Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Обман Зельба Selbs Betrug : Бернхард Шлинк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  101  102

вы читаете книгу




Впервые на русском языке издается серия из трех детективов Бернхарда Шлинка — автора знаменитого «Чтеца». Герхард Зельб, харизматичный частный сыщик, уже знакомый нашим читателям по первому роману серии («Правосудие Зельба»), вновь берется за дело, которое только на первый взгляд кажется незамысловатым, сугубо частным расследованием. Поиски пропавшей девушки по просьбе человека, назвавшегося ее отцом, оборачиваются настоящим авантюрным детективом, в котором причудливо переплетаются любовь и политика, идеализм и терроризм, настоящее и прошлое, обман и самообман. Как тонко подметил умница Зельб, «все убийства совершаются ради оправдания того или иного самообмана», в чем предстоит убедиться читателям второго романа серии, красноречиво названного «Обман Зельба».

Часть первая

1

Фотография для паспорта

Такой приблизительно я когда-то представлял себе свою будущую дочь. Умные, внимательные глаза, смешливый рот, высокие скулы и густые каштановые вьющиеся волосы до плеч. Маленькая она или высокая, толстая или худая, кривая или стройная, по фотографии я понять не мог. Это была фотография для паспорта.

Мне позвонил ее отец. Министериальдиригент[1] Зальгер из Бонна. По его словам, они с женой уже несколько месяцев не имели о ней никаких известий. Сначала они просто ждали, потом начали обзванивать друзей и, наконец, обратились в полицию. Безрезультатно.

— Лео — девушка самостоятельная, у нее своя жизнь. Но раньше она поддерживала с нами связь — приезжала, звонила… Мы еще какое-то время надеялись, что она объявится к началу семестра. Она изучает французский и английский в Институте переводчиков при Гейдельбергском университете. Но вот семестр начался, прошло уже две недели…

— То есть ваша дочь в этом семестре не зарегистрировалась в канцелярии института?

— Господин Зельб, — ответил он раздраженно, — обращаясь к частному детективу, я надеялся, что вести расследование будете вы, а не я… Я не знаю, зарегистрировалась Лео или нет.

Я терпеливо объяснил ему, что в Федеративной Республике Германия органы полиции ежегодно принимают тысячи заявлений о пропаже людей и что большинство из пропавших рано или поздно вновь объявляются. Они просто-напросто какое-то время не желают общаться со своими обеспокоенными родителями, супругами и возлюбленными, которые заявляют об их исчезновении. Пока нет вестей, нет, собственно, и причин для беспокойства. Когда что-то случается — несчастный случай или преступление, — об этом, как правило, становится известно.

Зальгер все это уже слышал. В полиции ему говорили то же самое.

— Я уважаю свободу Лео. Ей уже двадцать пять, и она не ребенок. Я даже пойму, если у нее появилось желание сохранять некоторую дистанцию. В последние годы наши отношения складывались не самым лучшим образом. Но я должен знать, где она, что она делает и все ли у нее в порядке. У вас, по-видимому, нет дочери?

Я, решив, что это его совершенно не касается, ничего не ответил.

— Кроме того, господин Зельб, речь идет не только о моих переживаниях… Вы не можете себе представить, что вынесла за это время моя жена… Поэтому прошу вас: свяжитесь с нами немедленно, как только что-нибудь узнаете. Но я не хотел бы, чтобы вы вступали с Лео в непосредственный контакт и ставили ее в неловкое положение. Она ничего не должна знать о наших поисках. То же самое касается и ее окружения. Я боюсь, что она может все это неверно истолковать.

Я приуныл. Можно вести скрытое наблюдение за человеком, если он есть, или открытые поиски, если его нет. А если его нет и ты должен искать его так, чтобы об этом не узнали ни он, ни его окружение, — это уже из области фантастики.

— Вы слушаете? — прервал мои раздумья Зальгер.

— Да.

— Приступайте к работе немедленно и сообщите мне сразу же, как только что-нибудь узнаете. Мой номер телефона…

— Господин Зальгер, я не возьмусь за это дело. Всего доброго.

Я положил трубку. Мне, в сущности, все равно, хорошие манеры у моих клиентов или дурные. Я уже сорок лет занимаюсь частным сыском и повидал их немало на своем веку — воспитанных и неотесанных, робких и наглых, хвастунов и трусов, простых работяг и пижонов. А до того были еще те, с кем мне приходилось иметь дело в качестве прокурора и которые как раз не горели желанием быть моими клиентами. Но при всем безразличии в министерском оркестре, в котором машет дирижерской палочкой мой властный министериальдиригент,[2] мне играть не хотелось.

Придя на следующее утро в свою контору на Аугустен-анлаге, я обнаружил на двери желтый почтовый бланк с надписью: «Срочно загляните, пожалуйста, в Ваш почтовый ящик!» В этом не было необходимости: письма, которые почтальоны опускали в прорезь на двери, падали прямо на пол бывшей табачной лавки, в которой теперь стояли мой рабочий стол, за ним кресло, а перед ним два стула, шкаф для документов и комнатная пальма. Ненавижу пальмы.

Срочное заказное письмо оказалось довольно толстым. Пачка банкнот достоинством сто марок в сложенном пополам листке, на котором было написано:

Многоуважаемый господин Зельб!


Поймите меня, пожалуйста, правильно и извините за мой тон во время нашего телефонного разговора — это следствие того напряжения, в котором мы с женой живем уже больше месяца. Мне трудно поверить в то, что Вы можете отказать в помощи клиенту только по причине неудачного телефонного разговора. С Вашего позволения прилагаю в качестве аванса за Ваши труды 5000 марок. Держите связь со мной по вышеуказанному телефону. Правда, в ближайшие недели Вам, к сожалению, придется иметь дело с моим автоответчиком — мне необходимо вырвать свою жену из ада ожидания. Но я регулярно прослушиваю все сообщения и, если нужно, сразу же перезвоню Вам.

Зальгер

Я достал из письменного стола самбуку, банку с кофе и рюмку. Устроившись в кресле, я грыз кофейные зерна, запивая их прозрачной маслянистой жидкостью, приятно обжигавшей язык и гортань. В груди покалывало от первой сигареты. Я смотрел через бывшую витрину на улицу. Дождь заштриховал небо толстыми серыми линиями. Шелест шин на мокром асфальте заглушал гул моторов. Допив вторую рюмку, я пересчитал банкноты. Повертел в руках конверт, на котором, как и в письме, не было обратного адреса. Я набрал указанный Зальгером номер в Бонне.

— С вами говорит автоответчик. Вы набрали номер 41-17-88. Вы можете оставить устное сообщение любого объема, и вам ответят в течение суток. Говорите после сигнала.

Я позвонил в справочную службу и не удивился, услышав, что в Бонне нет абонента по фамилии Зальгер. Скорее всего, его не было и в адресной книге. В общем-то, в этом ничего необычного нет — человек просто оберегает свою частную жизнь. Но зачем ему понадобилось оберегать ее от своего собственного частного детектива? И почему он не пожелал сообщить мне гейдельбергский адрес своей дочери? Кроме того, пять тысяч марок для такой ситуации слишком большая сумма.

Потом я вдруг нащупал в конверте еще что-то. Фотография Лео. Я вынул ее и прислонил к маленькому каменному льву, много лет назад привезенному из Венеции, который теперь охраняет на моем рабочем столе телефон с автоответчиком, ручки, карандаши, бумаги, сигареты и зажигалки. Слишком светлое фото из автомата, отпечатанное на дешевой бумаге лет пять назад. Лео смотрела на меня так, как будто только что приняла решение стать взрослой, из девочки превратиться во взрослую женщину. Было что-то еще в ее глазах — вопрос, ожидание, укор, упрямство? Я не мог понять, что именно, но это «что-то» тронуло мое сердце.

2

Молодые переводчики

В полиции предусмотрена определенная, рутинная процедура приема заявлений о пропаже людей. Сначала составляют протокол в нескольких экземплярах, к каждому экземпляру скрепками прикрепляют фотографию пропавшего, рассылают документы в земельные отделения уголовного розыска, где их регистрируют и подшивают к делу, и ждут. Теперь это все чаще делается в компьютере. Но и в том и в другом случае дело лежит (или стоит) до появления новых, документально подтвержденных сведений или находок. Только в случаях с несовершеннолетними или при подозрении на уголовно наказуемое деяние полиция обращается к общественности. Если же пропавший достиг совершеннолетия и не вступал в конфликт с законом, он может сколько угодно переезжать с места на место и селиться, где ему заблагорассудится, и полиции до этого нет никакого дела.

Мне же в случаях, связанных с исчезновением людей, платят за то, чтобы я, в отличие от полиции, не сидел сложа руки. Я позвонил в канцелярию Гейдельбергского университета и выяснил, что Леонора Зальгер больше не числится студенткой. Она была в списках учащихся во время зимнего семестра, но с началом летнего семестра не зарегистрировалась.

— Это, конечно, еще ни о чем не говорит. Иногда студенты просто забывают об этом и вспоминают лишь перед экзаменом или в связи с устройством на работу… Нет, адреса я вам дать не могу, ведь она у нас больше не числится.

Работа! Это навело меня на ценную мысль: я позвонил в университетскую канцелярию, попросил соединить меня с кадровой службой, отвечающей за сотрудников из числа студентов, и спросил, числится ли у них Леонора Зальгер.

— Простите, а кому потребовалась эта информация? Согласно Конвенции о защите физических лиц при обработке персональных данных… — Она произнесла это со всей строгостью, на которую был способен ее писклявый голосок.

Но никакая «защита физических лиц» не в состоянии была выдержать моего натиска.

— Зельб, банк ипотечного кредитования. Здравствуйте, коллега. Передо мной дело Леоноры Зальгер, и я вижу, что на нее до сих пор не поступает государственная дотация. Прошу вас наконец разобраться с этим. Признаться, я не понимаю, почему вы…

— Как, вы сказали, ее фамилия? — Теперь ее голосок звенел от возмущения столь несправедливым обвинением. «Защита физических лиц» была тут же забыта, дело поднято, и мне в конце концов торжествующим голосом сообщили, что фрау Зальгер с февраля не работает в университете.

— Как это не работает?..

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. — В голосе звучала уже холодная язвительность. — Профессор Ляйдер не подавал заявления о продлении трудового договора, и в марте это место занял другой студент.

Я сел в свой «кадет», поехал в Гейдельберг, отыскал свободное место для парковки, потом Институт переводчиков на улице Плёк, а в нем, на втором этаже, приемную профессора доктора К. Ляйдера.

— Как вас представить?

— Зельб из Министерства образования и науки. У меня назначена встреча с господином профессором.

Секретарша посмотрела в свой календарь, потом на меня и еще раз в календарь.

— Одну минутку. — Она исчезла в соседней комнате.

— Господин Зельб?

Профессора, оказывается, тоже молодеют с каждым днем. Этот был сама элегантность: темный полушелковый костюм, светлая льняная рубашка и ироническая улыбка на загорелом лице. Он жестом пригласил меня в свой кабинет.

— Чем могу быть полезен?

— После успешно реализованных проектов «Молодые исследователи» и «Молодые музыканты» министр образования и науки пару лет назад инициировал еще несколько молодежных программ, и в прошлом году впервые стартовал проект «Молодые переводчики». Вы помните наше последнее письмо по этому поводу?

Он отрицательно покачал головой.

— Вот видите, вы не помните. Похоже, для «Молодых переводчиков» промоушн не был должным образом организован ни в школах, ни в университетах. С этого года за данную программу отвечаю я, и налаживание связи с университетами является для меня задачей первостепенного значения. Одна из участниц проекта в прошлом году рекомендовала мне вас и вашу сотрудницу фрау Зальгер. Я думаю…

— «Молодые переводчики»?.. — Ироническая улыбка по-прежнему играла на его лице. — Это еще что такое?

— Ну, сначала это было просто естественным продолжением проектов «Молодые исследователи», «Молодые музыканты», «Молодые строители», «Молодые врачи» — это всего лишь малая часть наших программ. Теперь уже можно с уверенностью сказать, что в девяносто третьем году «Молодые переводчики» будут иметь особое значение. В рамках проекта «Молодые христиане» мы плодотворно сотрудничаем с теологическими факультетами, проект «Молодые судьи» требует такого же тесного взаимодействия с юридическими факультетами. С вашими факультетами и институтами такое взаимодействие, к сожалению, налажено не было. Я подумал о необходимости создания научного совета из нескольких профессоров, а может быть, и студентов, кого-нибудь из Языковой комиссии Европейского сообщества. Я подумал о вас, господин профессор Ляйдер, и о вашей сотруднице фрау Зальгер…

— Если бы вы знали… Но вы не знаете. — И он тут же прочел мне краткую лекцию о том, что он — ученый-лингвист и не видит никакого проку во всей этой устной и письменной переводческой кухне. — В один прекрасный день мы узнаем, как работает язык, и нам уже не понадобятся никакие переводчики. Как ученого меня совершенно не интересует, каким образом все будут выкручиваться до того, как настанет этот день. Мое дело — позаботиться о том, чтобы необходимость в выкрутасах отпала раз и навсегда.

Быть специалистом по переводу и не верить в перевод — ирония судьбы? Парадокс? Я поблагодарил его за откровенность, похвалил его критический, нестандартный подход к научному творчеству и попросил разрешения держать с ним связь по поводу «научной консультативной помощи».

— А что вы скажете по поводу привлечения в упомянутый совет фрау Зальгер?

— Я сразу же хотел бы предупредить, что намерен в дальнейшем обойтись без услуг этой студентки. Она меня… можно сказать, подвела. Просто не появилась после рождественских каникул, исчезла без каких бы то ни было объяснений и извинений. Я справлялся у коллег и преподавателей — фрау Зальгер не видели ни на одном занятии и ни на одной лекции. Я тогда даже подумывал, не позвонить ли в полицию. — Ироническая улыбка впервые исчезла, уступив место выражению озабоченности. Но тут же опять вернулась. — Может, ей просто вдруг все надоело — учеба, университет и институт. Я бы это понял. Возможно, я почувствовал что-то вроде обиды.

— Фрау Зальгер могла бы быть полезна мне в проекте «Молодые переводчики»?

— Хотя она была моей сотрудницей, под налетом мысли бледным она никогда не хирела.[3] Очень энергичная девушка, толковая переводчица с хорошо подвешенным языком — важное качество в этой профессии; кроме того, ее очень любили первокурсники, она была их главным наставником и консультантом. Так что если найдете ее, то, конечно, берите, вы будете ею довольны. Можете передать ей от меня привет.

Мы встали, и он проводил меня до двери. В приемной я попросил секретаршу дать мне адрес фрау Зальгер. Она написала мне его на бумажке: 6900 Гейдельберг, Хойсерштрассе, 5.

3

Катастрофическое мышление

В 1942 году я молодым прокурором приехал вместе со своей женой Кларой в Гейдельберг и снял квартиру на привокзальной улице Банхофштрассе. Тогда это было далеко не самое лучшее место для проживания, но мне нравился вид на вокзал, прибывающие и отправляющиеся поезда, локомотивы в клубах пара, свистки и глухой стук колес маневрирующих составов по ночам. Сегодня Банхофштрассе проходит уже не вдоль вокзала, а вдоль новых административных зданий и судебных палат, отмеченных печатью серой функциональности. Если правосудие выглядит так же, как архитектура, в которой оно вершится, то я не завидую жителям Гейдельберга. А вот если оно такое же румяное, как булочки, хлеб и пироги, которые представители судебных властей покупают рядом, за углом, за местную юстицию можно не беспокоиться. Хойсерштрассе упирается в Банхофштрассе. Свернув на нее, я сразу же за углом вижу некогда маленькую булочную, в которой мы с Кларой лет сорок назад покупали черный хлеб и дешевые булочки, превратившуюся теперь в солидную кондитерскую.

Рядом с ней, перед дверью дома номер пять, я надел очки. Возле верхней кнопки звонка как ни в чем не бывало значилась ее фамилия. Я позвонил, дверь со щелчком приоткрылась, и я стал подниматься по мрачной, старой лестнице. В свои шестьдесят девять я уже не могу заставить ноги двигаться быстрей. На третьем этаже мне пришлось передохнуть.

— Слушаю вас! — нетерпеливо окликнули меня сверху то ли высоким мужским, то ли низким женским голосом.

— Иду, иду.

Последний марш лестницы вел в мансарду. В дверях стоял молодой человек лет тридцати в черных вельветовых брюках и черном свитере. Его черные волосы были гладко зачесаны назад. За его спиной я видел мансардные окна в потолке и наклонные стены. Он спокойно разглядывал меня.

— Мне нужна фрау Леонора Зальгер. Она дома?

— Нет.

— А когда она вернется?

— Не знаю.

— Но это ее квартира?

— Да.

Похоже, я все-таки отстал от жизни. Я не понимаю этих молодых людей. Что это — новый вид неразговорчивости? Или духовности? Или это коммуникативная анорексия? Я сделал еще одну попытку:

— Моя фамилия Зельб. У меня маленькое бюро переводов в Мангейме, и мне порекомендовали фрау Зальгер как человека, который может выручить, когда мы не справляемся своими силами. Ее услуги мне сейчас пришлись бы как нельзя кстати. Вы не могли бы мне помочь связаться с ней? И может, вы позволите мне присесть на минутку? Я запыхался, у меня ноги подкашиваются от усталости, и шею уже свело, оттого что мне приходится говорить с вами, задрав голову.

Площадки в конце лестницы не было, молодой человек стоял на верхней ступеньке, а я на пять ступенек ниже.

— Прошу.

Он посторонился и жестом пригласил меня в комнату, обстановка которой состояла из нескольких книжных полок, стола — вернее, столешницы, положенной на два чурбака, — и стула. Я сел. Он прислонился спиной к стене. Стол был завален книгами и бумагами; я прочел несколько французских имен, которые мне ничего не говорили. Я ждал, но он не торопился начинать беседу.

— Вы француз?

— Нет.

— У нас в детстве была такая игра. Один задумывает слово, а другие с помощью наводящих вопросов отгадывают его. Причем он может отвечать только «да» или «нет». Выигрывает тот, кто первым угадает слово. В компании это бывает довольно весело, а вдвоем — неинтересно. Может, вы все-таки попробуете отвечать целыми предложениями?

Он встрепенулся — так, словно он спал, а я его разбудил.

— Целыми предложениями? Я сижу над своей работой уже два года, а последние полгода — пишу. Я пишу «целыми предложениями», а получается все хуже и хуже. Может, вы думаете…

— Вы давно здесь живете?

Он был явно разочарован таким пошлым вопросом. Но зато я узнал, что он снимал эту квартиру еще до Лео, потом передал ее ей, что хозяйка живет этажом ниже, что она, не дождавшись от Лео с января ни известий, ни платы за жилье, в тревоге позвонила ему и он с тех пор временно поселился здесь, потому что в своей шумной студенческой общине не мог спокойно работать.

— Кроме того, когда она объявится, у нее будет жилье.

— А где она?

— Я не знаю. Ей уже не десять лет.

— И о ней никто не спрашивал?

Он провел ладонью по волосам, как будто хотел еще тщательней их пригладить, и не сразу ответил.

— Вы имеете в виду по поводу работы? Насчет переводов? Нет, никто не спрашивал.

— А как вы думаете — фрау Зальгер справилась бы с техническим переводом на небольшой конференции из двенадцати участников? С немецкого на английский и с английского на немецкий? Она для этого достаточно подготовлена?

Но он не дал втянуть себя в беседу о Лео.

— Ну вот видите, к чему приводят «целые предложения»? Я объяснил вам «целыми предложениями», что ее нет, а вы спрашиваете, по плечу ли ей такая работа… Я ее уже сто лет не видел, она снялась и — фррр-фррр! — улетела! — Он помахал руками, как крыльями. — Вам понятно? Я передам ей, что вы приходили. Если увижу…

Я оставил ему свою визитную карточку. Не служебную, а частную. Я узнал, что он пишет диссертацию по философии на тему «Катастрофическое мышление». И что он познакомился с Лео в студенческом общежитии. Лео давала ему уроки французского. Когда я уже стоял в дверях, он еще раз предостерег меня от «целых предложений».

— Только не говорите, что в вашем возрасте этого уже не понять.

4

Как трогательно — старенький дядюшка соскучился по племяннице!

Вернувшись в контору, я позвонил Зальгеру. Автоответчик записал мою просьбу перезвонить мне. Я хотел спросить Зальгера, в каком студенческом общежитии жила Лео. Чтобы найти там ее друзей и поспрашивать, куда она могла подеваться. Это, конечно, не горячий след, но выбирать мне было не из чего.

Он позвонил вечером, когда я по пути домой из ресторана «Розенгартен» еще раз заглянул в контору. В «Розенгартен» я пришел слишком рано: в полупустом зале было еще довольно неуютно. Джованни, который обычно меня обслуживал, уехал в отпуск в Италию, а спагетти с горгонцолой оказались слишком жирными. Моя подруга Бригита, конечно, накормила бы меня лучше. Но в последние выходные она выразила надежду, что, может быть, я все-таки войду во вкус и научусь радоваться ее нежной заботе обо мне.

— Ты будешь моим милым, старым котиком.

Я не хотел быть старым котиком.

На этот раз Зальгер был сама вежливость. Он очень благодарен мне за мои самоотверженные поиски Лео. Его жена тоже благодарна мне за мои самоотверженные поиски Лео. Устроит ли меня, если он пришлет еще часть гонорара на следующей неделе? Он просит меня немедленно сообщить ему, как только я найду Лео. Его жена просит меня…

— Господин Зальгер, какой адрес был у Лео до того, как она перебралась на Хойсерштрассе?

— Простите, не понял?..

— Где жила Лео до того, как она переехала на Хойсерштрассе?

— Боюсь, что я так сразу не припомню.

— Пожалуйста, выясните или спросите вашу жену. Мне нужен ее прежний адрес. Это было студенческое общежитие.

— Совершенно верно, студенческое общежитие… — Зальгер умолк. — Либихштрассе?.. Эйхендорфвег?.. Шнепфенгеванн?… Не могу вспомнить, господин Зельб. Лезут в голову всякие названия, но какая именно улица… Я поговорю с женой и посмотрю в старой адресной книге, если она сохранилась. Я позвоню. Давайте сделаем так: если вы завтра утром не обнаружите моего сообщения на вашем автоответчике, значит, мы ничем не можем отсюда помочь. Договорились? Тогда позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Зальгер по-прежнему не вызывал у меня симпатии. Лео, прислонившись ко льву, смотрела на меня — красивая, умная, с застывшей в глазах решимостью, которую, как мне казалось, я понимал, и с вопросом или упрямством, которые я не мог истолковать. Иметь такую дочь и не знать ее адреса — стыдитесь, господин Зальгер!

Не знаю, почему у нас с Кларой не было детей. Я никогда не слышал от нее, чтобы она обращалась по этому поводу к женскому врачу, и она никогда не посылала меня к мужскому. Мы никогда не были особенно счастливы друг с другом, но между несчастливым браком и бездетностью, как и между счастливым браком и многодетностью, нет однозначной связи. Я предпочел бы быть вдовцом и иметь дочь, но это крамольная мысль, и я признаюсь себе в ней лишь с тех пор, как стал стариком и уже ничего от себя не скрываю.

Я просидел за телефоном до обеда и нашел-таки студенческое общежитие Лео. На улице Клаузенпфад, недалеко от бассейна и зоопарка. Она жила в комнате 408, и вскоре, пройдя по затоптанным лестницам и коридорам, я обратился к троим студентам, которые пили чай на общей кухне на пятом этаже:

— Извините, я ищу Леонору Зальгер.

— Здесь нет никакой Леоноры, — через плечо ответил парень, сидевший ко мне спиной.

— Я ее дядя. Я здесь проездом, и мне дали этот адрес… Вы не могли бы…

— Ах, как трогательно! Старенький дядюшка соскучился по своей племяннице. Смотри, Андрея!

Андрея обернулась, студент, ответивший мне, тоже, и все трое принялись с любопытством разглядывать меня. Мой друг Филипп, будучи хирургом, часто имеет дело со студентами-медиками, которые проходят практику в мангеймских лечебных заведениях, и не раз рассказывал мне о том, как прекрасно воспитаны сегодняшние студенты. Сын моей старой подруги Бабс, студент-юрист, вежлив и светски приветлив. Его подружка, изящная молодая теологиня, которую я, как требуют феминистки, назвал «фрау», поправила меня, сообщив, что она «фройляйн». А эти трое, наверное, были социологи. Я сел на четвертый стул.

— А с какого времени она здесь больше не живет?

— Я ничего не знаю ни о какой…

— Это было еще до тебя, — перебила его Андрея. — Лео переехала отсюда год назад. Кажется, куда-то в западную часть города. — Она повернулась ко мне. — У меня нет нового адреса Лео. Но он, по идее, должен быть в канцелярии. Я как раз туда собираюсь. Хотите, пойдем вместе?

Она шла по лестнице впереди меня. Ее конский хвост подпрыгивал в такт шагам, широкая юбка развевалась. Она была плотной, но миловидной девушкой. Канцелярия оказалась закрытой, было уже около четырех. Мы в нерешительности постояли перед запертой дверью.

— А у вас не найдется фотографии Лео?

Я рассказал ей, что у отца Лео, моего шурина, скоро день рождения. Праздник состоится на Драхенфельсе,[4] приедут и родственники из Дрездена.

— Мне нужно было повидать Лео главным образом потому, что я готовлю фотоальбом со всеми родственниками и друзьями.

Она повела меня в свою комнату. Мы сели на тахту, и она вывалила из картонной обувной коробки, набитой фотографиями, целую студенческую жизнь с карнавалами и вечеринками по случаю сдачи экзаменов, поездками, походами и экскурсиями, демонстрациями, воскресными занятиями кружков и фотографиями друга, охотно позирующего на своем мотоцикле.

— Вот, это она на свадьбе. — Она протянула мне одну из фотографий.

Лео в темно-синей юбке и розоватой блузке сидит в кресле; в правой руке сигарета, левая задумчивым жестом поднесена к щеке; выражение лица сосредоточенное, как будто она внимательно кого-то слушает или за чем-то наблюдает. В облике уже ничего не осталось от девочки — это уже молодая, готовая постоять за себя женщина, в глазах которой читается напряжение.

— Здесь она выходит из бюро регистрации, она была свидетельницей. А здесь мы все идем к Неккару — свадьбу отмечали на речном пароходе.

Метр семьдесят, подумал я, стройная, но не худая; прямая осанка.

— А это где?

Лео выходит из дверей, в джинсах и темном свитере, с сумкой через плечо и пальто на руке. Под глазами у нее круги. Правый прищурен, левая бровь приподнята. Волосы растрепаны, губы сердито сжаты. Мне были знакомы и дверь, и само здание. Но откуда?

— Это было после июньской демонстрации. Ее тогда забрали и поставили на учет в полиции.

Я не мог вспомнить никакой июньской демонстрации. Но зато я узнал здание — это было Гейдельбергское управление полиции.

— Я могу взять обе фотографии?

— И эту тоже?.. — Андрея покачала головой. — Вы же собираетесь порадовать ее отца, а не натравливать его на нее. Зачем же показывать ему эти страсти? Вот эта будет в самый раз. — Она дала мне Лео в кресле, а остальные снимки сунула обратно в коробку. — Если вы не спешите, то можете заглянуть в драгстор[5] — Лео торчала там одно время почти каждый вечер, я видела ее там зимой.

Я расспросил ее, как туда добраться, и поблагодарил за помощь. Найдя драгстор в переулке Кеттенгассе, я сразу же узнал это заведение: здесь однажды пил кофе и играл в шахматы один тип, за которым я следил. Его уже нет в живых.

Я заказал коктейль «Aviateur», но в баре не оказалось грейпфрутового сока и шампанского, и мне пришлось пить просто кампари. Перекинувшись несколькими словами со скучающим за стойкой барменом, я показал ему фотографию Лео.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Смотри-ка — Лео. Неплохой снимок. А зачем она вам понадобилась? Клаус! Иди-ка сюда.

Он махнул рукой коренастому рыжеволосому малому в очках без оправы с умными, внимательными глазами. Такими я себе представляю пьющих ирландских интеллектуалов. Они с барменом о чем-то вполголоса заговорили, но тут же умолкли, заметив интерес в моих глазах. Я отвернулся, но навострил уши. Мне стало ясно, что я был не первым, кто ею здесь интересовался. Кто-то побывал здесь в феврале.

— А что вам от нее надо? — спросил Клаус.

Я рассказал о своем неудачном визите в студенческое общежитие на улице Клаузенпфад и о том, как Андрея послала меня сюда. Они мне явно не поверили. Сказали, что с января не видели Лео. И это было все, что мне удалось узнать. Я выпил второй кампари, заплатил, вышел из бара и снаружи заглянул в окно. Они все это время не спускали с меня глаз.

5

С Турбо на коленях

В качестве следующего розыскного мероприятия я проверил все больницы. Правда, врачи извещают родных о пациентах, которые не могут говорить. Кроме того, они сообщают полиции о пациентах, личность которых не удалось установить. Но если пациент не желает, чтобы его родных и близких извещали о его болезни, персонал редко идет против воли больного. Случается, что пропавший без вести человек лежит в больнице в нескольких кварталах от своего дома. И ему все равно, что родные уже выплакали все глаза. А может, только это ему и нужно.

Все это не вязалось с тем впечатлением, которое у меня успело сложиться о Лео. И даже если бы ее отношения с родителями были еще хуже, чем намекал господин Зальгер, — зачем профессору Ляйдеру и исследователю катастрофического мышления могло понадобиться скрывать факт ее пребывания в больнице? Но, как говорится, чем черт не шутит. И потому я прочесал все, что мог, — гейдельбергские университетские клиники, городские больницы в Мангейме, окружные больницы и хосписы католической церкви. Тут я не рисковал потревожить «окружение» Лео. Мне не надо было играть никаких ролей, я мог быть самим собой, частным детективом Зельбом, которому обеспокоенный отец поручил поиски пропавшей дочери. Я не стал полагаться на телефон. По телефону можно с большой долей достоверности выяснить, находится ли нужный тебе человек в данной больнице. Но если ты к тому же хочешь узнать, не был ли он их пациентом пару недель или месяцев назад, лучше непосредственный контакт. Чем я и занимался следующие два дня. Никаких следов.

Наступили выходные. Апрельский дождь, моросивший несколько дней подряд, кончился, а во время моей воскресной прогулки по Луизен-парку даже светило солнце. Я захватил с собой кулек с черствым хлебом и кормил уток. У меня с собой был и номер «Зюддойче цайтунг», и я хотел уже устроиться в одном из шезлонгов и почитать. Но апрельское солнце грело еще слишком слабо. Или мои кости прогревались не так быстро, как раньше. Во всяком случае, я был рад, когда дома мой кот Турбо свернулся калачиком у меня на коленях и блаженно замурлыкал, сжимая и разжимая от избытка чувств свои маленькие кулачки.

Я уже знал, где жила, училась и бывала Лео, знал, что она не лежит и не лежала ни в одной из больниц Гейдельберга и его окрестностей. С января она исчезла, в феврале кто-то ею интересовался. В июле прошлого года она была задержана полицией и поставлена на учет. Профессор отозвался о ней положительно, все знакомые, с которыми мне довелось общаться, не сказали ничего отрицательного. С родителями почти не общалась. Курила. Еще я знал, где можно найти ее друзей и знакомых, коллег и преподавателей. Я мог навести справки о ней в Институте переводчиков, драгсторе и поспрашивать в соседних магазинах. Но я не мог не потревожить при этом «окружение». Значит, я вынужден был поставить Зальгера перед выбором — либо он соглашается рискнуть, либо отказывается от моих услуг. Это был второй пункт моей программы действий на понедельник.

К выполнению первого — психиатрическая больница в одном из предместий Гейдельберга — следовало приступить еще на прошлой неделе. Я не забыл про этот пункт. Я сознательно отлынивал от его реализации. Там полтора года пролежал Эберхард, я часто его навещал и каждый раз потом долго не мог прийти в себя. Эберхард — мой друг. Тихий человек. Живет на доходы от своего скромного капитала. Он шахматист, гроссмейстер, и в 1965 году вернулся с турнира в Дубровнике совершенно свихнувшимся. Мы с Филиппом подыскивали ему приходящую прислугу, но никто у него долго не выдерживал. В конце концов он оказался в клинике. Пациенты там жили в больших, битком набитых палатах, спали на двухэтажных кроватях; у них не было даже собственных шкафчиков или тумбочек, которые, правда, были им ни к чему, потому что они при поступлении сдавали все личные вещи, включая часы и обручальные кольца. Тяжелее всего на меня действовал сладковатый запах пищи, моющих и дезинфицирующих средств, мочи, пота и страха. Как Эберхард умудрился выздороветь в таких условиях, для меня до сих пор остается загадкой. Но он выкарабкался и даже опять взялся за шахматы, вопреки советам врача, знавшего «Шахматную новеллу» Стефана Цвейга. Время от времени мы с ним играем. Он всегда выигрывает. Иногда из дружеских побуждений он делает вид, что это стоило ему больших усилий.

6

А вы как думали?

Психиатрическая больница расположена в отрогах гор. Спешить мне было некуда, и я поехал не по автостраде, а через деревни. Была хорошая погода, утро выдалось солнечное, все вдруг зазеленело и расцвело, слившись в один сверкающий калейдоскоп. Я открыл верх и сунул в магнитолу кассету с «Волшебной флейтой». Не жизнь, а праздник!

Центральная часть огромной больницы, старинное здание в форме буквы «П», построенное в конце прошлого века, служило первоначально казармой баденского полка велосипедистов. Во время Первой мировой войны в нем располагался военный госпиталь, после войны — богадельня, а с конца двадцатых годов — дом инвалидов и престарелых. Вторая мировая война превратила букву «П» в букву «Г». Третья стена исчезла, огромный двор слился с холмистой местностью, на которой за послевоенные годы выросло множество новых служебных построек. Я припарковался, закрыл верх машины и выключил музыку. Вход с колоннами по сторонам был, как и все здание, закрыт строительными лесами. Вокруг оконных проемов краснели свежие кирпичи. По-видимому, только что заменили старые окна на стеклопакеты. Теперь маляры красили стены в нежно-желтый цвет. Один из них насвистывал арию Царицы ночи.

Я пошел по дорожке, посыпанной галькой, ко входу. Привратник направил меня в канцелярию — второй этаж, налево. Наверх вели широкие стершиеся ступени из песчаника. Рядом с комнатой 107 висела табличка: «Канцелярия. Приемное отделение». Я постучал и вошел.

Делопроизводительнице имя Леоноры Зальгер ничего не говорило. Ответив мне, она опять занялась медицинскими картами. На некоторых я заметил маленькие фотографии, прикрепленные скрепками, и это навело меня на мысль показать ей фотографию Лео. Она взяла ее в руку, долго рассматривала, потом, попросив меня подождать, заперла шкаф и вышла. Я посмотрел в окно. В парке цвели магнолии и форзиции, на газонах косили траву. По дорожкам прогуливались пациенты в обычной одежде. Кое-кто сидел на выкрашенных в белый цвет скамейках. Как тут все изменилось! Когда здесь лежал Эберхард, вокруг деревьев была голая, утоптанная земля. Тогда пациентов тоже выпускали на прогулку, но они были одеты в серые больничные халаты, и все происходило, как в тюрьме, — прогулка начиналась в определенное время, продолжалась двадцать минут, и ходить можно было только по кругу, гуськом.

Делопроизводительница вернулась не одна.

— Доктор Вендт, — представился врач. — Кто вы и кем вы ей приходитесь? — Он враждебно смотрел на меня, держа в руке фотографию Лео.

Я протянул ему визитную карточку и рассказал о своей миссии.

— Сожалею, господин Зельб, но мы не даем посторонним лицам справок о наших пациентах.

— Значит, она…

— Простите, больше никаких комментариев. Как вы сказали, кто поручил вам поиски?

Письмо Зальгера лежало у меня в кармане. Я достал его и протянул Вендту. Он читал, наморщив лоб, и, дочитав до конца, долго не поднимал головы. Наконец, словно очнувшись, сказал:

— Пойдемте со мной.

Мы пошли по коридору. Он открыл одну из дверей и пригласил меня в кабинет. Окна в нем тоже выходили в парк. Здесь строители еще не закончили работу: старые рамы были выставлены, а оконные проемы временно затянуты прозрачной пленкой. Стол и полки покрывал тонкий слой белой пыли.

— Да, фрау Зальгер была нашей пациенткой. Она поступила около трех месяцев назад. Ее привез мужчина… который подобрал ее где-то на дороге… Она ехала автостопом. Что именно произошло во время этой поездки и до нее, мы не знаем. Этот человек сказал, что просто хотел ее подвезти и остановился…

Доктор умолк и задумался. Это был еще молодой человек. Вельветовые брюки, клетчатая рубаха под расстегнутым белым халатом, спортивная осанка. У него был здоровый цвет лица, густые каштановые волосы, искусно подстриженные под живописные космы, и близко посаженные глаза.

Я ждал.

— Господин Вендт…

— В машине она вдруг разрыдалась и уже не могла остановиться. Это продолжалось больше часа, и водитель, не зная, что с ней делать, привез ее к нам. У нас продолжалось то же самое, пока ей не вкололи валиум и она не уснула.

Он опять задумался.

— А потом?

— Ну, потом я начал лечение — а вы как думали?

— Я имею в виду, где Леонора Зальгер сейчас? Почему вы никому не сообщили о случившемся?

Он опять помолчал, не торопясь с ответом.

— Мы… Я ведь только от вас узнал ее настоящую фамилию. Если бы не наша сотрудница из приемного покоя… — Он указал рукой в сторону комнаты 107. — Она пару раз случайно имела с ней дело… Чаще всего она вообще не видит наших пациентов. А тут вы — с этой крохотной фотографией… — Он покачал головой.

— Вы обращались в полицию?

— Полиция…

Он вытащил из кармана мятую пачку «Рот-Хэндле» и предложил мне сигарету. Но я предпочитаю свои и достал «Свит Афтон». Вендт опять покачал головой.

— Нет, от полиции в таких ситуациях толку мало, а в этом случае полицейский допрос сначала вообще был противопоказан. Ну а потом ей стало лучше. Ее здесь никто не держал, она вполне могла бы покинуть больницу, но сама не захотела. К тому же она совершеннолетняя.

— А где она сейчас?

Он не сразу ответил.

— Я… Понимаете… Дело в том, что… Я должен вам… Фрау Зальгер погибла. Она… — Он старательно прятал глаза. — Я точно не знаю, как это произошло. Несчастный случай. Передайте ее отцу мои искренние соболезнования.

— Господин Вендт, я не могу позвонить отцу и просто сказать ему, что его дочь погибла в результате несчастного случая.

— Да, конечно… Видите? — Он показал на окно. — У нас меняют окна. В прошлый вторник она… На четвертом этаже в коридоре огромные окна — от пола и почти до потолка. Она выпала из окна через полиэтилен и разбилась насмерть.

— А если бы я сегодня не пришел — вы что, похоронили бы ее, ни слова не сказав родителям о ее смерти?.. Что за бредовые истории вы мне тут рассказываете, господин Вендт?

— Ну что вы! Конечно, родителям сообщили. Я не знаю, что там конкретно предприняли наши служащие канцелярии, но родители были оповещены — это совершенно точно.

— И каким же образом, позвольте спросить, если вы только от меня узнали ее настоящую фамилию?

Он молча пожал плечами.

— А похороны?

Он смотрел на свои руки, как будто на них было написано, где будет похоронена Лео.

— В канцелярии, по-видимому, ждут решения родителей. — Он встал. — Мне нужно идти. Вы себе не представляете, что у нас творится! Этот несчастный случай, сирены, машины «скорой помощи» — все это, конечно, отражается на состоянии больных. Позвольте я вас провожу до выхода. Нет-нет, — сказал он, когда я собрался проститься с ним перед дверью комнаты номер 107, — здесь уже закрыто. — Он потащил меня дальше. — Должен вам сказать, я очень рад, что вы к нам пришли. Свяжитесь поскорее с отцом. Вы правы: может, в приемном отделении что-нибудь напутали и не сообщили родителям… Всего доброго, господин Зельб.

7

В каждом швабе живет маленький Гегель

Я уехал недалеко. У озера в отработанном карьере перед Санкт-Ильгеном я остановился и вышел из машины. Подойдя к самой воде, я попробовал запустить несколько плоских голышей — так, чтобы они скакали по воде. У меня и в детстве, на озере Ваннзее, это никогда не получалось. И теперь уже вряд ли когда-нибудь получится.

Но это еще не значит, что я позволю какому-то мальчишке в белом халате водить меня за нос. История, которую рассказал Вендт, не выдерживала никакой критики. Где была полиция? Молодая женщина три месяца находится в психиатрической клинике, потом падает из окна четвертого этажа, на котором не были приняты надлежащие меры предосторожности, и никто даже не думает об убийстве по неосторожности (не говоря уже о преднамеренном убийстве) и не вызывает полицию… Допустим, Вендт не говорил, что полиция не приезжала и что не велось никакого расследования. Но он упомянул только «скорую помощь» и ни словом не обмолвился о полицейских машинах. А если бы здесь во вторник побывала полиция, то самое позднее в четверг Зальгер был бы уже в курсе, под какой бы фамилией она у них ни числилась. Для того чтобы установить, что фрау такая-то не существует в природе, а фрау Зальгер пропала без вести, и что фрау такая-то и фрау Зальгер — это одно и то же лицо, полиции много времени не требуется. А если бы в четверг Зальгер уже знал, что случилось, он бы, наверное, сообщил мне о смерти Лео.

Я пообедал в Зандхаузене. Не самое яркое гастрономическое впечатление в моей жизни. Сев после обеда в машину, оставленную на рыночной площади под палящим солнцем, я словно очутился в сауне. Настоящее лето.

В половине третьего я уже опять был в больнице. И тут началось сплошное дежавю. В комнате 107 сидела уже другая делопроизводительница. Она послала за доктором Вендтом, но того нигде не могли отыскать. В конце концов она направила меня в соответствующее отделение, и я пошел по просторным, гулким коридорам. В отделении доктора Вендта тоже не оказалось. Сестра посочувствовала мне, но добавила, что здесь мне находиться не положено. И посоветовала ждать доктора в приемном отделении. Вернувшись в канцелярию, я не без труда пробился в приемную заведующего больницей, профессора доктора Эберляйна и сказал секретарше, что господин профессор непременно согласится меня принять, потому что это лучше, чем объясняться с полицией. Я просто звенел от злости. Секретарша недоуменно посмотрела на меня и ответила, что мне следует сначала обратиться в 107-ю комнату.

Когда я вновь очутился в коридоре, открылась соседняя дверь.

— Господин Зельб? Эберляйн. Я слышал, вы тут всех переполошили?

Ему было под шестьдесят. Это был маленький толстый человечек, волочивший левую ногу и опиравшийся на палку с серебряным набалдашником. Он внимательно изучал меня из-под густых черных бровей, над которыми нависли редкие черные волосы. У него были дряблые обвисшие щеки и мешки под глазами. Он гнусавым голосом на швабском диалекте велел мне следовать за ним, и я пристроился сбоку этого хромого колобка. По пути он отбивал своей палкой синкопы.

— Каждая больница — это живой организм с кровообращением, дыханием, органами пищеварения и выделения, подверженный инфекциям и инфарктам, имеющий свои защитные и целебные функции. — Он рассмеялся. — Интересно, какую инфекцию представляете собой вы?

Мы спустились по лестнице и вышли в парк. Было уже не просто тепло — было душно. Я молчал. Он, медленно преодолевая ступеньку за ступенькой, тоже только сопел.

— Говорите, господин Зельб, говорите! Или вы предпочитаете слушать? Audiatur et altera pars. Следует выслушать и другую сторону. Вы дружите с законом? Вы и сами — представитель закона, не правда ли? — Он опять рассмеялся своим неторопливо-добродушным смехом.

Каменные плиты кончились, под нашими ногами зашуршала галька. Ветер шумел в кронах деревьев. По краю дорожек стояли скамейки, на газоне — стулья. Пациентов в парке было много. Они гуляли небольшими группами или поодиночке, в сопровождении белых халатов или сами по себе. Настоящая идиллия — если отвлечься от дергающейся и подпрыгивающей походки некоторых пациентов, от застывших, пустых взглядов и открытых ртов. Было шумно; возгласы и смех, сливаясь в нечленораздельный, непроницаемый гул, отражались от стен старинной постройки, как в закрытом бассейне. Эберляйн время от времени кивал то направо, то налево.

Я предпринял первую попытку.

— Значит, здесь имеется две стороны, господин Эберляйн? Одна из них — несчастный случай. А другая? Убийство по неосторожности? Или кто-то помог пациентке отправиться на тот свет? Или она сама покончила с собой? Ваши сотрудники пытаются что-то скрыть? Мне бы очень хотелось что-нибудь услышать по этому поводу, но мои вопросы, похоже, никого не интересуют. А тут еще появляетесь вы и рассказываете мне об инфекциях и инфарктах! Что вы хотите мне сказать?

— Понимаю, понимаю. Убийство и грабеж. И разбойное нападение. Как минимум — самоубийство. Вы любите острые сюжеты? У вас буйная фантазия? Здесь много таких, с буйной фантазией. — Он палкой описал в воздухе широкую дугу.

Это уже была наглость. Мне не удалось скрыть свою злость.

— Вы имеете в виду только пациентов или врачей тоже? Однако вы правы, если в историях, которые мне здесь рассказывают, зияют пробелы, я поневоле начинаю фантазировать, чтобы заполнить эти пробелы. История, которую мне рассказал ваш молодой коллега, шита белыми нитками от начала до конца. А что скажет по поводу выпавшей из окна пациентки заведующий?

— Я уже не молод. И даже целая нога не сделала бы меня моложе. И вы… — он дружелюбно смерил меня взглядом, — тоже ведь уже не юноша. Вы были женаты? Нет? Брак — это тоже организм, в котором живут бактерии и вирусы и больные клетки множатся и разрастаются. Не ленись, потрудись, ну-ка дружно навались! Они — как швабы, эти бактерии и вирусы! — Опять неторопливый смех.

Я на секунду задумался о нашем браке с Клархен. Она умерла тринадцать лет назад, а моя печаль о нашем браке — гораздо раньше. Метафора Эберляйна не произвела на меня впечатления.

— И какие же нарывы и язвы имеются в организме вашей психиатрической больницы?

Эберляйн остановился.

— Рад был познакомиться с вами. Приходите, если у вас будут вопросы. Я сегодня что-то расфилософствовался… Что поделаешь — в каждом швабе живет маленький Гегель.[6] Вы человек дела, с ясным умом и трезвым рассудком, но в такую погоду — в вашем возрасте — не следует забывать о давлении.

Он ушел, не сказав «до свидания». В его походке, в напряженных плечах, в этом характерном резком движении, с которым он выбрасывал свою негнущуюся левую ногу вперед, разворачивая ее вокруг ее собственной оси, в твердой постановке палки с серебряным набалдашником на землю не было никаких признаков мягкости, расслабленности. Этот человек был сгусток энергии и силы. Если он хотел смутить меня, то это ему удалось.

8

Давай, давай, Иван!

После первых капель дождя парк опустел. Пациенты разбежались по палатам. В воздухе стоял звонкий щебет встревоженных птиц. Я укрылся под старым навесом для велосипедов, между наклонными ржавыми металлическими рамами, в которые уже давно не ставились велосипеды. В небе сверкало и грохотало, а густой дождь глухо барабанил по гофрированной железной крыше. Я услышал пение дрозда, высунул голову, чтобы посмотреть на него, и тут же спрятал ее, встряхнув мокрыми волосами. Дрозд сидел под гербом полка, вверху, на самом углу бывшей казармы. Первый дрозд этого лета. Потом я увидел две фигуры, медленно приближающиеся сквозь ливень. Санитар в белом халате терпеливо увещевал пациента в чересчур широкой серой робе и легонько подталкивал его в спину. Он завел ему одну руку за спину, как это делают полицейские, — безболезненный, но эффективный прием, обеспечивающий полный контроль над задержанным. Когда они подошли ближе, я смог разобрать слова санитара. Это был набор ничего не значащих, ободряющих слов, а время от времени он поторапливал своего подопечного по-русски: «Давай, давай!» У обоих одежда уже прилипла к телу.

Когда они тоже встали под навес, санитар не отпустил руку пациента. Он кивнул мне в знак приветствия.

— Недавно работаете здесь? В канцелярии? — Он не стал дожидаться ответа. — Они там наверху прохлаждаются, а нам приходится отдуваться за всех. Не в обиду вам будь сказано — я вас не знаю.

Это был здоровенный детина выше меня на голову. Нос картошкой. Пациент дрожал, глядя на стену дождя. Его губы беззвучно шевелились.

— Ваш пациент буйный? — спросил я.

— Потому что я заломил ему руку? Не бойтесь. А что вы там наверху делаете?

Сверкнула молния. Дождь все гудел на крыше, брызги летели с дорожки на ноги. По цементному полу растекались ручейки, пахло прибитой пылью.

— Я здесь не работаю. Я расследую несчастный случай, который произошел в прошлый вторник.

— Так вы из полиции?..

Прямо над нами сухо громыхнуло. Я вздрогнул, и санитар, по-видимому, принял это за кивок, а меня, соответственно, за полицейского.

— А что за несчастный случай?

— В старом здании. Пациентка выпала из окна четвертого этажа и разбилась.

Он недоуменно уставился на меня.

— Чего вы такое говорите? Я не слышал ни о каком несчастном случае в прошлый вторник. А уж если я ничего не слышал, то, значит, ничего и не было. И кто же это, по-вашему, упал из окна?

Я протянул ему фотографию Лео.

— А, эта девчонка! Кто же это вам наплел такую ерунду?

— Доктор Вендт.

Он вернул мне фотографию.

— Ну, тогда считайте, что я вам ничего не говорил. Если доктор Вендт… Если любимчик самого директора… — Он пожал плечами. — Значит, так оно и было. Несчастный случай. Упала из окна в старом здании и разбилась…

Я отложил анализ того, чего он «не говорил», на потом.

— А ваш пациент?

— Да это один из наших русских. Бывает, находит на него иногда. Но ему же тоже надо подышать, а у меня не забалуешь, верно, Иван?

Пациент забеспокоился.

— Анатолий… Анатолий… Анатолий… — выкрикивал он.

Санитар надавил на руку, и крики прекратились.

— Ну тихо, тихо, Иван, ничего они тебе не сделают, ни молния, ни гром… Нехорошо, стыдно бояться грозы, что о нас подумает господин полицейский? — Это был монотонно-певучий речитатив наподобие тех, которыми успокаивают испуганных детей.

Я достал из кармана «Свит Афтон» и угостил санитара. Потом протянул пачку пациенту.

— Анатолий?

Тот вздрогнул, посмотрел на меня, щелкнул каблуками и поклонился. Потом, отвернувшись, достал из пачки сигарету.

— Его что, зовут Анатолий?

— Откуда я знаю! От них же ничего не добьешься.

— От кого — «от них»?

— О, у нас их тут всяких хватает. Остались с войны. Кого угнали на работу в рейх, кто добровольцем помогал вермахту, а кто воевал против своих с каким-то русским генералом. Потом еще эти, из концлагеря, которые сами сидели или охраняли других. А когда они психи — они уже все одинаковые.

Дождь немного ослаб. Мимо нас пробежал, прыгая через лужи, молодой санитар в развевающемся халате.

— Давай быстрее! — крикнул он. — Смена кончается!

— Ну ладно, пора. — Здоровяк бросил сигарету на землю, и она, зашипев, погасла. — Вперед, Иван, — обед, есть.

Пациент тоже бросил сигарету, затоптал ее и тщательно зарыл носком в гальку. Потом опять щелкнул каблуками и поклонился. Они медленно двинулись дальше, к одной из новых построек на другом конце парка. Я смотрел им вслед. Гром громыхал уже где-то далеко, а дождь шумел ровно и монотонно. В дверях показывались и вновь исчезали люди, время от времени по парку торопливо проходил под зонтом врач или санитар. Дрозд все еще пел.

Я вспомнил письменное указание генерального прокурора, лежавшее на моем рабочем столе в городской прокуратуре Гейдельберга в 1943 или 1945 году, — за плохую работу отправлять русских и поляков, привезенных в Германию, на принудительные работы в концентрационный лагерь. Скольких я туда отправил? Я застывшим взглядом смотрел на серую стену дождя. Меня знобило. Воздух после грозы был прозрачным и свежим. Через какое-то время я заметил, что шум дождя перешел в стук отдельных капель, падавших с деревьев. Дождь кончился. На западе в серой пелене туч показался просвет, и капли засверкали на солнце.

Я вернулся к главному зданию, прошел через вестибюль на другую сторону, миновал ворота и вышел на улицу. Было пять часов — пересменка. Из ворот повалили сотрудники. Я ждал, высматривая Вендта, но он так и не появился. Одним из последних вышел санитар, с которым мы стояли под навесом. Я сказал, что могу его подвезти. По дороге в Кирххайм он еще раз заверил меня в том, что ничего мне не говорил.

9

Задним числом

Задним числом я испугался известия о смерти Лео. Задним числом испытал облегчение оттого, что это была неправда. Если санитар ничего не знал, значит, ничего не было. В этом я не сомневался. Эберляйн тоже реагировал бы иначе, если бы этот «несчастный случай» действительно произошел. Может, он просто хотел меня спровоцировать и выведать, что мне известно о Лео? Во всяком случае, он от меня узнал больше, чем я от него. То, что и этот факт дошел до моего сознания задним числом, меня разозлило.

Вернувшись домой, я позвонил Филиппу. Мир тесен — может, Филипп как хирург городской больницы что-нибудь знал о психиатрической клинике и ее врачах. У него как раз начинался вечерний обход, и он пообещал перезвонить. Но через час раздался звонок в дверь, и Филипп собственной персоной вошел в квартиру.

— Я подумал, лучше я загляну к тебе. Мы так редко видимся.

Мы устроились в гостиной, которая одновременно служила мне кабинетом, на угловом кожаном диване, перед открытой дверью на балкон. Я откупорил бутылку вина и рассказал Филиппу о своих приключениях в психиатрической больнице.

— Я совсем запутался. Вендт со своим глупым враньем, этот мракобес Эберляйн и намеки санитара насчет директорского любимчика — ты в этом что-нибудь понимаешь?

Филипп залпом выпил бокал моего роскошного эльзасского рислинга и протянул его мне, требуя добавки.

— В пятницу у нас в яхт-клубе Праздник весны. Я возьму тебя с собой, и ты сможешь спокойно поговорить с Эберляйном.

— У Эберляйна есть яхта?

— «Психея». «Хальберг-Расси 352», ходовые качества под парусами — как у четырехтонника, шикарная посудина. — Бокал Филиппа уже опять был пуст. — Ты называешь Эберляйна мракобесом — я знаю только, что это энергичный, властный руководитель. Больница была в плачевном состоянии, когда его назначили заведующим, а теперь ее не узнать. В своем деле он считается традиционалистом, но я не думаю, чтобы какой-нибудь реформатор на его месте все делал бы иначе и лучше, чем он. То, что он прикрывает Вендта, как-то не вписывается в общую картину. Конечно, он, скорее всего, по-разному оценивает своих врачей. Вполне возможно, что Вендт нравится ему больше других. Но если бы этот Вендт, о котором я пока ничего не слышал, действительно так вляпался, как ты говоришь, — то я бы не хотел оказаться в его шкуре.

— А как тебе в своей собственной шкуре?

Филипп, уже успев оприходовать и третий бокал, теперь задумчиво вертел в руке бокал и выглядел далеко не самым счастливым человеком на свете.

— Фюрузан переехала ко мне…

— Просто так взяла и переехала?

Он кисло улыбнулся.

— Как в рекламном ролике банка ипотечного кредитования. Звонок в дверь — и на пороге стоит она, со своими пожитками, в сопровождении какого-то типа. Транспортного агента, который приволок ее вещи в мою квартиру.

Эта новость произвела на меня глубокое впечатление. Сколько я знаю Филиппа, он постоянно клеит каких-то женщин, тащит их в ресторан, а потом в постель, и на этом все кончается. Как он сам любит повторять, с медицинскими сестрами — так же как с медицинскими учреждениями: либо ты быстро выписываешься, либо превращаешься в «безнадежный случай». Так что в отношениях с медсестрами он проявляет особую бдительность. Не в последнюю очередь еще и в связи с заботой о моральном климате в трудовом коллективе. И вдруг Фюрузан, гордая, пышная медсестра-турчанка одним победоносным броском сметает всю его оборону.

— Когда это было?

— Две недели назад. Мне надо было закрыть у нее перед носом дверь. Закрыть и запереться на ключ. С ее стороны это был запрещенный прием. Но я как-то… прошляпил момент.

Турбо спустился с крыши на балкон и вошел в комнату. Филипп протянул к нему руку и поманил: «Кс-кс». Но кот гордо прошествовал мимо.

— Вот видишь, он чует кастрата и с презрением отворачивается.

Я тоже кое-что чуял. Филипп пришел не потому, что мы редко видимся. Когда я принес из кухни вторую бутылку, он раскололся.

— Спасибо, мне один глоток, я сейчас уже пойду. А если Фюрузан позвонит и спросит про меня… Я не знаю, может, она и не позвонит, но если позвонит… Ты не мог бы… не в службу, а в дружбу… Ты же как детектив должен знать, как действовать в таких ситуациях. Ты можешь ей, например, сказать, что у меня проблемы с машиной, что я поехал к механику, которого ты хорошо знаешь и который может только сегодня… И я сижу и жду, пока он не разберется с машиной, а у него в мастерской нет телефона. Понимаешь?

— Ну и кто она такая?

Он, как бы извиняясь, пожал плечами и поднял руки.

— Ты ее не знаешь. Она из Франкенталя, учится на медсестру. Но фигура, скажу я тебе!.. Груди — как зрелые плоды манго, а зад — как… как…

— Тыквы?

— Точно. Тыквы. Или нет, дыни — не желтые, а зеленые, с красной мякотью… А может… — Но он так и не нашел подходящего сравнения.

— Если хочешь, можешь сказать Фюрузан, что мы с тобой решили где-нибудь выпить. Я сегодня вечером уже не буду подходить к телефону.

Он ушел, а я сидел и смотрел в сумерки, размышляя то о деле, которое расследовал, то о Филиппе. Фюрузан не позвонила. В десять часов пришла Бригита. Меня вдруг разобрало любопытство — прежде чем она успела надеть ночную сорочку, я окинул быстрым внимательным взглядом ее прелести. Тыквы? Нет. И не дыни — не желтые и не зеленые. Бельгийские помидоры.

10

Скотт на Южном полюсе

Комиссар полиции Нэгельсбах всегда отличался неизменной сдержанностью и вежливостью. Таким он был во время войны, когда мы познакомились в гейдельбергской прокуратуре, и не изменился в общении со мной, после того как мы стали друзьями. Мы оба давно уже вышли из того возраста, когда дружба живет сердечными излияниями.

Придя на следующее утро к нему в Главное управление полиции Гейдельберга, я заметил, что с ним что-то происходит. Он не встал из-за стола и взял мою протянутую руку, когда я уже собрался опустить ее.

— Садитесь. — Он указал на стул, стоявший рядом со шкафом, в нескольких метрах от стола.

Когда я подвинул стул к столу, он наморщил лоб, как будто я нарушил какую-то незримую границу.

Я был краток:

— Дело, которым я сейчас занимаюсь, привело меня в местную психиатрическую больницу. И там мне кое-что показалось более чем странным. Скажите, полиция там недавно работала?

— Я не имею права посвящать вас в детали нашей работы. Это было бы нарушением инструкций.

Раньше мы мало заботились об инструкциях, мы просто облегчали друг другу работу и жизнь. Он знает, что я никогда не злоупотребляю информацией, которую он мне доверяет, а я спокоен за информацию, которую он получает от меня.

— Какая муха вас укусила?

— Никакая муха меня не укусила. — Он враждебно смотрел на меня сквозь маленькие круглые стекла очков.

Я уже готов был вспылить, но вовремя заметил, что его глаза выражают не враждебность, а отчаяние. Он опустил взгляд на лежавшую перед ним газету. Я встал и подошел к нему.

«Копии памятников Италии, вырезанные из пробки» — в статье говорилось о выставке в Касселе, на которой были представлены точные копии античных построек, от Пантеона до Колизея, вырезанные из пробки итальянцем Антонио Чичи с 1777 по 1782 год в Риме.

— Прочтите конец!

Я быстро пробежал глазами статью. В конце приводились слова лейпцигского антиквара, который в 1786 году пришел к выводу, что нет лучшего материала для достоверного и эффектного воспроизведения архитектурных памятников, чем пробка. Я и в самом деле при наличии соответствующего фона принял бы модель Колизея на газетной фотографии за оригинал.

— Я чувствую себя, как Скотт, который обнаружил на Южном полюсе палатку Амундсена. Рени предлагает съездить в субботу или воскресенье в Кассель. Мол, я сам смогу убедиться, что это совершенно разные вещи, которые нельзя сравнивать. Не знаю…

Я тоже не знал. В пятнадцать лет Нэгельсбах начал делать модели известнейших архитектурных памятников из спичек. Время от времени он для разнообразия переключался на другие объекты — «Руки молящегося» Дюрера, золотой шлем рембрандтовского «Мужчины в золотом шлеме». Но главным творческим замыслом всей жизни, главным проектом после выхода на пенсию он определил для себя воспроизведение Ватикана.

Я знаю и ценю работы Нэгельсбаха, но иллюзии реальности, сопоставимой с пробковыми моделями, они действительно не дают. Что я мог ему сказать? Что искусство — это не копирование, а самостоятельное творчество? Что в жизни важна не цель, а путь? Что художественная литература проявила интерес как раз не к Амундсену, а к Скотту?

— Над чем вы сейчас работаете?

— В том-то и дело, что над Пантеоном. Уже месяц. Почему я выбрал именно его, а не Бруклинский мост? — Плечи его горестно повисли.

Я подождал немного, потом спросил:

— Я могу завтра заглянуть еще раз?

— Вы сказали, психиатрическая больница? Я позвоню вам, если что-нибудь узнаю.

С чувством глубокого сожаления о бесполезно потраченном времени я поехал обратно в Мангейм. Мой «кадет» тихо урчал, скользя по гладкому асфальту. Время от времени шины гудели, попадая на желтые нашлепки, обозначающие изменение направления движения по полосам на ремонтируемых участках дороги. Оказывается, в старости провалы и неудачи переносить ничуть не легче, чем в молодости. Правда, ты получаешь по голове не в первый раз, но зато вполне возможно, что в последний.

В конторе мой автоответчик выдал мне монолог Зальгера, произнесенный сдавленным голосом. Он с нетерпением ждет известий. Просит меня держать его в курсе моих дел. Он отправил мне очередную часть моего гонорара. Его жена тоже с нетерпением ждет известий. Он не хочет меня торопить. На самом деле он именно торопил меня, пока мой автоответчик не оборвал его на полуслове.

11

Картины для выставки

Ждать известий от Нэгельсбаха пришлось недолго. Он поинтересовался у коллег — сообщать особенно было нечего.

— Я могу в двух словах передать все, что удалось выяснить.

Но я выразил желание увидеть его лично.

— Сегодня вечером? Нет, сегодня не могу. Завтра с утра я у себя в кабинете.

Это была поездка, которую я не забуду до конца своих дней. Потому что этот конец чуть не наступил раньше времени. На ремонтируемом участке автострады в Фридрихсфельде, где между полосами движения не было ни разделительных линий, ни временных ограждений, какой-то мебельный фургон вдруг занесло, и он вылетел мне навстречу. Меня как будто парализовало. Фургон несло через мою полосу в сторону обочины, мой «кадет» летел на него, словно шел на таран; фургон быстро увеличивался в размерах, грозно надвигаясь на меня, как скала. Я не затормозил и не попытался уйти влево. Я впал в ступор.

Все произошло в считаные доли секунды. Фургон с грохотом перевернулся, послышались яростные сигналы и визг тормозов. Какая-то машина, выскочившая из своего ряда, со скрежетом продрала бок другой, которая резко затормозила. Я остановился сбоку, на технической полосе, вылез из машины и не мог сделать и шага. Потом меня начала бить дрожь. Мне пришлось напрячь мышцы и крепко стиснуть зубы. Я стоял и смотрел, как перед местом аварии растет длинный хвост машин, как водитель фургона вылезает из кабины, как толпа любопытных прилипла к раскрывшейся задней двери фургона, как приехала полицейская машина, потом «скорая помощь», которая сразу же и уехала.

Ко мне подошел мужчина, водитель машины, остановившейся сразу за мной.

— Может, вам вызвать врача?

Я покачал головой. Он взял меня за плечи, встряхнул, насильно усадил у ограждения и закурил сигарету.

— Хотите сигарету?

Моего сознания в этот момент хватило только на то, чтобы вспомнить, что в месяцы, в названии которых имеется звук «р», сидеть на голой земле не рекомендуется. Я хотел встать, я боялся за свой мочевой пузырь и простату, но мужчина удержал меня.

После выкуренной сигареты мне стало легче. Мужчина что-то безостановочно говорил. Его слова влетали мне в одно ухо и вылетали в другое. Когда он ушел, я даже не мог вспомнить, как он выглядел. Но на вопросы полицейского я уже отвечал вполне осознанно, и дрожь прекратилась.

Движение постепенно восстановилось, машины осторожно объезжали опрокинутый грузовик. Из раскрывшейся задней двери фургона вывалилась на дорогу часть груза — картины для выставки в Мангейме. Ими должен был заняться научный сотрудник мангеймского выставочного зала. Я продолжил свой путь в Гейдельберг по опустевшей автостраде.

Приготовленную для меня информацию Нэгельсбах взял из одного дела, которое вел его коллега; тот сейчас был в отпуске, в санатории.

— Сведения очень скудные. Он, похоже, давно уже чувствовал себя неважно. Во всяком случае, установлено, что в последние годы в этой психиатрической больнице время от времени бывали проблемы.

— Проблемы? А что у них, интересно, называется проблемой? Если, скажем, пациент выпадает из окна и ломает себе шею — это проблема или нет?

— Избави боже! Речь идет о маленьких неприятностях и ЧП. Может даже, понятие «проблема» тут вообще преувеличение. Прорвало трубу с горячей водой, подали недоброкачественную пищу, разбили пару новых окон, которые должны были вставить и которые стояли во дворе, пациента выписывают на два дня позже положенного срока, санитар упал с лестницы — кому это интересно? Тем более что все жалобы поступили не от руководства, а от пациентов и их родственников или от анонимов. Да если бы от нас сегодня не требовали проявлять особую бдительность в отношении домов престарелых и психиатрических больниц, то…

— А эти «маленькие неприятности и ЧП» не превышают масштабов подобных явлений в других крупных организациях?

Нэгельсбах встал.

— Пойдемте со мной.

Мы вышли в коридор, повернули за угол и остановились перед окном, выходившим во двор.

— Что вы видите, господин Зельб?

Слева стояли три полицейские машины, справа земля была разворочена — прокладывали трубы. Одни окна во двор были открыты, другие закрыты. Нэгельсбах посмотрел на синее небо, по которому свежий ветер гнал одно-единственное маленькое белое облако.

— Сейчас, одну секунду, — сказал он.

Как только облако закрыло солнце, жалюзи на всех окнах опустились. Облако поплыло дальше, но жалюзи остались неподвижными.

— Из этих вот трех машин две почти всегда стоят на месте, потому что вечно ломаются. Эти трубы в этом году уже раскапывали, теперь опять за них принялись. А жалюзи каждое лето выкидывают все новые фокусы. Это нормальные масштабы подобных явлений или за всем этим стоят террористы, антиглобалисты или скинхеды? — Нэгельсбах смотрел на меня с бесстрастным лицом.

Мы вернулись в его кабинет.

— А нет ли у вас чего-нибудь на доктора Вендта?

— Одну минутку. Терминал у нас в другой комнате.

Он вернулся без распечатки.

— В компьютере ничего. Но фамилия как будто знакомая. Может, конечно, я и ошибаюсь. Надо покопаться в бумагах, которые в целях защиты данных подлежат уничтожению и потому не попали в компьютер. Я, конечно, постараюсь не затягивать с этим, но совсем быстро не обещаю. Когда вам это нужно?

— Вчера.

Я сказал чистую правду. Впрочем, программа действий была ясна и без досье на Вендта. Вендт был мой единственный след — не важно, горячий или холодный. Мне нужно было выяснить, что он за человек, с кем общается, есть ли у него связь с Лео. Лео и «ее окружение» не должны были знать о поисках. С Вендтом я мог и не церемониться.

12

Тщетное ожидание

Около семи вечера Вендт вышел из ворот психиатрической больницы, сел в свою машину и поехал в сторону Гейдельберга. Я поехал за ним. Я прождал его два часа и под конец уже бросал окурки в окно, потому что они не помещались в пепельницу. «Свит Афтон» — сигареты без фильтра, которые сгорают без остатка и без вреда для окружающей среды.

В3 — удобная, приятная дорога, и Вендт сразу же пришпорил свой маленький «рено». Несколько раз я терял его из виду, но потом догонял у светофоров. Он поехал по Рорбахерштрассе, свернул в Гайсберг-тоннель, объехал Карлстор и выехал на Хауптштрассе. Мой «кадет» запрыгал на мостовой, вымощенной булыжником. Мы припарковались в подземном гараже под Карлсплац, Вендт — на стоянке для инвалидов, я — на стоянке для женщин. Вендт выскочил из машины, взбежал вверх по лестнице, понесся через площадь, потом по Хауптштрассе мимо Корнмаркта и церкви Святого Духа. Мне за ним было не угнаться. Его фигура в развевающемся светло-бежевом плаще маячила где-то далеко впереди. У меня закололо в боку, я остановился на углу ратуши, чтобы отдышаться.

Миновав переулок Флорингассе, он вошел в дом под вывеской с золотым солнцем. Я дождался, когда боль в боку утихнет. На Марктплац и Хауптштрассе царил покой: для шопинга было уже поздно, для вечернего моциона еще рано. Компания по реконструкции, поощряемая налоговыми льготами, оставила на домах вокруг Марктплаца свои неизгладимые следы. Мне вдруг бросилось в глаза, что из ниши на углу ратуши исчезла каменная статуя военнопленного в шинели, с изможденным лицом и высохшими руками, простоявшего здесь в горестном ожидании пару десятилетий. Кто его «освободил» и куда переправил?

Под вывеской с золотым солнцем был ресторан «Соле д'оро». Я заглянул туда — Вендт сидел с какой-то молодой дамой, им как раз вручили меню. Я устроился напротив, в кафе «Бистро», за столиком у окна, откуда прекрасно была видна входная дверь ресторана. После кассаты, четырех эспрессо и четырех рюмок самбуки Вендт и его спутница наконец вышли из ресторана. Они не спеша прошли несколько домов и завернули в кинотеатр «Глория». Я смотрел фильм, сидя неподалеку от них, через три ряда. Мне запомнились только отчаяние женщины, у которой развивается шизофрения, старинные фасады господских особняков, праздничный стол на террасе, высоко над морем, и огромное закатное солнце в дымке. Выйдя из кинотеатра, я, под впечатлением от увиденного, утратил бдительность и потерял Вендта и его спутницу. По Хауптштрассе валила густая толпа студентов в пестрых шапках и лентах, американцев, голландцев и японцев, каких-то шумных молодых компаний из местных.

Я долго ждал на автостоянке. Вендт явился один. На этот раз он не торопился, ехал спокойно — Фридрих-Эберт-анлаге, Курфюрстен-анлаге, вдоль Неккара до Виблингена. Он припарковался в конце переулка Шустергассе. Номер дома я не разобрал, но видел, как он открыл и закрыл садовые ворота, обошел дом и спустился вниз по лестнице. Вслед за этим загорелись окна в полуподвальном этаже.

Я поехал через деревни домой. Полная луна заливала белым светом поля и крыши. Дома я долго не мог уснуть из-за этого света. Потом он мне приснился — он светил на террасу, на праздничный стол, и я тщетно ждал гостей, которых не приглашал.

13

Да и нет

Одно из преимуществ старости состоит в том, что тебе все верят, что бы ты ни говорил. Просто у стариков уже нет сил использовать это преимущество в качестве брачных аферистов и мошенников. Да и на что нам уже эти деньги?

Когда я представился отцом Вендта, его домовладелица ни на секунду не усомнилась в моих словах.

— Ах, значит, вы — отец господина доктора?

Фрау Кляйншмидт принялась с любопытством меня разглядывать. Ее домашний халат заключал в себе стокилограммовую тушу; в промежутках между пуговиц проглядывали жирные складки. Нижние пуговицы, которые мешали ей наклоняться и потому были расстегнуты, открывали взорам бледно-розовую нижнюю юбку. Фрау Кляйншмидт занималась земляничными грядками, когда я спустился по лестнице к входной двери квартиры Вендта в полуподвальном этаже и, позвонив и постучав в нее, поднялся наверх, где она меня и окликнула.

Я покачал головой, глядя на часы.

— В пять мой сын обещал быть дома. Сейчас уже четверть шестого, а его все нет.

— Обычно он никогда не приходит раньше семи.

Я молил Бога, чтобы он и сегодня не отступил от своего распорядка. Двадцать минут назад его машина еще стояла перед больницей. Я занял свою наблюдательную позицию в половине пятого, потом вдруг поймал себя на том, что у меня нет ни малейшего желания ждать, и вспомнил об упомянутом преимуществе старости.

— Я знаю, он обычно работает до шести, а иногда и дольше, но сегодня он собирался освободиться пораньше. Я на пару часов приехал по делам в Гейдельберг, вечером уезжаю. Если вы не возражаете, я подожду его на скамейке?

— Зачем же? Я могу открыть вам квартиру. Подождите, я схожу за ключом.

Вместе с ключом она принесла на тарелке несколько кусков сладкого пирога.

— Я собиралась оставить пирог перед дверью господина доктора. — Она сунула мне тарелку в руки и отперла дверь. — Заодно и вы попробуете. А что, вы говорили, у вас за дела в Гейдельберге?

— Я работаю в Баденской кассе служащих.

Во всяком случае, у меня в этом банке был счет. А мой старый серый костюм вполне соответствовал облику баденского служащего, которого угораздило связать свою судьбу с банковским делом. Фрау Кляйншмидт сочла мою внешность достаточно респектабельной и несколько раз уважительно кивнула. Подбородок ее при этом удвоился, утроился и т. д.

В квартире Вендта было прохладно. Из коридора вели три двери: слева располагалась ванная, справа гостиная, кабинет и спальня, впереди чулан. Кухня находилась за гостиной. Я хотел в шесть уже закончить и потому спешно принялся за дело. Напрасно я искал телефон — его у Вендта просто не было. А значит, и никакой записной книжки с именами, телефонами и адресами, которая должна была бы лежать рядом с телефоном. В ящиках комода были только рубахи и белье, в шкафу — только брюки, пиджаки, пуловеры. В деревянных ящиках, которые Вендт использовал как тумбы для письменного стола, стояли папки-скоросшиватели, книги по медицине и еще запаянный в полиэтилен энциклопедический словарь, лежали письма, отдельные и связанные в пачки, счета, уведомления, квитанции об уплате штрафов за нарушение правил парковки и толстые пачки белой писчей бумаги. К пробковой доске для записок над столом были пришпилены программа кинотеатра «Глория», проспект с рекламой ирригатора, две почтовые открытки — Стамбул и Аморбах, список покупок и карикатурный рисунок двух мужчин: «Вам трудно принимать решения?» — спрашивает один. «И да, и нет», — отвечает другой.

Я снял открытки. Из Стамбула ему прислали привет благодарный пациент и его жена, из Аморбаха — Габи, Клаус, Катрин, Хеннер и Лея. Весной в Аморбахе очень красиво, дети подружились с Леей, перестройка мельницы почти закончена; Вендту напоминали, чтобы он не забыл приглашение. Писала Габи, Клаус поставил витиеватый автограф, Катрин и Хеннер подписались детскими закорючками, а Лея приписала: «Привет! Лея». Как я ни всматривался в эти слова, но написано было действительно «Лея», а не «Лео».

В папках были рабочие материалы и черновики докторской диссертации Вендта. Письма в пачках были написаны десять лет назад и раньше, в отдельно лежащих письмах сестра писала о своей жизни в Любеке, мать — о своих впечатлениях с места отдыха, а друг о чем-то медицинском. Я покопался на столе среди книг, бумаг, газет и историй болезни, обнаружил сберегательную и чековую книжки, заграничный паспорт, туристские проспекты о Канаде, набросок заявления о замещении вакантной должности в какой-то клинике в Торонто, информационный листок общины церкви Святого Креста в Виблингене, бумажку с тремя телефонными номерами и начало какого-то стихотворения:


Что параллели в бесконечности
пересекаются, — кто это может знать?
Что ты и я…

Для «ты и я» хотелось бы более оптимистичного продолжения. А то, что параллели пересекаются в бесконечности, опроверг еще мой отец, служащий Германской железной дороги, сославшись на рельсовые пути.

Номера телефонов я себе переписал. В книжном шкафу я нашел фотоальбом, в котором были запечатлены детство и юность Вендта. В ванной к зеркалу была прикреплена фотография голой девушки. Под зеркалом лежала пачка презервативов.

Я понял, что зря теряю время. Если у Вендта и была какая-нибудь тайна — его квартира не желала открывать мне ее. Я еще пару минут постоял с фрау Кляйншмидт посреди земляничных грядок, показал ей фотографию Лео и сказал, что мы с женой не нарадуемся знакомству сына с этой милой молодой женщиной. Фрау Кляйншмидт ее не знала.

14

Двадцать гномиков

В конторе я обнаружил очередной конверт с деньгами от Зальгера. В нем опять были пятьдесят банкнот по сто марок. Я связался с зальгеровским автоответчиком, подтвердил получение денег и рассказал, что Лео какое-то время находилась на лечении в психиатрической больнице в Гейдельберге, потом была выписана, и больше мне пока ничего не известно.

Затем я позвонил по трем номерам, которые были записаны у Вендта: одному мюнхенскому, одному мангеймскому и одному, как оказалось, аморбахскому. Это выяснилось, когда я позвонил в справочную службу. В Мюнхене никто не снял трубку, в Мангейме я попал в Центральный институт психического здоровья, а в Аморбахе ответил женский голос с сильным американским акцентом.

— Хеллоу? Квартира доктор Хопфен. — Где-то на заднем плане шумели дети.

Я решил рискнуть.

— А доктор Хопфен дома? Мы тут делали изоляционные работы на мельнице, и мне надо еще раз кое-что проверить.

— Я плохо вас слышу… — Детские голоса приблизились и стали громче. — Кто вы?

— Зельб. Изоляционные материалы и работы. В подвале мельницы было сыро, и мы…

— Одну минутку!

Она зажала ладонью трубку, но мне было слышно каждое слово; я слышал, как дети ссорились и она пыталась их утихомирить. Хеннер дал поиграть Катрин двадцать три гномика, — нет, двадцать один! — а вернула она ему только восемнадцать — нет, девятнадцать! Нет, восемнадцать! Девятнадцать! Восемнадцать! Лея провела оперативное расследование: «Раз, два, три… пять… десять… пятнадцать… двадцать. У вас двадцать гномиков, и это больше, чем ты насчитал, и больше чем достаточно». Результат озадачил детей, и они на какое-то время замолчали.

— Вы хотите говорить с господин доктор, потому что вам надо в мельница? Там сейчас маляры. Вы можете пройти туда без проблем. То есть сейчас уже конец рабочий день, но завтра маляры будут опять там работать.

— Хорошо, спасибо. А вы из Англии?

— Я из Америка, о-пэр[7] в семья Хопфен.

Мы оба помедлили пару секунд, ожидая, не скажет ли другой еще что-нибудь. Потом она просто молча положила трубку. Я полил свою комнатную пальму. Что-то меня во всем этом смутило, но я никак не мог понять, что именно.

Позвонил Филипп.

— Герд, я просто хотел тебе напомнить: завтра Праздник весны в яхт-клубе. Начало в семь. Большинство придет между восемью и девятью. В восемь для тебя в самый раз, если не хочешь искать Эберляйна в толпе. Приходи с Бригитой!

Следующий день я провел в городской библиотеке, читая разные вещи по психиатрии. Я надеялся, что, будучи хоть немного подкован в этой области, смогу выудить из Эберляйна больше сведений о его больнице и о том, что скрывал Вендт и какую роль он играл в жизни Лео. Я познакомился с историей закрытия психиатрической больницы в Триесте и с реформой психиатрической больницы в Вунсторфе. Я узнал, что изменения, бросившиеся мне в глаза в гейдельбергской больнице, были частью большого процесса, цель которого — переход от поддерживающей психиатрии к лечебной. Я узнал, что душевное здоровье определяется как способность человека успешно исполнять свою социальную роль. Душевно болен тот, кого мы уже не принимаем всерьез, потому что он не желает исполнять роль или исполняет ее неудовлетворительно. От этого открытия у меня пробежал мороз по коже.

15

Слон в посудной лавке

Яхт-клубы, гребные клубы, теннисные клубы, клубы любителей верховой езды — их здания выглядят так, как будто они с большими или меньшими затратами были построены членами одной и той же архитектурной династии, начисто лишенной фантазии. Внизу — помещения для лодок и инвентаря, душевые и раздевалки, наверху — холл с баром для общественных мероприятий, несколько комнат и терраса. Здесь терраса выходила на Рейн и Фризенхаймский остров.

Пробиваясь через толпу в холле, я потерял Бригиту. По дороге сюда мы опять поссорились, потому что она хотела, чтобы мы поженились, а я не хотел. Во всяком случае, еще не хотел. Она сказала, что я в свои шестьдесят девять вряд ли стану моложе, а я сказал, что моложе не становится никто, на что она заявила, что я говорю ерунду. И надо отдать ей должное — она была права. Я надулся и умолк.

Когда мы припарковались в обществе многочисленных «мерседесов» и «БМВ» и даже двух «ягуаров» и одного «роллс-ройса» и я, обойдя вокруг машины, открыл ей дверцу, она вышла красивая и холодно-неприступная.

Они стояли на террасе у балюстрады — Филипп с Фюрузан и Эберляйн с какой-то молодой женщиной под руку.

— Герд! — Фюрузан расцеловала меня в обе щеки, Филипп пожал мне локоть.

Эберляйн представил меня своей жене и сразу же взял на себя инициативу.

— Дети, оставьте-ка нас вдвоем на несколько минут. Нам, старикам, нужно кое о чем потолковать.

Он повел меня к столику.

— Вы пришли, чтобы поговорить со мной, так чего же я буду ходить вокруг да около! Вы искали в нашей больнице молодую женщину и ничего не выяснили, кроме того, что она была нашей пациенткой. Вендт наплел вам каких-то небылиц, а я заморочил вам голову своей философской болтовней. И вот вы решили прощупать меня на нейтральной территории. Ну что ж, почему бы и нет?

Он был сама невинность и опять во всеоружии своего неторопливо-добродушного смеха. Взяв предложенную сигарету, но отказавшись от огня, он вертел ее двумя пальцами — большим и средним, глядя, как я курю. Толстые пальцы словно ласкали сигарету.

— Прощупать? Ну, можно это и так назвать. Так вот, некий молодой врач вашей больницы говорит мне, что пациентка, которую я разыскиваю по поручению ее отца, выпала из окна и разбилась насмерть. Никто, кроме него, не слышал об этом происшествии. Когда я рассказал эту историю одному сотруднику этой же больницы, он посоветовал мне не слушать всякую ерунду. Но, узнав, от кого я услышал эту «ерунду», тут же отказался от своих слов. Потом я узнаю о разных маленьких неприятностях и ЧП в вашей больнице, а вы рассказываете мне об инфекциях и инфарктах, вирусах и бактериях. Поэтому я был бы рад любым комментариям на эту тему.

— Что вы знаете о психиатрии?

— Я кое-что читал. А несколько лет назад в этой больнице лежал мой друг. Я помню, как все выглядело тогда, и вижу, что с тех пор многое изменилось.

— А что вы знаете об ответственности психиатра и издержках его работы? О заботах, которые не повесишь в шкаф вместе с белым халатом в конце рабочего дня и которые сопровождают тебя на пути домой, преследуют во сне и поджидают утром, когда ты просыпаешься? Что вы знаете обо всем этом? Вы, со своими шуточками по поводу вирусов, бактерий, инфекций и инфарктов?..

— Но… но вы же… — Я уже совсем ничего не понимал. А может, подумал я, эти психиатры — как поджигатели, прикидывающиеся пожарными, или преступники, прикидывающиеся полицейскими? Я с недоумением смотрел на него.

Он рассмеялся и весело постучал палкой по полу.

— Ну разве можно работать детективом с таким открытым лицом, на котором все можно прочесть? Но вы не волнуйтесь, я хотел только чуть-чуть вас запутать, чтобы вам легче было понять ту путаницу, о которой вы меня расспрашиваете. — Он откинулся на спинку стула и выдержал паузу. — Не будьте так строги к молодому Вендту, проявите к нему снисхождение. Ему сейчас нелегко. А он может со временем стать прекрасным врачом.

Теперь мне понадобилось какое-то время, прежде чем я смог ответить.

— Снисхождение? Я хотел дать ему еще один шанс…

Я произнес это, сам толком не зная, что хотел сказать. Конечно, мне приходило в голову рассказать о поведении Вендта Нэгельсбаху или кому-нибудь из Врачебной палаты или какого-нибудь контролирующего органа. Но мне было непонятно, что я от этого выиграю и выиграю ли вообще. Вендту это, возможно, сулило неприятности, и я смог бы оказать на него давление, угрожая разоблачением. Но тут опять вставала проблема негласности проводимых мной поисков — Лео ничего не должна была заподозрить, а насколько это было возможно в случае, если мне все-таки пришлось бы реализовать свои угрозы, я не знал.

— Конечно, Вендт сглупил, выдумав несчастный случай со смертельным исходом. Но представьте себе: вы — энергичный, деятельный психиатр, вам удается выявить корень проблемы — отношения пациентки с ее отцом; вы работаете в этом направлении, радуетесь успехам, боретесь с рецидивами; в конце концов, добиваетесь прорыва, выводите пациентку на путь окончательного выздоровления — и тут вдруг появляется частный детектив, и грозная тень отца вновь становится реальностью. Естественно, Вендт хватается за первое, что пришло ему в голову, как за спасительную соломинку, чтобы отшить вас и обезопасить свою пациентку.

— И где же она?

— Господин Зельб, я не знаю, где она. Я не знаю, так ли вообще все произошло, как я вам изобразил. Я говорю вам это все для того, чтобы вы поняли, что может заставить врача, в частности Вендта, прибегнуть к таким дурацким выдумкам.

— Значит, все могло произойти и совершенно иначе?

Он сделал вид, что не заметил моего вопроса.

— Эта девушка произвела на меня очень приятное впечатление. Под депрессивным налетом — жизнерадостная натура, к тому же из хорошей семьи. Я надеюсь, что у нее все будет в порядке. — Он задумался на несколько секунд. — Как бы то ни было, моя жена уже заждалась меня. Идемте!

Он встал, я последовал за ним. Тем временем заиграл оркестр, и пары закружились в танце. Эберляйн не протискивался и не проталкивался — и стоящие, и танцующие сами, как по команде, расступались перед ним. Мы вернулись к своим, и я пригласил на танец жену Эберляйна, — после того как он постучал палкой по своей деревянной ноге и требовательно посмотрел на меня, — потом танцевал с Фюрузан, а потом с дамой на голову выше меня, пригласившей меня на белый танец. В половине двенадцатого я уже почти физически ощущал, что людей слишком много, зал слишком маленький, а музыка слишком громкая.

Бригиту я отыскал на террасе. Она кокетничала с каким-то безликим типом в бирюзовом костюме и с масляными кудрями.

— Я ухожу. Ты идешь?

Она осталась. Я поехал домой. В половине седьмого раздался звонок в дверь. На пороге стояла Бригита со свежими булочками для завтрака. Я не стал выяснять, откуда она приехала. За завтраком я хотел попросить ее руки, но, когда она встала из-за стола, чтобы снять с плиты яйца, она наступила Турбо на хвост.

16

Шире, прямее, быстрее

Дошло это до меня только после обеда. Перед этим я проплыл метров триста в бассейне «Хершельбад», из-за своих вечных проблем со спиной, и по пути домой с рынка увидел в дверях «Розенгартена» Джованни.

Я приветствовал его словами:

— Коллега вернуться? Мама миа — нет, соле мио — нет?

Но он сегодня был не расположен к нашей привычной игре — «немец беседует с гастарбайтером». Ему хотелось рассказать о своих родных в Радде и об их хозяйстве; при этом ему явно было гораздо легче говорить на нормальном немецком, чем на нашей тарабарщине. Потом он принес мой обед, и все опять было вкусно. Он сегодня с утра сам делал закупки на оптовом рынке и на бойне, так что шницель из телятины был сочным, а соус приготовлен из свежих помидоров и сдобрен свежим шалфеем. Эспрессо и самбуку он подал, не дожидаясь заказа.

— Вы считаете по-итальянски? — спросил я Джованни, стоявшего у моего столика с ручкой и блокнотом и выписывавшего мне счет.

— Хотя хорошо говорю по-немецки? Мне кажется, считают все на родном языке, как бы хорошо ни говорили на чужом. Хотя считать-то как раз совсем не трудно.

Я вспомнил про американскую о-пэр в семье Хопфенов. «Раз, два, три… пять… десять…» Она насчитала двадцать гномиков. На немецком. Несмотря на свой сильный американский акцент и на то, что не могла правильно склонять «господин доктор» и «мельница». Сын Бригиты, Ману, который долго прожил у своего отца в Бразилии, но уже давно говорит на приличном мангеймском диалекте, упорно считает по-португальски, как бы я ни пытался склонить его к немецкому, когда помогаю ему делать уроки по математике. С другой стороны — Лея ведь считала не для себя, а для спорящих детей, чтобы доказать неправоту обоих.

Я решил взглянуть на нее. Но я не помнил, где оставил свою машину. У бассейна? На Марктплац? Дома? Печальное явление — когда приходится использовать чутье сыщика для компенсации собственного старческого склероза. Выручила этикетка на шампуне: он был куплен в аптекарском магазине в Неккарштадте. Я вспомнил, что после завтрака отвез Бригиту домой, на Макс-Йозеф-штрассе, купил там шампунь и пешком через мост Курпфальцбрюкке пошел в бассейн.

Я добрался до машины и поехал по автостраде в Гейдельберг, а потом вдоль Неккара до Эбербаха. Я не знал, что В37 вся ремонтируется, что ее хотят сделать шире, прямее и быстрее и что у Хиршхорна она даже пройдет сквозь гору. Может, она в один прекрасный день получит статус автострады? Может, в один прекрасный день вместо почтенных виадуков, по которым великий герцог провел над оденвальдскими ущельями железную дорогу, эти леса, горы и долины прорежет магнитная трасса? И клуб «Медитерране» в один прекрасный день приберет к рукам этот зачарованный уголок — комплекс старинных зданий, состоящий из гостиницы, охотничьего домика и давно закрытой фабрики? Таких зеленых деревьев и такого красного песчаника, как здесь, вдоль дороги из Кайльбаха в Отторфсцелль, нет больше нигде, а местное пиво на тенистой террасе — просто божественный нектар. Кто сказал, что после обеда обязательно нужно пить кофе со сладкими пирогами? Я пил пиво, ел венский шницель и салат, политый свежеприготовленным соусом, а не соусом из бутылки, и щурился на солнце, которое пробивалось сквозь густую завесу листвы.

В Аморбахе я наткнулся у Марктплаца на клинику доктора Хопфена, а один из его пациентов объяснил мне, как проехать к его дому.

— У вокзала направо, через железнодорожные пути и — вверх, к отелю «Франкепберг». Вы увидите указатель «Заммерберг» — вот туда и езжайте. Последний дом слева, напротив въезда в отель.

Вскарабкавшись на гору по узкой крутой улочке и развернувшись напротив отеля, я увидел, как перед домом Хопфена какая-то девочка открыла ворота, выпустила «ровер», вновь закрыла их и тоже села в машину. На заднем сиденье барахтались еще двое детей. За рулем была женщина. Мотор несколько раз глохнул. Я тем временем осмотрелся. Фруктовые деревья на склоне, склад строительных материалов в долине, а за железнодорожными путями — аморбахская церковь с двумя башенками-луковицами. Потом я поехал за ними вниз, в город. Перед монастырем, где яблоку было негде упасть от машин туристов, к счастью, нашлось два местечка — для «ровера» и моего «кадета».

Я пошел пешком за женщиной и детьми в сторону Марктплац. В тот момент у меня еще были сомнения. Но когда они вошли в клинику, а через какое-то время вышли из нее и я увидел ее в фас, мои сомнения рассеялись: это была Лео. Пергидрольная блондинка в розовых солнцезащитных очках, мужской клетчатой рубахе и джинсах. Все, что можно было сделать для перевоплощения в о-пэр из Америки, она сделала. Я отправился за ними дальше. Они зашли в мясную лавку, потом в сырную. А пока детей стригли в парикмахерской, Лео изучала полки в книжном магазине напротив. Перед тем как сесть в машину и поехать домой, они заглянули в церковь с башенками. Я тоже вошел внутрь, с удовольствием полюбовался светлым, просторным интерьером и порадовался звукам органа, на котором как раз упражнялся органист. Утыканный стрелами святой Себастьян тут же представал объектом заботливого ухода Ирины. Лео с детьми устроилась в последнем ряду. Девочка с любопытством смотрела по сторонам, а мальчишки щелкали пузырями из жевательной резинки. Лео стояла на коленях; опершись локтями на спинку скамьи и положив на ладони подбородок, она застывшим взглядом смотрела в пустоту.

17

В рамках правовой помощи

В половине пятого я был уже в Мангейме. Размышляя по дороге над своим открытием, я так и не понял, как мне ко всему этому относиться. Я решил поговорить с Зальгером, но не по телефону и уж тем более не через автоответчик. Он явно знал больше, чем рассказал мне.

Я поехал прямо на Макс-Иозеф-штрассе. Бригита приняла меня так, как будто мы никогда и не ссорились. Мы обнялись. Она была очень аппетитна — теплая и мягкая, и я отпустил ее только после того, как Ману принялся ревниво теребить нас за рукава.

— Идите погуляйте с Нонни, — предложила она, — и возвращайтесь к половине восьмого. А я допишу свою налоговую декларацию и займусь ужином. В полвосьмого жаркое будет готово.

Нонни — это собака Ману, крохотное создание, больше похожее на комара. Ману взял его на поводок, и мы отправились на длинную прогулку по маршруту берег Неккара — Луизен-парк — Остштадт — водонапорная башня. Продвигались мы медленно. Я вообще-то довольно скептически отношусь к прогрессу и эволюции. Но то, что у людей эротическая коммуникация уже вышла за рамки обнюхивания деревьев и углов, — без сомнения, явный эволюционный прогресс.

Я позвонил Зальгеру от Бригиты. Его автоответчик не был включен. Значит, Зальгер опять в Бонне? Я тщетно слушал длинные гудки. Потом попробовал еще раз в девять часов, потом в десять. Никто не отвечал.

Мне не удалось связаться с ним и в воскресенье, и даже в понедельник в восемь утра. В девять я отвез Ману в школу, а Бригиту в ее массажный кабинет в Коллини-центр и поехал на главпочтамт. Если Зальгер в Бонне, он должен быть на службе. В телефонной книге под номером 53 я нашел «Бонн», а в разделе «Федеральное правительство» — бундесканцлера и семнадцать министров. Не мудрствуя лукаво, я начал сначала — с канцелярии федерального канцлера и отдела печати и информации. У них не было министериальдиригента Зальгера. Не было его и в следующем по счету Министерстве — труда и социальной защиты населения, и в последнем — экономического сотрудничества. В Министерстве юстиции никто не снимал трубку до начала одиннадцатого. Потом мне ответила дама, очень приветливо, явно хорошо отдохнувшая за выходные, но помочь она мне ничем не смогла, поскольку не знала никакого министериальдиригента Зальгера. Я взял телефонную книгу за номером 39 и обзвонил все номера правительства земли Северный Рейн — Вестфалия в Дюссельдорфе. Я вполне допускал, что Зальгер мог жить в Бонне, а работать в Дюссельдорфе. Но и там ни в одном министерстве не оказалось министериальдиригента Зальгера.

Я поехал в городскую больницу. На этот раз я твердо решил докопаться до истины. Вывести на чистую воду этого таинственного министериальдиригента без министерства, абонента без телефона, отправителя почтовых конвертов с пачками денег без обратного адреса. У меня был номер его телефона, и почта обязана была по этому номеру предоставить фамилию и адрес абонента либо в рамках правовой помощи, либо в связи с чрезвычайными обстоятельствами. Врач, имея дело с пациентом в бессознательном состоянии и найдя у него только номер телефона, имеет право обратиться на почту, чтобы выяснить его имя, фамилию и адрес. И те перезванивают ему. Придется Филиппу оказать мне «правовую помощь» в связи с «чрезвычайными обстоятельствами».

Старшая сестра провела меня в его комнату. Филипп был еще в операционной. Сначала я хотел попросить позвонить в службу связи в Бонне его, но потом решил избавить беднягу от вранья и сам набрал номер.

— Доктор Зельб, городская больница, Мангейм. К нам поступил пациент без сознания — несчастный случай. И при нем не оказалось никаких документов, только боннский номер телефона: 41-17-88. Вы не могли бы сообщить нам его адрес, имя и фамилию?

Меня соединили с другим сотрудником, потом еще с одним. Наконец пообещали перезвонить после проверки моего номера. Я назвал рабочий номер Филиппа. Через пять минут раздался звонок.

— Алло?

— Доктор Зельб?

— Да.

— Названный вами номер 41-17-88 зарегистрирован на имя Хельмута Лемана.

— Лемана?

— Людвиг, Елена, Марта, Антон, Норберт… Бонн, Нибурштрассе, 46а.

Я провел контрольный эксперимент — набрал телефонную справочную службу и попросил номер телефона Хельмута Лемана, проживающего по адресу: Бонн, Нибурштрассе, 46а, и получил 41-17-88.

Было двадцать минут первого. Я посмотрел карманное расписание поездов — в двенадцать сорок пять отправлялся поезд «интерсити» Мангейм — Бонн. Я не стал дожидаться Филиппа.

В двенадцать сорок я стоял в длинной очереди перед единственным открытым билетным окошком. К двенадцати сорока четырем полусонный кассир со своим полусонным компьютером обслужил четырех пассажиров. Я подсчитал, что до двенадцати сорока восьми мне не получить своего проездного документа. Я поспешил на перрон. В двенадцать сорок пять никакой поезд ни пришел. Не пришел он и в сорок шесть, и в сорок семь, и в сорок восемь, и в сорок девять минут. В двенадцать пятьдесят громкоговоритель возвестил, что «интерсити-714 Патриций» опаздывает на пять минут, и в двенадцать пятьдесят четыре он наконец подошел к перрону. Я каждый раз раздражаюсь, хотя давно уже знаю, как сейчас работает железная дорога, а раздражаться мне вредно. Я еще застал прежнюю германскую железную дорогу с ее пунктуальностью и сдержанной, холодноватой прусской вежливостью по отношению к пассажирам.

Обед в вагоне-ресторане я вообще предпочитаю обойти молчанием. Поездка вдоль Рейна всегда радует. Мне нравится железнодорожный мост через Рейн между Майнцем и Висбаденом, Нидервальдский монумент, имперский замок близ Кауба, скала Лорелея и крепость Эренбрайтштайн. В четырнадцать пятьдесят пять я был в Бонне.

Бонн я тоже предпочитаю обойти молчанием. Я взял такси и приехал на Нибурштрассе, 46а. Узкий дом мало чем отличался от большинства зданий на этой улице, типичный продукт эпохи грюндерства[8] с колоннами, капителями и карнизами. На первом этаже, рядом со входом, была крохотная лавчонка, в которой уже никто ничего не продавал и не покупал. «Галантерея» — гласила бледная черная надпись на сером матовом стекле над входной дверью. Я пробежал глазами фамилии жильцов рядом с кнопками звонков — никакого Лемана.

Не нашел я этой фамилии и на табличках домов 46 и 48. Я еще раз изучил фамилии жильцов дома номер 46а, но ничего нового не обнаружил. Я уже собрался уходить, но почему-то медлил — может, потому, что краем глаза уже заметил и зафиксировал в подсознании маленькую табличку с надписью «Хельмут Леман» на двери лавки. Дверь был заперта, внутри не было ничего, кроме прилавка, двух стульев и пустой стойки для чулок.

На прилавке стояли телефон и автоответчик.

18

Полубог в сером

Я постучал. Но никакой потайной люк, ведущий в подземелье, не открылся и никто не вышел из замаскированной под обои двери. Лавка была пуста.

Я позвонил в квартиру на втором этаже и попал на домовладельца. Старая вдова, которой принадлежала галантерейная лавка, умерла год назад, и теперь аренду за помещение платит ее внук.

— А когда я могу увидеть молодого господина Лемана?

Домовладелец ощупал меня своими маленькими свиными глазками и заговорил жалобным рейнским тремоло:

— Я не знаю. Он сказал, что хочет устроить там какую-то галерею со своими друзьями. Ну, приходит то один, то другой, то вообще никого не видно и не слышно по нескольку дней.

Когда я осторожно попытался выяснить, уверен ли он в том, что это действительно внук Лемана, жалобный тон сменился возмущенным:

— Кто вы, собственно, такой? Что вам вообще от меня надо?

Эта реакция наводила на мысль о том, что у него были-таки сомнения относительно личности «внука». Похоже, он предпочел закрыть глаза на эти сомнения в обмен на высокую арендную плату.

Я пошел обратно на вокзал. Поезд отправлялся в 17.20, и я устроился в кафе напротив. За чашкой шоколада я подытожил все, что знал и что еще хотел бы узнать.

Я знал, что Лея — это Лео. Я даже мог понять логику перемены Лео именно на Лею — я тоже обычно подбираю себе фальшивые фамилии с таким расчетом, чтобы они были похожи на мою собственную. Однажды мне пришлось внедриться в шайку преступников, торговавшую контрабандными американскими сигаретами и краденым немецким антиквариатом. Я для них был Хендрик Вилламовитц. Чем-то мне эта фамилия понравилась. Но после того как я дважды недостаточно быстро отреагировал на обращение «Вилламовитц», моя карьера в этой фирме закончилась. С тех пор я всегда, когда мне нужна фальшивая фамилия, превращаюсь в Герхарда Зелля, или Зелька, или Зельта, или Зельна. Соответственно выглядят и мои фальшивые визитные карточки.

Но зачем Лео понадобилось чужое имя? Она уже в больнице появилась и фигурировала под чужим именем — делопроизводительнице имя Лео Зальгер было незнакомо, Вендт тоже сказал, что узнал ее настоящую фамилию от меня. Пациентка психиатрической больницы и американская о-пэр в Оденвальде — прекрасная идея, если она хочет или вынуждена скрываться. А почему Лео хочет или вынуждена скрываться? То, что это никакая не врачебная защита от опасного влияния отца, а бегство от некоего мифического Зальгера, вымышленного или реального Лемана, его шефа или заказчика, было ясно. Что обо всем этом было известно Вендту? Ведь, похоже, именно он организовал Лео место о-пэр в Аморбахе. Даже Эберляйн намекал на то, что Вендт связан с исчезновением Лео. Может, он даже сам спрятал ее в психиатрической больнице.

Я заказал еще одну чашку шоколада и буше. Кто стоял за Зальгером? Он убедительно изображал по телефону министериальдиригента. Он знал, что Лео изучала французский и английский в Гейдельбергском институте переводчиков. У него была фотография Лео, сделанная ею для паспорта. Откуда она у него? От нее самой?

Пока я ел пирожное, мое воображение нарисовало мне любовную историю. Лео решила прогулять уроки в школе. В мятой желтой блузке она сидит на скамейке на берегу Рейна. Мимо проходит молодой атташе из расположенного неподалеку Министерства иностранных дел: «Рад милой барышне служить. Нельзя ли мне вас проводить?»[9] За первой совместной прогулкой следует вторая, третья, и скамейка на берегу Рейна — не единственное место, где они обнимаются. Потом долг службы зовет атташе в Абу-Даби, а она остается, и в то время как он там видит только покрывала вместо женских лиц и за каждым их них представляет себе лицо Лео, она видит множество симпатичных молодых парней. Возвращение, ревность, преследования и слежка; она переезжает из Бонна в Гейдельберг, он едет за ней, угрожает — глупая история. Что мне в ней показалось убедительным, так это место действия. У Зальгера должна была быть причина разыгрывать роль отца из Бонна, а самая подходящая причина — Лео была родом из Бонна.

Я допил шоколад, спросил официантку, как попасть на главпочтамт, расплатился и вышел. Это было совсем рядом. То, что фамилии Зальгер в телефонной книге номер 53 в разделе «Бонн» не было, я уже знал. Однако мать Лео, вдова министерского чиновника, как я ее себе представил, могла жить где-нибудь в окрестностях. В каком-нибудь милом белоснежном домике, приобретенном на федеральную ссуду, с пристройкой для квартирантов, в маленьком, утопающем в цветах садике с охотничьей изгородью из жердей. Я не нашел фамилии Зальгер в разделах «Бад-Хоннеф», «Борнхайм», «Айторф», «Хеннеф», «Кёнигсвинтер» и «Ломар». С разделом «Меккенхайм» мне повезло больше: там значились ландшафтный дизайнер Гюнтер Зальгерт и консультант по вопросам экономической деятельности предприятий Филипп Зальсгер. Ободренный этими обнадеживающими результатами, я принялся прочесывать Нойнкирхен-Зельшайд, Нидеркассель, Райнбах, Руппихтерот и добрался до Санкт-Аугустина. Здесь я обнаружил Э. Зальгер, но на том все и кончилось. Зигбург, Свистталь, Тройсдорф и Виндэкк не могли предложить мне ничего, кроме специалиста по ремонту фахверковых домов М. Заллерта и медицинской сестры Анны Зальги. Я записал телефон и адрес Э. Зальгер и устремился в ближайшую телефонную будку.

— Слушаю… — ответил мне нетвердый женский голос, который мог быть следствием сосудистого коллапса, апоплексического удара или алкоголизма.

— Добрый день, фрау Зальгер. Мое имя Зельб. Ваша дочь Леонора уже, наверное, рассказывала вам о нашем мальчике. Мы с женой так радовались их дружбе, а теперь не знаем, что и думать… И поскольку мы с вами еще даже незнакомы, а я сегодня оказался проездом в Бонне, я подумал…

— Моей дочери нет дома. Кто это говорит?

— Отец Тильмана Зельба…

— А, вы из телесервиса. Я ждала вас еще вчера.

Сосудистый коллапс можно было исключить. Оставались апоплексический удар или алкоголизм.

— Вы будете дома в шесть часов?

— Вчера я не могла посмотреть кино по телевизору, а сегодня он не хочет показывать даже видео… — Голос дрогнул и словно надломился. — Когда вы придете?

— Через полчаса я буду у вас.

Я купил в «Херти»[10] маленький черно-белый телевизор за сто двадцать девять марок, набор отверток за девять девяносто девять и серый рабочий халат за двадцать девять девяносто. Теперь я был готов к исполнению роли «полубога в сером халате»[11] у одра болезни фрау Зальгер.

19

А вы чего не уходите?

Таксисту у вокзала цель моей поездки явно пришлась по душе. Дорога в Хангелар к Драхенфельс-штрассе принадлежит к продолжительнейшим и приятнейшим маршрутам. А вот сцену с переодеванием на заднем сиденье — мои манипуляции с серым халатом — он наблюдал в зеркало, наморщив лоб, и когда я с телевизором в руках вошел через калитку в сад и направился к двери дома, я спиной чувствовал его подозрительный взгляд. Не выключая мотора, он ждал неизвестно чего. Я два раза позвонил, мне не открыли, но я не вернулся к машине. Наконец он уехал. Когда шум мотора стих, наступила абсолютная тишина. Лишь время от времени раздавался щебет птиц. Я позвонил в третий раз, и звонок растаял где-то вдали, как печальный вздох.

Дом был большой, в саду стояли старые, высокие деревья. Только изгородь была именно такой, какой я ее себе представлял. Сделав большой крюк по газону, я обошел дом и вышел на террасу с противоположной стороны. Хозяйка сидела под полосатой бело-зеленой маркизой в плетеном шезлонге. Она спала. Я сел напротив нее в плетеное кресло и стал ждать. Издалека она могла показаться сестрой Лео. Вблизи были видны глубокие морщины и седина в пепельных волосах. Веснушки на лице утратили свою озорную веселость и поблекли. Я попытался воспроизвести ее морщины и складки на своем лице и представить себе соответствующее внутреннее ощущение. Крепко зажмурившись, словно защищаясь, и опустив уголки рта, я почувствовал вертикальные складки на лбу и резкие штрихи вокруг глаз.

Она проснулась, ее осторожный, примеряющийся к свету взгляд устремился на меня, потом на бутылку, стоящую на столе, потом опять на меня.

— Сколько времени? — Она рыгнула, и до меня донесся запах алкоголя. Апоплексический удар тоже можно было исключить.

— Четверть седьмого. Вы…

— Неужели вы думаете, я вам поверю? Вы только что пришли, и не надо говорить, что вы здесь уже пятнадцать минут… — Она опять рыгнула. — И я не собираюсь платить за эти пятнадцать минут. Принимайтесь за работу, телевизор стоит в комнате слева. — Она показала рукой на дверь, потом той же рукой схватила бутылку и налила в стакан.

Я продолжал сидеть.

— Чего вы ждете? — Она крупными глотками осушила стакан.

— Ваш телевизор уже не починить. Смотрите, я принес вам новый.

— Но мой же еще не… — начала она плаксивым голосом.

— Ну хорошо, я возьму его с собой в мастерскую. А этот все равно оставляю вам.

— Не хочу я его! — махнула она рукой в сторону телевизора за сто двадцать девять марок, как будто он был заражен проказой.

— Ну, значит, подарите его своей дочери.

Ее взгляд от удивления ненадолго прояснился. Она уже нормальным голосом попросила меня принести ей бутылку из холодильника. Потом вздохнула и закрыла глаза.

— Дочери…

Я сходил на кухню и достал из холодильника джин. Когда я вернулся на террасу, она уже опять спала. Я прошелся по дому, обнаружил на втором этаже комнату, которая, возможно, была когда-то комнатой Лео. На пробковой доске над письменным столом висело несколько фотографий Лео. Но ни в шкафу, ни в комоде, ни в ящике письменного стола, ни на книжных полках почти не осталось следов прежней хозяйки. Она играла игрушками фирмы «Штайф», носила вещи от Бетти Баркли и читала книги Германа Гессе. Если рисунки на стене, подписанные «Л. З.», — ее работы, то она очень недурно рисовала. Она увлекалась итальянским исполнителем шлягеров, который улыбался с плаката на другой стене и пластинки которого стояли на полке. Я растерянно сел за стол и принялся внимательнее изучать фотографии. Стол имел поперечную перекладину на уровне колен — словно намек на то, что каждая минута, проведенная молоденькими девушками за письменным столом, является бесполезной тратой времени. Словно кто-то задался целью не допустить, чтобы девушки научились хотя бы чтению, письму и четырем арифметическим действиям. Я этого не одобряю, это не решение проблемы женской эмансипации.

Фотоальбом Лео, толстый фолиант в льняной обложке, — хронику жизни Лео от колыбели и первого школьного дня до институтской скамьи, включая выпускной бал танцевальной школы, школьные экскурсии и походы и выпускной вечер в гимназии, — я забрал с собой. Почему девушки так любят фотоальбомы? Они с удовольствием их показывают, и в этом показе кроется некий глубокий смысл, некая матриархальная магия. Когда я был молодым, я всегда воспринимал вопрос «Хочешь посмотреть мой фотоальбом?» как сигнал к бегству. Что касается моей жены Клархен, то тут я либо проморгал этот сигнал, либо решил, что хватит бегать, пора остановиться и принять вызов.

Я без всякой цели спустился по круглой лестнице вниз, прошелся по большой гостиной и остановился перед стеллажом с видеофильмами. На террасе храпела фрау Зальгер. Несколько секунд я боролся с искушением стащить «Дикую банду», фильм Сэма Пекинпы, который я люблю и который нигде не найти на видео. Было уже полседьмого, начался дождь.

Я вышел на террасу, поднял маркизу и опять сел напротив фрау Зальгер. Дождь был мелкий, капли собирались в ее глазных впадинах и текли по щекам, как слезы. Она неверными движениями правой руки попыталась отмахнуться от дождя. Почувствовав, что что-то не так, она открыла глаза.

— Что такое? — Ее затуманенный взгляд, не способный ни на чем остановиться, опять поплыл и скрылся под тяжелыми веками. — Почему я мокрая? Здесь же нет дождя.

— Фрау Зальгер, когда вы видели в последний раз свою дочь?

— Дочь?.. — Ее голос опять стал плаксивым. — У меня больше нет дочери.

— С каких пор у вас больше нет дочери?

— Спросите ее отца.

— А где мне найти вашего мужа?

Она хитро посмотрела на меня из-под полуоткрытых век.

— Хотите меня обдурить? Мужа у меня тоже больше нет.

Я решил зайти с другой стороны.

— Вы хотите вернуть себе дочь?

Не дождавшись ответа, я щедро повысил ставку:

— Вы хотите вернуть себе дочь и мужа?

Она посмотрела на меня, и ее взгляд опять на мгновение прояснился, но тут же, пройдя сквозь меня, застыл.

— Мой муж умер.

— Но ваша дочь жива, фрау Зальгер, и ей нужна помощь. Вас это не интересует?

— Мой дочери уже давно не нужна никакая помощь. Хорошая взбучка — вот это бы ей не помешало… А мой муж… эта тряпка… эта мокрая курица…

— Когда вы в последний раз общались с Лео?

— Ах, оставьте вы меня в покое! Все уходят… Сначала он, потом она. А вы чего не уходите?

Дождь усиливался, и у меня, и у нее уже намокли волосы. Я сделал еще одну попытку.

— Когда она ушла?

— Сразу же после него. А тот уже давно этого ждал. Наверное, она хотела…

— Что она хотела?

Фрау Зальгер не ответила. Она уснула, не закончив предложения. Я понял, что дальнейшие попытки бесполезны. Я опустил маркизу и постоял еще с минуту, слушая храп фрау Зальгер и шум дождя, забарабанившего по полосатому тенту. Телевизор я оставил на террасе.

20

Заткнуть дыры

— Если вам нужно что-нибудь узнать о боннских политиках и их частной жизни, обратитесь к Бройеру. Он ваш ровесник, с сорок восьмого года живет в Бонне, пишет для разных небольших газет и одно время вел телепередачу про депутатов. Он собрал представителей всех фракций, — но именно тех бессловесных депутатов-невидимок, мнение которых никого не интересует, — и устраивал с ними дискуссии о политике, как будто им до нее есть дело и они в ней хоть что-нибудь понимают. Было жутко смешно. Но руководители фракций добились закрытия передачи. Очень занятный и толковый тип, этот Бройер.

Такой совет я получил от Титцке, моего старого мангеймского знакомого, журналиста, который раньше писал для «Хайдельбергер тагеблатт», а теперь ишачил на «Райн-Неккар-цайтунг». Я позвонил Бройеру. Тот согласился принять меня на следующий день ранним утром.

Поэтому я остался в Бонне. Я нашел спокойный отель за Поппельсдорфским замком. Отсюда было рукой подать до Бройера. Перед сном я позвонил Бригите. Чужие звуки чужого города, чужая комната, чужая кровать — все это пробуждало тоску по родным местам.

Бройер встретил меня бьющим через край многословием.

— Господин Зельб, если мне не изменяет память? Вы из Мангейма? Старый друг Титцке? Да… Надо же! «Хайдельбергер тагеблатт» остался в прошлом… Я все чаще вспоминаю… А впрочем, не важно. Входите.

Стены комнаты были заставлены книгами. Широкое окно выходило на квадратный двор со старыми деревьями; за крышами торчали две высокие фабричные трубы. Стол перед окнами был завален бумагами, на экране автоматической пишущей машинки требовательно моргал маленький зеленый треугольник, шипела кофеварка. Бройер усадил меня в глубокое кресло, сам сел на вращающийся стул перед столом, сунул руку под сиденье, дернул за рычаг, и сиденье с грохотом опустилось. Теперь мы с ним сидели на одном уровне.

— Ну, выкладывайте! Титцке просил, чтобы я сделал для вас все, что в моих силах. Ладно. Вам слово. Вы — детектив?

— Да, и сейчас занимаюсь одним делом, в котором фигурируют молодая женщина по фамилии Зальгер и ее покойный отец, который когда-то, судя по всему, был в Бонне большой шишкой. Или министериальдиригент — далеко не шишка? Фамилия Зальгер вам что-нибудь говорит?

Сначала Бройер слушал меня очень внимательно, потом как-то вдруг сник и задумчиво посмотрел в окно, массируя левой рукой мочку уха.

— Когда я вот так смотрю в окно… Знаете, почему мне нравятся эти фабричные трубы? Они напоминают о другом мире — необязательно лучшем, но более цельном, где, в отличие от Бонна, имеются не только служащие, политики, журналисты, лоббисты, профессора и студенты, но еще и люди, которые работают, что-то строят, делают станки, машины или самолеты — не важно… Которые открывают банки и фирмы, раскручивают их, терпят финансовый крах, которые пишут картины или снимают фильмы, которые еле сводят концы с концами, попрошайничают, совершают преступления. Вы можете себе представить здесь, в Бонне, преступление, совершенное из страсти? Из любви к женщине или хотя бы к деньгам? Или из желания стать канцлером? Не можете! И я не могу.

Я ждал. Интересно, это достоинство или недостаток журналиста, если он сам отвечает на вопросы, которые задает? Бройер опять принялся массировать свое ухо. Высокий лоб, острый взгляд, скошенный подбородок — он производил впечатление умного человека. Мне было интересно слушать его. Он как-то приятно говорил в нос, и все, что он сказал про Бонн, было очень занятно. В то же время я чувствовал себя зрителем на хорошо отрепетированном представлении. Вполне возможно, что он уже в сотый раз рассказывал про трубы и про Бонн.

— Зальгер… Да, помню. Странно, что вы его не помните. Какую газету вы читаете?

— Сейчас «Зюддойче», раньше читал много чего, от «Франкфуртер…»

— Возможно, «Зюддойче» не много писала о Зальгере. Меньше, чем другие газеты. В некоторых его имя стояло на первой полосе.

Я вопросительно посмотрел на него. Он явно наслаждался, разжигая мое любопытство. Я не стал лишать его этого удовольствия. Если человек делает то, что мне нужно, окольные пути и издержки меня не волнуют.

— Кофе?

— С удовольствием.

Он налил мне кофе.

— Зальгер был, как вы сказали, министериальдиригентом. Он занимался вопросами снабжения в Министерстве обороны. Как, впрочем, все, чей голос тогда хоть что-нибудь значил. Вы помните пятидесятые и шестидесятые годы? Тогда все было снабжением, вся жизнь, вся политика. — Он громко хлебнул из чашки. — Вы помните скандал с Кёнигом?

Я представления не имел, кто такой Кёниг.

— В конце шестидесятых?

— Именно. Кёниг был государственным секретарем и президентом одного фонда, через который в обход бюджета финансировались крупные гражданские проекты бундесвера. Это, конечно, была странная схема — государственный секретарь и президент фонда, но что было, то было, и Зальгер был министериальдиригентом и членом правления фонда. Ну что, вспомнили?

Я ничего не вспомнил, но, угадав один раз, снова спросил наудачу:

— Нецелевое и


Содержание:
 0  вы читаете: Обман Зельба Selbs Betrug : Бернхард Шлинк  1  1 Фотография для паспорта : Бернхард Шлинк
 3  3 Катастрофическое мышление : Бернхард Шлинк  6  6 А вы как думали? : Бернхард Шлинк
 9  9 Задним числом : Бернхард Шлинк  12  12 Тщетное ожидание : Бернхард Шлинк
 15  15 Слон в посудной лавке : Бернхард Шлинк  18  18 Полубог в сером : Бернхард Шлинк
 21  21 Абсолютно ясно : Бернхард Шлинк  24  24 Мрамор, камень и железо : Бернхард Шлинк
 27  27 Плохие карты? : Бернхард Шлинк  30  30 Спагетти аль песто : Бернхард Шлинк
 33  33 У скалы Кайзера Вильгельма : Бернхард Шлинк  36  Часть вторая : Бернхард Шлинк
 39  4 Нос Пешкалека : Бернхард Шлинк  42  7 Трагедия или фарс? : Бернхард Шлинк
 45  10 Когда песни так гармонично сливаются : Бернхард Шлинк  48  13 Оправдать самообман : Бернхард Шлинк
 51  16 Мёнх, Эйгер и Юнгфрау[68] : Бернхард Шлинк  54  19 Незаконченное дело : Бернхард Шлинк
 57  22 Напишите статью! : Бернхард Шлинк  60  25 Странно : Бернхард Шлинк
 63  28 Помечены Красным : Бернхард Шлинк  66  31 Равитц смеется : Бернхард Шлинк
 69  1 Последняя услуга : Бернхард Шлинк  72  4 Нос Пешкалека : Бернхард Шлинк
 75  7 Трагедия или фарс? : Бернхард Шлинк  78  10 Когда песни так гармонично сливаются : Бернхард Шлинк
 81  13 Оправдать самообман : Бернхард Шлинк  84  16 Мёнх, Эйгер и Юнгфрау[68] : Бернхард Шлинк
 87  19 Незаконченное дело : Бернхард Шлинк  90  22 Напишите статью! : Бернхард Шлинк
 93  25 Странно : Бернхард Шлинк  96  28 Помечены Красным : Бернхард Шлинк
 99  31 Равитц смеется : Бернхард Шлинк  101  33 В тюрьму : Бернхард Шлинк
 102  Использовалась литература : Обман Зельба Selbs Betrug    



 




sitemap