятна.

– Что ты делаешь, Юрий?! – раздался за его спиной возмущенный женский голос. – Ты бы еще вылизал этому типу ботинки!

Из-за поворота, ведущего из коридора в зал, появилась высокая женщина в домашнем костюме из черной кожи. Ее руки были засунуты в боковые карманы жилета, и поза, в которой она остановилась возле мужа, свидетельствовала о решимости отстаивать свою правоту.

– Мила, тут такое дело... – обернулся к жене Одинцов, не поднимаясь с колен.

– Дело? – мгновенно парировала женщина. – Дела, как известно, у прокурора.

Одинцов содрогнулся. Его лицо исказила болезненая гримаса, а левое веко задергалось.

– Что там у вас за проблемы? – спросила меня Мила. – Упали, плащик грязью испачкали? А при чем, позвольте узнать, тут наша дочь?

– Но...

– Лучше бы вы себе под ноги повнимательнее смотрели, – повысила голос женщина. – Он что, денег требовал? Ты не дал, надеюсь?

Юрий Юрьевич замычал, отрицательно качая головой. Он отполз в угол за дверь и оставался в этом безопасном убежище, недосягаемый как для посетителей, так и для своей разъяренной супруги.

– С вами все, – беапелляционно бросила она мне. – Перед вами извинились, так что можете топать. У вас что, соседушки?

Этот резкий вопрос был обращен к сопровождавшим меня старушкам. Евгения тут же спряталась за спину подруги, а Виктория смело шагнула вперед и выставила на вытянутых руках мопса.

– Ваша Кира напугала моего Гарри! – вскричала та. – В Соединенном королевстве...

– Вот и езжай в свое королевство, – не дала ей закончить Мила, – раз у нас здесь так плохо. Кстати, почему собака без намордника, а? Мне что, в милицию жалобу подать? Это я мигом.

Я отстранился, пропустив вперед себя Викторию и, не прощаясь, спустился вниз по лестнице. Выходя из подъезда, я еще слышал крики Милы Одинцовой и настойчивые упреки владелицы многострадального мопса.

Итак, кое-какая, пусть не очень обильная информация налицо.

Я получил достаточное представление об отношениях в семействе Одинцова. Любопытно, случайно ли Мила упомянула о возможном шантаже с моей стороны? Это было просто предположение или можно было воспринимать ее реплику как «только-только с одним шантажистом разделались, как очередной пожаловал»?

Я не сомневался, что бесцеремонная Мила Одинцова могла своими собственными руками удушить кого угодно, если тот покушался на ее дочь или предъявлял ей какие-либо претензии. Такой тип женщин мне знаком: хамка-амазонка а ля рюсс-совьетик.

Мне срочно следовало посоветоваться с Приятелем и я быстро отправился домой. А там меня ожидал очередной сюрприз. Я собирался поделиться с Приятелем новой информацией но...

Но вместо этого «застукал» Приятеля за занятием... Даже стыдно говорить...

За занятием, уж никак не подобающим машине такого уровня.

– И ты тратишь на это свое и мое драгоценное время? – возмущенно проговорил я прижав губы почти к самому микрофону? – И тебе не стыдно, а? Такая умная железяка занимается такой ерундой!

И действительно, было чему удивиться! Кому рассказать – не поверят.

Приятель играл в тетколор.

Причем, набирал с каждой партией все больше и больше очков.

Тетрис во всех его разновидностях – это такая игра, в которую нельзя... выиграть. Недаром ее придумал русский умелец!

Можно лишь набирать все большее и большее количество баллов, десятки, сотни, при ежедневной тренировке – даже тысячи очков, но ощутить сладость победы, как это бывает в «нормальных» игрушках – увы, нельзя. Потому что ведь все равно рано или поздно экран оказывается заполненным разноцветными фигурками, которые ты не успел или не сумел обрушить.

Дьявольское изобретение!

Наверняка его создатель будет обречен в посмертном существовании на игру в собственное изобретение, но с одной маленькой поправкой – он не сможет проиграть. Фигурки будут сыпаться и сыпаться, а он все будет нажимать на клавиши и обрушивать ряд за рядом.

Лет через семьсот он почувствует, что больше не может и взмолится о пощаде:

– Да когда же все это кончится! Пальцы устали, глаза устали, башка не варит!

И тогда чей-то очень тихий и строгий голос ответит несчастному:

– Да никогда это не кончится! Сам придумал, сам и играй. Отольются изобретателю тетриса слезы уволенных с работы за игру в тетрис в рабочее время японцев и прочих жителей Земли!".

И будет он играть целую вечность, испытывая муки, сравнимые только с Танталовыми!

Но это – рабочая, так сказать гипотеза. Не исключено, что я ошибаюсь.

Печальная же реальность же была таковой: эта груда металла, то бишь Приятель, набрала в очередной игре двести шестьдесят тысяч очков (для справки: я потратил на эту игрушку в свое время недельку-другую и больше семидесяти тысяч никогда не набирал).

– Да-а-а, – продолжал я свои упреки, – я бы еще понял, если бы ты выудил какой-нибудь зарелизенный адвент или что-нибудь стратегическое... Но такое? Не сошел ли ты, братец, с ума?

Но ничего не воспринимающий Приятель даже не удостоил меня ответом.

– Конечно, – продолжал я беседовать с взбалмошной машиной, – до хакера ли тебе, когда ты с головой ушел в игру? Теперь для тебя не существует ни времени, ни пространства. Ни меня, ни работы.

Ноль внимания.

В следующем раунде количество очков возросло еще на десять.

– Спасибо, Приятель, что еще музыку не включил, – совсем уж упавшим голосом сказал я.

Уж больно отвратны для слуха не вовлеченного в игру человека писклявые звуки этой игрушки, сопровождающие выпадение каждого ряда одноцветных кубов и начисление игроку очередного бонуса.

На этот раз Приятель сплоховал и, недобрав до двухсот тысяч десяток очков, приступил к новой игре с удвоенной энергией.

Плохо дело, однако!

– Ты что, совсем выпал? – постучал я по корпусу системного блока. – Давно кнопочки resert не нюхал? Что, нажимать или как?

Это был бы, конечно, не очень разумный ход. Подключение всех устройств заняло бы не один час, но я не видел иного выхода. Может быть, хоть это образумит Приятеля. Не очень-то приятно видеть, как твой самый дорогой (во всех смыслах) друг, товарищ и, можно сказать, брат, сходит с ума у тебя на глазах.

Да и работа стоит.

– Н-да, – процедил я, с грустью глядя на дисплюй. – Я тебя породил, я тебя и перегружу. Черт, как же это все понимать?

– DEMO, – неожиданно ответил Приятель. – ТОЛЬКО НЕ ПРОГРАММНАЯ, А ДЛЯ ТЕБЯ.

Мне показалось, что его голос звучит устало и бессмысленно, как у человека, несколько часов подряд проведших за игрой на компе.

– Чего? – машинально переспросил я, массируя покалывавший висок.

– ЭТО ВОЗМОЖНАЯ РАЗГАДКА, ХАКЕР, – неожиданно начал осмысленный разговор мой Приятель. – СОВЕТУЮ ТЕБЕ ОТНЕСТИСЬ К ЭТОМУ СЕРЬЕЗНО.

– Поясни, пожалуйста, – раздраженно проговорил я. – Какая еще разгадка? То ты ведешь себя как отъявленный висельник и чайник, гоняя тетрис в мое отсутствие вместо работы... То теперь вдруг говоришь, что это разгадка? Ты что, оправдываешься, что ли?

– МНЕ ПОНЯТНЫ ВАШИ ЧУВСТВА,

– вдруг заговорил Приятель голосом нынешнего президента.

О Господи! Точно летит! Блин, как же теперь мне его лечить? Неужели придется...

– О нет, только не это! – застонал я при мысли, что мне придется форматировать жесткий диск. – Господи, за что?!

Не вынес, не вынес, бедняга, перегрузки. Я едва не прослезился, глядя на Приятеля.

Хакер, хакер, как тебе не стыдно! Вместо того, чтобы пылинки сдувать с машины, проводить хотя бы еженедельную профилактику, оптимизировать диск время от времени, ты заставлял Приятеля работать круглосуточно, не давая ему ни минуты покоя.

А уж последняя примочка, которую ты ввел месяц назад, позволяющая принимать самостоятельные решения по поводу возможности работы в любой из программ, которые Приятелю заблагорассудиться отыскать в сетях, наверняка оказалась роковой ошибкой.

Вот и результат. Играет тайком в тетрис, юлит, когда его застукали и говорит голосом Президента. Наслушался радиообращений, понимаешь...

– ХАКЕР, ТО, ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ВИДЕЛ, СНЯТО С КОМПА В ОДНОМ ИЗ КАБИНЕТОВ ГОЛОВНОГО ОФИСА ФИРМЫ «МАРАТ» СЕГОДНЯ В ДЕСЯТЬ ТРИДЦАТЬ УТРА, – Приятель снова перешел на обычный нейтральный тембр.

– Вот как? – удивился я. – Ну и что? Ты решил посоревноваться? Мог бы поиграть по сети, там есть более навороченные игрушки. Я просто не думал, что тебе это интересно, извини...

Я никак не понимал в чем дело и чувствовал себя машиной, которая после включения не может найти в своей памяти ДОС и не хочет грузиться.

– Может, мы с тобой сможем договориться? – предлождил я, робко дотронувшись до косых флопов. – Скажем, полчаса в день, лады? Можешь поиграть, расслабиться. Я же не знал, что тебя это интересует. Короче, если это тебе так нужно, что ж, я готов...

– ХАКЕР, ТЫ БРЕДИШЬ, – проговорил Приятель. – У ТЕБЯ ЧТО-ТО С ГОЛОВОЙ. ТЫ НЕ ПЬЯН?

– Я?! Пьян?! – возмутился я до глубины души. – Ну, знаешь ли, это уж слишком.

– ЛАДНО, МОЕ ДЕЛО ДОЛОЖИТЬ, А ТЫ УЖ САМ РЕШАЙ, – презрительно отозвался Приятель. – ЕСЛИ ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО ТЫ В СОСТОЯНИИ ВОСПРИНИМАТЬ ИНФОРМАЦИЮ, ТОГДА ИЗВОЛЬ МЕНЯ НЕ ПЕРЕБИВАТЬ.

Я раскрыл рот от такой бесцеремонной наглости, но решил не возражать и не возмущаться, а дослушать Приятеля до конца.

– В ГЛАЗАХ НЕ ДВОИТСЯ? КОТЕЛОК ЕЩЕ ВАРИТ? – поинтересовался Приятель. – ТОГДА СМОТРИ, ХАКЕР, ЧТО Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ПОКАЖУ!

И что же вы думаете? Приятель снова начал игру в тетколор!

Только на этот раз игра велась на каком-то совершенно сногсшибательном уровне.

Приятель набирал какой-то невообразимый темп уже на первом уровне, умудрялся в то же время выстраивать наиболее выигрышные цветовые комбинации. Он прямо-таки балансировал на грани фола, делая ставку на будущие очки, чем на сиюминутную мелкую выгоду. Когда оставалось уже совсем чуть-чуть до поражения, Приятель клал нужный кубик в нужное место и вся сложная пирамида весело осыпалась, а вместе с ней сыпались и баллы – десятки, сотни очков за раз. И такой прием проводился с последовательностью, достойной для моей персоналки, лучшего применения.

«Ну вот, – совсем сокрушенно думал я, – приехали. Какой светильник разума угас!»

Меня особенно разозлили две вещи. Во-первых, Приятель раньше никогда не лгал, такого за ним просто не водилось. Он мог выпендриться, напустить туману, говорить намеренно загадочно, благо его словарному запасу и умению грамотно строить предложения мог бы позавидовать любой классик русской литературы девятнадцатого века. А уж с появлением сленговых словарей, Приятель подчас выдавал такое, что у меня просто руки опускались.

Но – я же не мог ему запретить саморазвиваться! На том стоим, в конце-то концов! И вот теперь, когда Приятель силился сегодня выдать свои многочасовые экзерсисы с компьютерными играми за аналитические разработки самого что ни на есть конкретного дела, которым я занимаюсь, это уже было чересчур! Даже для такого развитого не по годам продукта фирмы IBM, как Приятель.

Во-вторых, Приятель отнюдь не стеснялся демонстрировать мне свои «успехи» в тетрисе, прекрасно зная, что должен заниматься совсем другими вещами. А это уже попахивает старыми как мир грезами не очень талантливых фантастов о бунте машин.

Боже мой, какая пошлость! У меня в доме! Нет, с этим пора кончать.

– А ВОТ ЭТА ДЕМОШКА, ХАКЕР, КОТОРАЯ СЕЙЧАС НА ДИСПЛЮЕ, СНЯТА В ТОЙ ЖЕ ФИРМЕ В ШЕСТНАДЦАТЬ ПЯТНАДЦАТЬ. УСЕК? – снова подал голос Приятель.

– Ну и что? – с печалью сказал я. – Что из этого следует?

– МОЕ ДЕЛО СИГНАЛИЗИРОВАТЬ, – отозвался Приятель. – ЕСЛИ У ТЕБЯ СЕГОДНЯ ПРОБЛЕМЫ, ТО СУММИРУЮ: НЕКТО, ЗАНИМАЮЩИЙ КАБИНЕТ НОМЕР СЕМЬ НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ, ГДЕ РАСПОЛАГАЕТСЯ ДИРЕКТОРАТ, ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ В РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ ДОЛБИТ ТЕТКОЛОР. Я СКАЗАЛ.

Я опустил руку, уже занесенную к кнопке для перегрузки машины и призадумался.

А что? Может быть, в этом и вправду что-то есть? Как знать...

– Я хотел бы подбросить тебе информацию, – проговорил я в микрофон. – Тут есть кое-что по Одинцову. Кстати, подскажи-ка, какие кабинеты занимают потенциальные жертвы шантажа?

– У БАБЕНКО – ВОСЕМНАДЦАТЫЙ, У ДИКАРЕВА – ПЯТЫЙ, У ОДИНЦОВА – ОДИННАДЦАТЫЙ, – немедленно доложил мне Приятель. – ТВОЯ ИНФОРМАЦИЯ ПРИНЯТА ДЛЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ОБРАБОТКИ.

– Ну и ладушки, – пробормотал я и, растеряный, отправился спать.

Утро вечера мудренее, а сейчас мой интеллект и впрямь был на нуле. Слишком сильное переживание устроил мне Приятель. Проще надо быть, голубчик, проще. Говорить все сразу и в лоб, а не испытывать нервы юзера, демонстрируя результаты игры.

Ну играет кто-то там в игрушки, ну и что? Мало ли чем можно заниматься на рабочем месте! Вязать носки, любить кого-нибудь, читать, в конце концов... Это еще не преступление, Приятель.

Нет, надо решиться, собраться и силами и потратить несколько часов и оптимизировать диск. Может быть, Приятель станет снова прежним.

С этими мыслями я заснул.

И ровно в половине третьего, – за стеной пробили часы, – завибрировала моя «сотка», которую я выложил из пиджака на пол рядом с кроватью.

– А? Что? – встрепенулся я на намокшей от пота подушке. – Бр-р-р...

Мигом пронеслось в моем мозгу недавнее воспоминание о звонке Лалаева.

Казалось, что мне все это снится и я сейчас подниму трубку и услышу голос Дмитрия Викторовича. Или это действительно звонит он, а мне снилось все, что произошло за это время?

Если вспомнить демошку, которую проиграл мне Приятель сегодня вечером, то неудивительно, если это и так! Боже мой, какие же кошмары меня мучили.

Окончательно проснувшись, я понял, что все что было – было на самом деле, что моя «сотка» продолжает звонить и надо бы отозваться.

– Н-да, – хрипло пробурчал я в трубку. – Мареев слушает.

– Валерий Борисович? – раздался спокойный высокий голос. – Я, кажется, убил его.

– Кто говорит, черт возьми! – присел я на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Сколько раз говорил себе, что нужно постелить коврик возле кровати! Завтра же пойду в магазин и куплю. В «Хозтовары» на Пушкинской, или в «Товары для вашего дома» на Московской.

Небольшой такой удобный коврик из плетеной соломки или, лучше, мягкую подстилку... ковролин... вельвет... бархат... шелк...

Блин, я кажется, опять засыпаю! Тебе же только что сообщили об убийстве!

– Кто говорит, я спрашиваю?! – почти закричал я, мотая осоловевшей головой.

Я встал с кровати и подставил свое тело потоку обжигающего холодного воздуха, льющегося из открытой форточки, чтобы снова не поддаться искушению забраться в уютную берлогу под теплое одеяло.

– Это Равиль, – осторожно произнесла трубка. – Помните, мы еще с вами пили чай.

– Ты из дома? – спросил я, напяливая рубишку и путаясь в рукавах.

– У нас дома нет телефона, я звоню с вокзала, – пояснил Равиль. – Из автомата, что возле пригородных касс. У меня всего один жетон и...

– Я выезжаю, встречай меня у подъезда, – приказал я и, наскоро умывшись, натянул оставшуюся для полной экипировки одежду.

Машина завелась не сразу. Мотор долго прогревался и, наконец, зафырчал.

Стараясь не нервничать и вести тачку плавно и мягко, я через десять минут уже припарковался на вокзале, заплатив за место положенную сумму.

До дома Акаевых я шел пешком. На всякий случай. Светить свою машину в ситуации, когда речь идет об убийстве, если верить Равилю, было глупо.

А одинокий прохожий выглядит куда неприметнее, чем автомобиль, среди ночи тормозящий у входа в один из бараков в привокзальном районе.

Скамейка перед подъездом была пуста. Я огляделся. Мальчишка не просматривался.

Черт, неужели он меня обманул? Или это была дурацкая шутка? Или он испугался?

Чья-то длиннющая тень вдруг отделилась от стены и, покачавшись под лучом слабого фонаря, медленно направилась ко мне.

– Хорошо, что вы приехали, – подошел ко мне Равиль. – Он там.

Мальчишка указал на дом. Он выглядел довольно спокойным, только его темные глаза стали какими-то чрезмерно печальными.

– Где мама? – спросил я, пока мы шли к двери. Было холодно и я спрятал руки в карманы брюк, пытаясь отогреть ладони.

– Она спит. Вчера на ночь сильное снотворное выпила, – пояснил Равиль. – А тут такое... Хорошо, что она ничего не слышала.

Такая трогательная забота о своей матери вызывала уважение. Только вот не слишком ли педалирует Равиль свои сыновние чувства?

Заходя в комнату, я на первом же шагу споткнулся о чье-то бездыханное тело, лежавшее между коридором и входом в комнату.

– Подождите, я сейчас свет зажгу, – предостерег меня Равиль.

Щелкнул выключатель.

Я нагнулся и, перевернув мертвеца на спину, вгляделся в его лицо.

Передо мной лежал распростертый дядя Коля, пенсионер-ветеран из соседнего подъезда. Вот уж кого я никак не ожидал здесь увидеть!

– Это кто? – спросил я у Равиля. Мне хотелось, чтобы мальчишка дал свою версию случившегося и охарактеризовал покойного.

– Это дядя Коля, шилом трахнутый, – спокойно ответил Равиль.

– Что-о? – мои брови полезли вверх от удивления. Ну и нравы, однако...

– Шилом трахнутый. Или просто Шило. Прозвище у него такое было. Он сам мне об этом говорил, – еще с тех времен, когда он татар из Крыма в Сибирь выселял, – спокойно ответил Равиль.

– Он что, знал твою маму с тех самых давних времен? – удивился я. – И они случайно встретились? Как ты думаешь об этом?

Я сказал это на всякий случай. Уж больно это мелодраматический ход, напообие сюжетов каких-нибудь грядущих отечественных сериалов.

– Нет, что вы! – заверил меня Равиль. – Мамы тогда еще на свете не было!

– Так что тут у вас произошло? – спросил я, поднимаясь с колен.

Возле трупа валялся тот самый нож, которым Равиль резал вчера хлеб.

– Ночами я грузчиком подрабатываю в комках на вокзале, – начал Равиль, усевшись на табурет и зажав ладони между колен. – Сегодня удалось вернуться немного пораньше, а тут – он...

Мальчик кивнул на бездыханного дядю Колю-Шилом-Трахнутого.

– Ну и... – подбодрил я малолетнего убийцу. – Дальше-то что было?

– Я прихожу, а он тут шарит, все золото мамино выгреб, – пояснил Равиль.

– Золото? – удивился я.

– Ну да, мамины фамильные украшения, – подтвердил Равиль. – Мама ведь из очень богатого старинного рода. У ее родственников был двор в Ялте. Кое-что осталось с тех времен.

Мой взгляд остановился на свертке, который лежал возле трупа.

– Да-да, это здесь, в газете. Знаете, мама никогда ничего не продавала, даже когда совсем туго приходилось. То есть, почти ничего, – тет же поправился Равиль. – Лишь недавно... Ну, это неважно.

– Очень даже важно, – возразил я, поднимая сверток. – Еще как важно.

Это была старая газета «Труд» – аж за ноябрь 1971 года. На пожелтевшей первой странице с трудом различались фотографии партийных вождей, топчущихся на Мавзолее во время очередного парада.

Я развернул сверток и обомлел. Господи, да тут же целое состояние.

Тяжелые массивные цепи, которые с трудом можно было назват бусами, – скорее, веригами, если бы они не были изготовлены из золота высочайшей пробы. Дутые кольца, украшенные ажурной резьбой. Наконец, заколки, броши, серьги с драгоценными камнями и без.

– В общем, – продолжал Равиль, – когда я вернулся домой, и дядя Коля меня увидел, то бросился ко мне вот с этим самым ножом. Одной рукой в горло вцепился, другой замахнулся...

Мальчик невольно зажмурился, припоминая подробности этого страшного происшествия.

Его рука машинально потянулась к горлу и, оттянув свитер, он погладил себя по кадыку. На коже действительно виднелсь пятна синяков.

– Я выхватил у него нож, – медленно проговорил Равиль. – Дядя Коля был очень неловкий, он никак не хотел золото из рук выпустить... В общем, я ударил его в спину. Видите, вон туда.

Он указал пальцем на едва заметный след на пиджаке трупа.

– А потом? – спросил я, снова опускаясь на корточки и внимательно рассматривая рану.

– Потом он охнул и обмяк, а я выбежал на улицу и какое-то время сидел в кустах возле насыпи. Шли поезда, грохотали цистерны, а я сидел и думал, что вот, только что убил человека. Из-за золота. Хоть и грабитель, а грех. Теперь меня посадят в тюрьму, а мама останется одна. Я знаю, что она без меня не выживет, – совсем уже потерянно закончил рассказ Равиль.

Осмотрев рану, я наклонился к посиневшему лицу покойника. Потом выпрямился и оглядел стол, стоявший возле стены, сразу направо от входа.

– И я решил позвонить вам, – с надеждой проговорил Равиль.

– Скажи мне, ты возвращался домой после того, как убежал? Перед тем, как позвонить? – спросил я, внимательно глядя на мальчугана.

– Нет, – честно ответил Равиль. – Я... я боялся – вдруг он мертв. Или жив...

– Тогда слушай, – сел я рядом с ним. – Я думаю, что ты его не убивал, ясно?

– Совсем не ясно, – удивился мальчик. – Но я же его... ножом...

– Ножом ты его, конечно, ударил. Но, видишь ли, рана настолько поверхностна и ничтожна, что не могла послужить причиной смерти. Грабитель охнул от неожиданности и ты, улучив случай, выскользнул из его хватки и убежал, – объяснил я.

– Но он же мертв, – ткнул пальцем Равиль в бесчувственное тело, загромождавшее проход. – Значит, его убил кто-то еще.

– Абсолютно мертв, – подтвердил я. – Дядя Коля, он же Шило, разумеется, перепугался, когда ты чиркнул по нему ножом. Он поднялся, убедился, что его жизни не угрожает опасность и решил сматываться. Или бежать за тобой, чтобы устранить свидетеля. Так что тебе, можно сказать, крупно повезло, парень.

– Я ничего не понимаю, – недоуменно проговорил Равиль. – Кто же его убил?

– Он сам с этим прекрасно справился, – сказал я. – Ответь-ка мне, что у вас хранилось в бутылке из-под водки, что на столе стоит?

Я кивнул на поллитровку «Вечерний Тарасов», высившуюся на бумажной скатерти.

– Нарезведенный ацетон, – ответил Равиль. – Я куртку отчищаю после работы. А что?

– А то, что дядя Коля, завидев поллитру, решил поправить силы и, налив стакан, залпом хватанул его содержимое, – внес я окончательную ясность. – Этой дозы вполне хватило бы, чтобы отправить на тот свет и здорового мужика, а не ветерана карательных войск.

– Вы серьезно так думаете? – встревожился Равиль. – Но это ничего не меняет.

– Почему?

– Ну, – смутился Равиль, – милиция решит, что мы сами его отравили.

– У меня есть кой-какие мысли на этот счет, – успокоил я мальчишку.

Я достал свою «сотку» и начал набирать номер Аслана Макарова. Придется соседу-пэпээснику еще разок оказать мне помощь.

– Расскажешь милиции все, как было, – говорил я Равилю, пока нажимал кнопки. – Приедет мой хороший знакомый, и он отнесется к тебе по-человечески. То есть, как и полагается относиться к другим людям, даже если ты работаешь в милиции. Но...

Я занес руку над последней кнопкой и остановил взгляд на Равиле.

– Что? Что вы хотите за эту услугу? – серьезно спросил мальчик.

Его взгляд машинально переместился в сторону свертка с золотом, а Равиль потом уставился мне в глаза. Думал, что попрошу драгоценности?

– Правды, – просто ответил я и нажал на кнопку. – Ты честно ответишь на несколько моих вопросов. Ты и твоя мама, договорились.

Равиль кивнул.

Аслан, слава Богу, оказался на месте. Он очень внимательно выслушал меня и обещал прибыть. Но не сразу, а через какое-то время.

– Это терпит, Валерий? – осведомился он. – Если все обстоит так, как ты говоришь, то я могу не торопиться, ведь так?

– В общем, да, – подтвердил я. – Труп никуда не убежит, мы тоже.

– Тогда возьму фору на полчаса, – обрадовался Аслан. – Тут у нас перестрелка на кладбище, так что как только отстреляемся, прибуду.

– Жду, – заверил я и дал отбой и посмотрел на Равиля. – Вот так, брат. Считай, все улажено. Кстати, я еще знаешь почему тебе поверил?

– Нет, – искренне ответил парень. До него дошло, что я, в общем-то, и не обязан вытаскивать его за уши из-за решетки.

– Дело в том, что я видел человека, который вчера вечером звал дядю Колю для какого-то услуги. Бизнес, мол, как сказал мне старик на прощание. Я, правда, не рассмотрел того человека, так как тогда не придал значения этому факту, но теперь могу с чистой совестью подтвердить все милиции, – прибавил я.

– Я... я очень вам благодарен, – с трудом произнес Равиль. – Вы ведь уже второй раз нас выручаете из беды. Как мне отблагодарить вас?

«Ох, сдается мне, что не последний, – подумал я. – Уж больно вы своеобразная семейка».

– Я уже сказал как, – сухо ответил я. – Правду и только правду.

– Хорошо, начну прямо сейчас. Знаете, а дядя Коля ведь совсем не за золотом к нам приходил, – вдруг поднял на меня глаза мальчшика.

Из соседней комнаты доносился мерный храп Маргариты Акаевой. Вдруг стало очень тихо, я различал даже едва слышное тиканье маленьких наручных часов на тонком запястье у Равиля.

– Вот как? – удивился я. – А зачем же тогда? Ты знаешь?

– Думаю, что золото он взял до кучи, – предположил Равиль. – Решил, что бы еще прихватить, нашел этот сверток и одурел от жадности.

– Ты хочешь сказать, что... – нахмурился я. – Что он знал, за чем идет?

Равиль кивнул.

– Да, когда я вошел, у него в руке был вот этот чемоданчик, – парень нагнулся и вытащил из-под кровати небольшой кейс.

– А это, – показал я подбородком на чемоданчик, – откуда у вас?

– Мама купила, – ответил Равиль. – За очень большие деньги. Она серьги своей бабушки продала. К ювелиру ходили оценивать, сказал, что очень дорого, но если будут продавать сразу, больше восьмидесяти миллионов не даст. Мама согласилась.

Неплохо! Хорошая цена за лалаевский чемоданчик. Я почти не сомневался, что передо мной тот самый потрфель, о котором говорил мне покойный.

– Зачем же это понадобилось твоей маме? Ты в курсе, у кого она купила «дипломат»? – обрушил я на Равиля свои вопросы.

– Не знаю, не знаю, – обреченно замотал головой Равиль. – Только не хочу это дома держать, раз такое случилось... Ведь мама, когда посмотрела, сказала, что ей все ясно. И, если бы ей дали туда заглянуть одним глазком, то можно было бы и не продавать серьги. Я так понял, что она уже узнала, что хотела. Пусть у вас будет, навовсем. Ведь дядю Колю я полгода знаю, он юы сам ни за что не стал... Навел его кто-то.

Я посмотрел на часы. До приезда автомобиля патрульно-постовой службы оставалось минут пять. Как следует поговорить нам явно не светит.

– Раньше-то где вы жили? – спросил я, закуривая сигарету.

– Много ездили, нигде больше полугода не останавливались, – рассеянно произнес Равиль. – Хабаровск, Ереван, Гродно. Я даже в школу никогда не ходил, мама меня дома учила.

– А кто твой... – начал я, но Равиль быстро понял, о чем я хочу спросить.

– Отца я не знаю, в свидетельстве о рождении стоит прочерк, – быстро ответил он.

– Дома, говоришь, учила, – сосредоточенно повторил я. – Постой, да как же она...

Вместо ответа Равиль протянул мне пакет с документами Маргариты Акаевой.

Первым в пачке лежал диплом Московского госуниверситета, выданный Маргарите Аликперовне Акаевой, с отличием окончившей факультет журналистики.

Пока я смотрел на корочки диплома, вертя их так и этак, только что на зуб не пробуя, – нет, не подделка, – Равиль, глядя в окно, тихо проговорил:

– По-моему, мама кого-то ищет все эти годы. Или уже нашла?

При этих словах за окном раздался звук резко затормозившего милицейский «форда».

– Расскажешь им только то, что рассказывал мне, – предупредил я Равиля. – Про дипломат ни слова. Им об этом знать ни к чему.

Мальчик согласно кивнул.

В дверь уже стучали.

..."Какой же коньяк предпочитает мой дорогой Аслан? – думал я, руля к себе домой через полтора часа. – Спросить напрямую – вроде как неудобно, а ведь услугу он мне оказал неоценимую".

Черт, как жаль, что я слабо разбираюсь в напитках. Даже не скаэу точно, когда в последний раз покупал алкоголь. Что там у нас народ пьет? – припоминал я. – Греческие коньяки, которые вовсе не коньяки, а одеколон с ацетоном, вроде того, что хватанул дядя Коля. Армянский куда-то исчез, польские лицензионные – не знаю какого качества... Может быть, купить ему какой-нибудь наворот для тачки? А что, это разумная мысль!

Твердо пообещав себе завтра же посетить автомобильный салон и выбрать достойный подарок для Аслана (и, кстати, решив, ни в коем случае не покупать коврик для ног возле кровати), я вернулся домой.

Дипломат я положил на стол в зале и отправился варить кофе. Глупо ложиться спать с пятом часу. Особенно, когда тебе предстоит знакомство с содержимым дипломата, из-за которого погибли уже трое – клофелинщик, Лалаев и Дядя Коля Шилом Трахнутиый, он же Шило.

Я так часто оглядывался на кейс, – не испарится ли он с моего стола, не растает ли в воздухе, что упустил кофе и был вынужден вытирать плиту.

Наконец, перейдя с чашкой в зал и закурив красный «соврен» (который кличут у нас то сувереном, то совереном), раскрыл замки.

В дипломате, действительно, оказались три папки. Бабенко, Дикарев, Одинцов.

Бумаги, содержащиеся в папках, были, как бы трехслойными, наподобие торта.

Первый слой был самым невкусным и пресным. Обычные типовые бланки, заполненные от руки с обычными графами и пунктами.

Второй слой тоже принадлежал «Марату», но был уже исполнен в виде специальных приложений, явно начертанных начальственной рукой, где кратко характеризовались деловые качества и некоторые психологические черты работников фирмы. Уже повкуснее.

Третий слой был самым вкусным и явно принадлежал шантажисту. Я не сомневался, что эти бумаги были написаны Лалаевым.

Надо сказать, что покойный Дмитрий Викторович был хорошим кулинаром, если уж сравнивать эти бумаги с трехслойным пирогом. Дело в том, что благодаря уточнениям Лалаева, сухие факты, изложенные в делах, приобретали загадочный и зловещий оттенок.

Так, Владислав Сергеевич Бабенко, помимо связей с общественностью, курировал еще и черную кассу. Наверняка, не в полном объеме, но на уровне своего филиала – это уж точно. Дело было поставлено на солидную основу, Бабенко еженедельно отчитывался по суммам, составляя черный отчет по всем правилам белой бухгалтерии. Это следовало из второго слоя документации – начальство бдило за циркуляцией сумм, разумно не желая пускать такое дело на самотек.

Но третий слой – лалаевский – был не менее интересен. Во всяком случае, для меня.

На листе плохой бумаге было всего несколько строк. Из них я узнал о том, что Владислав Сергеевич является мужем очень богатой женщины. Его жену зовут Ольга, она домохозяйка. Как следовало из данных, старше мужа на двадцать лет. Далее шла строчка, подчеркнутая красным карандашом: перед женитьбой встречался с Ириной Шапиро. И следовал ее адрес: Резунова, два, пятнадцать.

Что ж, история стара как мир. Странно только, что такие невинные, в общем-то сведения, могут служить объектом для шантажа.

Дело Дикарева Кузьмы Петровича также представляло значительый интерес. Оказалось, что работник, отвечающий за нефтяные дела «Марата» был в свое время, что называется, «летуном» – сменил за три года семь мест работы. А, заодно, и жительства. В Тарасове год, ни с кем не встречается, не женат. На работе его ценят за организаторские способности, подсиненные слегка побаиваются. Вот, собственно, и все, что содержалось в личном деле и втором слое документации. Слой третий был на редкость лаконичен – крохотная бумажка с цифрами 4.7.

Мой недавний знакомец Юрий Юрьевич Одинцов, оказывается, состоял в законном браке второй раз. Среди сведений, не предназначенных к широкой огласке, значились: имеет умственно отсталую дочь двадцати четырех лет. Кира, оказывается, обучалась в специнтернате, но была отчислена и оттуда за полной невменяемостью. Это было отмечено Лалаевым, а начальство характеризовало Одинцова как образцового работника, впрочем, было замечено, что Юрий Юрьевич склонен к припадкам депрессии.

«Так-так, – потер я руки, – тут есть над чем поработать. И мне и Приятелю».

Кстати, чего же это я сижу. Надо поделиться сведениями с коллегой.

– Ау, Приятель, это Хакер, – проговорил я в микрофон. – Хочу подкинуть тебе свежую информацию.

– СПОСОБ ПОДАЧИ? – немедленно поинтересовался Приятель.

Я немного поколебался. Ничего не мешало мне просто-напросто зачитать эти сведения. Более того, используй я звуковой анализатор, это значительно сэкономило бы мне время. Но я решил быть тщательным детективом и выбрал способ более трудоемкий, но более честный.

– Сканер, – проговорил я в микрофон. – Запускай картинку.

Приятель тут же загрузил планшетку, стоявшую возле системного блока и через несколько секунд на экране уже было рабочее меню.

Я акууратно открыл крышку аппарата и, положив на стекло один лист за другим, снял копии всех личных и приложений к таковым..

Сейчас, по прошествии времени, я прихожу к выводу, что, потеряв несколько минут, я сэкономил себе несколько дней работы.

Оригиналы документов, господа, – это совсем не то, что в них написано. Бывает информация, которая читается не между строк, и даже не между букв. Бывает информация, которая, так сказать, была. И ее не стало. А потом она опять появляется. Только не сама, а в виде указания на ее явное отсутствие. В некоторых специальных методиках такой случай называется «минус-прием».

Так бывает редко, но бывает, так оказалось и на этот раз.

– ВНИМАНИЕ, ЛИСТ ДВЕНАДЦАТЫЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ИЗ СЕБЯ ПОЗДНЕЙШУЮ ВСТАВКУ В ОСНОВНОЙ КОРПУС, – предупредил меня Приятель, быстро пропустив через свои прибамбасы, которым позавидовала бы любая следственная бригада, просканированные документы.

– А именно? – насторожился я. – Что содержится на этом листе?

– ДЕЛО ДИКАРЕВА, ЛИСТ 12, ПУНКТЫ 2,3 ПОЛНОСТЬЮ, ПУНКТ 4 С ПОДПУНКТА 1 ПО ПОДПУНКТ 9 ВКЛЮЧИТЕЛЬНО, – отозвался Приятель.

Ага, так вот что заинтересовало в этом деле Лалаева! Нефтяной деятель утаил некоторую информацию о своей биографии. Нет, выходит, даже не утаил, а наоборот, проговорился о том, что следовало бы скрыть, и, улучив случай, заменил лист.

Мой покойный клиент каким-то образом получил информацию о том, что содержалось в п.4 пп.7 и отметил это в своих записях.

Так что мне теперь остается выяснить, что же из этой троицы убрал Лалаева.

У меня были большие и основательные подозрения насчет Одинцова и его жены Милы. Теперь вот оказалось, что и пока не знакомый мне Дикарев имел некоторые основания желать смерти Дмитрию Викторовичу. Что касается Бабенко, что адюльтер не казался мне таким уж страшным прегрешением. Впрочем, как знать...

В любом случае, я должен предпринять какие-то действия. Что-то посоветует мне Прияте


Содержание:
 0  вы читаете: Хакер и Маргарита : Петр Северцев    



 




sitemap