Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Духи безвременья : Антон Шаффер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Мне хотелось показать 90-е глазами человека, чье становление пришлось именно на те годы и кому сейчас под тридцать. Журналист Илья Далекий, сам того не ведая, попадает в самое пекло борьбы двух олигархов, в ходе которой ему предстоит сделать ни один нелегкий выбор, цена каждому из которых -жизнь. Enjoy:) Антон Шаффер

ДУХИ БЕЗВРЕМЕНЬЯ


История, описанная ниже, произошла в середине 90-х годов прошлого века.

Произошла она в России, а если быть еще более точным – в Москве. Хотя иногда события и закидывали участников повествования в другие города нашей необъятной родины. Впрочем, все эти географические детали не так уж важны. Произойти подобное (может и в других, меньших масштабах) могло в любом российском городе, но, в тоже время, произойти это могло именно тогда – в середине первого десятилетия нашей общей новой жизни. В середине десятилетия, которое завершало двадцатый век и, одновременно, открывало новую эпоху в истории страны и каждой отдельной личности, в этой стране проживающей…

Как охарактеризовать девяностые? Что это было за время? А, может, и не было их?

Название-то было – "девяностые", а самих их – будто бы и нет. А что было? А было десять лет безвременья, которое черной дырой втянуло в себя огромную страну со всеми ее обитателями. Втянуло, чтобы на месте этой страны образовалась страна новая, не похожая на ту, прежнюю.

И силы добра, где-то там, далеко-далеко от Земли вновь вступили в схватку с силами зла, чтобы в результате этого сражения сто сорок с лишним миллионов человек, гордо именующих себя россиянами, зажили жизнями счастливыми и безоблачными, красочными и интересными. И отголоски этой великой битвы духов добра и зла были слышны и здесь, у нас, оборачиваясь самыми разными событиями времен, которых никогда не было, времен, когда бал правили духи безвременья…


*********************

Илюшенька родился 14 марта 1970 года. Буквально через неделю его уже привезли домой, где он оказался окружен безмерной любовью и заботой многочисленных родственников. Имя мальчику выбирали долго и всей семьей. Предложения звучали самые разные, но последнее слово оказалось за главой семьи Андреем Павловичем Далеким. Именно он настоял на том, чтобы сына назвали Ильей. Свой выбор он никак не объяснил, да и, вероятно, объяснять было нечего. Нравилось человеку это имя и все тут.

Ребенком он оказался весьма спокойным. Родителей по ночам своим плачем особенно не беспокоил и кушал очень хорошо. Ввиду большой занятости родителей воспитание Илюшеньки взяла на себя его бабушка по отцовской линии Софья Петровна Далекая.

На момент рождения долгожданного внука ей было неполных шестьдесят лет, и она была благодарна судьбе, что на старости лет она послала ей такую радость.

Родители же младенца, действительно, были людьми очень и очень занятыми. Андрей Павлович трудился в одном из важнейших министерств страны на весьма ответственной должности. Каждый день он вставал в шесть утра, принимал контрастный душ, завтракал и устремлялся прочь из дома. У подъезда его всегда ожидала черная "Волга", которая и довозила Андрея Павловича до места службы.

Мать новорожденного, Антонина Апполоньевна Далекая, урожденная Болконская, работала главным редактором в газете, освещающей жизнь тружеников села. Работа эта доставляла ей, скорее, больше недовольства, нежели радости. Дело в том, что сама Антонина Апполоньевна происходила из старого дворянского рода Болконских, претерпевшего великие лишения в годы Революции и почти полностью репрессированного в период сталинского лихолетья. Отец Антонины Апполоньевны чудом сумел избежать практически неминуемый гибели, сделал документы с новым именем и устроился на работу скромным писарем в одной из многочисленных контор столицы. На все расспросы о своей звучной фамилии он отвечал, что никакого отношения к знатному дворянскому роду он не имеет, а фамилия эта – всего лишь производное от слова "балкон". Если следовали дополнительные вопросы, то в ответ звучало объяснение следующего порядка: предки были крепостными мастерами и главным профилем их деятельности были те самые балконы. Когда в 1861 году крепостным дали вольную, предки Апполона, якобы, пошли получать паспорта. Там то и произошла досадная оплошность. Глава семьи грамоте был не обучен, и именно по этой причине сделал ошибку в написании фамилии, написав своим корявым подчерком начальную часть новой фамилии через букву "о". После этого, обычно, всякий интерес к его скромной персоне терялся.

Детей своих Апполон Болконский воспитывал в строгости и любви к предкам. Поэтому, Антонина Апполоньевна выросла девушкой своенравной и горделивой. Закончив институт, она устроилась служить в небольшую газетку сельскохозяйственной направленности, в которой и работала уже долгие годы, дослужившись до должности главного редактора. Но писать о крестьянах ей было, по меньшей мере, не интересно. Дворянские корни давали о себе знать. На тружеников села она смотрела с высока, что отражалось и на тоне публикаций, появляющихся на страницах издания.

Не раз она получала выговоры от начальства за надменный стиль, но сделать с собой ничего не могла. Гены есть гены.

Дома родители появлялись лишь под вечер, разговаривали мало и с Илюшенькой общались как-то отстраненно. Тот же, в свою очередь, рос ребенком с тонкой душевной организаций, а по сему испытывал острое разочарование в недостатке родительского внимания. Но все с лихвой компенсировала любимая бабушка. Она разрешала внуку, если не все, то, уж точно, почти все.

Хочу гулять! – Конечно, Илюшенька! Бабушка уже собирается!

Хочу конфетки! – Сейчас, сейчас, Илюшенька! Бабушка уже покупает!

Хочу вон ту машинку! – Ой, Илюшенька! Бабушка как раз получила пенсию!

Одним словом, никаких материальных лишений маленький Илюшенька не видел.

Родители зарабатывали более чем достаточно. Бабушка получала внушительную пенсию.

И все в его лучезарном детстве было безоблачно и безмятежно. Все было хорошо.

Когда Илюшеньке исполнилось три года, его попытались устроить в детский сад.

Устроили. Проходил он туда ровно два дня. На третий день с утра с ним случилась такая истерика, что Софья Петровна бросилась к телефону вызывать "скорую помощь".

Но суровая рука Андрея Павловича остановила ее. Затем та же самая рука вытянула из штанов ремень, который угрожающе навис над голым задом малолетнего Илюшеньки.

На этом конфликт был бы исчерпан и потопал бы внук и сын в свой детский сад, но в дело все же вмешалась бабушка, которой так и не дали вызвать перевозку для любимого чада. Она преградила путь своим телом и заявила, что "ребенок пойдет в проклятые ясли только через ее труп". Илюшеньку оставили дома, где он и просидел с бабушкой вплоть до того момента, когда ему стукнуло семь лет. Сентябрь настойчиво постучал в дверь и маленький Далекий с увесистым рюкзаком направил свои стопы тридцать четвертого размера по направлению к ближайшей от дома школе.

Школьные годы запомнились Илье, вопреки ожиданиям родителей и Софьи Петровны, только с положительной стороны. Хотя учился Далекий не ахти как, все же по ряду дисциплин он делал успехи, а особенно любил гуманитарные науки – зачитывался русской классикой, историческими повествованиями, да и против зубрежки правил русского языка ничего против не имел.

Друзей Илья в школе особо не завел, да и не стремился к этому. Правда, был у него друг, а скорее приятель со странным именем Владелен, но с ним он сошелся, скорее, из чувства сострадания к ближнему, нежели из-за душевной общности. Дело в том, что по натуре своей Владелен был аутистом, да к тому же обремененным комплексом по поводу своего имени. Родители Владелена были людьми отнюдь не ортодоксальными и даже не состояли в партии. И своего первенца они хотели назвать совсем не в честь вождя революции, а просто Владиславом. Но произошла досадная ошибка, которая, в последствии, обошлась ребенку дорогой ценой. В тот день, когда малыша понесли регистрировать в качестве живой души, отвечавшая за подобные дела сотрудница Загса, находилась в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, так как накануне бурно отметила с мужем и ближайшими друзьями очередную годовщину своего, прямо скажем, не совсем удачного брака. Впрочем, виду она не подавала, а потому вполне сходила за трезвую.

Поглядев стеклянными глазами на новорожденного, регистраторша уныло поинтересовалась, как нарекли ребенка. Родители хором ответили, что выбрали имя Влад.

– Замечательно, – пьяно протянула работник Загса.

– Мы тоже так считаем, – заулыбавшись, отозвались счастливые родители.

– Будем регистрировать, – развязно сообщила регистраторша. – Так как зовут ребенка?

– Владислав, – растерянно ответили молодые.

– Ах, ну да…

После этого она взяла нужные бланки и начала заполнять их неровным подчерком.

Когда дело дошло до записи имени, женщина вновь окинула помутненным взором младенца и начала выводить его имя буква за буквой. Дойдя до буквы "и" она вдруг остановилась, так как внезапно вспомнила, что примерно час назад к ней приносили для регистрации девочку Леночку, которую она вообще забыла записать. Разумно решив, что сейчас для этого самое подходящее время и совершенно позабыв о том, что в данный момент она регистрирует совсем другого ребенка, она вслед за буквой "и" начала выводить Леночкино имя. Остановилась она на букве "н", придя к выводу, что имя получается и так слишком длинное.

Сообщив родителям, что все готово, она попросила их зайти за свидетельством о рождении через пару дней, что те и сделали. Когда, счастливые, они открыли его, то ужаснулись увиденному. Но изменить уже ничего было нельзя.

В классе Владелен тут же получил кличку "Леночка" и был начисто отвергнут сверстниками в качестве полноценной личности. Лишь Далекий общался с ним, чувствуя в глубине души перед Владеленом вину за своих одноклассников, подобно русской интеллигенции, чувствовавшей вину перед собственным народом.

Закончив десятый класс, Илья, не долго думая, решил поступить на филологический факультет какого-нибудь вуза, а заодно затащить туда и Владелена. Что и сделал.

Товарищи поступили в педагогический и начали свое обучение. Для Владелена оно закончилось уже через год, так как учение не давалось ему ни в какую. Он загремел в армию, и Илья окончательно потерял с ним связь.

Сам же далекий успешно получил высшее образование и после окончания института оказался перед тяжелым выбором дальнейшего жизненного пути. Работать в школе ему абсолютно не хотелось, зато у него были иные мечты. Дело в том, что еще вол время обучения он во всю писал в факультетскую газету и даже пару раз публиковался в районной прессе. Силы в себе он чувствовал, а потому хотел писать и дальше.

Потыкавшись в различные издания и всюду получив отказ, Илья решил использовать последнюю возможность – свою родную мать, которая все еще писала о непосильном труде теперь уже, правда, российского крестьянства. И она помогла ему, устроив в желтое издание под название "Паровоз", активно раскупавшееся низшими слоями нового российского общества.

Илья с головой окунулся в работу и был доволен жизнью до тех пор, пока эта самая его жизнь не покатилась под гору с угрожающей скоростью…


*********************

Пил Илья уже вторую неделю. Запой явно затянулся. Он не мог припомнить, чтобы хоть раз в жизни с ним случалось что-либо подобное. Ну, выпивал, конечно, но не так, чтобы две недели подряд, не просыхая. Перед ним стояла початая бутылка "Столичной", которая выглядела так одиноко на пустом столе. Закусывать было уже не чем.

Последние деньги закончились еще на первой неделе запоя, и теперь пить приходилось в долг. Этого Илья всегда не любил. Быть обязанным другим было не то чтобы не в его правилах, но явно противоречило его внутреннему устройству. Он любил, когда зависели от него, вот что ему нравилось. Но выбирать уже не приходилось – убеждения убеждениями, а запой запоем. Деньги он занял у своего соседа, который сначала с пониманием отнесся к удручающему внешнему виду Ильи, а затем и к его просьбе. Еще бы! Сколько раз до этого он сам заходил к нему, чтобы стрельнуть десятку другую на утренний пивной рацион. Короче, когда сосед увидел потухший взор Ильи Андреевича, услышал его дрожащий голос, он не смог ему отказать. Получив заветные деньги, Илья вернулся домой, допил прямо из горла уже не известно какой по счету бутылки остатки водки, залакировал их противным теплым пивом и вышел из квартиры.

Лифт приехал быстро, но не пустой. Впрочем, Илье это было безразлично. Зайдя в кабину, он нажал кнопку первого этажа. Кроме него в лифте стояла старушка, которую он видел до этого в своем подъезде, может, пару раз. Он заметил, что смотрит она на него как-то странно. В чем дело, Илья понял, уже выйдя из подъезда, когда стал ловить на себе не менее удивленные взгляды случайных прохожих. Если бы в эту минуту он посмотрел на себя со стороны, то увидел бы примерно следующее: по улице шел среднего роста человек неопределенного возраста, с потертым полиэтиленовым пакетом и в домашних тапках. Выглядел Илья действительно ужасно, так как всю предыдущую неделю к ванной даже не приближался, да и одежду, впрочем, тоже не менял. Скатавшиеся немытые волосы скучковались на его голове в отдельные сплетения, которые торчали в разные стороны, образую проплешины по всему периметру черепа. Примерно так же выглядела и его щетина, которую и щетиной то назвать было трудно: то тут, то там из его щек и подбородка виднелись отдельные волоски, которые завивались в разные стороны, не образуя хоть какой-нибудь единой композиции.

О запахе, исходящем от объекта, говорить не приходилось – это была скорее вонь.

Осознав, что он вышел из дома в домашних тапочках, Илья на секунду остановился, пытаясь обдумать случившуюся с ним оказию. Он, было, решил вернуться домой и переобуться, но затем переменил свое первоначальное решение, рассудив, довольно здраво, что вряд ли ботинки изменят что-либо кардинально в его нынешнем образе.

А по сему, он продолжил свое скорбное шествие.

В магазине он какое-то время пустым взглядом обводил ассортимент алкогольной продукции, но выбора у него не было – денег хватало ровно на очередную бутылку "Столичной", да пару самого дешевого пива. Озвучив свой заказ и погрузив товар в пакет, Илья довольно достойно отразил жалостливо-презрительный взгляд продавщицы и гордо прошествовал к выходу. Уже на самом выходе он чуть было не упал, так как тапки то и дело норовили слететь с ног, цепляясь за все подряд. Чудом удержав равновесие, он непринужденно огляделся, провел рукой по сальным и спутанным волосам и, наконец, покинул магазин.

Окружающий мир, каким он его видел в эти мгновенья, не интересовал Илью Андреевича ни в каких своих проявлениях. Все было скучно и уныло. На дворе было лето, вернее самый его конец, что делало природу уже немного мертвой, а людей немного усталыми. Под тапками шуршали первые опавшие листья. Было еще достаточно тепло, но все вокруг говорило о надвигающейся осени.

Илья тоскливо озирался по сторонам, сжимая трясущимися руками пакет, в котором лежал столь ценный для него груз. Люди старались на него не смотреть. Те же немногие, которые все же задерживали на нем свой случайный взгляд, тут же виновато отводили его в сторону. Так обычно делал когда-то и сам Илья, если встречал на улице бомжей, алкашей или просто душевнобольных. Ему всегда было проще отвернуться, сделать вид, что он ничего не видел, забыть, стереть из своей памяти все файлы, содержащие неприятную для его мозга информацию. И вот теперь так с ним поступали другие. И это было неприятно.

– Здорова!

Илья вздрогнул от неожиданности. Его организм, измученный паленой водкой, был так напряжен, что начинал странно реагировать на любые резкие проявления этой жизни. Последние дни его пугали голоса соседей, которые доносились до него сквозь тонкие квартирные перегородки, именуемые стенами. Пугали сигналящие машины, проносящиеся мимо, когда он шел по проторенной дорожке к магазину. Нервы были напряжены до предела. Поэтому, услышав выкрик приветствия, который раздался буквально в полуметре от его бренного тела, он почувствовал, как сердце сбилось со своего нормального ритма, на секунду остановилось, а потом вновь застучало, но как-то скачкообразно, неровно. Он обернулся.

Перед ним стоял человек, в котором он с трудом, но все же узнал своего бывшего однокурсника Анечкина. С трудом, потому что выглядел Анечкин совсем не так, как все его привыкли видеть когда-то, все пять лет обучения в университете. На нем была респектабельная "тройка" темно серого цвета, в руках он держал кожаный портфель, купленный явно не в переходе, а в зубах его была зажата сигарета, источающая запах дорогого табака. Он вынул эту самую сигарету изо рта, и улыбка озарила его упитанное розовое лицо.

– Ты ли это, Далекий?

– Я, – ответил Илья односложно.

Повисла неловкая пауза. Сказать-то больше было и нечего. Похоже, что только теперь Анечкин рассмотрел внешний вид своего давнего знакомого. Он продолжал улыбаться, но остался стоять на том же расстоянии, будто опасаясь подойти ближе.

Глядя на лощеное лицо Анечкина, на его дорогой костюм Илья испытал смешанное чувство, которое было, вероятно, ближе всего к чувству классовой ненависти. Ведь и он мог стоять сейчас в точно таком же виде на этой улице, улыбаться и чувствовать себя на все сто. Мог бы, да не стоял. Никакой радости от этой случайной встречи он не испытал, скорее, наоборот – в нем проснулась непонятного происхождения злость, замешанная на зависти и дешевом алкоголе. И он решил, что не доставит какому-то Анечкину радости поглумиться над собой. Спектакль начался.

– Анечкин! Вот так встреча! А я тебя сразу и не узнал!

С этими словами Илья сделал широкий шаг в сторону Анечкина, распростер объятия и заключил в них пышное тело своего визави.

Но этим Илья решил не ограничиваться. Пока Анечкин не успел опомниться, он сжал его пухлые щеки своими пропитанными водкой ладонями, и смачно поцеловал обалдевшего однокурсника прямо в губы. Затем он сделал шаг назад и, растворившись в блаженной улыбке, застыл на месте.

Затея удалась. На искосившемся от отвращения лице Анечкина можно было прочесть всю гамму противоречивых чувств, которые он испытывал в эту минуту. Губы его были крепко сжаты, хотя было очевидно, что он готов отдать очень многое, лишь бы иметь возможность вытереть их после обрушившихся на них лобзаний. Он брезгливо осматривал свой костюм, на котором после объятий Далекого осталось несколько разводов не совсем понятного происхождения.

– Какими судьбами? – Илья попытался произнести это как можно веселее.

– Да вот, проезжал мимо, по делам… Да мне, собственно говоря, уже и пора, – Анечкин переминался с ноги на ногу. Как же ему хотелось уйти.

– Да, дела наши дела. Ты пишешь?

– Пишу. А ты?

Спросив это, Анечкин потупил взор.

– Нет, я не пишу. Я теперь водку пью. Присоединиться не хочешь? Посидим, поговорим, прошлое вспомним, – Илья лукаво ему подмигнул.

– Да я бы с радостью, но дела…

– Понимаю. Ладно, иди по своим делам. Но, если надумаешь, то милости просим. В любое время.

Сказав это, Илья снова обнял несчастного Анечкина, продержав его в своих объятиях значительно дольше, чем в первый раз. От прощального поцелуя он решил отказаться, так как это бы уже смахивало на кое-что противоречащее мужской натуре.

На этом встреча была завершена. Анечкин со скоростью пули рванул в сторону проезжей части, где, как оказалось, была припаркована его машина. Машина была очень даже ничего – Audi A6. Илья с завистью посмотрел, как некогда забитый и жалкий Анечкин заносит свое пухлое тело в салон шикарного автомобиля. Обида переполняла его. Это была обида не на кого-то конкретного, а скорее на всю ту жизнь, которая окружала его. Он с горечью подумал о том, что не заслужил того положения, в котором оказался. Ну чем он хуже этого самодовольного писаки, на котором еще во время учебы большинство преподавателей поставило жирный крест.

Чем? Почему он может разъезжать на этой чертовой машине по своим "делам", а он, Илья Далекий, должен сейчас идти в загаженную в ходе двухнедельного запоя квартиру и продолжать вливать в себя мутную отраву? Ответов на эти вопросы Илья найти не мог.

Машина Анечкина со свистом тронулась с места и рванула по направлению к центру, подняв за собой столб пыли, в котором одиноко кружили первые пожелтевшие листья.

Илья пересек дорогу и устремился в сторону дома.

Квартира встретила его затхлым запахом перегара. Сидя дома он уже принюхался и не замечал его, но стоило ему выйти на улицу и сделать глоток свежего воздуха, как сразу же наступило тяжелое прозрение. Дышать было практически нечем. Все словно плавало в таинственной дымке, которой на самом деле был застывший в воздухе сигаретный дым. Пробившись сквозь него, словно через густой туман, Илья оказался на кухне, где его взору открылась еще более удручающая картина. На столе все еще стояла пустая бутылка из-под водки, а весь пол был усеян тем, что проще всего охарактеризовать как отходы пищевого производства. Помойное ведро было уже давно переполнено, поэтому все последние дни мусор бросался просто на пол. Он лежал на кухонном линолеуме разноцветным ковром. Некоторые остатки еды явно начинали подавать признаки первого разложения, что сказывалось и на качестве воздуха, пропитанного не весть бог чем. Подобный запах последний раз Илья чувствовал, когда ехал на поезде с юга, еще в детстве. Сам-то он вместе с родителями ехал, конечно, в купе, но для того, чтобы пройти в вагон-ресторан, нужно было миновать целый ряд плацкартных вагонов. Именно в них-то и стоял этот смрад, который нынче окутывал его квартиру. Но тогда, когда он был ребенком, он знал способ бороться с этим омерзительным запахом – проходя через провонявшие курицей, огурцами, картошкой, помидорами, пивом, водкой и еще черт знает чем вагоны, он просто задерживал дыхание, чтобы ни одна микрочастица этого смрада не проникла в его носоглотку. Но что было делать теперь?

Илья стоял посреди кухни, и слезы сами собой текли у него из глаз. Он не хотел плакать, он вообще больше ничего не хотел. Ему все опостылело.

Решение пришло в голову неожиданно и естественно.

Он вышел из кухни, прошел через коридор и оказался в комнате. Довольно долго ему пришлось рыться в многочисленных ящиках старого бабушкиного шкафа, прежде чем он нашел то, что искал.

Илья взялся за веревку обеими руками и резким движением растянул ее в разные стороны, проверяя на прочность. Все было нормально – она не порвалась. После этого он вновь вернулся на кухню, откупорил купленную только что водку и большими глотками начал пить ее прямо из горла. Водка стекала тонкими ручейками с краев губ, сочилась по подбородку. Когда половина содержимого оказалось внутри него, он бросил бутылку на пол, и она покатилась, оставляя за собой дорожку из прозрачной жидкости. Илья проводил ее взглядом, а затем, перебарывая тошноту начал карабкаться на табуретку. С нее он легко дотягивался до потолка, на котором, прикрепленный к крюку, висел абажур. Через минуту абажур уже валялся на полу, а вместо него на крюк была намотана веревку, которую Илья предусмотрительно сложил вдвое.

Все было готово.

Умирать не хотелось совсем. Но и жить тоже. Он вообще не мог понять, чего ему хочется. Все было безразлично. Раздумывать дальше было нельзя – иначе можно было передумать. Это он понимал очень хорошо. Уверенным движением руки он накинул себе на шею петлю. Оставалось лишь выбить из-под себя табуретку.

Илья изготовился, но внезапно посмотрел на свои ноги, на которых все еще были одеты тапки. Выглядело это весьма глупо. Поразмыслив, он снял с шеи петлю, спустился вниз и снял тапки. Под голыми ступнями он почувствовал что-то слизкое и мокрое. По телу пробежали мурашки. Поежившись от отвращения, Илья вновь занял исходную позицию. Больше причин спускаться вниз у него не было.

Голова немного кружилась, но ум, на удивление, оставался абсолютно ясным. Илья вытер слезы рукавом замызганной рубашки, перекрестился и обеими ногами оттолкнул табуретку.


*************************

В глазах у Ильи потемнело, он почувствовал, что дышать больше не может. Все его тело ходило ходуном, он извивался, словно червяк на крючке. В голове что-то безумно стучало.

Очнулся он уже лежа на полу.

Сначала он не понял, что произошло. Если это загробный мир, то зачем надо было вешаться? Действительно, вокруг был до боли знакомый интерьер его родной кухни.

Разве что воздух посвежел, но разве это все, что может дать "тот Свет"? Илья мучительно пытался думать, но это у него плохо получалось. Голова раскалывалась, а шею будто приложили горячим утюгом.

Наконец он догадался, в чем дело. Первым наперво он разжал веревку, которая до этого все еще сжимала его тонкую шею. Дотрагиваться до того места, где она была затянута, было больно. Затем Илья поводил руками по голове и нащупал огромную шишку в районе затылка. Он посмотрел на потолок и увидел свисающий с него кусок оборвавшейся веревки.

– Даже повеситься не могу, – констатировал он сам себе.

С трудом поднявшись, Далекий окинул тяжелым взглядом конченого человека свои загаженные апартаменты, плюнул на пол и снова заплакал.


***************************

Толя Губкин чаевничал. В тот вечер он не поехал, как обычно, домой, а направился на дачу к своей любовнице, которую сам необоснованно считал возлюбленной. Звали ее Оленькой. Именно она и сидела напротив него, умильно заглядывая ему в глаза и невпопад улыбаясь.

– Толенька, возьми вот это пирожнице – оно такое сладенькое!

– Сейчас попробую, милочка, сейчас попробую. – Толин рот был набит предыдущим эклером.

Сидели они на обширной веранде, построенной еще в самом начале прошлого века.

Веранда была словно создана для подобных чаепитий наедине. С нее открывался прекрасный вид на яблочный сад, который выглядел так великолепно в тот предзакатный час. Снаружи доносился легкий шорох чуть покачивающихся деревьев.

Отдельные листочки капризно срывались с тонких веток и кружились за застекленными витражами. Красиво.

Толя встал из-за стола и подошел к старинному буфету, на котором стояла большая корзина с недавно собранными в саду яблоками. Он брал в руки то одно, то другое яблоко, выбирая самое налитое. Наконец он остановился на большом, размером в здоровый кулак, ярко красном плоде. Выудив его из корзины, он вернулся за стол и взял в руки нож.

Оленька тут же вскочила и метнулась в его сторону, дабы помочь Толе порезать яблочко. Но тот, смерив ее холодным взглядом, остановил ее:

– Доверь мужское дело мужику.

– Извини, извини, Толенька. Я просто хотела помочь, – щеки ее зарделись.

Толя уверенно взялся за рукоятку ножа и сделал первый надрез. Сок прыснул на цветастую скатерть. Кончиком пальца он придавил капельки сока к скатерти, чтобы она вновь приобрела первозданный вид, и продолжил свою хирургическую операцию по расчленению трупа яблока.

Теперь оно лежало перед ним в виде аккуратно нарезанных долек на блюдце с серебряной каймой. Толик повертел его, выбрал одну дольку и вновь взялся за нож.

Теперь он дробил ее на еще более мелкие частицы.

Оленька внимательно наблюдала за действиями любимого.

Закончив с процессом дробления, Толя ловко смахнул получившиеся мелкие кусочки к себе в чашку, в которую до этого предусмотрительно был залит кипяток с заваркой.

Пропорции Толя явно не рассчитал, так как чай полился через края чашки, образуя на скатерти желтую лужицу. Оленька моментально вскочила, схватило весящее на спинке стула полотенце, и бросилась к Толе. Она бережно приподняла мокрую чашку и ловко вытерла результат Толиной оплошности. После этого она вернулась на прежнее место, позволив своему единственному продолжить чайную церемонию.

Чай Толя пил причмокивая, отхлебывая его большими глотками. Горячая жидкость обжигала ему горло, он постоянно давился и начинал кашлять, словно чахоточный больной. Прикончив пол чашки, он остановился, решив сделать небольшой перерыв.

Отдувшись, он, наконец, обратился к Оленьке, ради которой, собственно, вроде здесь и находился:

– Устал я сегодня очень, – утвердительно произнес он.

– Сейчас чаек допьешь, и пойдем баиньки, – Оленька зазывно облизнула полные губы.

– Пойдем, моя хорошая, куда ж мы денемся, – откликнулся Анатолий.

Баиньки Толе совсем даже не хотелось, но, вот, потискать налитое тело Оленьки, он был не прочь. Любил он это дело. С самого раннего детства Толя отличался от всех остальных детей непомерной похотью. Как он не боролся с этим пагубным пороком, но поделать с собой ничего не мог. К женщинам его тянуло, как магнитом.

Первый полноценный контакт с существом противоположного пола состоялся у него в возрасте семи лет, в первом классе средней общеобразовательной школы. Его партнершей оказалась девица аж из седьмого класса, у которой гормоны просто разъедали все возможные области головного мозга. Можно сказать, что малолетнего Толика элементарно изнасиловали, но по собственному желанию. Конечно, никакого полового акта между ними не было, да и быть не могло. Толик в тот период лишь нащупывал на упитанном теле свои первичные половые признаки, а его случайная партнерша сохранившимся остатком мозга понимала, чем для нее могут закончиться подобные игры. Одним словом, дети занялись тем, что в научной литературе называется не иначе, как глубокий петтинг.

Занятие это Толе пришлось по душе, и весь период обучения в средней школе он предлагал петтинг своим незадачливым одноклассницам. Некоторые, к его удовольствию, соглашались.

Когда настало время переходить в девятый класс, вся школа знала Толю как неутомимого любовника, способного удовлетворить любую, даже самую требовательную партнершу. Таким образом, два последних класса он наслаждался обществом самых соблазнительных школьных красавиц, которым теперь предлагал не только ласки, но и полноценный секс. И некоторые, к его удовольствию, опять же соглашались.

Свою эротическую карьеру Толя продолжил уже сидя на университетской скамье. До лекций, на лекциях, между лекциями, после лекций – постоянно – он выискивал все новых и новых жертв для своих сексуальных утех.

Именно склонность к "клубничке" привела Толю в "Паровоз". С первого дня работы он переименовал для себя и сотрудников название газеты в "Порновоз" и приступил к окучиванию женской половины редакции. Порочный Анатолий знал, что делает. Дело в том, что буквально за пару месяцев до Толиного прихода в газету пришел, вернее, пришла, новый главный редактор, с редким именем Василиса. Василиса была не дурна собой, стройна, кареглаза и раскована. Первое время контакт между Анатолием и новым главным редактором ограничивался многозначительными взглядами, которые определенно подразумевали, что вслед за ними может последовать не менее многозначительное продолжение.

В одно прекрасное утро Василиса подошла к охотнику за женской плотью, грустно посмотрела ему в глаза и сказала:

– Вы как-то плохо выглядите. У вас неприятности? Много работы?

– Нет, спасибо, – вежливо ответил Толя, – все в порядке.

С утра перед работой он довольно долго разглядывал себя в зеркале и пришел как раз к противоположному мнению – ему очень даже нравилась его нынешняя форма.

– Я все-таки думаю, что вас что-то гнетёт. Вы похудели…

– Да нет, что вы, Василиса Петровна, все в порядке! – Толе стало тревожно от ее слов. Может и вправду что не так, а он не замечает?

– Не надо от меня ничего скрывать. Если что-то случилось, тот зайдите ко мне, я всегда у себя, – она сделала небольшую паузу. – Не надо держать это в себе.

Последняя фраза звучала из ее уст весьма двусмысленно. Толино испорченное сознание тут же интерпретировало ее по-своему.

Прошло около недели, Толя дописал очередной материал, и ему пришлось наведаться в кабинет начальницы. Она сидела за столом, перебирая бумаги, и выглядела занятой. Но как только она увидела, кто ее собирается отрывать от дел, Василиса отбросила в сторону кипу листов и жеманно произнесла:

– Прикройте за собой дверь… нет, нет, на замочек…

Толя беспрекословно выполнил ее просьбу и уже через минуту он лежал на ней, а она, в свою очередь, лежала на своем рабочем столе.

После этого визита карьера Губкина пошла в гору семимильными шагами. Из рядового сотрудника он превратился сначала в руководителя отдела, а затем в заместителя главного редактора. Естественно, за подобный головокружительный взлет он платил, что называется, натурой. Эту своеобразную барщину отрабатывать ему было довольно легко и даже приятно. Василиса оказалась горячей любовницей и, как выяснилась, могла научить многоопытного Толю некоторым новым для него приемам постельных единоборств.

Как оно и бывает в подобных ситуациях, коллеги стали смотреть на Толю косо.

Особенно остро все происходящее переживал "серенький", как его однажды охарактеризовал сам Губкин, Илья Далекий. Дело в том, что до прихода в редакцию Василисы карьера Ильи складывалась вполне удачно. Он пришел в газету с непрофильным образованием, на правах стажера, но уже через несколько месяцев был зачислен в штат сотрудников, получил отдельное рабочее место и самостоятельные задания. Тогда функции главного редактора выполнял старый друг его матери, Антонины Апполоньевны, с глупой фамилией Безручко. Фамилия, как выяснилось, оказалась говорящей. Главным редактором он был никудышным. Вероятно, ощущая свою ущербность, Безручко и приваживал людей, которые не блистали профессионализмом и не могли адекватно оценивать его работу. Одним из них и оказался Илья.

Впрочем, Далекий оказался действительно талантливым журналистом. Его материалы отличались остротой тематики, глубиной слова и мощью интеллекта. Насколько это, конечно, было возможно в газете такого рода. В работу он ушел с головой. Ему нравилось писать, нравилось выезжать на задания, просто нравилось быть журналистом.

Безручко всячески поощрял молодого сотрудника и в минуты приливов благодушия обещал сделать его когда-нибудь своим заместителем. К Губкину же он наоборот всегда был подчеркнуто холоден.

И вот произошло непоправимое. Как-то после обеда, когда сотрудники неспеша разбредались по своим местам, дверь редакции распахнулась и на ее пороге выросла фигура владельца Издательского дома, которому и принадлежал "Паровоз". Он окинул хозяйским взором свою вотчину и твердой походкой направился прямиком в кабинет главного редактора. Разговор, который произошел в кабинете, слышала вся редакция, так как велся он на повышенных тонах и при открытой двери. Суть его вкратце сводилась к тому, что Безручко "почти угробил газету", что "достойное издание превратилось в мусор" и, что "руки Безручко надо отрубить за такую работу".

Главный редактор все больше молчал, лишь изредка всхлипывая, пытаясь что-то возразить ослабшим от переживаний голосом.

В тот же день Безручко был уволен, и уже на следующее утро в двери редакции вошла Василиса. И жизнь Далекого изменилась в одночасье. Все фавориты прежнего главного оказались в своеобразном черном списке, выбраться из которого было практически невозможно. Илью посадили на мелкую работенку. Окончательно крест на его карьере был поставлен после того, как Василиса добралась до личных дел сотрудников. Отсутствие высшего журналистского образования для формалистки Василисы было равносильно отсутствию рук у пловца или ног у бегуна. Одним словом, для Далекого все было кончено. Он еще несколько месяцев проработал под началом новой начальницы, а потом собрал свои вещи, написал заявление, получил расчет и ушел. Ушел, чтобы с головой окунуться в двухнедельный запой.


***************************

– Толенька, ну пойдем уже!

– Иду, иду, – Губкин неловко вылез из-за стола, зацепив скатерть, с которой на пол полетела чашка, с оставшимися на дне дольками яблок.

Толя выругался по-чёрному.

Наспех собрав размокшие обрезки, он бросил их прямо на скатерть, потом встал на четвереньки и достал чашку, которая закатилась под стол. Закончив с уборкой, Губкин поспешил туда, откуда так сладко звала его Оленька. Но прежде чем отдаться любовным утехам, он должен был сделать еще одно дело.

– Олюшка, а где твой будильник?

– Здесь, в спальне! Иди ко мне!

По пути в спальню Толя достал свой мобильный телефон, чтобы и на нем поставить будильник ровно на семь утра. Но к своему удивлению он увидел, что телефон выключен. Попытавшись его включить, он осознал всю тщетность этой затеи – телефон разрядился. "Ну, ничего страшного, – подумал он про себя, – у нее же есть будильник".

Будильник действительно стоял на тумбочке возле широкой двуспальной кровати, заботливо расстеленной Оленькой. Толя взял его, повертел в руках, пытаясь разобраться, как включается сигнал. Наконец он нашел нужную кнопку, потыкал в нее, пока не выставил нужное время и со спокойной душой начал раздеваться.

– Завтра опять встаешь так рано? Труженик ты мой, – Оленька попыталась вложить в голос всю доступную ей жалость.

– Работаю, Оленька, работаю. Завтра к восьми утра я должен быть на одной очень важной встрече, от которой очень многое зависит в моей жизни. И в твоей, кстати, тоже.

– В моей? – она удивленно приподняла брови.

– Да, да – в твоей. Василиса поручила мне взять интервью у Паклина.

– У Паклина? У того самого, который попал в эту дурацкую историю с голыми девицами?

– У него самого! – Толя победоносно улыбнулся. – Ты же понимаешь, какая эта высота! Это тебе не с сутенерами лясы точить! Он же бывший депутат! Там такие связи, ого-го!

– Я понимаю, понимаю, – Оленька многозначительно покивала головой.

– Василиса поручила это мне и сказала, что если справлюсь, то место главного редактора в газете – мое! Вот тогда мы с тобой заживем!

– А она? – лицо Толиной любовницы помрачнело при упоминании имени Василисы.

– А она на повышение, – Толя указал пальцем куда-то на потолок, который весь был усеян черно-красными точками – трупами мух и комаров. – Так что завтра ровно в восемь я, как штык, должен быть около его дома.

Он снова взял в руки будильник и перепроверил все ли включено. Все было нормально. Поставив его на тумбочку поближе к изголовью кровати, Губкин бросился всей массой своего внушительного тела на истомившуюся Оленьку. Желание переполняло его. Следующие несколько часов они провели в изнурительной борьбе за право обладания друг другом… …Когда на следующее утро они открыли глаза, на часах было ровно одиннадцать часов. Солнце не скупясь забрызгивало комнату ослепительным светом. Сначала Толя подумал, что он еще спит. Потом понял, что не спит. Он сел на кровати и выругался по- чёрному.


****************************

Илья сидел за столом, и слезы текли у него по щекам. Чувство жалости к самому себе переполняло его сердце. Да это и не странно. Людям вообще свойственно жалеть себя больше, чем других. Есть, конечно, исключения, но их, увы, так мало.

Илья прекрасно знал, что подобного рода занятия до хорошего не доводят. И ему ли было это не знать? Ему, который за несколько минут до этого пытался свести счеты с жизнью. Жизнью, которая приносила ему сплошные разочарования.

Однако одно он решил для себя совершенно четко – пить он больше не будет.

Неудавшийся суицид словно открыл ему глаза на окружающую его реальность, но не в глобальном смысле этого слова, а, скорее, в локальном. Поэтому, первым делом он решил убраться в квартире. Сил для этого у него не уже не было, а по сему он решил отложить это занятие до утра. Единственное, что ему сейчас хотелось – это забыться глубоким сном. Забыться, чтобы на следующее утро открыть глаза и попытаться разобраться со всем тем ворохом проблем, которые свалились на него за последнее время.

Он заставил себя встать и сходить в ванну. Приняв душ, Илья почувствовал себя немного лучше, но выпитый за предыдущие две недели алкоголь давал о себе знать.

Голова начинала медленно но, верно раскалываться на миллионы частиц, рвущихся в разные стороны. Он заварил себе крепкого чаю и залпом выпил две кружки. Стало чуть легче. После этого ему оставалось лишь добрести до постели и попытаться заснуть. Что он и сделал.

Как только его голова коснулась подушки, убранной в уже давно требующую стирки наволочку, он моментально отключился. И приснился Илье странный сон…

Ему снилась давно умершая бабушка. Но во сне она была совсем молодой. Такой ее Илья при жизни и видеть не мог – он просто тогда еще не родился. И, тем не менее, во сне она предстала перед ним в рассвете лет. На бабушке было старомодное платье – такое, какие носили в пятидесятые – с открытыми плечами и широкой пышной юбкой. Довольно долго Илья пытался понять, откуда ему известен этот фасон, а потом догадался – точно такое же платье было одето на Людмиле Гурченко в фильме "Карнавал", который он так любил смотреть в детстве. Однако в отличие от Гурченко, бабушка не стала петь песенку "про пять минут", а занялась немного другим. Она сидела на большом стуле, который был больше похож на трон, и читала какую-то книгу. Это продолжалось до тех пор, пока она не подняла свои светлые глаза и не заметила Илью.

– Ну что, опять в садик не хочешь? – мягко спросила она.

Илья растерялся, но отвечать что-то было нужно, поэтому, собравшись с мыслями, он сказал:

– Бабушка, мне в садик больше ходить не нужно – я уже вырос.

– Вырос? – она улыбнулась. – Когда же ты успел?

– Успел, бабушка, – Илья искал нужные слова, но вместо них произносил совсем не то, что хотел. – Я вырос уже после того, как ты умерла.

Лицо Софьи Петровны внезапно стало серьезным.

– Умерла? А откуда ты знаешь, что я умерла?

– Как же мне не знать, бабушка? Мы сами тебя хоронили. Я ведь совсем недавно ездил на твою могилу, прибирался… – Илье стало непосебе.

– На могилу, говоришь?

– На могилу.

– Так вот послушай, что я тебе скажу, Илюшенька. Может ты и прав, и я действительно умерла, но сам-то ты жив? Нет, не в физическом смысле. Я говорю про другое. Про то, что, может быть, для тебя было бы лучше, чтобы веревка не обрывалась? А?

– Веревка? Откуда ты знаешь?

– Ты задаешь не те вопросы, внучек, совсем не те. Разве ты сам этого не понимаешь?

– Нет, не понимаю, – Честно признался Илья.

– Понятно. Ладно, в следующий раз тебе все объясню. А сейчас тебе вставать пора.

А то все на свете проспишь.

Только сейчас Илья заметил, что он лежит в чем-то вроде детской кроватки, только большого размера. А бабушка, получалось, вроде как сидела и ждала, когда он проснется. Илья уже собирался задать ей следующий вопрос, но не успел, так как проснулся, но уже по-настоящему.

Его разбудил телефонный звонок. Открыв глаза, Илья понял, что лучше бы он этого не делал. Голова безумно болела, во рту творилось что-то невообразимое, а буквально через несколько минут началось и самое страшное – подкатила тошнота.

Телефон не унимался. Сначала Илья решил не подходить к нему – у него просто не было сил подняться с кровати. Он лежал и слушал трель звонка и вдруг вспомнил свой сон. Даже не сон, а его последнюю часть. Ту, где бабушка сказала ему вставать. Суеверным Далекий не был и в вещие сны не верил. Но что-то заставило его встать. Это была какая-то неведомая сила, объяснение которой он найти не мог.

Превозмогая боль во всем теле, он поднял трубку.

– Слава богу! Я уж думала, тебя нет дома! – голос Василисы многотысячным эхо отозвался у него в голове. Щурясь от рези в глазах, Илья всмотрелся в циферблат настенных часов и увидел, что было около половины девятого утра. Услышать Василису в столь ранний час было, по меньшей мере, странно.

– Нет, я дома, доброе утро, – просипел он. Поперек горла встала перегородка, которую он тут же убрал, прикрыв трубку и откашлявшись.

– Доброе, доброе! – Василиса была явно возбуждена, – Илюшенька, дорогой, выручай!

– Я? – Илья действительно был удивлен.

– Ты, ты, кто же еще! Интервью важное срывается! С Паклиным! – она почти кричала.

– Но причем тут я?

– Губкин нас подвел. Должен был ехать он, но не приехал. Мобильный молчит, где он – никто не знает. Я могла бы сама, но у меня сегодня у самой уже назначена встреча.

– Но…

– Никаких "но"! Отказ просто не принимается! Если сделаешь это, я в долгу не останусь – ты же меня знаешь. Через пол часа максимум надо быть у Паклина, мы перенесли встречу на час вперед. Тебе от дома пятнадцать минут езды. Ты ведь на машине?

– Да, на машине.

– Пиши адрес.

На газете двухнедельной давности Илья нацарапал название улицы и номер дома, в котором проживал Паклин. Следующие десять минут он как ненормальный метался по квартире, пытаясь привести себя в порядок. За каких-то три минуты он умудрился принять душ, вылив себе на голову весь флакон шампуня. Пена покрыла его с ног до головы и начала щипать глаза. Наощупь он нашел кусок мыла и стал натирать себя.

Когда пена, наконец, смылась, он обнаружил, что в руках у него кусок хозяйственного мыла. Проклиная все на свете, он су троенной силой принялся перенамыливаться, но теперь уже нормальным куском туалетного мыла.

Наспех вытершись, Илья уже, было, собирался выбежать из ванной и только тут понял, что лицо его покрыто неким подобием щетины. Пришлось бриться. Бритва была электрическая и никак не хотела брать отросшие во все стороны волосы. Кое-как сбрив то, что поддалось уничтожению, он пулей влетел в комнату, открыл шкаф и начал выбрасывать из него вещи, чтобы найти хоть что-нибудь подходящее для подобного случая. В конце концов он остановился на джинсах, белой светло голубой клетчатой рубашке и красном галстуке с замысловатым орнаментом.

Уже перед самым выходом он в последний раз взглянул на себя в зеркало и пришел к выводу, что выглядит вполне сносно для человека, пережившего двухнедельный запой.

Вполне в american style.

Выбежав во двор, он оглядел ряд машин, стоящих перед подъездом, но своей не обнаружил. Уже собираясь впасть в панику, Илья вспомнил, что в последний раз припарковался за домом, так как здесь свободных мест не было. Обогнув дом, он увидел свою "семерку", целую и невредимую. Машина эта досталась ему совершенно случайно и почти даром. Произошло это года четыре назад. Тогда он только делал первые шаги в журналистике, но уже считал, что высокая мобильность – первый шаг к успеху. Именно поэтому он и задался целью стать обладателем транспортного средства. Но денег на покупку машины у него решительно не было. Что-то можно было перезанять у друзей, но совсем немного. У них-то деньги откуда? Дело решил счастливый случай.

Однажды холодным зимним утром в дверь его квартиры позвонили. Он открыл и увидел перед собой совершенно незнакомого человека, который представился Сергеем Ефремовичем. На вид Сергею Ефремовичу было что-то около тридцати, но выглядел он весьма респектабельно. Илья сразу отметил, что гражданин этот, что называется, при деньгах. Визитер вежливо поздоровался и попросил разрешения войти. Причин отказать ему Илья не нашел, а потому впустил незваного гостя в свою обитель. И, как выяснилось чуть позже, не зря.

Об Илье Сергею Ефремовичу рассказал один их общий знакомый, который был осведомлен о талантах Далекого. Собственно с целью поэксплуатировать этот самый талант гость и явился. Судя по его словам, он являлся докторантом одного из академических институтов, но вот диссертация у него как-то "не шла". Илья поинтересовался темой работы, и оказалось, что она почти полностью совпадала с темой его дипломной работы в университете. Но об этом он резонно умолчал.

Сергей Ефремович, как человек деловой и дюже занятый, долго кота за хвост не тянул и сразу сделал Илье предложение, от которого тот не смог отказаться – за достойное вознаграждение написать ему эту самую диссертацию.

На работу у Ильи ушло чуть больше трех недель. Ему пришлось посидеть по библиотекам, чтобы добрать материалы. Затем он умело скомпилировал их со своим дипломом и бодро отрапортовал заказчику, что задание выполнено. Сергей Ефремович приехал тем же вечером. Но без денег, что было вполне естественно. Для начало ему нужно было убедиться, что диссертация пройдет все необходимые инстанции и будет допущена к защите. Илья не возражал.

Прошло еще три недели и во входную дверь квартиры, в которой был прописан Далекий, снова позвонили. То был улыбающийся Сергей Ефремович. Он обнял Илью и радостно сообщил, что Ученый Совет рекомендовал работу к защите и как можно скорее. После этого он протянул Илье конверт, попрощался и удалился.

Илья закрыл за ним дверь, вошел в комнату, устроился поудобнее на диване и распечатал конверт. К его сумасшедшей радости сумма, которая оказалась в его руках, была почти на порядок выше изначально назначенной докторантом. Сомнений, на что ее потратить у Ильи не было. Уже на следующий день он приобрел себе новенькую вишневую семерку. Права, благо, он предусмотрительно получил еще за год до этого.

И вот та самая семерка, теперь уже конечно не такая новая, стояла перед ним. Уже сидя в машине и мчась по утренним московским улицам Далекий понял, что едет на интервью, темы которого себе совершенно не представляет. Он схватился за мобильник, но вспомнил, что номер Василисы стер в тот же день, как его выкинули из редакции. Большей авантюры себе представить было сложно. Но обратного пути не было. Вернее был, но Илья, удивляясь сам себе, даже не допускал мысли, что можно развернуться и поехать домой. Наоборот, он еще сильнее вжимал педаль газа в пол, устремляясь на встречу неизвестности. Ощущение, которое он при этом испытывал было для него настолько новым, что сколько он не пытался в нем разобраться, понять ничего не получалось. Ему казалось, что он камикадзе, мчащийся из-за облаков на растущий на глазах американский линкор. Аналогия эта ему понравилась, то потом он вспомнил, что сам одет, как американский линкор. Таким образом, получалось, что он мчится навстречу самому себе. В том случае, конечно, если он все еще камикадзе. И это было еще не самым страшным, что могло произойти. В конце концов, столкновение с самим собой не смертельно. Наоборот, оно поможет ему найти свое "я", определиться. Куда хуже, если он всего лишь линкор. В этом случае в роли камикадзе выступал Паклин, вернее предстоящая встреча с ним.

Действительно, она могла его уничтожить, смять, сломать навсегда. Но почему? Это же просто интервью!

Почему для этого выбрали его? Ну, это тоже легко объяснимо. Кого еще можно было послать брать интервью у высокопоставленного государственного чиновника, пусть и бывшего? Кого? Губкина? Его и послали, но где он, Губкин этот? Василиса сама сказала, что он испарился, и найти его не представляется возможности. И чёрт бы с ним. Так ему и надо. Ну, хорошо, а что, кроме Губкина в редакции больше не нашлось людей? Выходит, что не нашлось. Ну не поручать же это Паше Рогову, который если в этой жизни и брал интервью, то в лучшем случае у дешевых московских проституток. Могли бы, в принципе, отправить к Паклину Ленку Голубеву, но нет, она тоже не подходила. Смазливая, слишком развязная, не тот у нее уровень.

Поперебирав других своих бывших коллег, Илья окончательно пришел к выводу, что достойных кандидатур в редакции, похоже, действительно просто не было. Кроме него и Губкина. Губкин исчез, и обратились к нему. Все просто.

За этими размышлениями он не заметил, как проскочил нужный ему поворот. Илье пришлось сделать лишний круг, но все же ровно в девять он уже стоял у указанного ему Василисой подъезда. Как только он подъехал, все опасения насчет того, что предмет предстоящего разговора окажется для него загадкой, отпали сами собой. У подъезда, переминаясь с ноги на ногу, стоял Петюня – прыщавый подросток, который работал в газете курьером. Илья его хорошо помнил и мало того, сам дал ему это нелепое имя. Вообще-то на самом деле Петюню звали Андреем, и был он обычным школьником-старшеклассником. Но имя Андрей шло ему так же, как облезлому пуделю идет кличка Рекс. Вида он был жалкого и какого-то забитого. Когда Илья увидел его в первый раз, он сразу про себя назвал его именно Петюней, сам не зная почему. Просто это сочетание букв больше всего подходило к аляповатому облику новоиспеченного курьера.

– Эй! – Илья высунулся из полуоткрытой двери машины. – Петюня!

Петюня заметил его и засеменил по направлению к "семерке".

– Здрасте, Илья Андреич,- Петюня улыбнулся нечищеными зубами.

– Привет! Меня ждешь?

– Ага. Тут Василиса Петровна вам просила передать, – он протянул Илье прозрачный файл, в который было вложено несколько листков.

– Спасибо, чувак! Выручил! – Далекий подал Петюне руку, которую тот подобострастно затряс.

Илья вылез из машины. Тело все еще ломило, но голова почти прошла и, в целом, чувствовал он себя неплохо. Петюня стоял рядом и рассматривал его. Илья вопросительно посмотрел на него и поинтересовался:

– Что-то еще?

– Да нет, вроде, – Петюня закатил глаза к небу. – То есть, да! Василиса Петровна просила сразу же позвонить ей, как только все закончится. Вот.

– Понял.

Илья уже собрался попрощаться с курьером, как вспомнил, что телефона Василисы у него нет.

– Слушай, ты телефон Васьки помнишь?

– Кого? – не понял Петюня.

– Ну, Василисы Петровны.

– Аааа… – Петюня снова обнажил желтые зубы. – У меня он записан, сейчас.

Илья записал Василисин телефон и отправил Петюню с богом.

Не успел Андрей – Петюня скрыться за поворотом, как двери подъезда распахнулись, и навстречу Илье вышел дорого одетый молодой человек с рацией в руках. Увидев Илью, он поднес рацию к губам и включил ее. Раздался треск, за которым последовало секундное молчание, после чего из рации послышался позывной:

– "Первый", я "первый".

– Он на месте, сейчас будем, – ответил, вероятно, "второй".

Убрав рацию во внутренний карман пиджака, молодой человек подошел к Илье, поздоровался и попросил следовать за ним.

Лифт доставил их на третий этаж. Двери медленно расползлись в разные стороны, и Илья вышел на лестничную клетку, где дежурил "первый" – точная копия "второго".

Он деликатно открыл перед Ильей металлическую дверь, ведущую на квартирную площадку, пропустил его вперед, а затем зашел сам. "Второй" остался дежурить у лифта.

Наконец Илья оказался во владениях Игоря Аркадьевича Паклина.

Не сказать, что облик жилища бывшего депутата, а ныне преуспевающего бизнесмена удивил его. Он не раз видел подобные апартаменты на страницах различных глянцевых журналов и, даже, пару раз в "Паровозе". Но в реальности никогда. И вот Илья стоял посреди огромного коридора, который был больше похож на поле для мини-футбола. Со всех четырех сторон из этого холла имелись входы в другие комнаты, которые, вероятно, были еще больше по своим размерам. На противоположной от входной двери стене висел внушительного формата портрет хозяина дома, обрамленный громоздкой позолоченной рамой. На портрете Паклин выглядел значительно моложе своих лет. Он восседал на массивном стуле, закинув ногу на ногу. Илье показалось, что портрет был выполнен вполне в духе школы фламандских живописцев, разве что с интерьером художник явно перестарался. Прямо за спиной написанного Паклина возвышались полки, забитые самыми разными предметами, которые, как понял Илья, по мысли живописца должны были рассказывать о главном герое полотна. Илья внимательно всмотрелся в содержимое полок и к своему удивлению заметил, что там присутствовала лишь одна книга, а все остальное место занимало безумное количество безделушек, большая часть которых была того же цвета, что и картинная рама.

Илья так увлекся изучением портрета, что и не заметил, как из одной из многочисленных дверей вышел живой Паклин. Он бесшумной поступью двинулся в сторону Ильи, расплываясь в приторной улыбке. Достигнув нужного расстояния, он остановился и протянул Далекому руку.

– Добрый день, Илья Андреевич. А я уж, право, заждался.

Ладонь у него была теплая и чуть потная. Но на нескольких пальцах у бывшего депутата были одеты кольца с разноцветными камнями, которые резко контрастировали с температурой его тела – они были холодными.

– Добрый день, Игорь Аркадьевич, – Илья чуть кивнул.- Извините, что заставили вас ждать – технические неполадки.

– Знаем мы ваши неполадки, – многозначительно промолвил Паклин.

После того, как процедура приветствия была завершена, Паклин предложил Илье пройти в его кабинет, который оказался за одной из многочисленных дверей холла.

Илья оказался в помещении офисного типа, но, естественно с элементами хозяйской правки. В целом комната была чистым модерном – простая деревянная мебель с вкраплениями пластика и металла. Но в дальнем углу, там, где стоял необъятных размеров черный кожаный диван, возвышалась небольшая статуя. Первое, что отметил Илья, что, к счастью, она не была желтого цвета. Статуя эта почти достигала более чем трехметрового потолка сталинской квартиры и выглядела действительно впечатляюще. Она была точной копией Паклина, но куда большего роста. Сам Паклин был довольно низок ростом, да к тому же почти лыс. Скульптор явно польстил ему, так как костюм на статуе сидел идеально, в то время как на настоящем Игоре Аркадьевиче он явно не сходился в районе живота. Да и волос у статуи было побольше.

Паклин, вероятно, перехватил взгляд Ильи, так как тут же откомментировал:

– Догадываетесь, чья работа?

– Нет, – честно признался Далекий.

– А вы всмотритесь получше, всмотритесь, – настаивал оригинал.

Илья сощурил глаза, делая вид, что внимательно изучает скульптуру. Постояв так немного, он театрально развел руками:

– Не могу признать! Извините, уж, Игорь Аркадьевич.

– Эх, молодежь, молодежь, – Паклин сокрушительно покачал головой. – Это же Гурители!

– Да что вы говорите! – Илья изобразил удивление, на которое только был способен.

Паклин самодовольно усмехнулся.

– Ладно, уж, ценитель искусства, садитесь. Вы ведь не затем пришли, что бы я вам тут экзамен устраивал!

Они сели. Паклин достал из кармана пиджака позолоченный (а, может, и золотой) портсигар и закурил. Уже убирая его обратно, он спохватился и предложил сигарету Илье. Тот не отказался.

Далекий извлек из своей папки листки, которые ему передал Петюня и быстро пролистал их. Он уже успел их мельком просмотреть в лифте, но теперь предстояло их задействовать. Вопросы, написанные, скорее всего, самой Василисой были крайне банальны и предсказуемы, но задавать их все же было необходимо. Пока она главный редактор, а не он. Пока Илья думал, с какого бы вопроса лучше всего начать, Паклин сидел напротив него, за своим рабочим столом и рассматривал его сквозь облака дыма. Илья чувствовал на себе его взгляд, от чего ему было немного неприятно.

Как только Илья определился с первым вопросом и собирался уже открыть рот, чтобы озвучить его, Паклин, опередив его на доли секунды, начал разговор первым.

Причем в том ключе, в котором сам Илья был не совсем готов беседовать.

– Что случилось с Губкиным? Вы не знаете, почему он не приехал?

– Нет, но Василиса Петровна сказала, что его никто не может найти.

– Может, грохнули этого вашего Губкина, а? Как думаешь? – он как-то незаметно перешел на "ты" Илья немного растерялся. Но Паклин и не ждал от него никакого ответа. Вместо этого он продолжил:

– Вряд ли, конечно, грохнули. Хотя всякое может быть. Мне он всегда не очень нравился. Видел я его несколько раз. Можно даже сказать, что знакомы. Все вокруг вашей Василисы крутится. Хитрый гад. Глаза такие честные-честные, а сам только и думает, как бы все повыгоднее провернуть. Сволочь, одним словом. Натуральная сволочь.

Илья сидел и не понимал, о чем Паклин глаголит. Во-первых, что значит, Губкин всегда не нравился Паклину? Они разве знакомы? Допустим, что знакомы. Но что это Губкин такое провертывал за спиной у Паклина? А, во-вторых, и в главных, зачем он ему все это рассказывает? Ему – человеку, которого он видит первый раз в жизни?..


********************

…Василиса пришла работать главным редактором в "Паровоз" не по своей воле. До этого она, выпускница журфака МГУ с красным дипломом, несколько лет трудилась в одной из ведущих газет общественно-политической направленности. Политикой Василиса заниматься не хотела, но когда ей сообщили размер ее будущей зарплаты, устоять она не смогла. Втянулась она быстро и через некоторое время завела все необходимые связи в политическом бомонде страны.

С Паклиным она познакомилась, когда он уже был депутатом от какого-то там автономного округа. Депутат как депутат. Скорее незаметный, чем активный. Его представили Василисе на одной из политических тусовок, где присутствовали куда более интересные для нее персонажи. Представили и представили. Не успев еще отойти от него, Василиса уже его забыла. И имя, и фамилию, и внешность. И, как выяснилось, зря, так как Паклин ее не забыл.

Спустя неделю после этого мероприятия Василиса сидела на своем рабочем месте и заканчивала работу над очередным материалом. Все было уже почти готово, когда к ней подошел ее непосредственный начальник (слишком громкая фамилия) и сообщил, что к четырем часам она должна быть в Государственной Думе, так как там к этому времени заканчивалось какое-то важное совещание, результаты которого и нужно было узнать. Ехать Василисе совершенно не хотелось, но работа есть работа. Она наспех собрала всё необходимое, поймала такси и ровно к четырем была на месте. У входа в зал, где проходило совещание уже толпилось полно журналистов из других изданий. Некоторых она знала, некоторых видела впервые. Кого знала, с теми она поздоровалась. Остальных Василиса по привычке окатила ледяным надменным взглядом.

Наконец, двери зала распахнулись и из него один за одним стали выходить участники совещания. Василиса, распихивая коллег локтями, пробилась к наиболее заметным фигурам и профессионально выполнила свою работу. Уже через десять минут в ее диктофоне находились все ответы на интересующие ее вопросы. Выбравшись из толпы она чуть отдышалась, убрала диктофон и записную книжку в сумку и направилась к выходу. Когда незнакомый мужской голос окликнул ее по имени – отчеству она не удивилась, так как многие в Думе ее хорошо знали.

– Василиса Петровна?

Василиса обернулась. Перед ней стоял невзрачного вида человек с довольно внушительным животом и проплешиной на голове.

– Мы знакомы? – поинтересовалась она.

– Да, в какой-то степени. Нас представили друг другу около недели назад. Паклин Игорь Аркадьевич.

– Ах, да-да, припоминаю, – нахмурила лоб Василиса. – Вы депутат от…

Паклин назвал свой регион.

– Ах, да! Как я могла забыть! Ну, конечно, я вас помню, – не моргнув глазом, соврала она.

Паклин приторно улыбнулся. Он выдержал необходимую паузу, а затем предложил Василисе пройти в его рабочий кабинет. Но на полпути туда Паклин переменил свое решение и внес новое предложение:

– А что нам в душном кабинете сидеть, а, Василиса Петровна? Давайте я накормлю вас ужином? Что скажете?

Ужинать с этим пузаном Василисе абсолютно не хотелось, но профессиональный интерес перевесил ее личные желания.

– С удовольствием. Но я плачу всегда сама.

– Договорились.

Спустя пол часа они сидели в уютном зале небольшого ресторана в самом центре Москвы. Пианист играл незнакомые Василисе джазовые темы, которые то и дело перемешивал с популярными мелодиями. На столах горели свечи, и большая часть их была не занята. Они устроились за столиком на двоих в самом дальнем углу, откуда открывался прекрасный обзор на весь зал, но самих их было практически не видно из-за полумрака. К ним тут же подошел официант, который поздоровался с Паклиным, из чего Василиса сделал вывод, что тот здесь не первый раз.

– Частенько захаживаете? – поинтересовалась она, когда официант отошел от их столика.

– Бывает.

– И депутатской зарплаты хватает? – съязвила Василиса.

– Нет, конечно, – спокойно ответил Паклин.

Дальше эту тему Василиса решила не продолжать. Паклин, впрочем, и сам начал резко уводить разговор в другую сторону.

– Хороший ресторан, а готовят как! Пальчики оближите! Это я вам гарантирую.

– Не перехвалите.

– А я смотрю, у вас острый язычок. Ну, да, а как же иначе – вы же журналист!

Знаете, я всегда очень внимательно читаю ваши материалы. Очень.

Василисе это польстило. Она решила сменить гнев на милость.

– Ну, сейчас вы и меня перехвалите! Прекратите немедленно вгонять меня в краску.

Лучше поговорим о вас.

Василиса прекрасно понимала, что в ресторан она приглашена не "за красивые глазки" – Паклину от нее что-то нужно. Спрашивать в лоб было нельзя – ничего страшного не произошло бы, но можно было спугнуть его. Поэтому она заняла выжидательную позицию и медленно подводила его к главной теме разговора.

– Обо мне? Я депутат – слуга народа. Каждый день веду, так сказать, незримый бой.

– Это с кем же, позвольте спросить?

– С кем придется, Василиса Петровна. Врагов хватает. И у народа хватает, и у государства, да и у меня самого.

Обстановка начинала проясняться. Василиса пыталась не делать никаких предположений, но профессиональная привычка брала верх. У нее в голове уже выстраивалась примерная линия их дальнейшего диалога. Тем временем подошел официант и поставил перед ними по бокалу красного вина, которое до этого успел заказать Паклин.

– Попробуйте. "Домен де Шевалье". Прекрасное вино! Я знаком с владельцем марки – Оливье Бернаром. Урожай 1991 года. Попробуйте, попробуйте. Почувствуйте, Василиса Петровна, какой аромат – в этом вине доминирует нота Каберне.

Василиса сделала небольшой глоток, чуть задержала вино во рту и, лишь, затем проглотила. Вкус был действительно великолепный.

– Ну, как?

– Не могу понять, что за привкус…

– Это малина. А вы бывали во Франции?

– Нет, не приходилось, – Василиса слегка покраснела.

– Будет возможность – обязательно побывайте. И не надо стремиться в Париж – ничего интересного. Лучше съездите в провинциальную Францию, например, туда, где производится это вино. Когда я первый раз попал в Леоньян, мне захотелось остаться там навсегда. Именно там я и познакомился, совершенно случайно, с Реми Эданжем – виноделом Домена. А уж через него с самим мсье Бернаром. Реми привез меня в чудный сосновый лес к юго-западу от Леоньяна, окруженный со всех сторон виноградниками. Красота!

– Да, вам можно позавидовать, – вздохнула Василиса. – Я и МКАД – то редко пересекаю, а вы говорите Леоньян…

Их беседу прервал вернувшийся официант, который стал раскладывать приборы на столе, а затем подносить блюда.

Выпитый бокал превосходного вина ударил Василисе в голову и она, наконец, расслабилась. Паклин теперь воспринимался ей как какой-то давний знакомый, который, вот, сидел напротив и ловко орудовал ножом и вилкой. Ел он аккуратно и, даже, по -эстетски. Лысина его поблескивала, когда он наклонялся к тарелке, чтобы занести в рот очередной кусок. Он то и дело брал салфетку, которой вытирал уголки рта. Похоже, что про Францию он все же не врал – видимо, и, правда, бывал в тех краях. Василисе до этого приходилось делить трапезу с некоторыми высокопоставленными чинами, но все они скорее не ели, а жрали. Жрали как свиньи: причмокивая, прихлебывая, похрюкивая. А ведь с виду были куда приличнее, чем этот плюгавый Паклин. Да, уж, во истину, человек познается во время еды!

Пока Василиса сидела, погруженная в свои мысли, Паклин разделался с закусками и вновь завел беседу:

– Не хочется, Василиса Петровна, начинать разговор вот так, во время еды, но и оттягивать его желания тоже нет. Да, я вижу, вы и сами уже сгораете от любопытства. Одним словом, я хочу предложить вам работу.

Он выдержал паузу.

– Работу? Но у меня уже есть работа, и вы это прекрасно знаете,- ответила Василиса.

– Ну, одно другому не мешает. К тому же, за ту работу, которую предложу вам я, вы будете получать очень и очень хорошие деньги.

– Я не нуждаюсь в деньгах, – почти не соврала Василиса в ответ.

– Может быть, вы выслушаете мое предложение, а уж потом будете принимать окончательное решение? Все, что вы сейчас услышите, должно остаться строго между нами. Надеюсь, вы это понимаете, – в голосе прозвучали холодные нотки. – Для начала мне нужно от вас совсем не много – пару-тройку статей на заданную тему. И нечего больше. Дальше уже по обстоятельствам.

– Хотите меня купить? – Василиса фальшиво усмехнулась.

– Купить? Почему бы и нет? Вы хотите сказать, что не продаетесь?

– Нет, не продаюсь. И скажу вам больше – сейчас я встану и уйду отсюда, а завтра на первой полосе будет ваше лицо с соответствующим комментарием.

Паклин нервно передернул плечами. Такой расклад его явно не устраивал. Василиса внимательно следила за его реакцией и все больше понимала, что до этой ее фразы он держал ее за полную дуру. Было совершенно очевидно, что Паклин рассчитывал на ее мгновенное согласие. Почему? Вероятно, потому что проделывал подобный трюк не в первый раз. И все соглашались. Скорее всего, на нее ему кто-то указал, сказал, что с ней можно договориться, что она серая мышка, которая и пикнуть в ответ не посмеет. Василисе стало противно. Она резким движением отодвинулась от стола, встала и направилась к выходу. Но не успела она дойти до двери, как у нее на пути выросли два амбала, которые вежливо подхватили ее под руки и вернули за стол. Паклин самодовольно улыбался, ожидая пока она вновь сядет.

– Я не собираюсь вас вводить полностью в курс дела. Скажу лишь, что вам надо будет, так сказать, скорректировать имидж одного довольно известного человека.

Пока, как я сказал, всего лишь пара публикаций.

– Кого именно? – Василиса зло посмотрела на него.

– Бортковского Анатолия Ефимовича. Слышали о таком?

Конечно, Василиса о нем слышала. Да, что значит слышала?! Бортковский был владельцем крупной автомобильной корпорации, с оборотом в несколько миллиардов долларов в год. Он был одним из крупнейших российских олигархов. А главное, что он был владельцем издания, в котором трудилась несчастная жертва Паклина.

Василиса понимала, что обратного пути у нее нет. Она проклинала себя за то, что согласилась пойти с Паклиным в ресторан. Но теперь уже было ничего не изменить.

Паклин ей ясно дал понять, что отказаться она просто не может. Вернее, может, но последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

– Я все поняла.

– Вот и хорошо. А теперь позвольте закончить ужин – я должен бежать.

Государственные дела!

Паклин расплатился, и они покинули ресторан.

С этого дня Василиса работала на Паклина. Она исправно писала статьи весьма сомнительного содержания, которые компрометировали олигарха. Ни разу никто ей не звонил с угрозами, чего она опасалась с самого начала. Паклин ее надежно прикрывал. Проблемы начались тогда, когда Паклин не смог переизбраться на следующий срок и покинул стены парламента. Он честно признался Василисе, что работать она продолжать больше не обязана, но безопасность гарантировать ей он не может. Уже буквально через несколько дней ей позвонили, и незнакомый мужской голос вежливо попросил прекратить писать ложь о Бортковском. А затем позвонил и сам Паклин, который сказал, что для ее же собственной безопасности ей лучше на время уйти в тень. Так Василиса оказалась в "Паровозе".

Когда издатели ей сказали, что в газете должно быть интервью с Паклиным, она чуть не лишилась чувств. Единственное, что она знала наверняка, что сама она это интервью брать не будет. Оставалось лишь найти подходящую кандидатуру. Долго искать не пришлось – ее выбор почти сразу остановился на Губкине. К этому времени он ей порядком надоел, и она сочла возможным использовать его в качестве разменной карты.

Когда в назначенное для интервью утро Губкин пропал, Василиса растерялась. Она понимала, что просто так он исчезнуть не мог – он ведь знал, что за это интервью ему полагается редакторское кресло. Единственное, что ей приходило в голову – он догадался, на что он может быть обречен. Как догадался, Василиса не знала, но другого объяснения у нее просто не было.

Так или иначе, но ей срочно надо было найти замену. Абы кого она подставлять не хотела. Похотливого Губкина ей было не жалко. Да, он был отличным, безотказным любовником, но слишком навязчивым. Слишком, что ли, приторным. Мысль направить на задание Далекого пришла к ней в голову так неожиданно, что она подпрыгнула на своем стуле. Выход был найден. Вот достойная кандидатура! Мальчишка, его не жалко. Пусть жизнь узнает! Она снова схватила телефонную трубку и, найдя в записной книге номер Ильи, начала набирать его. К ее большому удивлению, Далекий почти не сопротивлялся и согласился. Все вышло как нельзя лучше.


***************************

Паклин вольготно откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся.

– Ну, давайте, задавайте свои вопросы.

Илья деловито вытянул из стопки первый листок, включил диктофон и начал интервью.

В общем и целом, вопросы сводились к одному единственному знаменателю – как Паклин оказался в компании голых девок. Всю бессмысленность разговора Илья понимал с самого начала – любой человек мог оказаться в подобной компании. Но вопросы были составлены так, чтобы Паклин оправдывался перед читателями "Паровоза", за свой поступок, который был, якобы, аморальный, если не сказать кощунственный.

Особую пикантность ситуации по замыслу составителя вопросов (а им была, само – собой, Василиса) интервью должен были придать тот факт, что Паклин был женат.

К удивлению Ильи Паклин ответил на все с подчеркнутым достоинством, заявив, что на фотографиях совсем не он, а кто-то другой, а если бы даже это и был он сам, то не позволил бы пятнать свое честное имя и нашел бы тех, кто посмел опорочить его, выставив его личную жизнь напоказ.

Илья все записал на диктофон, сделал необходимые пометки в блокноте и завершил интервью. Поблагодарив Паклина, он встал, собираясь уйти. Но Паклин попросил его задержаться…


*************************

Илья возвращался домой в подавленном состоянии. Он мог ожидать чего угодно от этой жизни, только не того, что с ним произошло. Конверт с деньгами, который лежал на соседнем сидение то и дело подскакивал вверх, когда машина наталкивалась на всякого рода препятствия, в основном, в виде выбоин на дороге.

Илья не смог отказаться. На него не давили, не угрожали – он согласился сразу же.

Сумма, названная Паклиным была слишком большой, чтобы сказать "нет". И Илья сказал "да". Обдумывая все произошедшее Далекий отнюдь не корил себя в моральном плане за то, что взял эти деньги. Ему было наплевать на то, что придется писать заведомое вранье об этом Бортковском. Он видел его несколько раз по телевизору и хорошо помнил нагловатое выражение лица олигарха. Илья даже был доволен, что внесет свою лепту в безрадостную историю счастливой звезды Бортковского. Но когда он брал деньги, он совсем не думал о последствиях. Теперь же, возвращаясь домой, он вдруг понял, чем ему может грозить подобная сделка.

Оказавшись дома, Илья первым делом бросился наводить порядок. Работать в грязи он просто не мог. Ему была нужна чистота. Хотя в свете новых обстоятельств, возможно, не много грязи и не помешало бы. Он взял веник, вымел весь мусор, который валялся на полу по всей квартире, а затем прошелся по полу влажной тряпкой. Закончив с влажной уборкой, он направился в ванную, чтобы слить грязную воду и именно в этот момент в квартире раздался телефонный звонок. Звонила Василиса.

– Как все прошло? – деловито поинтересовалась она.

– Все нормально, материал у меня на руках. Думаю, к завтрашнему утру все сдам.

– Очень хорошо, молодец, – судя по голосу, Василиса была действительно довольна.

– Тогда завтра, часикам к десяти жду тебя. Договорились?

– Договорились.

Илья повесил трубку. Теперь предстояло расшифровать диктофон, выудить нужные цитаты, разбавить своими комментариями и склеить все вместе. Илья расчистил стол, включил компьютер и принялся за работу.

К вечеру перед ним на столе лежало готовое интервью, которое хоть сейчас можно было помещать в "Паровоз". Довольный собой, он, наконец, поднялся из-за стола и почувствовал, что безумно проголодался. На скорую руку он сварил себе пельмени и, обильно полив их кетчупом, проглотил в один присест. От усталости он валился с ног, а потому решил больше не истязать себя ненужными мыслями, и лег спать.

Следующий день стал для Ильи, пожалуй, самым неожиданным во всей его предыдущей жизни. Проснулся он в бодром состоянии духа. Следы вчерашнего похмелья окончательно исчезли – голова была абсолютно свежей. Илья бодро принял душ, поджарил яичницу и неспеша начал собираться в редакцию. День выдался отличный – не жаркий, но по-летнему свежий. Настроение у Далекого было превосходное.

До редакции он добрался довольно легко, без пробок. Пройдя до боли знакомые коридоры, он оказался у двери кабинета Василисы. Илья только собирался поднести руку, чтобы постучаться, как дверь распахнулась сама и Василиса налетела на него на полном ходу.

– Уже пришел? Отлично. Давай, проходи, располагайся, а я сейчас подойду.

– Хорошо.

Илья присел на стул и погрузился в свои размышления. Собственно, никаких особых мыслей в голове у него не было, но зато был неприятный осадок от вчерашнего разговора с Паклиным. Хотя еще вчера вечером он убедил себя, что все сделал правильно, на душе у него было неспокойно. Тем временем вернулась Василиса.

– Извини, номер сдаем – дел полно.

– Понимаю, – Илья сочувственно кивнул ей в ответ.

– Ну, давай, показывай, – Василиса взяла из рук Ильи материалы. – Так, так…

Очень хорошо. Не зря я тебе позвонила, Далекий, не зря.

Илья слушал ее молча. Он и сам знал, что материал получился очень хорошим, и комментарии Василисы его в данном случае не очень-то интересовали. Ему, скорее, было интересно, что она ему предложит за работу. И долго ждать ему не пришлось.

– Итак, Илья, что я могу тебе предложить… – она будто бы задумалась. – Сам понимаешь, возможности мои весьма ограничены, но все же кое-что я могу. Первое – если хочешь, возвращайся в "Паровоз". Правда, есть всего одна вакансия, но в отделе информации. А это, сам понимаешь, грязная работа. Но я тебе могу предложить кое-что поинтереснее. Ты знаешь, я сюда пришла из политического издания, связи у меня там остались. Если пару дней подождешь, я попытаюсь выяснить, нет ли где свободного местечка. Ты с политикой как?

– Все лучше, чем про блядей писать.

– Ты прав, прав… Тогда я завтра-послезавтра тебе звоню и сообщаю о результатах.

Ок?

– Договорились. Ну, я пойду.

– Да, иди, конечно. Я позвоню.


********************************

На следующий день она не позвонила, но это Илье было даже на руку. Он вплотную занялся заданием Паклина. Первая статья, которую ему предстояло написать, на его взгляд не несла в себе ничего страшного. Ему надо было написать небольшую заметку о том, что на предприятиях, принадлежащих Бортковскому, не всегда соблюдаются правила трудовых соглашений и иногда рабочие оказываются незащищенными перед лицом работодателя. Ничего странного тут не было. Подобное можно было прочитать в любой газете о любом предприятии.

Чуть поразмыслив, Илья застучал по клавиатуре и уже через несколько часов вполне сносная статья лежала у него на столе. Благо, Паклин снабдил его всеми нужными материалами с конкретными примерами. Нужно было лишь их немного приукрасить. Он и приукрасил. Сделав работу, он набрал мобильный Паклина и сообщил, что все готово. Уже через час за готовой статьей заехал посыльный, который протянул Илье папку, переданную Игорем Аркадьевичем. В ней оказались указания по написанию следующего текста. Илья решил не вдаваться в подробности, так как новую порцию вранья о Бортковском надо было сдать лишь через неделю.

Илья решил развлечься. Денег у него было предостаточно, а скоро будет еще больше, поэтому дома сидеть было просто глупо. Над тем, куда отправиться, Далекий долго не раздумывал – обычно свое свободное время он проводил в "Талисмане". "Талисман" был небольшим клубом недалеко от Тверской, в котором всегда можно было подцепить парочку девиц и отправиться с ними домой. Илье это нравилось – никаких обязательств и море удовольствия. Отсчитав довольно большую сумму, Илья убрал конверт в ящик стола и начал собираться.

"Талисман" встретил его, как обычно, доброжелательно. Далекий многих здесь знал, а потому чувствовал себя весьма комфортно. Не успел он войти, как к нему подскочил Джек, с которым Илья был знаком уже несколько лет. Джека на самом деле звали Вадим, а это был его сценический псевдоним. Джек был ди-джеем. Он частенько помогал Илье, еще в бытность его работы в "Паровозе", с нахождением горячего материала. Он знал всех местных шлюх и их сутенеров и всегда был в курсе последних скандалов и разборок в этой среде. Вот и теперь, увидев Илью, он первым делом бросился рассказывать ему о какой-то Симоне из Молдавии, которая оказалась в больнице из-за своей несговорчивости:

– Здоров, Илюха! Ты прикинь, чё я те ща расскажу! Короче, одна тёлка, ну, типа, блядь местная на днях такой номер выкинула! Прикинь, отказалась Асланчику бабки отваливать – типа, я свой зад подставляю. Ну, он ее отмудохал по первое число, а она к ментам. Менты, типа, у не сразу бумажки проверять, кто – откуда, а у нее, сам понимаешь, нифига нет.

– Ну и… – Илье не терпелось закончить этот разговор.

– Ну и ничего… – Джек слегка растерялся. – Взяли эту дуру на субботник, а потом Асланчику обратно кинули. Теперь за бесплатно месяца два пахать будет.

– Я вообще-то сегодня отдохнуть пришел, не по работе.

– Извини, Илюх, это я по инерции. Тебя вижу – сразу все вспоминаю.

Оба рассмеялись. Затем Илья направился к стойке и заказал себе сок – алкоголя больше не хотелось. Вокруг было довольно людно. Кто-то танцевал, кто-то просто терся возле барной стойки. Автоматически выцепив из толпы парочку красивых девочек, Илья принялся за ними наблюдать. Первая – блондинка с шикарной грудью – отлично двигалась, но была, на взгляд Ильи слишком вульгарной. Вторая же, напротив вела себя довольно скованно, но это лишь придавало ей дополнительного обаяния. Впрочем, ни та, ни другая, его не интересовали. Он был почти наверняка уверен, что обе они шлюхи и ходят под тем же Асланчиком. Да и других в этом заведении и быть не могло. Все девочки здесь работали на этого юного горца.

С Асланчиком Илья был довольно хорошо знаком, по работе, конечно. Биография у него была богатой – ее хватило бы, наверное, на годовую подшивку "Паровоза".

Родом он был из Грозного и по его собственным же рассказам участвовал в первом штурме города. На стороне боевиков, естественно. Проверить это было довольно сложно, да, и, скорее всего, это было неправдой. Асланчик был на короткой руке со всеми окрестными ментами, и это было главным фактом не в его пользу. Менты хоть и продажные, но чеченского боевика, пусть и бывшего, все же повязали бы.

Так или иначе, но на теле Асланчика было несколько ранений неизвестного происхождения. Он говорил, что боевых, он бои боям рознь…

В тот вечер Далекого не интересовал не Асланчик, ни его ранения, ни его девочки.

Он просто хотел послушать музыку и побыть среди людей. Но знакомые, как назло, сами находили его.

– Давненько, давненько.

Илья обернулся. У него за спиной стояла Наташа. Когда-то, на заре его карьеры в "Паровозе", именно она стала его проводником в мрачный мир ночной Москвы. Они познакомились во время одного из первых его визитов в "Талисман". Она стояла за стойкой со скучающим видом. Клиентов почти не было, так как на часах было где-то около полудня. Илья специально выбрал такое время, чтобы не сталкиваться сразу же с жестокой реальностью. Когда Далекий вошел в зал, она лениво подняла глаза и оценивающе посмотрела на него. Такие взгляды Илье всегда не нравились. Именно из-за подобных взглядов он ненавидел ходить в модные магазинчики, наподобие тех, которыми утыкана подземная часть Манежной площади. Упакованные девочки и мальчики всегда смотрели на него, как ему казалось, с неким сожалением. Да он видел такие взгляды и на других посетителях. Если в такой магазин заходил человек, не одетый хотя бы минимально приближенно к стандартам современной моды, обслуга, а именно так Илья именовал этот контингент, начинала его пристально рассматривать. Кто-нибудь обязательно отрывался от их кучки и пристраивался за нестандартным покупателем. Некоторые выдерживали подобную унизительную процедуру с достоинством – делали вид, что им плевать, на приставленного к ним надсмотрщика. Но сам Илья не мог ни смотреть на это, ни, тем более, быть этим самым преследуемым. Как только начинались эти выслеживающие маневры, он просто покидал магазин, хотя иногда и хотел что-то приобрести в нем. Так вот, именно таким взглядом окатила его Наташа в момент их первой встречи. В ее глазах читалась надменность, по поводу внешнего вида Ильи. Хотя в тот день Далекий и попытался прикинуться как можно неформальней, у него так ничего и не вышло. Лох он и есть лох.

Итак, он вошел и, собрав все силы душевные, подсел к стойке.

– Что будешь? – спросила она – А что есть? – спросил он в ответ.

Она бросила перед ним меню. Он пробежался глазами по ассортименту алкогольных напитков и остановился на "Свободной Кубе". Она подала ему стакан с соломинкой.

– Меня зовут Илья, – представился Далекий.

– Поздравляю, – отхамилась она.

– Спасибо. Я журналист.

Наташа с интересом обернулась в его сторону.

– И о чем пишешь, журналист?

– Скажем так, о заведениях, вроде этого, – уклонился от ответа Илья.

– Ааа… – протянула она. – Ну пиши-пиши, бумага все стерпит.

Последняя ее фраза явно была сказана не впопад, но уж очень ей хотелось ее употребить, что она и сделал. Илья усмехнулся и отвернулся в другую сторону.

Больше эта особа его не интересовала – типичная дура с девятью классами образования.

Допив свой "Куба Либре", Далекий решил повторить заказ и вновь обратился к Наташе. Но, та ответила ему отказом.

– Поздно, дорогуша, мы закрываемся.

– Уже?

– Режим работы на входной двери. Всего доброго.

Илья поплелся к выходу. Действительно, "Талисман" работал с двенадцати ночи до двенадцати дня. Делать было нечего – ему пришлось уйти.

В тот же день к полуночи он снова был у дверей "Талисмана". К слову сказать, этот клуб он выбрал для разработки сам. В "Паровозе" так завелось, что каждый курировал какое-нибудь злачное заведение Москвы, вот и ему нужно было выбирать.

Свой выбор он остановил на "Талисмане" по двум причинам. Во-первых, он не раз встречал это местечко в разделе скандалов в желтых изданиях, типа того, где он сам работал. А, во-вторых, – это было близко от его дома.

Илья, как и двенадцать часов назад толкнул входную дверь и оказался совсем не в том месте, в котором он был днем. Музыка орала так, что находиться внутри было практически невозможно. Вокруг все сверкало, светилось, переливалось, прыгало, скакало и просто подергивалось. Народу было столько, что протиснуться к бару оказалось весьма проблематично. Тем не менее, Илья, настойчиво работая локтями, все же просочился к стойке и перед ним вновь предстала Наташа. Выглядела она иначе. Утренней усталости и следа не осталось. Яркий макияж делал ее на несколько лет старше, чем она была еще двенадцать часов назад. Волосы ее были распущены, а не собраны в пучок. Увидев Илью, она, к его удивлению, приветливо улыбнулась ему и помахала рукой. Уже через несколько секунд она стояла рядом с ним.

– Привет, журналист Илья!

– Привет.

– Тоже, что и с утра?

– Ага.

– Минутку.

Она лихо замешала ром с колой и протянула ему стакан. Илья поблагодарил и жадно начал высасывать содержимое стакана, пока она стояла и смотрела на него. Помимо нее за стойкой суетилось еще несколько девушек и один парень голубоватого вида, так что она могла не торопиться. Подождав, пока Илья допьет, она тут же подала ему еще один коктейль.

– За счет заведения!

– С чего бы это? – Илья улыбнулся. – Здесь у вас так заведено – с утра хамить, а по ночам дружить?

– Обиделся, журналист Илья? Да брось. Я с утра после смены была, вся вымотанная, – она грустно смотрела на него.

Теперь Далекий смог рассмотреть ее получше. Она была довольно красивой. Не в его вкусе, но все-таки красивой. Особенно глаза. Это Илья отметил сразу – большие серые глаза, периодически скрываемые за шторами пушистых ресниц.

– Я Наташа, – наконец представилась она.

– Очень приятно. Ты сегодня всю ночь за стойкой?

– Нет, еще пару часов и все. Дождешься, журналист Илья?

– Дождусь, – пообещал Далекий.

И дождался. Как она и обещала, чуть больше через два часа они сидели за одним из столиков и вместе попивали сухой Мартини. Наташа оказалась доброй приветливой девушкой, готовой поделиться небольшими секретами ночного "Талисмана". С этой ночи началось их сотрудничество. Никакого секса, Илья даже не думал об этом, хотя Наташа несколько раз недвусмысленно и намекала, что не прочь провести с ним время не только за разговорами. Но Далекий стойко держался, соблюдая нужную дистанцию. Он прекрасно понимал, что подобного рода отношения могут все испортить. Сначала они переспят, а потом любой ничтожный повод приведет к тому, что упреки и обиды посыпятся из нее нескончаемой чередой.

И вот, спустя несколько лет со дня, а вернее ночи, их знакомства и двух недель со времени последней встречи, она вновь стояла перед ним.

– Привет, журналист Илья, – она так и продолжала его называть журналистом Ильей.

– Привет, – ее Илья был рад видеть, несмотря на нежелание общаться с кем-либо из знакомых.

– Опять жаждешь сенсаций? Увы, порадовать ничем не могу. В Багдаде все спокойно.

– Ну, и слава богу. Я, Наташ, больше тебя, вообще, на эти темы разводить не буду.

– Илья больше не журналист? – чуть обиженно, словно маленькая девочка, спросила она.

– Журналист, но другой ориентации.

– От кого, а от тебя не ждала, – рассмеялась она. – Вот почему ты со мной спать не хотел?

Илья тоже стало смешно:

– Я в профессиональном плане! – сквозь смех сообщил он.

– Ах, даже так! – не переставала подкалывать его Наташа. – Так это вообще класс!

С профессионалами в этой области сейчас напряженка – одни мальчики молоденькие да неумелые!

– Да ну тебя! Давай лучше сока выпьем! – музыка заглушала его слова.

– Давай! Только я все же чего покрепче. А тебе, и правда, лучше сочку – выглядишь паршиво. За что пить будем?

– За мою новую жизнь.

– За новую, так за новую. Но и старую не забывай, а то я обижусь!

– Не забуду, – заверил ее Далекий и осушил стакан с апельсиновым соком.


************************

Анатолий Бортковский сделал головокружительную карьеру в самом начале девяностых годов. Говорили, что за собой он оставил кровавый след, тянувшийся от Калининграда до Владивостока. Сохранились фотографии, на которых Анатолий Бортковский, тогда более известный как Толя Адидас, стоит в кругу сурового вида мужчин в спортивных костюмах. На его массивной шее в те далекие годы болталась внушительного объема золотая цепь, а на груди красовалась надпись: "Что посмеешь, то и поимеешь". Когда Советский Союз разлетелся на мелкие осколки, Толя довольно быстро смекнул, что подобные ситуации случаются как минимум раз в семьдесят лет, а потому грех ей не воспользоваться. И он начал напряженно думать, как получить дивиденды со всеобщей разрухи. В смекалке отказать ему было трудно, а потому решение пришло в его коротко стриженную голову довольно скоро. Пришло решение, надо сказать, к нему в голову со стороны, в лице старого друга Мишки.

С Мишкой они были знакомы еще со школы. Вместе гоняли мяч по двору, вместе влюблялись в одних и тех девчонок, вместе расправлялись с обидчиками. Всегда были вместе. Когда в самом конце восьмидесятых подошло время идти в армию, они опять же вдвоем направились в военкомат и попросили, чтобы направили их в одну часть. Военный комиссар недоуменно поднял брови и поинтересовался, отчего молодыми людьми овладело подобное желание. Толик уже собирался поведать ему о неразлучной дружбе, но на его счастье Мишка раскрыл рот первым. Но не для того, чтобы ответить комиссару, а для того, чтобы окропить своей слюной ротовую полость школьного друга. Поцелуй получился длинным и красивым. Ошарашенный Толя не сопротивлялся и даже заработал в ответ языком. Когда Мишка, наконец, оторвал свои уста от пухлых Толиных губ, их глаза встретились сначала друг с другом, а потом и с глазами майора. Повисла пауза, вслед за которой последовала пространная Мишкина речь о крепкой мужской любви, которая может пострадать от долгой двухгодичной разлуки. Комиссар слушал молча, а потом каким-то замедленным движением разорвал две повестки, лежавшие перед ним на столе и сказал, чтобы никогда больше эти двое не переступали порога Военкомата. То был, пожалуй, первый случай, который показал, что в Мишке скрыт глубинные таланты и огромный потенциал.

Потом их пути разошлись. Мишка, парень головастый, поступил в институт и на время ушел в учебу. Толян же знаниями никогда не блистал, а потому направил свои стопы на механический завод, который находился через дорогу от его дома. Там его с радостью приняли на работу и поручили сборку каких-то деталей, название которых он так и не смог запомнить. На заводе Толе вполне нравилось, хотя некоторые вещи иной раз его и выводили из равновесия. Но главная проблема, с которой он столкнулся с первого же своего трудового дня, звалась Андреем Палычем.

Андрей Палыч был старшим по смене и всей своей рабочей душой ненавидел, когда работник безалаберно относится к трудовой деятельности. Толя же определенно попадал именно в эту категорию тружеников. С первых же минут знакомства Палыч, как запросто называли старшего в бригаде, окрестил Толю "мальчиком". По-другому он к нему не обращался принципиально. "Эй, мальчик! Ко мне подойди!" или "Мальчик боится испачкать пальчик", – если Толя брезгливо брался за грязную деталь. Ко всему прочему каждые полчаса новоиспеченный работник устраивал себе перекуры, которые затягивались минут на десять-пятнадцать, потом лениво возвращался к своему столу и долго думал. Думал Анатолий о многом. Точнее, думал он лишь об одной веще – как вырваться из этой дурацкой жизни, – но путей он придумывал немыслимое множество. Но жизнь, плутовка, сама все решила за него. Грянул девяносто первый год и развалился могучий Советский Союз, а вместе с ним ушла в прошлое и Толина пролетарская карьера.

Все произошло так неожиданно, что сам Толя толком ничего и не успел понять.

Просто однажды утром в его дверь позвонили, он открыл и впустил на порог студента Мишу – своего старого друга. Миша прошел в комнату, сбросив куртку на диван, сел в кресло и закурил. Молча выкурив сигарету, он затушил ее о землю в цветочном горшке и зажег следующую. И лишь после первой затяжки от второй сигареты он разразился пространной речью, суть которой сводилась к следующему: есть возможность сделать деньги – Толя ты мне очень нужен.

К моменту визита Мишки Толян и сам уже собирался бросать свой завод, с которым ему так и не удалось сродниться, не смотря на уверения в этом его коллег по цеху.

Он даже заготовил прощальную речь, которую собирался толкнуть перед Андреем Палычем напоследок. Толя представлял, как получив расчет, он зайдет в коморку Палыча и скажет: Уволился я, Андрей Палыч, дышите спокойно. А Палыч бросит ему в ответ: Давно пора,…, катись отсюда лесом. И вот тогда он подойдет к нему близко-близко, можно сказать вплотную и скажет, глядя прямо в глаза: Дурак ты, Палыч, дурак и место твое на заводе. А потом развернется и пойдет к проходной.

Дальше Толина фантазия вырисовывала два сценария. По первому, Палыч бросался за ним вслед, пытаясь нанести удар в район лица. По второму, Палыч должен был молча выслушать и остаться на своем месте. И в первом, и во втором случае Толя тоже все продумал досконально. Если бы Палыч рванул за ним, он бы резко развернулся и, сверкнув взглядом, нанес бы удар первым. Но не сильно, а так, легонько. Палыч ведь уже в возрасте. Жалко его. После этого удара старший по смене должен был по мысли Толи осесть на землю, после чего бывший сборщик бросил бы ему последнюю, можно сказать, крылатую фразу: Прощайте, Андрей Палыч, ваш мальчик уезжает навсегда! В ответ Палыч должен был промолчать, ибо такое парировать ему, как себе представлял это Толя, было бы просто не чем.

Второй сценарий был более реальным, а потому, думая о нем, Анатолий куда тщательнее прорабатывал все возможные диалоги. Итак, если бы Палыч промолчал, Толя бы нанес ему последний и решающий удар в их неравной схватке. Он обернулся бы уже у самой двери, возможно даже уже взявшись за ручку. Но затем замедлил бы свои и без того неторопливые движения, обернулся бы и тихо, почти шепотом, сказал бы: А знаете, ваша жизнь вполне ничего, вот только не хватает одной детали. (Палыч недоуменно поднимает брови – какой, мол?) Да, да, вы правильно меня поняли, совершенно верно. И здесь должно было прозвучать название той детали, которую в течении нескольких последних лет Толя собирал на заводе.

Естественно, услышав подобное, старый работяга еще больше бы удивился – причем здесь эта деталь, спросил бы он. И тогда Толя ему бы ответил просто и кратко:

При том, Палыч, что твоя жизнь это и есть та самая деталь, мать твою. Хлопнул бы дверью и ушел.

Толя сидел на диване, смотрел на курящего Мишку и снова прокручивал про себя два эти сценария. А Мишка, тем временем, докурил, зажег вторую сигарету и начал говорить:

– Есть возможность хорошо, нет, очень хорошо заработать. Дело опасное, но интересное. Если все выгорит, то переселимся поближе к Борвихе, поближе к власти, так сказать.

Далее Мишка раскрыл суть дела. Оказалось, что его институтский преподаватель по праву, сделав кое-какие расчеты, пришел к выводу, что если сегодня подсуетиться, то вполне можно провернуть одну очень интересную аферу. Одним словом, они с Мишкой задумали продать здание института. Продать, естественно, фиктивно.

Задумка состояла в следующем: они находят покупателя и представляются владельцами здания, свой юрист готовит все необходимые бумаги и сделка заключается. Деньги переводятся на счет в неком банке. Затем препод и Мишка испаряются в воздухе. И тут-то на сцену и выходит Толян, который представляется еще одним покупателем. При этом, пролетарские замашки Анатолия должны были работать на то, что он готов найти нечестных продавцов любой ценой. И он их найдет. И якобы замочит. И даже предоставит доказательства – например, паспорта юриста и Мишки, заранее окрапленые красной краской. На этом история должна окончательно замяться.

Толян выслушал школьного друга и согласился. Стоит напомнить, что на дворе было самое начало девяностых годов. Сделок, подобно той, что задумал Мишка и его препод, тогда совершалось несметное количество. Так что, в принципе, ничего необычного в этой ситуации не было. Довольно быстро они разработали и конкретный план действий. Уже на следующий день Толя был представлен тому самому юристу, который втянул Мишку в это предприятие. Они встретились на нейтральной территории, водном из скверов в центре Москвы, где и обсудили предстоящую операцию. Поиск покупателя предприимчивый педагог брал на себя, Мишка должен был вести переговоры, а Толян отсиживаться до поры до времени.

Покупатель нашелся буквально через неделю. Естественно, найти его было совсем не трудно. Много кто тогда имел на руках огромные и, прямо скажем, не совсем честно заработанные деньги, которые нужно было срочно сбросить, вложив хоть во что-нибудь.

А тут было не что-нибудь, а целый особняк в довольно престижном районе города!

Покупателем оказался некий Богдан Лупка, выходец их Молдавии. Вид у Богдана был такой, словно в Молдавии он только и занимался тем, что поглощал в неограниченных количествах молодое виноградное вино. Лоховатость клиента располагала к дальнейшему общению с ним. Огромным плюсом господина Лупки было то, что он довольно слабо владел русским языком. Причины этого странного обстоятельства аферистам установить так и не удалось, хотя пару раз юрист и пытался, дабы нагнать на всю предстоящую сделку большей солидности, поинтересоваться этим фактом. Но Богдан был нем как рыба.

Мишкин препод, как и обещал, подготовил все необходимые бумаги. Нужные бланки, печати и еще целую гору сопроводительных бумаг он почти что за копейки (если сравнивать эту сумму с тем, что они могли получить) купил у декана факультета, на котором сам же и работал. Что больше всего удивило предприимчивого доцента, так это то, что декан даже не поинтересовался, зачем ему все эту нужно. Просто назвал сумму, и уже через день все необходимые документы были готовы. Вот такие были времена!

Тем временем вокруг Богдана потихоньку начинали вырисовываться и другие персонажи. Сам их он называл адвокатами и компаньонами. Мишка же их тут же прозвал "хуторянами". Хуторяне по-русски говорили лучше, но от этого весь их облик респектабельнее не выглядел. Как определил сам Мишка, скорее всего в своей родной Молдавии они тоже что-нибудь кому-нибудь продали и вот теперь скрываются в Москве. Косвенно Мишкину догадку подтверждала и скорость совершаемой сделки.

Наивности покупателей можно было только подивиться! Они запросто проглотили наживку, хотя выглядела она весьма фальшиво. Легенда состояла в том, что де государство приступило к процессу приватизации высших учебных заведений страны, с параллельной передачей их зданий в частную собственность. И вот, ВУЗ, в котором обучался Мишка и до этого времени честно трудился хитрый доцент, как раз и подлежал, по словам продавцов, к числу таких институтов. Хуторяне слушали развесив уши, явно не понимая и половины из того, что им втолковывали Мишка с доцентом.

Сам доцент представился Богдану и его согражданам не иначе как главой Специальной Приватизационной Комиссии при Президенте России. Мишка же предстал перед покупателями в образе заместителя ректора по хозяйственной работе. Богдан задал лишь один вопрос:

– В твоих возрасте?

– В моих, – признался Мишка, потупив взор.

Больше вопросов не было.

Самым трудным во всей операции был процесс презентации здания покупателям. Лупка рвался туда по несколько раз на дню, но экономист с Мишкой охлаждали его южный пыл:

– Не торопитесь, господин Лупка, мы же должны представить вам здание во всей красе!

И Лупка отступал.

На самом деле здание и так выглядело лучше не придумаешь. На самом закате Советской власти ректор успел вырвать у правительства последние деньги на капитальный ремонт. Просто доцент все никак не мог придумать, как лучше устроить эту самую презентацию. К тому же на ней явно должен был присутствовать ректор учебного заведения. Никакого реального выхода из этой ситуации не было, а потому единственное, что оставалось предприимчивому – это пойти все к тому же декану своего факультет. Декан выслушал его и опять ничего не спросил. Просто назвал сумму. В первые же после этого разговора выходные машина Лупки, визжа тормозами, остановилась у парадного входа здания института, из которого с премилой улыбкой тут же вышел декан. Не моргнув глазом, он представился ректором и предложил свои услуги по осмотру здания. Лупка был потрясен. Он явно считал, что надувает и Мишку, и доцента, и декана и вообще все российское государство. Действительно, та сумма, которую назвали ему продавцы, была явно смешной по сравнению с масштабами здания.

Лупка слушал декана раскрыв рот, а хуторяне все что-то записывали в школьные тетрадки. К концу осмотра у каждого из них в руках было по несколько исписанных тетрадок, которые они, ко всему прочему, еще и пронумеровали. По завершению экскурсии декан великодушно пригласил всех в свой кабинет, а вернее в кабинет ректора, от которого он заранее предусмотрительно взял ключи. Посиделки затянулись до вечера, сопровождались молдавскими и русскими народными песнями и взаимными поздравлениями. Там же, в кабинете на заляпанном докторской колбасой столе были подписаны и основные документы, которые делали окончательное завершение сделки просто неизбежным. Все складывалось как нельзя лучше!

Через неделю здание было официально продано, и внушительная сумма легла на счет, открытый Мишкой в одном из европейских банков. Настал черед Толика. Но, как выяснилось чуть позже, его участие уже не требовалось…

Как и предполагали Мишка со свои ушлым прподавателем, афера вскрылась в считанные часы. Богдан со своей делегацией на правах владельца заявился в только что купленное здание, куда его элементарно не пустили. Разгорелся маленький скандал, в ходе которого хуторяне употребляли нецензурную лексику, но, правда, на молдавском языке. Охранники института занимались тем же, но, соответственно, по-русски. Дело кончилось тем, что по внутреннему телефону в холл института был вызван ректор собственной персоной. Он долго разглядывал бумажки, бормотал что-то невнятное себе под нос, а потом взял телефонную трубку и набрал 02. Милиция приехала так быстро, как только могла, а если точнее, то часа через два с половиной и сразу же приступила к следственным мероприятиям. Первым делом оперативные работники повязали оскандалившегося Лупку, у которого, как выяснилось, не было даже московской регистрации. Те же меры были применены и по отношению к хуторянам. Лупка оказал слабое сопротивление, но, получив пару ударов под дых, успокоился, осел наземь и стал бессмысленно моргать глазами, пытаясь, наконец, понять, что происходит.

А происходило следующее. Следователи внимательно просмотрели бумаги и пришли к выводу, что они являются самой, что ни на есть, настоящей "липой". Тем временем основная масса хуторян была загружена в милицейский УАЗик и направлена в ближайшее отделение милиции для проведения дальнейших следственных мероприятий.

Лупку же, как главного подозреваемого, оставили в здании института, для проведения следственного эксперимента. Богдан, в свою очередь, на ломанном русском искренне заверил строгого опера, что готов сотрудничать со следствием, в меру своих скромных возможностей:

– Я изготовился полностью помогать ваших милиция! – с пафосом заявил он.

Изготовившегося молдованина первым делом повели в кабинет ректора, так как именно в нем, по его же собственным словам, и была заключена сделка. Ректор же в свою очередь лишь усмехнулся, так как был полностью уверен, что никаких сделок не заключал и, вообще, видит этого гостя столицы первый раз в жизни. Уверенность его резко поубавилась, когда твердой походкой Богдан направился по извилистым коридорам института прямиком к ректорскому кабинету. Именно в этот момент руководитель высшего учебного заведения в первый раз почувствовал на себе косые взгляды родной московской милиции. Еще более недвусмысленно милиционеры стали смотреть на побледневшего ректора, когда Лупка уверенно показал на шкафчик, из которого ректор доставал коньячок. Один из милиционеров резво подошел к указанному объекту и аккуратно, двумя пальцами, чтобы не оставлять отпечатков, приоткрыл дверцу. Початая бутылка конька зазывно поблескивала в свете ламп искусственно света. За окном пошел первый снег, и на этот раз наручники сомкнулись уже за спиной ректора.

Криминальная экспертиза не нашла никаких отпечатков пальцев в кабинете, кроме отпечатков самого ректора (Мишка и доцент предусмотрительно стерли их, уходя под утро из кабинета и неся на себе храпящего Богдана и еще пару приближенных к нему хуторян).

Одним словом, роль Толи была явно лишней в этой постановке. Богдан со своей свитой был в считанные дни выслан за пределы суверенной России на свою историческую родину, ректор получил приличный срок, за манипуляции с государственным имуществом, а его место занял декан факультета, на котором еще недавно работал доцент. Больше работать ему было не нужно. Во всяком случае, не там. Деньги подели не поровну, но по честному. Большая доля досталась юристу, чуть меньше – Мишке. Толян получил довольно приличную сумму, хотя прямого участие в операции и не принимал. После этого доцент со своими деньгами исчез, и больше Мишка его никогда не видел. А еще через какое-то время Мишка предложил вложить всю выручку в покупку могучего в прошлом, а на тот момент полумертвого, автогиганта. Толян согласился. Все дела по управлению новыми владениями Мишка взял на себя, а Толяну досталась та сфера, с которой он справлялся лучше всего – он возглавил Мишкину Службу безопасности. Именно в первый год своего стремительного взлета с должности сборщика деталей на заводе до руководителя крупнейшей (после госструктур, разумеется) Службы безопасности в стране Анатолий Бортковский сделал себе первую и единственную татуировку на совеем плотном теле. По моде того времени на работу он ходил в турецких пиджаках зеленого или малинового цвета, а в миру появлялся в фирменном спортивном костюме и золотой цепью на шее.

Дела у предприятия шли в гору, во многом благодаря и усилиям, теперь уже, господина Бортковского. Анатолий Ефимович не стеснял себя в средствах, а в кабинете повесил портрет Дзержинского. Сначала он собирался создать что-то на подобие галереи, в которую должны были войти помимо дерзкого поляка еще целый ряд личностей вроде Ежова, Ягоды и Берии, но Мишка ценой невероятных усилий все же его отговорил. Толян побунтовал, но, признавая в Мишке начальника, отступил и ограничился "железным Феликсом".

А потом случилось страшное. Мишку убили.

Историю последних дней жизни лучшего друга Бортковский слушал сидя ранним утром в гостиной Мишкиной дачи. Рассказывал ее парень лет двадцати, которого звали ни то Руслан, ни то Рустам.

Руслан, так на самом деле звали этого персонажа, познакомился с Мишкой на вернисаже. Хозяин автомобильного гиганта был натурой тонкой и коллекционировал живопись. Излюбленным местом его визитов был вернисаж на Крымском Валу, где порой ему попадались дивные полотна, которые он скупал по двойной цене, ибо в душе чувствовал себя меценатом. Мишка бродил среди картин никому неизвестных художников и вспоминал свою безвестность. Ему всегда хотелось писать самому, но боги обделили его этим даром, а потому Мишке оставалось лишь восхищаться чужим творчеством.

Было воскресенье. Дел у Мишки было невпроворот, ног по традиции он припарковался недалеко от Дома художников и направился в сторону картинных рядов. Многих там он уже прекрасно знал – здоровался за руку, называл по именам. Некоторых видел впервые.

Руслан пришел со своими картинами в то воскресенье в первый раз. Довольно долго он морально настраивал себя на этот решительный шаг, все ни как не мог собраться с мыслями, а потом плюнул на все и просто привез кипу своих работ, чтобы выставить их на всеобщее обозрение. Приехал он буквально за полчаса до Мишкиного прихода и к тому моменту, когда бизнесмен подошел к его закутку, он как раз заканчивал расставлять последние произведения. Рисовал Руслан в основном пейзажи, но не был чужд и портретной живописи. В представленной им экспозиции присутствовало несколько полотен, где были изображены его знакомые, а кое-где и незнакомые, что, впрочем, никак не отражалось на технике исполнения.

Мишка прошел все ряды, где с прошлой недели почти ничего не изменилось. Он и не ожидал увидеть ничего нового, так как прекрасно понимал, что великое не терпит суеты. Ну, разве можно за неделю написать что-нибудь стоящее! Здесь же художники собрались, а не никосы сафроновы! Он ходил сюда, скорее, ради атмосферы, которой не мог найти в мире бизнеса. Банально, конечно, но он попал именно в ту ситуацию, которой больше всего боялся: достиг огромных высот, но потерял самое ценное – чувство свободы… Бизнес отнимал так много времени, что на душу не оставалось почти ничего. А душа у Мишки была. И самое ужасное, что сам это он прекрасно понимал. И доставляло ему это столько хлопот, что порой он был готов продать свою душу, даже за дешево, хоть первому встречному. Но в последнее время на жизненном пути ему все больше встречались люди, которым Мишкина душа была не нужна даже даром, так как и своей то у них не было. Все это Мишку расстраивало, да иногда так, что хоть волком вой. Вот и тянуло его к простым людям, безо всяких там машин, заводов и заоблачных счетов. Просто к людям, с которыми можно было поговорить.

– Привет, Михаил! – слышалось то там, то тут.

– Привет! – разлеталось в ответ.

И Мишка был счастлив. Счастлив как ребенок, получивший на Новый год желанную игрушку. И ничего Мишке больше было не нужно в этой жизни – только бы наступали эти воскресенья!

Он было уже собирался разворачиваться, чтобы идти назад, как неожиданно его взгляд наткнулся на юношу, пристраивающего в тесном уголке, выделенном ему с барского плеча завсегдатых, довольно интересную картину. Но Мишкин взгляд, скользнув по произведению искусства, остановился на молодом человеке. И тут надо сделать небольшую ремарку. Дело в том, что случай в военкомате, когда Мишкины губы впервые коснулись губ лучшего друга, полностью переменили его сознание.

Девочки и раньше не очень-то его интересовали. Нет, конечно, он с кем-то встречался, цветочки покупал, но все время ощущал при этом некий дискомфорт, недосказанность некую. Девичьи поцелую не давали простора его фантазии – он просто целовался, совершал физиологический контакт, но не больше. Большего ему, почему-то, никогда не хотелось. Как не заставлял он себя мечтать о той или иной Даше, Маше или Наташе, ничего у него не получалось. Зато неплохо ему удавалось фантазировать совсем на иные темы…

О, сколько бессонных ночей провел Михаил, терзаясь своим тайным страхом!

С приходом совершеннолетия Мишкина половая ориентация сформировалась окончательно и бесповоротно – он был влюблен, и любовью его был милый аспирант, преподававший у них в университете какой-то второстепенный предмет. К этому времени Мишка уже так устал бороться сам с собой, что решил на все махнуть рукой и позволить событиям развиваться по одному им ведомому сценарию. Конечно, любовь не сложилась. Аспирант оказался обручен с одной замечательной девушкой, которая то и дело появлялась перед его парами с провизией, которую аспирант жадно поглощал на переменах.

Тем временем парень закончил расстановку картин и, наконец, повернулся к Мишке лицом. И лучше бы он не делал этого опрометчивого шага, ибо в сердце бизнесмена в тот миг родилась любовь. И Михаил решил действовать. Он подошел к молодому человеку, поздоровался, представился. Выяснилось, что юношу зовут Русланом и что он – молодой, начинающий художник. Мишка довольно долго ходил вдоль руслановых картин, рассматривал и, а потом предложил Руслану поехать с ним:

– Не хочешь прокатиться со мной? На дачу.

Никаких особо важных дел у Руслана в тот день не было, а потому он согласился, но ближе к вечеру – днем он намеревался все же продать хоть что-нибудь из своих творений. Естественно, первым покупателем в тот день стал Мишка. За цену в три раза выше, чем называл Руслан, он купил у него одно из полотен, на котором была изображена довольно привлекательная особа во всей своей обезоруживающей наготе.

Руслан был польщен. Мишка был счастлив.

Они договорились, что часам к пяти вечера за Русланам приедет машина, которая и отвезет на дачу, который сам хозяин в разговорной речи именовал просто "Мишкин домик".

Как планировали, так все и произошло. К пяти вечера Руслан упаковал свои картины и, не успел он затянуть последнее полотно в плотный чехол, как перед ним выросла фигура здоровенного амбала, попросившего его следовать за ним. Руслана усадили в огромных размеров автомобиль, марку которого он затруднился определить, и повезли в неизвестном направлении на высокой скорости. Уже через полчаса они въезжали в ворота "Мишкиного домика", который на практике оказался настоящей фазендой сеньора Леонсио. Необъятная территория дачного участка была отделана в разных стилях, что придавало всему происходящему здесь весьма пикантный колорит.

Сам дом был выстроен в традиционном европейском стиле – белые стены, коричневая отделка, черепичная крыша. Помимо него на территории было еще несколько построек в традиционно русском исполнении, этакие теремки, японский сад камней с небольшими водопадиками, а совсем в глубине, где-то на линии горизонта, возвышался настоящий памятник архитектуры – встроенная, видимо, еще в девятнадцатом веке усадьба, подпираемая массивными колоннами у входа.

Не успела машина подъехать к главному дому, как на пороге показался и сам хозяин.

Мишка выглядел неотразимо – костюм идеально облегал его прекрасно сложенную фигуру, до блеска начищенные ботинки отражали лучи заходящего солнца. Мишка легко сбежал по ступенькам вниз и открыл дверцу автомобиля, приглашая Руслана выйти наружу. Руслан, чуть разморенный от поездки, выполз из машины и первым делом закурил, ибо в машине он этого сделать так и не решился. Никотин подействовал на него благодатно, и он окончательно пришел в себя. Пока Руслан оглядывался по сторонам, периодически издавая звуки, которые можно было интерпретировать только в одном ключе, а именно как выражение высшей стадии восхищения, Михаил попрощался с шофером и отправил его отдыхать. Амбал сел в машину и скрылся за воротами дачи, которые были вделаны в трехметровый забор, окружающий всю территорию. Именно в этот момент Руслана посетило первое тревожное чувство, объяснение которому он не нашел. Просто как-то неприятно стало у него на душе, когда ворота автоматически сомкнулись, и он остался стоять один на один с практически неизвестным ему человеком. Но весь Мишкин облик, его манеры настраивали на успокаивающий лад. Каждым своим словом, каждым жестом он будто бы говорил: волноваться не стоит, надо просто расслабиться. И Руслан поддавался его чарам и расслаблялся.

А потом пили чай прямо на улице, где был поставлен широченный стол. Женщина среднего возраста принесла самовар, из которого клубами валил пар, и поставила его в самый центр стола. Потом она же стала заставлять стол различной снедью.

Руслан, который за весь день съел лишь один хот-дог, купленный у метро, с жадностью набросился на предложенные ему угощения. Мишка же умильно наблюдал за ним и почти ничего не ел. Они говорили об искусстве, вспоминали имена великих.

Темнело.

Когда последний лучик солнца ускользнул тонкой полоской по деревянному столу, рука Михаила в первый раз оказалась на руслановом колене. Все постепенно вставало на свои места. Михаил мягко улыбнулся и тихо сказал:

– Уже так темно, а на улице так небезопасно. Оставайся.

Особый вес его словам придал все тот же трехметровый забор, мрачно нависающий над погружающейся во тьму фазендой.

Оставаться Руслану совсем не хотелось, тем более, что рука хозяина дачи продолжала покоиться на его остром колене. Но отговариваться было, как он решил для себя, бесполезно, да и опасно. Мало ли что можно ждать от зарвавшегося нувориши! В те минуты Руслан ругал себя последними словами – за то, что поехал, за то, что не сказал никому на вернисаже, куда его увозят, за то, что оказался в такой идиотской ситуации.

– Да, пожалуй, останусь, – произнес Руслан покорным голосом.

– Вот и правильно,- резюмировал Мишка.

После чая они переместились в дом, по которому была проведена своеобразная экскурсия. Конечной точкой этого шествия стала спальня, в которой предстояло ночевать Руслану. С ужасом гость увидел, что на двери нет никакого замка, что делает его беззащитным перед натиском голубого дачника. Но Руслан, будучи натурой цельной, страха своего не показал, а лишь поблагодарил Мишку, заявив ему, что устал и не прочь уже отдохнуть.

Как только дверь за Михаилом закрылась, Руслан погасил свет, разделся и забрался в постель. Но, испытав чувство некоторой неудовлетворенности, встал и направился в ванную, которая прилегала прямо к спальне. Там он принял душ, почистил зубы и даже зачем-то подушился. Никакого разумного объяснения своим поступкам ему найти не удавалось, но про себя Руслан решил, что разумнее будет проделать все эти процедуры.

До четырех утра несчастный пролежал без сна, ибо боялся сомкнуть глаза и пропустить голубую атаку на свою плоть. Но, к великому удивлению Руслана, ничего ровным счетом не произошло. Как заснул, он не помнил, но проснулся в отличном настроении и абсолютно один. На всякий случай Руслан осмотрел свое тело на предмет следов домогательства, но никаких признаков насилия не нашел, а потому оделся и вышел из своей комнаты.

Мишка встретил его внизу, сидя в кресле-качалке с трубкой в зубах. Он был одет в восточный, расшитый золотыми нитками, халат, который фривольно спадал по его бледным ногам, оголяя худосочные ляжки. Он улыбнулся, предложил Руслану кофе, а потом и остаться. Видя растерянность своего нового знакомого, который так вскружил ему голову, Михаил пустился в пространные разговоры и нелепые уверения, что не имеет намерений причинить Руслану вреда, в том числе и сексуального характера. В своем монологе Мишка полностью открылся. Он заявил, что действительно голубой до глубины души, но Руслан для него не объект вожделения, а лишь недосягаемый образ, который ему по возможности хотелось бы удержать.

Образ слушал эти откровения и понимал, что дело принимает


Содержание:
 0  вы читаете: Духи безвременья : Антон Шаффер    



 




sitemap