Детективы и Триллеры : Детективы: прочее : Инструктор над законом : Андрей Воронин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Андрей ВОРОНИН

ИНСТРУКТОР НАД ЗАКОНОМ

Анонс

Его профессия - инструктор спецназа ГРУ. Его ученики - элита спецслужб России. Когда закон бессилен, инструктор вершит правосудие вне закона. Он Ас своего дела... Непревзойденный Илларион Забродов на страницах нового супербоевика А. Воронина "Инструктор спецназа ГРУ" над законом.

Глава 1

Подвиги бывают разные. Кто его знает, о чем думает человек перед тем, как броситься с последней гранатой под вражеский танк, - возможно, вообще ни о чем, а может быть, его в такой момент занимает исключительно желание причинить как можно больше увечий противнику, который его по-настоящему обозлил... Гораздо более трудными, хотя и совершенно незамеченными широкой общественностью, как правило, оказываются подвиги, совершаемые изо дня в день, сопряженные с постоянным и противоестественным насилием не над каким-то противником, а над самим собой - привычным, бесконечно родным и втайне горячо любимым. Это тебе не танк и не амбразура какая-нибудь... Масштаб, конечно, не тот. Помельче масштаб, что ни говори, хотя суть зачастую одна: победа разума над хнычущей протоплазмой...

Анатолий Андреевич поскользнулся на подмерзшей за ночь луже, что заставило его на некоторое время отвлечься от возвышенных мыслей и обратить внимание на дорогу, стеклянно поблескивавшую в сереньком утреннем свете. Дорога была истинно грязная и ухабистая, никогда в жизни не видевшая не то что иностранных инвесторов, но, похоже, даже и русскоязычных портфеленосцев, ведающих распределением бюджетных средств. В середине марта она представляла собой своего рода капкан для пешехода, не говоря уже о бегуне. Только полный идиот мог в это время бегать здесь трусцой, полагая при этом, что действует на благо своему здоровью.

Анатолий Андреевич, хотя и был в меру самокритичен, полным идиотом себя все-таки не считал. Тем не менее, совершив сложный пируэт на гладком и скользком льду и кое-как удержав равновесие, он продолжал пробежку, глубоко дыша носом и с растущим раздражением ощущая, как при каждом шаге студенисто подпрыгивает кокетливо прикрытый яркой спортивной курточкой округлый дирижабль живота.

Он выглядел комично и прекрасно понимал это.

Чего же проще! Если вам нужен комический персонаж, возьмите пятидесятилетнего мужчину среднего роста, с лысиной в полголовы, вес которого давно перевалил за сто двадцать килограммов, нарядите его в бирюзовый с отливом спортивный костюм и отправьте бегать трусцой - успех обеспечен!

Анатолий Андреевич упрямо вздернул подбородок и немного увеличил темп. Он бросил курить год назад, и с тех пор ему приходилось регулярно обновлять свой гардероб - слава богу, доходы, хоть и невеликие, позволяли все же удовлетворять ставший вдруг совершенно волчьим аппетит и менять костюмы на более просторные прежде чем они начинали трещать по швам. Два месяца назад он начал бегать трусцой и на удивление быстро втянулся, хотя маршруты все еще выбирал такие, где встретить прохожего можно было разве что случайно.

Таких маршрутов у него было несколько, но этот считался излюбленным люди здесь появлялись лишь дважды в сутки: во время пересменок на опытно-механическом заводе, и было их совсем немного, потому что в переулок выходила не главная проходная, а узкая железная калитка с турникетом, от которой до ближайшей трамвайной остановки было километра полтора. Справа вдоль переулка тянулась серая бетонная стена, заплетенная поверху ржавой колючей проволокой - такая унылая, что даже у неугомонных подростков не поднялась рука чем-нибудь этаким ее расписать, - а слева расстилался безбрежный, покрытый черным ноздреватым снегом плоский, как сковорода, пустырь, густо утыканный уже начавшими крошиться бетонными сваями. Судя по всему, кто-то из бывших начальников намеревался выстроить на этом месте нечто сугубо индустриальное, да руки у него так и не дошли - не то помер, болезный, не то спихнули его не в меру ретивые подчиненные... Каждый день сугробы оседали, разъедаемые лучами весеннего солнца, и из-под них уже показались угольно-черные корявые стебли перезимовавшего бурьяна, который, в отличие от свай, крошиться и не думал. На одной из свай - той, что повыше, - сидела упитанная серая ворона. При виде пробегавшего Анатолия Андреевича она забеспокоилась и презрительно каркнула ему вслед.

Впереди уже замаячила выкрашенная в ядовитый синий цвет дощатая будка, в которой сидел карауливший проходную вохровец. Анатолий Андреевич всегда поворачивал, не добегая до будки метров двадцати, - там как раз торчал одинокий фонарный столб, служивший ему ориентиром в его забегах. Эта деталь ландшафта была серединой нелегкого маршрута и потому неизменно приковывала к себе внимание Анатолия Андреевича - в ней заключалось обещание того, что никакая мука не бывает бесконечной.

На этот раз со столбом что-то было не так. Приглядевшись, Анатолий Андреевич понял, что у подножия столба кто-то есть: какой-то гуманоид, плохо различимый на таком расстоянии, сидел в обледеневшем за ночь сугробе, обнимая столб обеими руками, словно любимую женщину. Анатолий Андреевич брезгливо поморщился: перед ним, несомненно, был пьяный, который, чего доброго, мог начать высказывать свои неуместные комментарии. Проще всего было бы развернуться прямо сейчас, но такое сокращение маршрута, хоть и малое, оставило бы на душе неприятный осадок, который испортил бы настроение Анатолию Андреевичу на весь день; с другой стороны, воспитанное семьей и школой человеколюбие немедленно принялось бубнить и нашептывать Анатолию Андреевичу о том, что он должен подойти к сидевшему. Откуда же здесь пьяный в такое время?

Завод работает в две смены. Вечерняя закончилась в час ночи, дневная начнется только в восемь.

Случайный прохожий? Это, конечно, возможно, тем более если речь идет о пьяном. Но что, если этот тип просидел под столбом всю ночь? Так ведь и замерзнуть недолго. Причем замерзнуть не в смысле продрогнуть, а в самом прямом и зловещем смысле.

Рассуждая подобным образом, Анатолий Андреевич продолжал приближаться к точке разворота неизменным утренним аллюром, все еще испытывая противоречивые желания: от христианского стремления помочь ближнему своему до мизантропического "так ему, алкашу, и надо". Вскоре, однако, все эти рассуждения единым духом вылетели из его головы, а сам он застыл на месте, потому что, сократив расстояние между собой и сидящим у столба человеком до минимума, Анатолий Андреевич увидел такое, что делало все его дальнейшие рассуждения попросту бессмысленными.

Человек сидел, подогнув под себя ноги в начищенных до блеска зимних сапогах отечественного производства, обхватив руками шершавый бетон столба и бессильно уронив на грудь седеющую голову. Его пыжиковая шапка откатилась в сторону, карманы тяжелого драпового пальто были вывернуты, а по серому ноздреватому снегу расплылась уже схваченная ночным морозом лужа крови, яркая, как дешевая гуашь. А хорошо бы, чтобы это оказалась гуашь, промелькнула в сознании дикая мысль, столь же странная, как и это ярко-красное пятно на мартовском снегу.

Впрочем, Анатолий Андреевич очень быстро пришел в себя. Как-никак, он двадцать лет проработал врачом "скорой помощи" и давно научился отличать кровь от клюквенного морса. Его первоначальная растерянность объяснялась неожиданностью происшедшего: одно дело ехать по вызову, зная, что тебя ждет, и совсем другое - наткнуться на труп во время утренней пробежки. То, что перед ним именно труп, Анатолий Андреевич уже видел с того места, где стоял, но, движимый профессиональным долгом, все же приблизился и пощупал пульс под подбородком сидящего человека. Одного прикосновения было достаточно - кожа незнакомца была ледяной и твердой, как мрамор, и искать у него пульс было все равно, что делать искусственное дыхание березовому полену.

Прежде чем разогнуться, Анатолий Андреевич бегло осмотрел тело и пришел к выводу, что причиной смерти, скорее всего, послужило проникающее колотое ранение в живот. Незнакомца, похоже, просто пырнули ножом довольно большим и с очень широким лезвием, судя по той дыре, которая осталась после этого в драповом пальто. На плече убитого Анатолий Андреевич заметил крест, образованный двумя широкими кровавыми полосами - похоже, убийца преспокойно вытер лезвие о пальто только что убитого им человека. Толстый доктор разогнулся и немного подышал открытым ртом, прогоняя тошноту. За годы работы в "скорой" он навидался всякого, но убийства неизменно вызывали у него такую реакцию, хотя к виду крови он уже привык, а жертвы дорожных аварий зачастую выглядели куда страшнее, чем те, кого ткнули ножом или даже зарубили топором.

Продышавшись, Анатолий Андреевич тряхнул напоследок головой, окончательно прогоняя волну тошноты, и устремился к синей будке. Ему пришлось довольно долго барабанить в покрытую вздувшейся масляной краской дверь, прежде чем та открылась и на пороге возник заспанный небритый охранник в наброшенном на плечи ватнике и форменной черной ушанке с поднятыми ушами.

- Что вам?..

- Телефон у вас есть? - спросил Анатолий Андреевич, пытаясь отодвинуть его в сторону.

Вохровец даже и не подумал посторониться. Наоборот: довольно грубо отпихнув от себя Анатолия Андреевича, он положил правую руку на кобуру (оказалось, что под ватником и пиджаком на поясе у него висит старомодная длинная кобура из облупившейся коричневой кожи), левой поправил на голове шапку и повторил, повысив голос:

- Что надо? А ну, назад! Не положено!

- Что значит - не положено? - возмутился Анатолий Андреевич. - Вы что, совсем ошалели от служебного рвения? В двадцати метрах от вас лежит труп, а вы спите тут, как сурок, да еще и к телефону не пускаете!

- Какой еще труп? - тоном ниже поинтересовался охранник, пытаясь через голову врача выглянуть на улицу.

- Мертвый труп, - язвительно ответил на это Анатолий Андреевич. Окоченевший. Не хотите пропускать меня к телефону - звоните сами, только перестаньте, ради бога, тянуть резину.

Охранник оттеснил его от дверей, спустился с крылечка и посмотрел на лежащий поодаль труп.

Лицо его приобрело озабоченное выражение.

- А он точно мертвый? - спросил он с оттенком недоверия в голосе.

- Я врач "скорой", - раздраженно ответил Анатолий Андреевич. - Звоните же, черт бы вас побрал!

Охранник завертел головой, ища машину, не нашел и снова уставился на Анатолия Андреевича.

- Где же ваша "скорая"? - поинтересовался он. - Вы что тут, вообще-то, делаете?

- Примериваюсь, как бы проникнуть на вверенный вам объект, - снова, не удержавшись, съязвил Анатолий Андреевич. - Перестаньте валять дурака, звоните в милицию!

- Ишь, какой быстрый, - пробурчал охранник, но, тем не менее, отправился звонить, заперев за собой дверь и оставив возмущенного Анатолия Андреевича мерзнуть на улице. Тот хотел было плюнуть и отправиться домой, но рассудил, что милиция наверняка станет его искать, и решил не утруждать стражей порядка. Еще разозлятся и попытаются приплести его к этому убийству. Как и большинство честных граждан, редко сталкивавшихся с милицией вплотную, Анатолий Андреевич питал к ней смутную неприязнь.

Он еще не успел по-настоящему замерзнуть, когда к проходной, тяжело ныряя в колдобины и с треском кроша по-весеннему тонкий ледок, подкатил милицейский "уазик". К тому времени, как на месте происшествия показались первые работяги, спешащие к своим токарным, фрезерным и прочим станкам, труп уже увезли, а недовольный охранник, ворча и брезгливо кривя физиономию, перекопал сугроб фанерной дворницкой лопатой, засыпав красное пятно у подножия фонарного столба.

***

- Дальше, - сказал полковник Сорокин, закуривая очередную сигарету и наливая в стакан тепловатой воды из графина. Больше всего ему хотелось вылить эту воду за ворот своей рубашки - может быть, это помогло бы ему окончательно проснуться. Глаза упорно слипались, а во рту было сухо выспаться опять не удалось. Он с отвращением выцедил отдающую хлоркой воду и со стуком поставил стакан на полированную поверхность стола.

- В пьянках замечен не был, но по утрам жадно пьет холодную воду, тихо сказал его заместитель.

- Чья бы корова мычала, - не остался в долгу Сорокин и сквозь дымовую завесу посмотрел на поднявшегося на дальнем конце стола лейтенанта. Судя по азартному выражению лица этого мальчишки, где-то опять случилась какая-нибудь гадость, и бравый лейтенант решил, что настал его звездный час. - Докладывай, Лямин, что там у тебя, - сказал он лейтенанту.

- Убийство, - объявил лейтенант, и Сорокин досадливо крякнул. Сегодня около шести утра рядом с проходной опытно-механического завода номер семнадцать дробь двадцать один обнаружен труп мужчины приблизительно пятидесяти лет.

Убит ударом ножа в живот. Смерть наступила предположительно между часом и двумя ночи - то есть как раз после окончания второй смены. Убитый опознан как начальник смены седьмого цеха Александр Сивцов...

- Кто его опознал? - спросил Сорокин.

- Охранник на проходной, - немного обескураженно сказал Лямин. - Труп обнаружил случайный прохожий.., точнее, он там бегает по утрам.

Он сказал охраннику, а тот позвонил нам.

- Свидетели?

- Тут странная штука, товарищ полковник, - пожал плечами лейтенант. Меня на завод почему-то не пустили, так что других свидетелей пока нет.

- Почему-то... - передразнил подчиненного Сорокин. - А тебе не показалось странным, что у какого-то задрипанного заводишки такой длинный номер?

- Вы хотите сказать, что завод военный? - уточнил лейтенант.

- Мало ли, чего я хочу, - усмехнувшись, сказал Сорокин. - В общем, это дело у нас, скорее всего, заберут, но ты пока продолжай расследование. Еще что-нибудь есть?

- Показания охранника, - снова оживляясь, сказал потухший было лейтенант. - Вчера.., точнее, сегодня ночью, Сивцов задержался на территории завода и покинул работу с опозданием на пятнадцать минут. Практически он уходил последним.

- Один?

- В том-то и дело, что нет! Вместе с ним с завода вышел рабочий его смены Николай Зверев. Они ушли вместе, о чем-то оживленно беседуя. Судя по положению трупа и заключению экспертов, Сивцов был убит спустя буквально несколько минут после этого.

- То есть, получается, что его убил этот самый Зверев?

- Так точно, товарищ полковник. Так и получается.

- Что же он, совсем, что ли, дурак? - не сдержался Сорокин. - Это ведь почти то же самое, что зарезать человека при всем честном народе. Неужели же он этого не сообразил? Его нашли?

- Зверев дома не ночевал, - вздохнул Лямин. - Жена звонила родственникам - там он тоже не появлялся.

- Это уже интересно, - сказал Сорокин.

- Не то слово, товарищ полковник, - снова оживился лейтенант. - Еще одна деталь. Дома у Зверева я заметил большую коллекцию охотничьих ножей. Его жена говорит, что он делал их сам - такое хобби. Как я понимаю, он их еще и продает.

Во всяком случае, квартирка у него обставлена явно не на зарплату.

- К чему это ты ведешь?

- Сивцов убит ударом ножа. Судя по размерам раны, эксперты утверждают, что это мог быть охотничий нож с длиной лезвия не менее двадцати сантиметров и шириной около пяти.

- Да это сабля какая-то! - сказал кто-то.

- Как по нотам, - покачал головой Сорокин. - Что ж, этого Зверева надо искать. Если он и вправду такой дурак, найдем мы его быстро. Тебе не показалось, что его жена что-то знает?

- Откровенно говоря, показалось, товарищ полковник, - сказал Лямин. Что-то она скрывает. Не знаю только, с какого конца к ней подступиться.

- Ладно, - вздохнул Сорокин. - Женой Зверева я займусь сам. Она хоть симпатичная?

Лямин скривился, но немедленно спохватился и сделал серьезное лицо.

- Да как вам сказать... - протянул он.

- Все ясно, - вздохнул Сорокин. - Уж к симпатичной ты бы нашел как подступиться.

По кабинету волной прокатился добродушный хохоток, которого полковник не услышал. Он был погружен в раздумья. Сорокин по странному стечению обстоятельств знал то, чего не знал мальчишка Лямин и чего ему, милицейскому полковнику, знать, строго говоря, тоже не полагалось. Сейчас он уже не мог припомнить, при каких обстоятельствах ему стало известно, что контора, скрывающаяся под непрезентабельной вывеской опытно-механического заводика, производит на самом деле системы наведения для баллистических ракет. Однако он не мог ручаться за достоверность этой информации и уж подавно не мог ее проверить, но вся эта история ему очень не нравилась. Сорокин терпеть не мог всевозможные военные тайны и в особенности людей, коим по долгу службы было поручено эти тайны охранять. Полковник считал, нигде, впрочем, не высказывая своего мнения, что люди эти процентов на пятьдесят заняты наведением тени на плетень, процентов на сорок устройством своих финансовых дел и сведением личных счетов, и лишь оставшиеся десять процентов своего служебного рвения посвящают своим непосредственным служебным обязанностям. Он всегда старался держаться подальше от всего, что связано с этими людьми, и очень не любил те нередкие, увы, моменты, когда интересы его ведомства пересекались с интересами могущественного департамента, который представляли эти люди.

"И ведь всегда у них так, - с раздражением думал полковник, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей. - Высокие технологии, сверхсекретные ноу-хау, и тут же рядышком кто-то клепает из оружейной стали тесаки с зубьями на спинке и с кровоспуском, а потом берет этот тесак и выпускает кому-нибудь кишки в двух шагах от проходной своей суперсекретной конторы. И вот тогда они вспоминают про свою секретность и начинают усиленно путаться под ногами, а потом и вовсе забирают у тебя дело только для того, чтобы благополучно его замять, потому что хвосты этих дел вечно обнаруживаются то в Кремле, то в Белом доме, а то и в их собственной конторе. Пропадите вы пропадом, ей-богу, со своей секретностью!

Впрочем, очень даже может быть, что Зверев зарезал Сивцова по причинам, не имеющим ничего общего с военной и государственной тайной. Может, он его просто ограбил - карманы-то у убитого вывернуты. А может, они чего другого не поделили - бабу, например, или премии его Сивцов лишил... да мало ли что!

Даже если так, нам от этого не легче, - со злостью подумал полковник. - Все равно дело у нас заберут, а если и не заберут, то работать спокойно нипочем не дадут. Ладно, - решил он со вздохом, - как сумеем, так и сыграем. Чего раньше времени заводиться..."

Закончив совещание, Сорокин вызвал машину и отправился знакомиться с супругой исчезнувшего Николая Зверева - главного и единственного подозреваемого в этом казавшемся таким простым и понятным деле. Полковник почти не сомневался, что эти простота и понятность именно кажущиеся, мнимые и при ближайшем рассмотрении от них не останется и следа. Поэтому он решил заняться этим делом лично. Ему давно хотелось натянуть нос "рыцарям плаща и кинжала". Лямина он отправил на квартиру к Сивцову - сообщить родным печальное известие и заодно осмотреться. Глаз у лейтенанта, несмотря на молодость и неопытность, был острый, наметанный, да вдобавок он обладал таким ценным для сыскаря качеством, как хорошо развитая интуиция. Он за версту чуял подвох, а то, что лейтенант пока не все умел верно интерпретировать, было делом наживным. Полковник уже привык доверять интуиции Лямина, как, впрочем, и своей, которая не уставала намекать ему, что убийство Сивцова - лишь вершина айсберга, глубоко погруженного в темные воды военно-промышленного комплекса.

Семья Зверевых проживала в трехкомнатной квартире недалеко от центра. Едва перешагнув порог, полковник понял, что имел в виду Лямин, говоря об обстановке зверевского жилища. Дело тут было, впрочем, не только и не столько в обстановке как таковой, хотя и в ней тоже. Само расположение и планировка квартиры были таковы, что невольно наводили на мысль о немалых деньгах. Сама по себе обстановка не представляла особого интереса - здесь все было дорого, но безвкусно. Сорокин насмотрелся на такие квартиры досыта. Так обычно живут богатые купчики из новых, которые сумели заработать энную сумму, но еще не прослышали о том, что на свете существуют дизайнеры-интерьерщики, и потому обставляют свои берлоги по собственном вкусу и разумению. Жена подозреваемого была тоже вполне обыкновенной дамой средних лет, выряженной в шелковое кимоно с драконами и почему-то в туфли на высоком каблуке, что слегка покоробило даже не искушенного в светском этикете милицейского полковника. В общем, решил Сорокин, если бы ее одеть по-человечески, расчесать эти крашеные букли, придающие ей какой-то овечий вид, да стереть с лица толстый слой косметики, она вполне могла бы произвести на Лямина совсем другое впечатление. Вот только голос... Сорокин с трудом удержался от того, чтобы поморщиться при пронзительных, похожих на скрип несмазанных дверных петель звуках этого голоса, и мимоходом подумал, что отсутствие Николая Зверева у домашнего очага, вполне возможно, объясняется куда более прозаическими причинами, чем совершение убийства. Такие голоса можно слышать на базаре, да и то нечасто, и слушать эти скрипучие вопли изо дня в день на протяжении многих лет, наверное, было ужасно противно.

- Да не знаю я, где его, кобеля, черти носят, - решительно заявила эта дама в ответ на вопрос полковника о том, где, по ее мнению, может в данный момент находиться ее благоверный. - Не знаю и знать не хочу. По мне, так лишь бы зарплату вовремя приносил, а так пусть хоть вообще не появляется. Чего он натворил-то?

- Да так, - осторожно пожал плечами полковник. - В общем, ничего особенного. Просто хотелось бы потолковать.

- Вот и ищите его сами, чего ко мне-то привязались? - не утруждая себя излишней дипломатичностью, отрезала Зверева. - Я его рожу видеть не могу.

- За что ж вы его так не жалуете? - добродушно спросил полковник.

- А чего его жаловать? Тоже мне, принц-королевич выискался на мою голову.

- А вы не боитесь, что при таком отношении он от вас сбежит? осторожно поддал пару полковник.

- Он-то? - презрительно усмехнулась Зверева. - Пускай попробует. Далеко не убежит.

- Интересно, - сказал Сорокин и с удовлетворением увидел, как его собеседница буквально на глазах поджалась, поняв, что сболтнула лишнее. Что же это вы про него такое знаете, что он от вас не убежит?

- Да не знаю я про него ничего и знать не желаю, - взяв тоном ниже, ответила Зверева. - Любит он меня, вот и все. Куда ему бежать-то? К шалавам своим, что ли? Это у него всегда так - набегается, нашкодит, а потом все одно домой приползает, кобелина шелудивый.

- Любит, значит... - задумчиво повторил Сорокин. - Что ж, очень может быть, что и любит. А коллекцию его вы мне покажете?

- Это ножи-то? - переспросила Зверева, явно очень довольная тем, что разговор ушел от скользкой темы семейных отношений. - Смотрите, мне не жалко. Лейтенант ваш смотрел уже. Чего там смотреть, не пойму. Железяки и железяки. Хлеб ими хорошо резать, так ведь не дает. Коллекция, говорит, не тронь, говорит, дура, голову откручу.

- Вон как, - уважительно сказал Сорокин, проходя вслед за хозяйкой в набитую плюшевой мебелью и дорогой японской техникой гостиную, где в застекленном шкафу на самом видном месте красовалась довольно обширная коллекция мастерски выполненных ножей всевозможных размеров и конфигурации. Впрочем, особого впечатления эта коллекция на Сорокина не произвела. За долгие годы своей работы в милиции полковник насмотрелся на ножи до отвращения. К тому же ничего экстраординарного в этой куче остро отточенного железа не было - просто очень много хороших, острых, очень опасных ножей, таких же примерно, как и те, что втихаря вручную вытачивают из напильников зеки в местах не столь отдаленных. Сталь, конечно, не та, но по уровню исполнения примерно то же самое. В общем, ничего уникального.

Гораздо интереснее показалась полковнику зияющая плешь на том месте, где совсем недавно, похоже, находился один из ножей - судя по размерам пустого места, немаленький.

- А этот где? - спросил он у хозяйки, указывая на плешь.

- Да кто его знает, - пожала плечами та. - Вчера еще был, я как раз пыль вытирала на полках, заметила бы. Может, продал кому или подарил. Я в эти его дела не лезу.

- Ну так вот, уважаемая гражданка Зверева, - веско сказал Сорокин. - У меня есть все основания предполагать, что этим самым ножом сегодня ночью был убит человек, и убил его, судя по всему, ваш супруг. Так что, если вам что-нибудь известно о его местонахождении, лучше скажите мне прямо сейчас. Если мы узнаем, что вы укрываете его, вы будете обвинены в соучастии, а это лет пять тюрьмы с конфискацией имущества. Так как?

В густо подведенных водянистых глазах его собеседницы теперь легко читался обыкновенный страх.

- Чего это? - переспросила она, медленно опускаясь в плюшевое кресло. - Как это - с конфискацией? Да что вы, в самом-то деле? Откуда ж мне знать, чего он, гад, утворил и куда подался? Да он же неделями дома не живет, говорит, в командировки ездит. А какие у слесаря командировки? Ах, сволота, жизнь мою загубил, кровь выпил... Да чтоб ему сдохнуть, провались он сквозь землю со своими железяками!..

Она еще что-то говорила, выкрикивая, яростно жестикулируя и громко сморкаясь в носовой платок: что-то о загубленной молодости, так и не купленной норковой шубе, о зверевских бабах, о водке, коньяке, квартальных премиях, заначках, но Сорокин слушал ее вполуха, отчетливо понимая, что Зверева врет. Ей было известно о муже что-то такое, что она пока не решалась сказать. Что-то, с помощью чего она держала супруга на крючке и тянула из него деньги. Эту информацию она решила пока придержать, рассчитывая, видимо, напоследок выжать из засыпавшегося благоверного хоть что-нибудь еще. Сорокин хорошо изучил эту породу людей. Решив молчать, она будет отпираться даже перед лицом неопровержимых улик, надеясь, что кривая как-нибудь вывезет, вопреки очевидности и здравому смыслу.

- Это все художественная литература, - сказал он, когда Зверева примолкла, чтобы перевести дух. - А мне, уважаемая, нужен сухой факт, а именно: где в данный момент может быть ваш супруг. Все-таки вы с ним не один год под одной крышей прожили, должны хотя бы в общих чертах представлять, куда он мог податься. Не по улицам же он бродит - в такую-то погоду!

Зверева устремила на своего мучителя вопросительный взгляд, полный тайной мольбы: отстань, мол, ментяра, ну чего ты ко мне привязался? Но полковник сделал деревянное лицо и словно участковый с тридцатилетним стажем с хозяйским видом закурил сигарету, весьма откровенно озираясь по сторонам.

- Квартирку купили? - зажав сигарету в углу рта, невнятно спросил он, на глаз прикидывая высоту потолков. - Метра три с половиной небось потолочки-то? Так купили квартирку или как?

- К-купили, - кивнула сбитая с толку Зверева.

Голос ее из пронзительного сделался плаксивым. Полковник видел, что она ничего не понимает, кроме того, что ей обещан срок с конфискацией. Купчую показать?

- Судебному исполнителю покажете, - лениво отмахнулся Сорокин, выпуская в потолок толстую струю дыма, так что колыхнулись хрустальные висюльки на люстре, и от них по квартире пошел мягкий перезвон. - И обстановочка ничего себе... Хорошо, однако, живут в наше время слесаря! Пойти и мне к вашему супругу в бригаду, что ли? Возьмут. как вы полагаете?

Зверева открыла рот, чтобы ответить, но полковник прервал ее, снова плавно махнув в ее сторону рукой с зажатой между пальцами сигаретой.

- Впрочем, пустое. Что это я? На зарплату вашего супруга можно купить средних размеров санузел без оборудования, но никак не трехкомнатную квартиру почти в центре столицы. Наверное, это вы зарабатываете. А?

- Чего это? - переспросила окончательно потерявшая нить разговора Зверева.

- Я спрашиваю, квартира куплена на вашу зарплату?

Хозяйка даже хихикнула от такого предположения.

- Да что вы, - махнула она, в свою очередь, на Сорокина шелковым рукавом кимоно, - какая же у меня зарплата, когда я домохозяйка!

- Значит, - подвел итог Сорокин, окончательно входя в роль, привольно раскидываясь в кресле и стряхивая пепел с сигареты в кадку с пальмой, - у мужа зарплата маленькая, а у вас и вовсе никакой. Тогда откуда деньги?

По тому, как подскочила его собеседница, полковник понял, что попал в десятку. Отсутствующий хозяин квартиры, похоже, был и вправду очень нечист на руку, и его жена об этом прекрасно знала.

Видно, именно эта осведомленность и была в ее руках той самой дубиной, при помощи которой она шантажировала супруга, удерживая его подле себя.

К несчастью, ей по недоумию ни разу не пришло в голову, что дубина эта, как и любая другая, о двух концах... Полковник решил развить успех и предостерегающе поднял руку ладонью вперед, снова не дав Зверевой высказаться.

- Только не надо потчевать меня сказочками про тетушку из Конотопа, дядюшку из Загорска и прочих вымышленных родственников, которые помогли вам купить эти хоромы. Не бывает в наше время таких родственников, как вы полагаете? Я, например, уверен, что не бывает. И наследство такое разве что прямо из Америки можно получить.., да и не у каждого американца есть за душой такая сумма. Так что мой вам первый и последний дружеский совет: рассказывайте все, что знаете, здесь, сейчас, мне лично, - а я уж посмотрю, как повернуть дело так, чтобы вы остались в стороне. Муж ваш - преступник, и мы его рано или поздно возьмем, но вы-то ведь ни при чем. Так зачем же вам во все это мараться и идти под статью об укрывательстве и недонесении?.. Вы же молодая красивая женщина (произнося эти слова, полковник внимательно смотрел на тлеющий кончик своей сигареты, словно вдруг увидел там что-то невероятно интересное), и что вы потеряли в зоне? Скажу вам по секрету: зона - не место даже для здоровых и сильных мужчин, вам же там и подавно нечего делать. Ведь у вас вся жизнь впереди. К чему же губить ее ради какого-то слесаря, вдруг ни с того ни с сего подавшегося в уголовники? Поверьте, то, что вам про него известно, сейчас представляет интерес только для меня. Я - единственный в целом свете человек, готовый выслушать вашу тайну. Так что расстаньтесь с мечтой получить за нее со Зверева еще немного деньжат и начинайте жизнь сначала.

Зверева уже всхлипывала и шмыгала носом, и полковник удивился тому, как легко, словно по заранее написанному сценарию, движется это дело.

Труп, свидетели, подозреваемый, улики - все это просто сыпалось на голову, как из старой, до отказа набитой антресоли. Вот сейчас, решил полковник, его собеседница, выплакавшись и просморкавшись, поведет печальную повесть о бесчинствах своего супруга, в конце которой непременно даст точный адрес норы, в которой тот отсиживается после совершенного убийства. Причем, судя по интенсивности всхлипываний, Зверева знала даже больше, чем поначалу показалось Сорокину, и рассказать могла множество интересных вещей. Полковник деликатно вдавил окурок в рыхлую землю под корнями пальмы и помахал ладонью перед лицом, разгоняя дым. Видя, что его собеседница уже прицеливается вытереть нос рукавом кимоно, он внутренне вздохнул и, вынув из кармана шинели "дежурный" носовой платок, галантно протянул его Зверевой.

Хозяйка схватила платок, что-то пробормотала плаксиво и благодарно, и с трубным звуком освободила полость носа от излишков влаги. Полковник вздрогнул - впрочем, совершенно незаметно для постороннего взгляда, - и на мгновение прикрыл глаза. Он очень не любил вести дела, в которых были замешаны женщины, из-за непомерного расхода носовых платков.

- Я скажу, - наконец слабым голосом произнесла Зверева, - скажу. Пропади он пропадом! Записывайте!

- Я запомню, - успокоил ее полковник.

- Нет, вы записывайте, - потребовала та, - чтобы все было как положено!

Полковник, в очередной раз подавив вздох, извлек из папки чистый бланк протокола, свинтил колпачок со старомодной авторучки и всем своим видом изобразил полное внимание и готовность записывать.

Зверева начала говорить, и по мере того, как ее рассказ переходил от проклятий в адрес мужа и живописания наиболее отталкивающих черт его характера к вещам более конкретным, выражение вежливого интереса на лице Сорокина сменилось тоскливой обреченностью. Интуиция не подвела полковника и на этот раз, и перед его мысленным взором уже громоздились горы неприятностей, напрямую вытекающих из того факта, что он впутался в это паршивое дело.

А то, что дело это паршивое, ясно было, как любил говаривать один из знакомых полковника Сорокина, даже и ежу.

Глава 2

В то время, как полковник Сорокин, пригорюнившись, слушал излияния супруги Николая Зверева, лейтенант Лямин, одетый в штатское, нервно курил в грохочущем тамбуре пригородной электрички, внимательно прислушиваясь к названиям станций, которые объявлял по радио машинист.

Состав, как видно, пришел прямиком из депо, и в вагонах было не теплее, чем на улице, а окна потеряли прозрачность из-за осевшего на них за ночь инея. "И когда это весна наступит? - недовольно подумал Лямин, поправляя на шее шарф. - Март месяц на дворе, а погода, как в середине января".

Впрочем, недовольство его было мимолетным и быстро прошло, оттертое на задний план более важными мыслями. Лейтенант Лямин ехал за город по той простой причине, что там, в одном из многочисленных дачных поселков, растущих как грибы после дождя, скрывался убийца, и убийцу этого необходимо было арестовать. Несмотря на молодость и почти полное отсутствие опыта практической работы, Лямин был грамотным офицером и прекрасно сознавал, что совершаемая им в данный момент вылазка есть опасное своеволие и вообще махровая и очень непрофессиональная партизанщина. Так убийц не берут, а если уж кому-нибудь очень сильно неймется, и он готов ради престижа принять на свою голову начальственный гнев, тогда... Но даже и в таких случаях многие находят способ хотя бы поставить начальство в известность о том, куда они направились - для того, чтобы оно хотя бы знало, где искать тела одиноких героев.

Но ведь это же был первый убийца, которого лейтенант Лямин мог заломать самолично! В конце концов, это он, а не полковник Сорокин и не насмешливый капитан Аверин обнаружил место, где скрывается убийца начальника смены Сивцова. Кроме того, из попутно добытой Ляминым информации напрямую следовало, что дело это будет и у него, и у полковника Сорокина вскорости благополучно отобрано и передано ведомству, к которому юный Лямин испытывал неприязнь и недоверие. О том, что он и сам может оказаться среди фигурантов этого дела, ретивый лейтенант как-то не подумал.

В том же, что касалось начальственного гнева, лейтенант был почти спокоен, зная, что, когда он изложит обстоятельства дела Сорокину, тот вынужден будет признать, что в данной ситуации главным козырем являлось время. К тому же более, что победителей не судят, а в победе лейтенант не сомневался. В самом деле, ему ли, выпускнику милицейской академии, имевшему лучшие на курсе результаты по рукопашному бою, сомневаться в результате стычки с вооруженным охотничьим ножом слесарем?

- Ха! - вслух сказал Лямин и бросил окурок на ступеньки вагона. Окурок подпрыгнул, рассыпая искры, и провалился в щель под дверью, где тугой поток встречного воздуха моментально подхватил его, швырнул под насыпь, на серый мартовский наст, прокатил метров пять и наконец оставил, умчавшись в сторону Москвы.

... Вдова погибшего начальника смены Сивцова оказалась миловидной пожилой женщиной лет пятидесяти, когда-то, по всей видимости, очень красивой, а теперь сильно увядшей, но все же сохранившей следы былой привлекательности, несмотря на оплывшую фигуру и стареющую кожу. Звали ее Анной Андреевной, и она сразу же чем-то очень понравилась лейтенанту. Тем неприятнее становилась та миссия, с которой Лямин прибыл в эту небогато обставленную двухкомнатную квартирку в Бутово. Деваться, однако, было некуда, и юный Лямин как мог тактично сообщил Анне Андреевне о смерти ее супруга.

Впрочем, вдова прервала это сообщение в самом начале, сказав, что ей уже позвонили с завода. Только теперь, пройдя вслед за нею в большую комнату, игравшую в доме Сивцовых роль гостиной, библиотеки, спальни и еще бог знает чего, Лямин заметил то, что милосердно скрывала от него до сих пор царившая в прихожей полутьма, а именно заплаканные глаза и дрожащие губы своей собеседницы.

Следуя приглашению хозяйки, Лямин неловко опустился в продавленное кресло, прикрытое полосатой тканой накидкой, и сложил внезапно ставшие чересчур большими и какими-то корявыми руки поверх своей кожаной папки на "молнии", мучительно соображая, с чего же ему теперь начать. Анна Андреевна, однако, выручила его снова.

- Его ведь убили, я правильно поняла? - тихо спросила она, садясь напротив. - Зарезали?

- От... - в горле у Лямина что-то смешно и противно пискнуло, и ему пришлось гулко откашляться в кулак, чтобы привести в порядок голос, а заодно и разбежавшиеся во все стороны лихим тараканьим аллюром мысли. Откуда вам это известно?

Вдова вздохнула, откровенно разглядывая Лямина.

- Молоденький вы какой, - сказала она зачем-то. - Мне позвонили с завода и все рассказали. Я понимаю, вы, наверное, не велели им вдаваться в подробности, но мне-то можно... Во всяком случае, директор завода решил, что мне можно знать.., что я имею право. Муж работал на заводе едва ли не со дня основания, так что мы там не чужие.., были.

Она помолчала. Лямин осторожно открыл рот, чтобы задать вопрос, но Анна Андреевна заговорила снова, и лейтенант, едва услыхав то, что она сказала, с лязгом захлопнул челюсти.

- И потом, - сказала она, - можно было бы догадаться и без этого звонка. Я давно ждала чего-нибудь в этом роде... Можно сказать, что я приготовилась.

Она тихо заплакала, даже не пытаясь отвернуться. Вместо этого отвернулся Лямин, не успевший еще привыкнуть к женским слезам и, тем более, обзавестись на манер полковника Сорокина дежурным носовым платком. Откровенно говоря, у лейтенанта Лямина вообще не было привычки носить с собой платок - в этом как-то не возникало необходимости.

"Вот черт, - обескураженно думал он, пока хозяйка за его спиной приводила себя в порядок, - что же это она имеет в виду? Что значит приготовилась? У них на заводе что же, часто людей ножами тычут? Может, это у них там профессиональное заболевание такое?"

- Простите, Анна Андреевна, - осторожно заговорил он, - но не объясните ли вы, что означают ваши слова? Вашему мужу кто-нибудь угрожал?

- Угрожал?.. Да нет.., впрочем, не знаю. Может быть.

- Значит, не знаете... Откуда же такая уверенность в том, что его жизни угрожала опасность?

- Он сам об этом говорил много раз.

- Что же он говорил? - хищно подобрался Лямин.

- Что говорил? Да так прямо и говорил: зарежут они меня когда-нибудь, Андреевна.., тот же Колька Зверев и зарежет, у него рука не дрогнет, совсем на ножах своих помешался...

- Так и говорил?

- Так и говорил.

"Как в воду глядел", - подумал Лямин.

- Значит, Зверев, - задумчиво повторил он. - А вы его лично знали?

- Зверева? Да нет. Муж вообще никогда не приводил сослуживцев домой, считал, что работа должна оставаться на работе, а дом должен быть домом.

- А еще какие-нибудь фамилии он в этом контексте называл?

- В этом.., как вы сказали?

- В связи с угрозой своей жизни.

- А... Нет, других фамилий он не упоминал.., он вообще редко говорил о работе... Только однажды.., у него там начались какие-то неприятности, он пришел домой мрачнее тучи, выпил водки и стал говорить... Я даже не знаю, замечал ли он меня в это время или разговаривал сам с собой... В общем, я поняла, что он впутался в какую-то темную историю. Что-то они там воровали у себя на заводе, а его им никак невозможно было обойти, ну, ему и предложили долю. А у нас тогда как раз с деньгами стало очень туго: дочка учится, сбережения наши банк украл... Короче, он согласился. А потом, вроде бы, захотел на попятный, да ему уж не дали...

- Фамилии сообщников он называл?

- Нет, только Зверева. Да ведь я вам объясняю, что это и не разговор был даже, а так.., не знаю что.

- А после того случая вы с ним на эту тему не говорили?

- Нет. Подошла я к нему как-то раз с этим разговором: покайся, мол, да нас с дочкой пожалей...

- А он?

- А он только глянул этак исподлобья да и говорит: поздно, мать, каяться, теперь уж до конца...

Завод-то ведь у них не простой, знаете...

- Постарайтесь припомнить поподробнее, что именно он тогда говорил, попросил Лямин. - Для следствия может быть важна любая мелочь, понимаете?

- Понимаю, вот только подробностей-то и не было никаких.

Что-то про участок, про контейнеры... Я тогда, грешным делом, ничего не поняла, а теперь уж и не упомню. Вроде бы контейнеры эти самые они отправляли в какой-то Молодежный...

- Есть такой дачный поселок, - подтвердил Лямин.

- Вот-вот, дачный, - кивнула Сивцова. - На дачу они их и отправляли, у этого самого Зверева там дача, вот туда они их и возили...

Больше ничего существенного у вдовы Лямину узнать не удалось. Эта формулировка внезапно рассмешила лейтенанта, когда он торопился от подъезда к троллейбусной остановке. БОЛЬШЕ НИЧЕГО СУЩЕСТВЕННОГО! Это ж надо! Всего-то и есть, что убийство, убийца место, где он, вероятнее всего, скрывается, мотив убийства, да вдобавок ко всему этому еще и дело о хищениях на оборонном заводе, которое тоже можно считать раскрытым, поскольку известен, по крайней мере, один из его участников, плюс склад похищенного! А так - ничего существенного!

Лямин фыркнул, втискиваясь в троллейбус. Несмотря на тягостное впечатление, оставленное разговором с Анной Андреевной, настроение у него было превосходным и становилось лучше с каждой минутой. Перед тем как двери троллейбуса с шипением и лязгом закрылись, лейтенант бросил мимолетный взгляд на застекленную будку телефона-автомата, торчавшую в двух шагах от остановки, и подумал, что не худо было бы позвонить Сорокину, но тут же вспомнил, что Сорокин, скорее всего, сейчас находится у Зверевой, а без полковника никто не станет принимать радикальных решений, а тем временем Зверев получит шанс ускользнуть.

... Двери вагона с шипением распахнулись и, стукнув, замерли в пазах. Лейтенант легко спрыгнул на скользкую платформу и огляделся. Позади него снова зашипело и стукнуло, и электричка с нарастающим грохотом отошла от перрона, оставив Лямина одного. Платформа была пуста, если не считать крупной лохматой дворняги, увлеченно обследовавшей одинокую мусорную урну.

Спускаясь по крутым ступенькам на хорошо утоптанную тропинку, Лямин подумал, что напрасно все-таки грешил на погоду: к полудню выглянуло солнце, и в воздухе уже ощутимо пахло весной. Он даже сдвинул на затылок свою лыжную шапочку и немного опустил собачку "молнии" на куртке. Папка в руках казалась совершенно неуместной, и Лямин с большим трудом поборол искушение просто сунуть ее под какой-нибудь куст и припорошить снежком. Еще ему очень хотелось засвистеть, а с этим искушением лейтенант бороться не стал.

Насвистывая, он преодолел жиденькую лесопосадку, отделявшую железную дорогу от шоссе, пересек звонкую от холода полосу сухого чистого асфальта, на которой было на удивление мало машин, и приблизительно в полукилометре от себя увидел скопление разнокалиберных крыш, кучно гнездившихся на склоне некогда поросшего березняком пригорка. Жалкие остатки этого березняка сиротливо маячили на самой верхушке холма, оттесненные туда разгулом ностальгической тяги горожан к земле. Между лейтенантом и поселком лежала снежная целина, рассеченная надвое укатанной дорогой, колея которой по-зимнему поблескивала на солнце, хотя блестеть им оставалось совсем недолго: вот-вот должны были они превратиться в два непроходимых грязевых желоба, в которых испокон веков с проклятиями застревают пешие, конные и колесные россияне.

Лейтенант сунул под мышку надоевшую папку, щелчком выбил из пачки сигарету и закурил, щурясь на хаотичное нагромождение крыш и прикидывая, как бы ему половчее отыскать логово затаившегося где-то здесь Николая Зверева. Задача, впрочем, решилась сама собой. Над одной из крыш слабо вилась тонкая струйка слегка голубоватого дыма, почти отвесно ввинчиваясь в пронзительно голубеющее небо, на котором не было ни единого облачка. Если даже это и не была дача Зверева, то все-таки в ней должен был обнаружиться кто-нибудь живой, скорее всего - сторож, а может, и кто-нибудь из аборигенов. Так или иначе, была надежда, что этот кто-то знает, как найти дачу Николая Зверева.

Лейтенант на всякий случай переложил пистолет из кобуры в правый карман куртки и решительно зашагал по дороге, стараясь не скользить в раскатанной колее и больше не насвистывая. У него не хватало опыта, чтобы правильно оценить или хотя бы удивиться неестественной легкости, с которой с самого начала продвигалось это дело, но, как верно подметил полковник Сорокин, лейтенант Лямин обладал отлично развитой интуицией. И сейчас ему вдруг сделалось несколько не по себе под этим ярким солнцем на совершенно пустой дороге. На секунду его охватило почти паническое желание повернуться на сто восемьдесят градусов и для начала поискать телефон, чтобы доложить полковнику, который, наверное, уже вернулся от Зверевой и ломает голову над тем, куда, черт побери, подевался лейтенант Лямин, посланный с пустячным поручением. Впрочем, побуждение это было задавлено в зародыше: на станции никакого телефона не было. Там не было ничего, кроме пассажирской платформы, лохматой дворняги да трех или четырех разбитых фонарей. Значит, нужно было выбираться в более цивилизованное место, и уже оттуда взывать о помощи: помогите, мол, товарищ полковник, я тут решил поиграть в частного детектива, да в последний момент маленько обгадился, так что приезжайте, милости просим, ждем с нетерпением. А время? Времени на это ушла бы чертова уйма, а у подозреваемого и без того было почти полсуток форы.

Обдумав все это как следует, лейтенант плотнее сдавил губами фильтр сигареты, словно это был мундштук дыхательной трубки, и немного ускорил шаг, зачем-то засунув правую руку в карман и обхватив ладонью в перчатке тяжелую рукоять пистолета.

Прикосновение к оружию успокаивало, и Лямин задышал ровнее, пристально вглядываясь в вырастающие впереди забрызганные белым дощатые, бревенчатые и даже кирпичные стены и стараясь не потерять из вида худосочную струйку дыма.

Впрочем, по поводу последнего он беспокоился напрасно. Накатанная колея кончалась у ворот той самой дачи, над крышей которой вился дымок. Дальше дорога представляла собой просто два едва заметных углубления в снежной целине, обозначавших засыпанные последним (недельной давности) снегопадом колеи. Именно в этот момент лейтенанта кольнуло нехорошее предчувствие: уж очень очевидным был оставленный таинственными расхитителями след. "До чего же обнаглели, сволочи, - подумал лейтенант, даже не прячутся". Он огляделся, пытаясь сообразить, как бы ему незаметнее подобраться к даче, но быстро понял, что из этого ничего не выйдет. Участок был по-зимнему гол, и играть в прятки на этой голой площадке, перебегая по колено в рыхлом сыром снегу от одного куста крыжовника к другому, означало бы, как минимум, выставить себя на посмешище.

Лямин вдруг понял, что теперь ему даже нельзя повернуться и уйти. Если из окон дачи за ним наблюдали чьи-нибудь пристальные глаза, такое поведение было бы истолковано совершенно однозначно и, главное, абсолютно правильно: пришел мент с папочкой, понюхал вокруг и отправился за подмогой. Вывод? Рвем когти, братва! Он в последний раз беспомощно оглянулся по сторонам, глубоко вдохнул и толкнул легко подавшуюся калитку.

Дорожка за калиткой была хорошо утоптанна, снег с крыльца сметен. Вторая ступенька вдруг истошно заскрипела под ногой лейтенанта, заставив его непроизвольно вздрогнуть и крепче сжать пистолет.

- Фу ты, сволочь, - сказал ступеньке Лямин и подошел к дверям, стараясь не шуметь. Получался какой-то балет, да еще проклятая папка все время норовила выскользнуть из-под локтя и шлепнуться на мерзлые доски крыльца. Лейтенант аккуратно пристроил ненавистное вместилище официальных бумаг на перила и вздохнул с облегчением.

Дверь оказалась незаперта. Некоторое время Лямин колебался - стучать в нее или не стучать.

В конце концов, это могла быть вовсе и не зверевская дача. "Что-то я сегодня, как витязь на распутье", - подумал Лямин и решительно забарабанил в покрытые светлым лаком доски.

Никто не отзывался. Лейтенант для порядка постучал еще раз и, не получив ответа, толкнул дверь.

В темных сенях он моментально въехал ногой в стопку каких-то ведер, лишь чудом не повалив ее. "То-то грохоту было бы, - почти весело подумал он. - Только бледнолицый может два раза подряд наступить на грабли... Кино, да и только". Выпутавшись из жестяной западни, он потянул на себя тяжелую утепленную дверь и оказался в комнате. В большом камине, нелепо совмещенном с обычной голландской печью, весело полыхали березовые дрова. Пахло застоявшимся табачным дымом и водочным перегаром.

"Запах притона в несколько смягченном варианте", - подумал Лямин. За приоткрытой дверью в соседнем помещении невнятно бормотал на разные голоса приемник или, может быть, портативный телевизор. Однако антенны лейтенант на крыше не заметил. Ступая теперь уже бесшумно и вынув из кармана пистолет, он пересек комнату и подошел к двери, из-за которой доносилось бормотание.

После легкого нажима дверь бесшумно отворилась, и Лямин увидел очень высокого человека, стоявшего посреди комнаты в нелепой позе, вытянув руки по швам и зачем-то склонив набок голову, словно пытался, не сгибаясь в поясе, отыскать что-то у себя под ногами. Лейтенант вскинул пистолет и хотел уже закричать "Не двигаться!", "Руки вверх!" или что-нибудь еще в том же роде, но тут вдруг заметил, что ноги стоящего не касаются пола, отчего тот и казался таким высоченным.

Подойдя ближе, Лямин увидел бельевую веревку, протянувшуюся от потолочной балки к шее повешенного, и вывалившийся на подбородок распухший и почерневший язык. Не было лишь лужицы на полу под ногами трупа. И Лямин был несказанно удивлен подобным отклонением от теории - все учебники криминалистики убеждали, что в момент смерти через повешение любой организм в этом плане реагирует одинаково.

Лямин пожал плечами и перевел взгляд на лицо висельника.

Это был, вне всякого сомнения, слесарь Николай Зверев, фотографию которого Лямин взял у его супруги. Он достал фотографию из внутреннего кармана куртки, сличил ее с оригиналом и поспешно отвернулся - оригинал выглядел далеко не лучшим образом.

- Не по правилам играешь, - сказал ему Лямин слегка осипшим голосом, снова вспомнив о странном несоответствии с теорией. Это несоответствие было тем более странным, что в натопленной комнате явственно ощущался запах свежей мочи.

Морщась от брезгливости, лейтенант подошел к трупу и пощупал его брюки. Они были сырыми.

Лямин пощупал также кисть руки повешенного. Та была теплее его, ляминской, ладони. Получалось, что опоздал он всего на несколько минут.

Тем не менее, лейтенант не спешил прятать пистолет. По-прежнему держа его наготове, он принялся обследовать помещение, внимательно оглядывая все углы. В соседней, совсем крохотной комнатушке, где стояла лишь старая железная кровать да не менее старый деревянный стул, он обнаружил то, что искал.

Здесь были следы борьбы: перевернутый стул, сбитый к стене половик и свежее мокрое пятно на полу, издававшее тот же слабый, но отчетливый запашок, что и брюки Зверева.

- Ага, - вслух сказал Лямин, разгибаясь и настороженно озираясь по сторонам.

Вся обстановка, начиная от недавно подброшенных в камин дров и кончая еще не успевшим остыть трупом, говорила о том, что убийца должен быть где-то поблизости. В том, что Зверев убит, сомневаться не приходилось. Не может человек, повесившись в одной комнате, выбраться из петли, отвязать веревку и снова повеситься в соседнем помещении. Налицо была грубая инсценировка, способная обмануть разве что случайного прохожего, да и то, если тот из слишком впечатлительных. А может быть, инсценировка не удалась, потому что убийце помешали довести ее до конца? Кто же мог ему помешать?

Ответ напрашивался сам собой. Конечно же, это сделал лейтенант Лямин собственной персоной, явившийся в самый неподходящий момент и спутавший умнику с удавкой все карты. Из этого, между прочим, следовал вывод, что убийца наверняка затаился в доме. Лейтенант крадучись переходил из комнаты в комнату, заглядывая во все ниши и открывая шкафы. На кухне он нашел люк в подпол и заглянул туда. В подполе не было ничего, кроме деревянного ларя с картошкой и банок с соленьями и маринадами. Лейтенант осторожно закрыл люк и огляделся. Взгляд его упал на массивную лестницу, стоявшую в углу кухни, и он понял, откуда все время тянуло холодом.

Люк на чердак был открыт настежь.

Лейтенант звонко хлопнул себя по лбу и бросился к лестнице. Ну конечно! Пока он шарил по комнатам и ощупывал обмоченные штаны, убийца преспокойно ушел через чердак и оставил горе-сыщика с носом! Тихо замычав от обиды, лейтенант стал карабкаться наверх, все еще держа в руке пистолет.

Он поднялся на две ступеньки и уже занес ногу на третью, когда из чердачной тьмы прямо в лицо ему сверкнул огонь, а в уши ударил оглушительный грохот пистолетного выстрела. Лямин выпустил перекладину, за которую держался, и начал медленно заваливаться назад. Сверху выстрелили еще дважды. Лейтенанта швырнуло затылком на твердые доски пола, но сотрясение мозга ему уже не грозило, поскольку он был мертв.

***

Полковник Сорокин на время забыл о лейтенанте Лямине, посланном им к вдове Сивцова, - у него вдруг оказалось полным-полно своих собственных забот. Вспомнил он о нем только тогда, когда его "Волга" в сопровождении "уазика" с оперативниками преодолела уже половину расстояния от Москвы до дачного поселка Молодежный, где, как поведала полковнику жена Зверева, скорее всего, отсиживался преступный слесарь.

Сорокин снял трубку радиотелефона и связался с дежурным.

- Лямин не появлялся? - спросил он.

- Не появлялся и не звонил, товарищ полковник, - ответил дежурный.

- Появится - передай, чтобы ничего самостоятельно не предпринимал и обязательно пусть свяжется со мной. Не забудешь?

- Как можно, товарищ полковник! Я все записал, так что будьте спокойны. Приказано немедленно связаться с вами и ничего самостоятельно не предпринимать.

- Вот именно, - подтвердил Сорокин.

- Что-нибудь интересное откопали, товарищ полковник? - поинтересовался любознательный дежурный.

- Кто много знает - мало живет, - отрезал полковник. - И не вздумай там к Лямину приставать с расспросами. Это в твоих же интересах.

- Неужто вонючка? - ахнул дежурный.

"Вонючками" сотрудники полковника Сорокина называли дела, так или иначе подпадавшие под юрисдикцию ФСБ. Впрочем, название это появилось еще в те времена, когда департамент этот назывался несколько иначе, и Сорокин, покопавшись в памяти, припомнил, что слово "вонючка" в таком контексте услышал впервые от своего первого наставника, очень старого (по тогдашним сорокинским меркам) и фантастически опытного опера Горового, которого все без исключения, от мелкого карманника до министра юстиции, называли Семенычем. Так что словечко это, вполне возможно, гуляло среди московских сыскарей еще в те веселенькие времена, когда делами вроде этого занималось ГПУ.

Сорокин досадливо крякнул. "Ну вот, - подумал он, - начинается".

- Я таких слов не знаю, - сухо сказал он дежурному и живо представил, какую тот скроил при этом физиономию. - Занимайся своим делом и не ищи приключений на собственную задницу. Ты меня понял?

- Так точно, - бодро ответил дежурный, и по его тону Сорокин понял, что Лямина тот по прибытии будет пытать каленым железом и ублажать дармовыми сигаретами. Оставалось только надеяться, что у лейтенанта хватит ума помалкивать.

Он бросил трубку, закурил и пробормотал, окутываясь дымом:

- Болельщики, черт бы вас подрал...

Водитель скосил на него сочувственный взгляд карих глаз, но от комментариев воздержался. Видя, что начальство нервничает, он немного прибавил скорость. Позади жалобно засигналил "уазик", и без того уже шедший на пределе своих возможностей.

Водитель снова покосился на полковника, но тот лишь с досадой махнул рукой - вперед. "Волга" взвыла сиреной и понеслась с огромной скоростью, распугивая попутные машины. Сидевший сзади капитан Аверин оглянулся на "уазик", стремительно уменьшавшийся в размерах, немного пожевал губами, явно собираясь что-то произнести, но, перехватив в зеркальце тяжелый и сосредоточенный взгляд Сорокина, предпочел промолчать. Его сосед по сиденью не отрываясь смотрел со скучающим видом в окошко, скользя взглядом по серой полосе обочины.

Наконец, машина сбавила ход и осторожно сползла с шоссе на укатанную скользкую грунтовку.

Впереди показался поселок. Сорокин шофера не торопил. Знай он, что чуть более получаса назад по этой самой дороге бодро шагал Лямин, он вел бы себя по-другому, но в том-то и заключается главная прелесть "вонючки", что никто и никогда ничего не знает наперед и часто нарывается на выговор с понижением в должности, а то и на пулю. Тем не менее, полковника терзало странное нетерпение, и водитель, прекрасно изучивший повадки своего шефа, стал понемногу разгонять автомобиль на скользкой дороге.

Беспорядочное нагромождение разнообразных архитектурных стилей постепенно вырастало перед капотом "волги", становясь различимым в мельчайших подробностях. Шофер, не отрывая рук от баранки, указал гладко выбритым подбородком на прозрачный дымок, картинно вившийся над одной из крыш, и вопросительно взглянул на полковника. Он вообще предпочитал обходиться без слов, что среди шоферов, по наблюдениям Сорокина, было огромной редкостью. Полковник очень ценил в своем водителе это редкое качество и всячески его поощрял, хотя тот в поощрении не нуждался - он был "вещью в себе", и совратить его с пути истинного было не так-то просто. Поэтому Сорокин просто утвердительно кивнул.

Судя по всему, это была именно та дача, на которую они хотели попасть.

Через несколько минут автомобиль осторожно затормозил в тупике, которым кончалась укатанная дорога. Полковник первым выскочил из машины и решительно толкнул приоткрытую калитку, на ходу расстегивая клапан кобуры и чувствуя, как в затылок дышит нетерпеливый Аверин. Так и казалось, что вот сейчас он оттолкнет начальство с расчищенной дорожки прямо в ноздреватый сугроб и с криком "А ну, дай я!" устремится к крыльцу. Впрочем, на этот раз горячий капитан не стал нарушать субординацию, а может быть, просто не успел, потому что покрытая светлым прозрачным лаком дверь дачи вдруг распахнулась, и на крыльцо, лениво ковыряя в зубах какой-то щепочкой, неторопливо вышел рослый мужчина лет сорока, одетый в штатское, с черной коробочкой мобильного телефона в руке. Окинув прибывших безразличным взглядом, он что-то негромко проговорил в телефон, выслушал, кивая головой в ответ, закрыл крышку-микрофон и неторопливо спрятал телефон в карман.

- Как есть, вонючка, - тихо, но вполне отчетливо произнес за спиной у Сорокина Аверин.

Полковник вынужден был признать его правоту.

Человек на крыльце не был Николаем Зверевым, зато без помощи импортной оптики за версту было видно, кем этот человек БЫЛ. Это было видно по спокойному сытому лицу с печатью власти над низшими и посвященное(tm) в нечистые секреты высших, по тому, как он стоял и двигался.., да кто его знает, по каким еще признакам, но гэбэшника старой закваски полковник Сорокин опознал бы и в негре. Сорокин понял, что момент передачи дела наступил.

Тем не менее, игру надо было доигрывать, и он уверенно двинулся к крыльцу, одной рукой высвобождая из кобуры пистолет, а другой, извлекая из кармана служебное удостоверение.

- Милиция, - стараясь говорить спокойно, произнес он. - Прошу предъявить документы.

- Кончай балаган, полковник, - лениво отозвался человек на крыльце. Ведь все же ясно, так на кой черт тебе мои документы?

- Вот ведь сука, - пробормотал позади Аверин. - А вот шлепнуть его за оказание сопротивления, и вся недолга.

Теперь Сорокин узнал того, кто стоял на крыльце. Это был майор госбезопасности Круглов, с которым извилистая ментовская судьба свела полковника несколько лет назад.

- Что это значит, майор? - спросил он, пряча удостоверение обратно в карман, но не торопясь убирать пистолет. - Я здесь по делу об убийстве, а у тебя, между прочим, на лбу не написано, что ты до сих пор работаешь в органах. Так что предъяви-ка документы, пока тебе не предъявили что-нибудь еще и объясни, что ты здесь делаешь.

- Ковбой, - покачал головой Круглов. - А тебе не кажется, полковник, что ты слегка превышаешь свои полномочия? И, может быть, даже не слегка?

По старой дружбе я готов объяснить тебе, что я здесь делаю, но уж никак не при твоих подчиненных.

- Ясно, ясно, - буркнул Сорокин, пряча пистолет. Позади протяжно, с явным разочарованием вздохнул Аверин.

- В машину, - приказал своим людям Сорокин и поднялся на крыльцо.

- Так-то лучше, полковник, - дружелюбно сказал Круглов. - У вас своя работа, у нас - своя.

- Документы покажи, - стараясь не цедить слова сквозь зубы, сказал полковник.

Майор с готовностью продемонстрировал ему свои документы, оказавшиеся, как и следовало ожидать, в полном порядке, и с насмешливой галантностью указал на дверь, приглашая в дом.

Полковник вошел, настороженно оглядываясь и в любую минуту ожидая подвоха - в том, что какой-то подвох существует, он не сомневался.

- Покурим? - предложил Круглов, указывая на стоящие возле камина удобные кресла и по-хозяйски опускаясь в одно из них.

- Покурим, - согласился Сорокин, садясь напротив.

Они закурили, и Круглов, отчего-то покрутив головой, начал свой рассказ.

- Вы молодцы, полковник, - начал он, - что так быстро вышли на этого Зверева. Дело в том, что в данный момент я курирую по линии своего ведомства этот самый заводишко - ну там, утечка информации, режим секретности и прочее никому не интересное дерьмо. В общем, должность, признаться тебе, не бей лежачего. И тут вдруг обнаруживается... - он сделал паузу, чтобы раскурить потухшую сигарету, - обнаруживается, что с заводика моего происходит утечка стратегического сырья. Ах ты, еж твою двадцать! Я туда, я сюда - ни хрена не пойму!

- Ну, это дело обычное, - ровным тоном произнес полковник, с деланым безразличием глядя в подшитый импортной вагонкой потолок и пуская аккуратные колечки дыма.

Круглов искоса, с подозрением глянул на него и продолжил:

- На поверку оказалось отвратнейшее дело.

Группа.

Можешь себе представить такое: на оборонном заводе - и вдруг группа расхитителей! Поначалу работали на пару: этот самый Зверев и вохровец с проходной. Потом показалось им, что мало выносят, втянули в это дело начальника смены.., как его...

- Сивцова, - подсказал Сорокин.

- Вот, вот, именно. Только Сивцов этот со временем испугался и хотел на попятный, да дружки не пустили. Он тогда возьми и черкни мне письмецо: так, мол, и так, прошу прекратить.., ну, ты знаешь, чего в этих заявлениях пишут. А меня, как на грех, в городе не было. Приезжаю сегодня утром - мать честная!

Дело-то мое само собой раскрылось! Письмо Сивцова у меня на столе, автор письмеца в морге, Зверев в бегах, а на хвосте у него доблестная столичная ментура с сиренами и мигалками. То есть, я так понимаю, что Сивцова эти братья-разбойники пришили либо за то, что стуканул, либо просто на всякий пожарный случай - потому, что веры ему больше не было.

- Слушай, майор, - сказал Сорокин, - это все очень интересно, не спорю, только давай-ка ближе к делу.

- Да дела-то никакого и нет, - сказал Круглов. - По крайней мере, у тебя, полковник. Дело это наше, поскольку заводик номерной - режим секретности... Впрочем, об этом я тебе уже, кажется, говорил. Сейчас сюда приедут наши люди, проведем обыск - все чин по чину...

- Тут есть два момента, - возразил Сорокин, - которые подлежат обсуждению. Во-первых, я что-то не пойму, с чего это ты так разговорился...

- Исключительно из дружеского расположения, - живо откликнулся майор. - И потом, я ведь тебя знаю, ты болтать не станешь. Тебе ведь кое-что известно про этот заводик, разве нет?

- Нет, - безразличным тоном ответил Сорокин, внутренне вздрогнув он-то был уверен, что о его осведомленности в этом вопросе не знает ни одна живая душа.

- Ну, на нет и суда нет, - покладисто согласился Круглов. - А второй момент какой?

- А второй момент такой, - сказал Сорокин, подаваясь вперед, - что совершено убийство, которое я расследую. По моим данным, убийца скрывается здесь.

- Ну, во-первых, ты уже ничего не расследуешь, - небрежно отмахнулся майор, - если не веришь, можешь позвонить своему начальству. А во-вторых, арестовывать тебе тоже некого. Повесился твой убийца. Часа, наверное, не прошло, как повесился. Не пойму только, зачем ты впереди себя этого пацана послал? Ты же старый сыскарь, ну разве ж так можно?

- Погоди, - холодея от нехорошего предчувствия, остановил его полковник. - Как повесился?

Какого пацана?..

- Повесился обыкновенно - за шею. А пацан...

Лейтенант Лямин Виктор Сергеевич разве не твой орел?

Гэбэшник небрежно вынул из нагрудного кармана красную книжечку и протянул ее Сорокину.

Полковник развернул ее вдруг потерявшими всякую чувствительность руками и увидел, что это удостоверение Лямина. Еще он увидел, что уголок удостоверения запачкан свежей кровью.

- Что с Ляминым? - чужим голосом спросил он.

- Уже ничего, - пожал плечами Круглов. - Жаль парнишку. Три пули почти в упор. Умер, похоже, сразу. Там, на кухне, - добавил он, видя, что Сорокин поднялся.

Сорокин шагнул в кухню и сразу увидел Лямина, навзничь распростертого в луже собственной крови под лестницей, которая вела на чердак. Лейтенант все еще сжимал в руке свой бесполезный "Макаров". Поодаль валялся еще один пистолет - похоже, это был "ТТ".

- Орудие убийства, - пояснил неслышно вошедший следом Круглов, легонько поддевая пистолет носком ботинка. - Этот гад, похоже, прятался на чердаке, а когда твой человек туда полез... В общем, я опоздал самую малость. На полчасика бы раньше...

А так он успел ускользнуть. Пошел в соседнюю комнату, петельку соорудил...

Сорокин почти не слышал его. Подойдя к Лямину, он присел на корточки и пощупал пульс на шее.

Пульса не было, но тело было еще теплым - лейтенант умер совсем недавно.

- Как же это ты, сынок? - тихо спросил Сорокин и повернулся к Круглову. - Зверев где?

Вслед за неумолкающим майором он прошел в помещение, где висел бывший слесарь оборонного завода. На полу под ним поблескивала небольшая лужица, в стороне кверху ножками валялась отброшенная табуретка, похожая на дохлую собаку. Сорокин бросил равнодушный взгляд в перекошенное почерневшее лицо, машинально дотронулся до безвольно свисающей руки повешенного и вздрогнул рука эта была намного холоднее, чем кожа Лямина, умершего, по словам Круглова, на добрых полчаса раньше. Полковник перевел взгляд на гэбэшника, перехватил его колючий взгляд.

- Интересная история, - хрипло сказал полковник. - Прямо Агата Кристи.

- Да, - медленно проговорил Круглов, не отводя от Сорокина странного взгляда, - история что надо.

Ты бы уезжал отсюда, полковник. Добром тебя прошу!

- А это ты видел? - спросил Сорокин, показывая майору круглое окошечко в вечную жизнь, расположенное на дульном срезе своего служебного пистолета. - Ты арестован по подозрению в убийстве работника милиции. Так что добром тебя прошу: положи руки на затылок и встань лицом к стене, не то на совести Зверева окажется еще один труп!

Рассказывать сказки я умею не хуже тебя, так что шевелись-ка поживее!

- Попей холодной водички, полковник, - посоветовал Круглов, - приди в себя. Что ты несешь?

Однако Сорокин уже полностью овладел собой и теперь отчетливо видел панику, прыгавшую в глазах попавшегося гэбэшника. Было совершенно очевидно, что никакие подкрепления к нему не прибудут, что действовал он на свой страх и риск и вполне закономерно засыпался, поскольку слишком много о себе возомнил. Так что Сорокин, не тратя слов, энергично шевельнул стволом пистолета.

- Совсем ошалел, - пробормотал Круглов, но к стене все же повернулся и дал себя обыскать.

Помимо документов, пистолета, связки ключей и пружинного ножа, полковник обнаружил в левом заднем кармане джинсов майора проволочную удавку с удобными деревянными ручками. Защелкнув на запястьях Круглова стальные браслеты наручников, Сорокин вывел майора на крыльцо и сдал с рук на руки подоспевшей опергруппе.

Он пробыл на даче Зверева еще три с половиной часа и осмотрел все до конца. При его участии из тайника под полом дачи были извлечены двадцать пять килограммов чистого вольфрама. По всей видимости, это самое стратегическое сырье, которое было похищено с завода. В извлечении из петли тела преступного слесаря полковник участия не принимал, но судебные медики подтвердили его догадку: на шее повешенного была не одна, а две странгуляционные борозды, что яснее всяких слов свидетельствовало о том, что Зверев был повешен уже мертвым. Моча на полу отличалась по составу от той, которой были пропитаны брюки убитого; вдобавок ко всему, на "ТТ", из которого был застрелен Лямин, не оказалось ни одного отпечатка пальцев, что было странно, если учесть, что Зверев повесился через несколько минут после того, как убил Лямина.

Еще находясь на даче, Сорокин получил сообщение о том, что вохровец, дежуривший на проходной в ночь убийства Сивцова, попал под машину и от полученных травм скончался на месте. Водителя сбившего его автомобиля найти не удалось.

В общем, дело можно было считать закрытым, и оно было закрыто. Через месяц майор госбезопасности Круглов был освобожден из-под стражи ввиду отсутствия состава преступления.

Полковник Сорокин получил устный выговор от начальства, что являлось, пожалуй, наименьшим из зол, которых можно было ожидать от "вонючки", и стал все чаще поговаривать об уходе на пенсию.

Лейтенанта же Лямина похоронили на одном из новых, неуютных и голых кладбищ, и его родителям пришлось надолго влезть в долги, чтобы оплатить установку на могиле скромного памятника.

Глава 3

- Все это чепуха, друг Андрюша, - легкомысленно сказал Илларион Забродов, откидываясь на спинку легкого пластмассового стула и складывая губы дудочкой, словно собирался засвистеть. - Ну на что, скажи на милость, мне сдалась твоя Корсика? Что я, моря не видел?

- Ну, там не только море, - возразил ему Мещеряков, тоже откидываясь на спинку стула и тут же снова садясь прямо. Стул оказался на удивление неудобным, и оставалось только позавидовать Забродову, который, подобно кошке, мог чувствовать себя вполне комфортно в таких позах. - Там живописнейшие горы, солнце...

Забродов посмотрел на него так, как смотрят любящие родители на несмышленыша, только что сделавшего лужу посреди нового ковра.

- Знаешь, - сказал он негромко, - уж чего-чего, а гор и солнца я насмотрелся на три жизни вперед. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Полковник ГРУ Мещеряков ощутил легкий укол проснувшейся совести. Все-таки это был Илларион Забродов, его старинный друг и бывший подчиненный, человек, не так давно по праву носивший прозвище Ас.

"Это много стоит", - подумал полковник, когда такое прозвище тебе дают не просто товарищи по оружию, а профессионалы высшей пробы.

- Опять ты выпендриваешься, Забродов, - сказал он, - вертишь носом, как особа королевской крови. В Москве ему надоело, на Корсике ему делать нечего. На Магадан поезжай, курортник. Делать мне больше нечего - сидеть тут и выбирать, куда бы тебе съездить на лето!

- Тихо, тихо, весь народ распугаешь, - сказал Забродов. - Ну, чего ты взъелся? На Корсику так на Корсику, только не кричи. Слушай, - осененный идеей, подхватился он, - а поехали на пару? Ты, да я, да мы с тобой.., посидим, вина попьем.., там ведь, насколько мне известно, оно чуть ли не дешевле воды...

- Нет, брат, извини, - качнул головой полковник. - Это ты у нас птица вольная, а я на службе.

Он с тоской покосился на распахнутую дверь кафе, сквозь которую в помещение волнами вплывал удушливый зной раскаленного асфальта пополам с вонью и ревом сотен автомобильных двигателей. Прямо напротив двери, медленно, но верно превращаясь в духовку на колесах, жарилась под отвесными лучами солнца черная полковничья "Волга". Не вынесший пытки жарой водитель малодушно покинул свой пост и теперь маялся на скамеечке поодаль, в тени лип, беседуя о чем-то с благообразной старушенцией весьма интеллигентного вида. Она курила "Беломор" длинными неторопливыми затяжками. Полковник протяжно вздохнул.

- Вздыхаешь, - ворчливо сказал ему Забродов. - Служба у тебя... Тогда придется Корсике без меня поскучать. Там же поговорить не с кем! Одни сплошные новые русские, и еще эти.., как их.., поп-звезды.

- Тоже верно, - снова вздохнув, сказал Мещеряков и рассеянно погрузил кончик своей сигареты в остатки кофе, плескавшиеся на дне чашки.

Раздалось короткое шипение.

- Фи, полковник, - сморщив нос, сказал Илларион, - что за манеры?

- Знаю одно местечко, - оживляясь, сказал Мещеряков, пропустив мимо ушей последнее замечание Забродова. - Ни гор, ни моря, зато уж разговоров!..

- Это тюрьма, что ли? - с подозрением спросил Илларион.

- Тьфу на тебя, - в сердцах плюнул полковник, - ну что ты за человек!

- Ах, не тюрьма, - с деланным облегчением взялся за сердце Забродов. Тогда, может быть, Дума?

- У меня обед кончается, - сказал Мещеряков. - Мне говорить дальше, или ты будешь развлекаться словоблудием в одиночестве?

- Не буду развлекаться словоблудием, - покаянно свесил голову Илларион, - говори, о кладезь премудрости! Глаголом жги мое сердце.

Мещеряков немного подышал через нос, чтобы успокоиться. Подумать было страшно - провести с Забродовым месяц в одной комнате, хотя бы даже и на курорте. Особенно на курорте. Поговорив с бывшим подчиненным час, полковник начинал ощущать симптомы раздвоения личности.

- Так вот, - медленно сказал он, проверяя, как звучит голос. Голос звучал нормально. - Есть у меня один знакомый мужичок. Обожает выпить и почесать язык. Такие истории рассказывает - заслушаешься!

- Ну, таких я и сам знаю сколько угодно, - заметил Илларион.

- Таких ты не знаешь, - отмахнулся от него полковник. - Потому что работает он егерем в медвежьем углу. Псковская область, граница с Латвией, леса, озера, болота... И до цивилизации, между прочим, полчаса езды на машине.

- Комары, самогон, погранзона... - задумчиво продолжил перечисление Илларион. - А в цивилизацию пускают при наличии визы в паспорте.

- Рыбалка, - сказал Мещеряков. - Охота.

- Какая охота, - отмахнулся Илларион, - у меня и ружья-то нету. С револьвером, что ли, охотиться?

- Ружье я тебе мог бы и одолжить, - сказал Мещеряков. - При условии, что ты мне его вернешь.

- С патронами, - уточнил Илларион.

- С патронами, - вздохнул полковник.

- А ведь, пожалуй, годится, - сказал Илларион.

- Ну слава тебе, господи!

- А что я буду должен твоему егерю за гостеприимство?

- Пол-ящика водки, пачек десять питерского "Беломора" - и вы друзья по гроб жизни. Ему ведь там тоже скучно.

- И то верно. Ну, полковник, ну, удружил! С меня бутылка.

- Лосиный окорок с тебя, а не бутылка, - проворчал Мещеряков, убирая в карман сигареты и оглядываясь в поисках официанта. - Бутылка... Нашел алкаша. Впрочем, и бутылка тоже.

- Узнаю разведчика! - рассмеялся Илларион. - Договорились. Так, может, прямо сейчас и дернем? По маленькой, а?

- Изыди, сатана, - сказал Мещеряков. - У меня через час совещание.

- Так доставь подчиненным удовольствие, - с серьезным видом посоветовал Забродов. - Знаю я эти твои совещания, скука же смертная. А так, глядишь, народ повеселится.

- Генерал Федотов повеселится, - сказал Мещеряков, - совещание-то у него.

- Тогда, конечно, выпивка отменяется, - нахмурился Забродов и вдруг заговорил голосом генерала Федотова:

- Мне кажется, вы несколько забылись, то-ва-рищ полковник! Даю вам три минуты на то, чтобы привести себя в надлежащий вид!

- Похож, - вздохнул Мещеряков, поднимаясь.

К нему немедленно подошел официант, до этого момента прятавшийся от посетителей где-то в подсобных помещениях кафе. Друзья расплатились и двинулись к выходу. - Ты еще не заскучал от безделья, пенсионер? - спросил полковник, выходя на улицу.

Полуденный зной обрушился на них, как пудовый раскаленный молот. Мещеряков раздраженно оттянул книзу узел галстука и покосился на Забродова. Тот стоял рядом, блаженно щурясь на солнце - ни дать ни взять, сытый и всем довольный котяра.

- Брось, Андрей, - спокойно сказал тот, не поворачивая головы. По-моему, на эту тему уже все сказано. И потом, от чего я никогда не страдал, так это от ложной скромности. Если я вдруг соскучусь, я не постесняюсь попроситься обратно.

- Ладно, ладно, не заводи свою шарманку, - сказал Мещеряков. - Тебя подбросить?

- Спасибо, я на колесах, - отказался Забродов, указывая на старенький, защитного цвета "лендровер", припаркованный у противоположного тротуара.

- О, - сказал Мещеряков, - а я и не заметил.

Жива еще твоя тележка?

- Эта тележка еще нас с тобой переживет, - заверил его Забродов.

- Типун тебе на язык, трепач, - скривился полковник.

- Ты знаешь, Андрей, - вдруг сделавшись серьезным, сказал Илларион, англичане ведь продали "Ровер" немцам. "БМВ" его купила со всеми потрохами, слышал?

- Слышал, - сказал Мещеряков. - Ну и что?

- Я вот думаю, - задумчиво продолжал Забродов, - а почему бы нам не продать англичанам АЗЛК? Им ведь, наверное, скучно теперь. Вот и занялись бы хоть чем-то.

Мещеряков невольно фыркнул, представив себе эту сделку, но потом вспомнил что-то и помрачнел.

- Так когда тебе привезти ружье? - спросил он.

- Чем скорее, тем лучше, - ответил Забродов. - Я уже умираю без самогона и лосятины. Здесь меня ничто не держит, а обстановку сменить давно пора.

Полковник посмотрел на свою машину. Бдительный шофер, издалека углядев начальство, уже успел занять свое место и сидел там с таким видом, словно никуда и не отлучался. Полковник посмотрел на часы. До конца обеденного перерыва оставалось три с половиной минуты.

- Понял, - сказал Забродов, верно оценив все эти манипуляции. - Только снова поднимает нас с зарей и уводит за собой в незримый бой... Будь здоров, полковник.

Они пожали друг другу руки, после чего Мещеряков сел в машину и укатил. По дороге к управлению и после, когда он поднимался по широкой лестнице к себе на третий этаж, его не оставляло странное тягостное чувство. Но по мере того, как вторая половина рабочего дня набирала обороты, выходя на привычную бешеную скорость, заваленный по горло работой полковник позабыл про это неприятное ощущение.

... Бывший инструктор спецназа ГРУ капитан в отставке Илларион Забродов, расставшись с полковником Мещеряковым, по дороге домой сделал небольшой крюк, заехав к своему старинному приятелю, антиквару и букинисту Марату Ивановичу Пигулевскому. Забродов не спешил. С тех пор, как он оставил службу, торопиться ему, как правило, было некуда. Илларион никогда не отличался торопливостью. Теперь, для того чтобы жить размеренно и со вкусом, ему не приходилось преодолевать сопротивление внешних обстоятельств. С момента увольнения прошло уже немало времени, но на него до сих пор иногда накатывали приступы жеребячьей радости оттого, что у него теперь не осталось никаких обязанностей, кроме прав, и никаких знакомых, кроме тех, с кем бы он хотел общаться. Сейчас он испытывал один из таких приступов эйфории. Впереди была дальняя дорога с остановками где вздумается и ночевками под открытым небом, незнакомые места, новые люди и бездна новых впечатлений. Мысленно он еще раз поблагодарил Мещерякова за удачную идею, подумав мимоходом, что даже и от полковников иногда бывает какая-то польза.

У Пигулевского он со вкусом выпил чайку из антикварной чашки китайского фарфора, рассказал дару новых анекдотов, снова попил чайку, затеял и с позором проиграл горячий спор по поводу датировки одной редкой инкунабулы, добытой где-то неутомимым Маратом Ивановичем, понаблюдал, как тот раздувается от тихой гордости (спор был затеян и проигран исключительно для того, чтобы доставить старику удовольствие), и между делом сообщил, что покидает столицу недельки на две, а то и на месячишко. Старик заметно огорчился, и Иллариону пришлось пообещать ему порыскать по окрестным деревням в поисках антиквариата, после чего Марат Иванович несколько взбодрился, окрыленный, как видно, открывшимися перспективами.

Выслушав несколько весьма специфичных баек и получив с десяток полезных советов, касающихся предстоящих каникул, Илларион распрощался со стариком и отправился к себе на Малую Грузинскую. Домой он, впрочем, попал не сразу. Заскочив по дороге в пару магазинов, он без труда приобрел десять бутылок водки, предназначенных в дар веселому егерю, и с некоторым удивлением обнаружил, что раздобыть питерский "Беломор" не так-то просто. На это понадобилось два часа и несколько литров бензина. Но в конце концов искомый продукт был обнаружен в табачном киоске недалеко от ЦУМа и водворен на заднее сиденье "лендровера", превратившееся за это время в продуктовый склад.

Здесь были консервы, спички, сигареты и множество мелочей, отсутствие которых в путешествии порой воспринимается как катастрофа. При всей своей неприхотливости Илларион на этот раз решил отдохнуть с комфортом, уподобившись богатому туристу, который, направляясь в дикие места, берет с собой тонну туалетной бумаги и вагон консервированной ветчины. Впрочем, у него было подозрение, что все эти богатства, скорее всего, тоже перейдут в собственность гостеприимного егеря - сам он не испытывал во всем этом ни малейшей нужды и вряд ли был способен в течение хоть сколько-нибудь длительного срока изнурять свой организм подобными излишествами.

Вернувшись, наконец, домой, он тщательно проверил и упаковал удочки, не переставая посмеиваться над собой. Он уже сгорал от нетерпения и готов. был тронуться в путь хоть сию минуту. Удерживала его только необходимость дождаться Мещерякова с ружьем, патронами и координатами райского уголка, в котором обитал мифический егерь. Тот представлялся Иллариону этаким буколическим субъектом в фуражке с дубовыми листьями, болотных сапогах и с застрявшей сосновой хвоей в дремучей бороде.

Дожидаясь Мещерякова, он мимоходом вспомнил, что Андрей во время разговора был чем-то сильно озабочен. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, если принять во внимание его должность и предстоящее совещание у генерала Федотова. Похоже, решил Илларион, что полковник морально готовил себя к большому и шершавому фитилю.

Поводов для разноса, как всегда, могло быть множество, тем более что с распадом Союза хлопот у ГРУ стало намного больше.

Илларион выбрал пару ножей, которые собирался взять с собой, задумчиво покрутил в руках свой бельгийский револьвер и решительно бросил его в ящик стола. В лесу ему револьвер не понадобится, а жуткие истории про беспредел на дорогах его мало трогали. Во-первых, он считал большинство из них беспардонным враньем, распространяемым дураками, никогда не покидавшими пределов Московской кольцевой дороги, а во-вторых, даже если "во-первых" было неверно, бывший инструктор спецназа не без оснований полагал, что справится с затруднениями и без помощи револьвера.

Упаковав рюкзак, он подошел к книжным полкам и медленно двинулся вдоль них, прикасаясь кончиками пальцев к потертым корешкам. Что из этого богатства взять с собой, и стоит ли брать книги вообще? Егерь, конечно, просто остолбенеет, когда увидит, как его постоялец вечерком завалится на лежанку с Тацитовыми "Анналами" в руках или в дождливый денек решит вдруг перечитать повести Акутагавы. Впрочем, реакция егеря Иллариона волновала мало. После того, чего он наслушался по поводу своего увлечения от того же Мещерякова, ему все уже было нипочем. Но вот насколько органично впишутся книги в его быт на забытом богом лесном кордоне - это был вопрос. Подумав, Илларион решил, что чтение все-таки будет лишним. В конце концов, отключение должно быть полным, иначе отдыха не получится. Зато как приятно будет вернуться к старым друзьям после возвращения домой!

"Так тому и быть", - решил Забродов и отправился принимать душ. После душа, чувствуя себя посвежевшим и помолодевшим лет на десять, он решил напоследок вкусить блага цивилизации.

Выбрал книгу и завалился на диван, включив торшер и разместив в пределах досягаемости пепельницу, пачку сигарет и зажигалку. Потом пришел Мещеряков с ружьем в чехле и, с двумя коробками патронов в портфеле. Полковник улыбался, но за его улыбкой скрывалась озабоченность. Илларион не стал приставать к нему с расспросами, чтобы не ставить в неудобное положение. В конце концов, он давно вышел из сферы служебных интересов своего старинного приятеля, и интересы эти теперь были для него такой же тайной, как и для всех остальных сограждан.

Вместо расспросов Илларион предложил полковнику дожать полбутылки хорошего коньяку, который давненько уже томился в баре, дожидаясь своего часа. Полковник согласился, и они допили коньяк. Через час Мещеряков ушел, пожелав Забродову хорошо провести время.

Наутро Илларион сквозь узкую арку вывел "лендровер" со двора на улицу и взял курс на северо-запад по Волоколамскому шоссе.

***

Вишневый "Москвич" остановился на окраине Истры, чтобы забрать пассажирку. Яркая шатенка, издалека выглядевшая лет на все тридцать, брезгливо морща безупречный носик, устроилась на переднем сиденье и небрежно забросила назад сумочку. На самом деле ей было тридцать шесть, и она не выносила прокуренных помещений. В салоне же "Москвича" табачным дымом было пропитано все - от чехлов сидений до мягкой обивки потолка.

- Душегубка, - вместо приветствия сказала она, до упора опуская стекло.

- Продует, - лаконично предупредил ее водитель, крупный мужчина лет сорока-сорока пяти, одетый в джинсы и черную майку. Сложен он был весьма неплохо, хотя и начал уже понемногу терять форму.

- Что же мне теперь, задыхаться? - раздраженно поинтересовалась шатенка, делая попытку опустить стекло еще ниже.

- Как знаешь, - пожал плечами водитель и тронул машину с места.

Некоторое время они ехали молча, думая каждый о своем. Водитель взял лежавшую между сиденьями пластиковую бутылку "Фанты" и наклонил горлышко в сторону своей спутницы. Та отрицательно покачала головой. Встречный ветер трепал ее волосы, заставляя щуриться. Водитель зажал бутылку коленями, одной рукой свинтил пластмассовый колпачок и сделал несколько больших глотков.

- Во рту сохнет, - сообщил он. - Все время кажется, что эта дрянь меня облучает.

- Не будь идиотом, - не поворачивая головы, сказала шатенка. - Это же не уран и не плутоний.

А во рту у тебя сохнет потому, что ты слишком много куришь.

- Тоже мне, доктор, - проворчал мужчина, возвращая бутылку на место. Вот облысеешь через пару лет, тогда и будешь рассказывать о вреде курения.

- Не будь идиотом, - повторила его спутница. - И потом, тебя ведь никто не заставляет вредить своему здоровью. Ты в любой момент можешь отказаться.

- Ну да, - невесело хохотнул водитель, - а на следующий день меня выловят из канализационного коллектора.

- Тогда хотя бы не ной, - попросила шатенка.

В голосе ее сквозило раздражение, и водитель решил сменить тему.

- Визы готовы? - спросил он.

- Как обычно, - ответила его спутница. - И, как обычно, их лучше никому не показывать.

- Так ведь мы же, и не собираемся. Это же так... на всякий случай.

- Послушай, - она повернулась к нему и уставилась на него в упор взглядом дикой кошки, - мы непременно должны по сто раз обсуждать очевидные вещи?

- Да какая муха тебя укусила? - тоже стал выходить из себя водитель. Этот тяжелый взгляд жег ему щеку, нервируя и мешая внимательно следить за дорогой. - Что ты все время гавкаешь, как московская сторожевая?

Женщина некоторое время продолжала разглядывать его, потом с заметным усилием отвела взгляд и стала смотреть вперед. Утреннее солнце посылало свои лучи параллельно земле, изредка мелькая в зеркальце заднего вида слепящим пятном.

- Надоело, - сказала женщина, когда ее спутник уже решил, что она так и будет молчать. - Надоело мотаться туда-сюда за гроши, когда этот удав гребет миллионы, просто сидя в Москве и ничего не делая.

- Ха! - оживился мужчина и даже покрутил головой от полноты чувств. И после этого она будет говорить, что я ною!

- Тебе этого не понять. Квадрат, - сказала она и взяла сигарету из лежавшей под ветровым стеклом пачки. - Я ведь баба, а годы уходят...

- Да какие твои годы! - бодряческим тоном воскликнул тот, кого назвали Квадратом. - Ты у нас еще ого-го!

- Иго-го, - передразнила она. - В кровати я еще, конечно, троим молодым фору дам, но вот замуж мне уже не светит.

- Куда-куда? - не веря своим ушам, переспросил водитель. - Мне послышалось, или ты сказала "замуж"?

- Тебе не послышалось, - сухо сказала она.

- И тебе это надо?

- Да нет, в общем. Просто устала от коротких интрижек. И потом, я хочу ребенка.

- А это еще зачем?

- Просто затем, что я женщина. А женщины существуют не для того, чтобы возить через границу всякое дерьмо, а для того, чтобы рожать.

- Слушай, лапуля, кончай эту тему, а то я от жалости разрыдаюсь!

- Я тебе не лапуля, - она холодно взглянула на него, - и тебе по этому поводу волноваться не стоит. Ты и твоя жалость мне никогда не понадобятся!

- А зря, - нимало не смущенный этой отповедью сказал водитель, и она поняла, что ей не стоило демонстрировать свою слабость перед этим ничтожеством. - Ты многое теряешь, поверь.

- Верю, - безразлично сказала она.

- Доверяй, но проверяй. Может, остановимся?

- Если тебе нужно подрочить, валяй, останавливайся. Я, так и быть, подожду. Вряд ли это будет долго.

Она с удовлетворением пронаблюдала за сменой выражений на его лице. Удар, как всегда, был нанесен расчетливо и точно, и на некоторое время он замолчал. На секунду она даже пожалела об этом.

Возможно, потрахаться было бы неплохо, но тогда они опоздали бы к назначенному сроку, а это было просто недопустимо. Опоздание свело бы на нет недели усилий, сопряженных со смертельным риском, уничтожило бы надежду изменить это постылое существование...

За весь день они остановились только один раз.

Съели по порции подозрительных шашлыков в придорожном кафе, посетили вонючую будку, стыдливо схоронившуюся от людских глаз, и без промедления отправились дальше. После остановки за руль села она и всю дорогу гнала так, что ее спутник избегал смотреть на спидометр. Время от времени укрепленный на лобовом стекле антирадар начинал квакать и мигать лампочкой. Тогда ей приходилось снижать скорость. Но как только затаившаяся в кустах милицейская машина оставалась позади, она снова давила педаль газа, моля небо лишь об одном: чтобы этот чертов шедевр отечественного автомобилестроения не развалился посреди дороги и благополучно довез их до места.

Солнце, весь день неторопливо перемещавшееся по небу в полном соответствии с законами природы, теперь зависло впереди, изо всех сил стараясь выжечь глаза сидевшим в машине. Оба надели солнцезащитные очки: она - с зелеными стеклами, он - с совершенно фанфаронскими зеркальными, чем вызвал у нее новую вспышку раздражения. Ближе к вечеру, уже в Псковской области, она загнала машину в придорожную рощу и немного прогулялась по свежему воздуху, пока ее спутник менял номера.

В приграничной полосе машина с московскими номерами привлекает к себе слишком много нежелательного внимания. Старательно припорошив фальшивые номерные пластины пылью, они вымыли руки и тронулись дальше. За рулем снова был Квадрат.

Уже стемнело, когда они добрались до места, где их дожидался проводник. Места кругом были совершенно дикие - дремучие леса, озера, мелкие речушки и раскинувшиеся на многие гектары непроходимые болота, густо населенные прожорливым комарьем.

Они находились неподалеку от стыка трех границ - российской, белорусской и латвийской. Все три границы были одинаково дырявыми, но на дорогах последнее время, как поганые грибы, вырастали блокпосты. При известном мастерстве и некоторой доле везения их можно было обойти, что и делалось уже неоднократно при помощи того самого человека, который сейчас шагнул в отбрасываемый фарами конус белого света и поднял в приветственном жесте левую руку. В правой у него была зажата тульская двустволка с обшарпанным прикладом и без ремня - ремней на оружии он не признавал, предпочитая носить его под мышкой. Он вообще был человеком традиционным во всем, в том числе и в одежде. Брезентовый плащ, засаленная форменная фуражка и сроду не чищенные кирзачи, казалось, приросли к его коже.

Борисыч вразвалку приблизился к машине и, отлепив от нижней губы беломорину, наклонился к открытому окошку.

- Привет, залетные, - хрипло сказал он, распространяя густой самогонный дух - опять же, традиционный. - Вы, однако, минута в минуту. Уважаю.

- Садись, Борисыч, - сказал Квадрат, распахивая заднюю дверцу. Кончай трепаться, поехали.

Женщина, перегнувшись через спинку, убрала с заднего сиденья свою сумочку, и проводник с кряхтеньем и добродушными матюками, цепляясь за все прикладом ружья, втиснулся в машину. Он сильно хлопнул дверцей, защемив при этом полу плаща, матюкнулся, открыл дверцу, подобрал плащ и снова хлопнул дверцей, да так, что машину качнуло.

- Ручку оторвешь, - предупредил его Квадрат.

- А ты не боись, - успокоил его проводник, - ежели что, так и новую купишь, не обеднеешь. Денежки-то мои у вас?

- На месте получишь, - не оборачиваясь, сказала женщина.

- Как всегда, значит, - не то удовлетворенно, не то разочарованно констатировал Борисыч. - А много ли дадите? Надо бы таксу поднять инфляция, понимаешь, мать ее через семь гробов в мертвый глаз...

- И какая сволочь придумала средства массовой информации? - ни к кому не обращаясь, с легкой горечью в голосе вопрошал Квадрат. - Поднимем, поднимем, - пообещал он проводнику, - ты, главное, проведи как надо.

- Проведем в лучшем виде, - с готовностью откликнулся тот. - Впервой нам, что ли? Давай, ехай, чего стал?

Машина осторожно двинулась по грунтовой дороге между двумя стенами леса, который в свете фар казался совершенно непроходимым. Несмотря на жару, дорога то и дело ныряла в глубокие лужи, объехать которые не было никакой возможности - лес подступал к грунтовке вплотную. По лобовому стеклу то и дело хлестали ветки, корявые пальцы сучьев царапали борта, а в воздухе мелодично звенели неисчислимые полчища кровожадных комаров. Один раз дорогу перебежал кто-то неразличимо-стремительный и довольно крупный, и женщина вздрогнула, с трудом подавив испуганный вскрик.

В редких просветах между ветвями над головой сверкали звезды, крупные, как шляпки шиферных гвоздей.

- Р-р-романтика, - мечтательно сказал Квадрат, посмотрев на звезды. Машину немедленно тряхнуло на ухабе, Борисыч ударился носом о ствол ружья и снова добродушно выматерился.

- На дорогу смотри, - скомандовала женщина, - романтик!

- Да чего на нее смотреть, - огрызнулся Квадрат, - все равно ухаб на ухабе. Хочешь, чтобы не трясло, летай самолетами Аэрофлота... Правда, там таможню по лесу не обойдешь, - подумав, добавил он.

Женщина промолчала. Ей было не до пререканий.

Чем ближе подъезжали они к условной линии, разделявшей два государства, тем сильнее становилось нервное напряжение и тем меньшее значение имело то, что говорил и делал ее спутник. Совсем скоро этот зануда вообще перестанет иметь какое-либо значение, если все пойдет как надо и если проводник не выберет какой-нибудь новый маршрут.

Борисыч, впрочем, и тут остался верен традиции, не считая нужным искать новый маршрут. Некоторое время в машине царило молчание, нарушаемое только репликами проводника, указывавшего, в какую сторону свернуть на очередной развилке.

Напряжение росло, и наконец даже толстокожий Квадрат почувствовал его.

- Что-то мне не по себе, - сказал он, внимательно глядя перед собой в рассеченную бледным светом фар темноту.

- Надо же, - насмешливо сказала женщина, - неужто испугался?

- Да нет, - досадливо дернул головой водитель, - не то. Просто такое чувство, будто что-то не так.

Женщина покосилась в его сторону с невольным уважением. Все-таки не стоило сбрасывать со счетов его бывшую специальность. Совсем недавно этот человек был майором госбезопасности, а это что-нибудь да значило. Он, похоже, обладал феноменальным чутьем на опасность. Впрочем, не таким уж и феноменальным, раз согласился на эту поездку и добрался почти до самого конца.

- Нервы, - стараясь, чтобы голос звучал спокойно, проговорила она, нервишки. Нервишечки.

- Да, ребяты, - подал голос с заднего сиденья Борисыч, - работенка у нас с вами нервная.

"Тоже мне, коллега выискался, - подумала она. - С нервами".

- Направо ворочай, - сказал Борисыч через некоторое время. Квадрат послушно повернул и сразу же надавил на тормоз.

- Вот, блин, - в сердцах сказал он, - плакали наши денежки. Придется отстегивать. Эй, дед, - обернулся он к Борисычу, - это что, уже граница?

- Ни хрена не понимаю, - растерялся тот. - До границы еще километров пять будет. Откуда ж они тут взялись? Навстречу машине шел, прикрываясь ладонью от света фар, человек в плащ-накидке, из-под которой виднелась форма латышского пограничника. Из-под правой руки у него выглядывало куцее рыло короткоствольного автомата.

- Латышские стрелки, мать их, - копаясь в бумажнике, пробормотал Квадрат. - Бабки на дорогах отстреливают. Пограничник подошел, нагнулся, и отступив на шаг от дверцы, с твердым прибалтийским акцентом скомандовал:

- Всем выйти из машины! Таможенный и паспортный контроль.

- Слушай, командир, - начал Квадрат, - какой таможенный контроль, тут же Россия. Ты, браток, того.., заплутал малость. - Всем выйти из машины, не меняя тона, сказал пограничник. - Вы находитесь на территории Латвийской республики.

Прошу предъявить документы и вещи для досмотра.

- Старый козел, - сказал проводнику Квадрат, неохотно открывая дверцу. - Хрен тебе, а не бабки. Таксу ему повысить...

- Ни хрена не понимаю, - как заведенный, повторял Борисыч, - не понимаю ни хрена.

Между тем из темноты на дорогу шагнули еще двое пограничников, недвусмысленно наводя автоматы. Пассажиры "москвича" вслед за хмурым Квадратом выбрались из салона в звенящую комарами ночную прохладу. У Борисыча сразу же отобрали ружье, которое тот безропотно отдал.

- Мужики, - сказал бывший майор госбезопасности Круглов заискивающим тоном, - давайте разойдемся по-хорошему...

Он снова полез в бумажник. Пограничник ждал, стоя с протянутой рукой. Взяв деньги, он посветил на них фонариком, кивнул, спрятал куда-то под плащ-накидку и вдруг спокойным и в то же время почти неуловимым жестом выдернул у Круглова из пальцев бумажник.

- Теперь товар, - стальным голосом приказал он.

- Какой еще товар? - не вполне соображая, что происходит, удивился Круглов. То, что происходило с ним сейчас, напоминало кошмарный сон никогда до сих пор у него не возникало проблем с таможенниками ни с той, ни с другой стороны границы. Механизм перевозок до сих пор функционировал безупречно, удовлетворяя всех, и казался отлаженным раз и навсегда. И вот теперь в нем что-то дало сбой, и сбой этот, похоже, мог ему дорого обойтись. - Какой товар, ребята? Вы что, белены объелись? Какой вам нужен товар?

- Вольфрам, - спокойно сказал латыш. - Иридий... Я не знаю, что еще. Вы знаете. Отдайте товар.

- Что-то я вас, ребята, не пойму, - еле сдерживая злобу, произнес Круглов-Квадрат. - Вы, кажется, не совсем понимаете, что творите. Да стоит мне словечко шепнуть, от вас мокрого места не останется...

Однако, посмотрев на их лица, он вдруг понял, что все трое находятся в здравом уме и твердой памяти, и, как человек многоопытный, словно наяву увидел то, что будет дальше. Затравленно взвизгнув, он пригнулся и метнулся в сторону, прочь от машины и стоявших возле нее людей, и ему удалось раствориться в темноте, но навстречу ему оттуда, из темноты, вдруг ударила короткая очередь, остановив его на бегу и швырнув навзничь на сырую от росы землю. Из темноты вышли еще двое в плащ-накидках и приблизились к лежавшему на земле экс-майору, который еще слабо шевелился, скребя пятками по земле, - видимо, ему представлялось, что он бежит через лес, уходя от погони. Один из пограничников наклонился, словно намереваясь помочь раненому. Приглушенно и буднично хлопнул контрольный выстрел, тело Круглова выгнулось крутой дугой и, безвольно обмякнув, глухо шлепнулось о землю.

Борисыч вышел из транса, чувствуя, как быстро остывает на ночном холодке пропитавшая брюки горячая влага. "Мать честная, обмочился", подумал он, но тут же отогнал неуместную мысль - сейчас было не до того. Бросив быстрый взгляд на соседку, он едва не впал в полубессознательное состояние вторично - в рассеянном свете фар было отчетливо видно, что та улыбается, жадно наблюдая за тем, как убивают ее напарника. Туда же смотрели и те трое, что стояли у машины.

Все они стояли у передней части автомобиля, в то время как Борисыч, вылезший из задней дверцы, так возле нее и остался. Ему показалось, что у него есть один-единственный шанс. Стоять здесь означало дождаться неминуемой смерти, и Борисыч решил рискнуть. Он резко присел и метнулся под прикрытие заднего борта, а уже оттуда, не чуя под собой ног, пулей метнулся через дорогу в лес. Ему удалось проделать это быстро и бесшумно, и он исчез в темноте прежде, чем автоматчики успели среагировать; но спасительная темнота подвела, и в лес он вломился с треском и хрустом, как стадо ошалевших от ужаса лосей, за которыми гонятся волки. На этот треск и хруст отозвались автоматы, вокруг засвистело и защелкало, но не задело, и он уже решил было, что пронесло, но тут с маху налетел левым плечом на невидимое впотьмах дерево, и его отбросило назад и в сторону, как раз под пулю, которая раскаленным шилом воткнулась в другое плечо.

- Уй-й-й-а, с-с-с... - тихонечко взвыл Борисыч, кое-как выровнял бег и бросился, поминутно оступаясь и падая, через лес, крюком забирая влево, чтобы обойти Старое болото и берегом его выйти на тропинку, ведущую к кордону.

Вслед ему выстрелили еще несколько раз и перестали. Не то поняли, что это уже бесполезно, не то просто боялись, что на выстрелы явится кто-нибудь из местных пограничников. Что бы ни говорили эти умники, Борисыч твердо знал, что до латышской границы еще пять с гаком верст, а значит, то, что только что случилось обыкновенный разбой, и обнаруживать себя латышам не резон. На это только он сейчас и надеялся, на это лишь рассчитывал.

Постреляют, плюнут, заберут, что надо, да и подадутся восвояси.

Но баба, баба-то какова, а? Ведь это она, сука такая, их навела! И сказать-то про это некому, не местная ведь она, а из самой, вроде бы, Москвы. Ах ты, мразь подколодная! За мою доброту, за мою работу ты мне пулю? Так-то у вас в Москве с людьми расплачиваются?

"Господи ты боже мой, - думал Борисыч, зажимая ладонью рану в плече и чувствуя, как вместе с кровью уходят силы, - страх-то какой, господи! Вот не думал, не гадал, что, такое приключится! Да чтобы я еще хоть раз!.. Хрен вам, падлы заезжие, сами дорогу ищите, коли у вас в одном месте свербит!"

- Ушел, - констатировал старший группы, остановившей вишневый "Москвич". - Плохо.

Он повернулся к женщине, по-прежнему стоявшей возле машины, и спросил, сильнее обычного коверкая русские слова:

- Кто это был?

- Проводник, - устало отозвалась та. - Местный егерь. Живет на каком-то кордоне в лесу. Его надо догнать.

- Я знаю этот кордон, - сказал другой пограничник и быстро заговорил по-латышски. Остальные четверо внимательно выслушали его и, согласно кивнув, разошлись. Двое направились к "Москвичу", а трое исчезли в темноте. Через минуту там зажглись фары и с ревом завелся двигатель.

- Садись в машину, - сказал женщине пограничник. - Поехали к твоему проводнику.

Латыш, сказавший, что знает дорогу к кордону, сел за руль, развернул машину и поехал через лес в обратном направлении.

До рассвета оставалось еще несколько часов - вполне достаточно для того, что они собирались сделать.

Глава 4

Илларион Забродов, вооруженный острым шилом и мотком прочной просмоленной дратвы, восседал верхом на некрашенной деревянной лавке и чинил ботинок. Вчера, поддавшись на уговоры не в меру гостеприимного хозяина, он позволил напоить себя самогоном с самого утра. Это называлось "поправить голову" и было бы еще ничего, не отправься они после этого на охоту. Голова егеря оказалась поправленной весьма основательно. Пройдя километра два, он вдруг завалился на бок под елкой и во всеуслышание объявил, что желает вздремнуть. Илларион решил не оставлять его одного и, нагрузившись двумя ружьями и бесчувственным телом своего хозяина и проводника, двинулся в обратный путь. Дело осложнялось тем, что старенькая "тулка" егеря была без ремня, а у Иллариона не было третьей руки.

Проклятое ружье довело его до тихого исступления.

И вот в этом состоянии он зацепился носком ботинка за какой-то корень, растянулся плашмя, ободрал щеку и порвал ботинок.

Илларион усмехнулся и дотронулся до царапины на щеке. В принципе, вот так плыть по течению, временно целиком погружаясь в жизнь другого человека, во всем отличного от тебя, было даже интересно.

Вот только самогона бы поменьше.

Тусклый огонек керосиновой лампы вдруг начал мигать и приплясывать, явно собираясь погаснуть.

Илларион поднялся и поправил фитиль, отметив между делом, что время уже позднее, а хозяин куда-то запропастился.

Потуже затянув последний стежок, Илларион обулся и на пробу притопнул ногой. Ботинок был в полном порядке. Забродов привалился спиной к бревенчатой стене, до блеска отполированной множеством других спин, закурил и стал прислушиваться к тому, как где-то снаружи поют сверчки. Ночь выдалась абсолютно безветренная. Где-то прокричала вылетевшая на охоту ночная птица, в сарае всхрапнула и ударила копытом потревоженная лошадь, а в будке завозился, гремя цепью, бестолковый, но очень дружелюбный кобель Мамай.

Илларион блаженно потянулся, широко раскинув руки в стороны. Отсутствие хозяина его не беспокоило. В конце концов, он тоже живой человек и вполне мог отправиться по мужским делам, а то и выпил где-нибудь на стороне с приятелями. Как-нибудь не заблудится, а если и заснет где-нибудь по дороге, так ведь лето. Зато у него теперь было несколько часов полного покоя, не нарушаемого ни настойчивыми приглашениями к столу, посреди которого неизменно красовалась пятилитровая бутыль кристально чистого самогона, к коей прилагалась огромная шипящая сковорода, распространяющая вокруг себя ароматы страшной убойной силы, ни бесконечными историями, которые все начинались словами:

"А вот была у меня как-то зазноба..." И не то, чтобы все это было плохо - отнюдь нет, Илларион был вполне доволен жизнью, - просто время от времени человеку необходимо побыть одному.

"Однако, - подумал Илларион, - если так у нас пойдет и дальше, то Мещеряков вряд ли дождется обещанного лосиного окорока. Сегодня Борисыч в загуле, так что завтра я, по всей видимости, буду рыбачить, но вот послезавтра непременно нужно будет организовать небольшое сафари".

Снаружи через открытое окошко долетел отдаленный треск веток - кто-то тяжело ломился через лес, не разбирая дороги. Судя по производимому шуму, это могла быть какая-нибудь заблудившаяся корова.

В будке завозился, просыпаясь, и неуверенно тявкнул два раза Мамай.

- Молчи, дурак, - прохрипел ему задыхающийся голос, в котором Илларион лишь с большим трудом признал надтреснутый тенорок Борисыча. С веселым егерем явно случилась какая-то беда.

Илларион встал с лавки, собираясь выйти навстречу, но по крыльцу уже торопливо и как-то нетвердо пробухали кирзачи, взвыла ржавыми петлями и тяжело громыхнула дверь в сенях, и в комнату ввалился совершенно трезвый Борисыч в исхлестанном ветками, окровавленном брезентовом плаще, без ружья и без фуражки. Он влетел в комнату и, зацепившись за порог, с грохотом растянулся на полу. Все это выглядело так, словно за егерем по пятам гнались черти. Глядя на него, Илларион припомнил, что час назад ему почудилось, что где-то в отдалении стреляют очередями. Он тогда не придал этому значения, решив, что это либо шалят перепившие пограничники, либо какой-нибудь тракторист в муках заводит трескучий дизель. Оказалось, однако же, что это и вправду были автоматные очереди.

Озадаченный Забродов подскочил к егерю и принялся осторожно поднимать его с пола, приговаривая:

- Ничего, ничего, Борисыч, до свадьбы заживет...

Борисыч поднял на него бессмысленные, мутные от пережитого ужаса глаза и некоторое время тупо смотрел, явно не узнавая. Наконец, в глазах егеря появилось осмысленное выражение, и он с трудом выговорил;

- Ты?.. Черт.., совсем забыл.., про тебя совсем забыл.., представляешь? Что удумали.., суки.., автоматы.., а?

- Тихо, тихо, - успокаивал его Илларион. - Куда тебя?

- Пле...чо, - вытолкнул из себя егерь, но Илларион и сам уже видел, что у него прострелено правое плечо.

Под сдавленные стоны и мат Забродов содрал с хозяина намокший от крови брезентовый плащ, немилосердно рванув, распорол по шву рукав клетчатой байковой рубахи и обнажил желтоватое костлявое плечо, сильно испачканное полусвернувшейся кровью. Пуля прошла навылет, не задев кости.

- Милостив твой бог, - сказал егерю Илларион, - цела будет твоя рука. Через месяц будешь дрова колоть, как новенький.

- Ты-то что.., понимаешь? - нашел в себе силы поинтересоваться Борисыч.

- Понимаю, не беспокойся, - заверил его Илларион, осторожно промывая рану первачом и закрывая чистой тряпицей. - Больница далеко?

- В райцентре больница.., верст двадцать с гаком, - уже довольно связно ответил начавший приходить в себя Борисыч.

- Двадцать верст на машине - раз плюнуть, - сказал Илларион. - За полчаса доедем. Кто это тебя так? Браконьеры?

Борисыч дернулся и зашипел, когда Забродов начал бинтовать плечо.

- Браконьеры, как же... - злобно пробормотал он. - Посмотрел бы ты на этих браконьеров... Слушай, - встрепенулся вдруг он, - нельзя ведь мне в больницу-то! Они ведь спрашивать начнут: что, да " кто, да почему... Милицию приведут...

Илларион перестал бинтовать плечо и с прищуром посмотрел, на егеря.

- Э, Борисыч, - протянул он задумчиво, - что-то ты, брат, того.., темнишь...

- Ничего я не темню, - упрямо пробурчал Борисыч, отворачиваясь от взгляда Забродова, - а только нельзя мне в больницу, вот и весь сказ.

- Нельзя так нельзя, - пожал плечами Илларион, возобновляя прерванное занятие, - рана, в конце концов, не опасная, отлежишься недельку-другую, и все будет в норме. А только лучше бы ты мне рассказал, как дело было. Это ведь счастливый случай, что тебе в плечо засветили, а не промеж ушей. Знаешь, что бывает, когда автоматная пуля попадает в затылок?

Борисыч молчал, сидя на полу в ворохе окровавленных тряпок и по-прежнему упрямо глядел в угол.

Илларион наложил последний виток повязки, затянул узел и критически осмотрел результаты своей работы.

- На первое время сойдет, - сказал он. - Сейчас мы руку тебе подвесим, и будет полный ажур.

Не мое, конечно, дело, но ты, часом, не боишься, что эти стрелки за тобой сюда явятся?

Борисыч дернулся всем телом и испуганно глянул на Иллариона.

- Не должны, - без особой уверенности сказал он. - С той стороны они, им здесь шастать не в жилу.

- Ну, тогда и говорить не о чем, - бодро сказал Илларион. - Если с той стороны, то дороги на кордон они не знают, а выследить человека ночью в лесу - дело не простое.

- Ax ты, мать честная, совсем мозги мне отшибло! - воскликнул вдруг Борисыч. - Баба! Баба с ними заодно, а она меня как облупленного знает!

Илларион снова пристально посмотрел на егеря, но решил, что сейчас не время выяснять подробности. Ему вдруг подумалось, что он зря оставил дома револьвер.

- На кордоне-то она не была, - продолжал между тем бормотать Борисыч, размышляя вслух, - но черт его знает...

Он вдруг завозился на полу, пытаясь встать. Илларион помог ему, и Борисыч поднялся на подгибающихся ногах, шатаясь, добрел до стола, с натугой поднял откупоренную бутыль и жадно припал к горлышку.

- Э, э, э!.. - предостерегающе воскликнул Забродов, с трудом отнимая у егеря бутыль. - Нашел время!

- Уходить надо, москвич, - с трудом переводя дыхание, сказал тот. Оденусь вот только...

Илларион и сам уже понял, что надо уходить. Он помог егерю одеться и начал оглядываться по сторонам, отыскивая взглядом мещеряковскую двустволку, но тут по окну снаружи мазнул свет фар и донесся рокот двигателя. Почуявший чужих Мамай залаял гулко и басовито, и слышно было, как гремит, натягиваясь, толстая стальная цепь. За окном мелькнули фары еще одной машины, сворачивающей во двор.

Илларион метнулся к лампе и погасил свет. Кордон погрузился в темноту, разжиженную проникавшим снаружи светом автомобильных фар. Едва слышно за бешеным лаем Мамая стукнули дверцы, и вдруг резко хлопнул выстрел. Мамай длинно завизжал и умолк. В наступившей тишине стали слышны приближающиеся шаги нескольких человек.

- Кранты нам с тобой, москвич, - упавшим голосом тихо сказал Борисыч. - Это по наши души.

Илларион молча дернул его за рукав в сторону окна, выходившего на зады. Борисыч же впал в состояние, подобное столбняку, словно заяц, пойманный на дороге светом фар.

- Очнись, козел старый, - прошипел Илларион, вдыхая острую смесь запахов пота, самогона и мочи, облаком окутывавшую Борисыча. Иди за мной!

Борисыч послушно двинулся следом за ним к окну, но вдруг снова остановился.

- Куда идем-то? - безнадежно прошептал он. - Рама сплошная, не открывается...

- ., твою мать, - тихо, но с большим чувством сказал Илларион. Нашарил ногой скамью, поднял ее и с размаху обрушил на злополучную раму.

Рама вылетела с треском и звоном, и тут же со двора в пять стволов ударили автоматы. Воздух в комнате наполнился летящими щепками и осколками стекла, звякнув, разбилась лампа, и керосин мгновенно занялся, растекаясь по столу огненной лужей. В мигающем дымно-желтом свете Илларион увидел, что Борисыч медленно садится на пол, бесшумно хватая воздух широко открытым ртом, а из черного отверстия у него во лбу толчками вытекает кровь, заливая неестественно запрокинутое бледное лицо. Пуля шевельнула волосы Иллариона, и он, ни о чем больше не заботясь, поскольку заботиться теперь было не о чем, боком нырнул в разбитое окно, упал на мягкую землю и, перекатившись, легко вскочил на ноги.

Внутренность дома была озарена скачущим оранжевым светом. Огонь с аппетитом пожирал сухое дерево, и оно уже начинало гудеть и потрескивать.

Стрелять прекратили, слышен был лишь топот ног, возбужденные голоса, выкрикивающие что-то на незнакомом языке, да сухой треск пламени. Илларион тенью метнулся прочь из освещенного пространства и затаился в темноте, нашаривая на поясе нож.

Илларион слышал, как бухнула входная дверь, в горящем доме раздались и голоса. Это было к лучшему. Увидев труп егеря, они могли успокоиться и прекратить поиски. Впрочем, Илларион тут же прогнал вспыхнувшую было надежду. Его "лендровер" стоял прямо посреди двора, представляя собой отличную визитную карточку. Забродов вспомнил о лежащих в бардачке документах и заскрежетал зубами.

Один из ночных гостей подошел к разбитому окну, высунулся из него чуть ли не по пояс и принялся вертеть головой, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте.

- Ну, хоть одного, - тихо сказал сам себе Забродов и метнул нож.

Нож вошел в горло с глухим стуком, как в дерево. Человек в незнакомой форме издал неопределенный хрюкающий звук, выронил автомат и перевесился через подоконник, как выложенный на просушку матрас. У Иллариона мелькнула соблазнительная идея добежать до автомата, но тут из окна поверх лежавшего на подоконнике тела прогремела длинная очередь, и ему пришлось ничком броситься на землю. На спину ему посыпались срезанные пулями ветки. Немедленно откуда-то из-за угла дома отозвался второй автомат. Кто-то из нападавших обошел вокруг дома, а через несколько секунд к нему присоединился еще один. Некоторое время они работали, как косилки, совершенно не жалея патронов, и Забродова совсем засыпало сбитыми листьями и ветками. Он уже решил было, что тем дело и кончится, но в стороне от дома вдруг вспыхнул фонарь, а за ним второй и третий. Илларион, пятясь, ужом пополз в темноту, стараясь не издавать ни единого звука. Прежде чем повернуться спиной к полыхающему дому, он увидел, как задымилась и вдруг разом вспыхнула жесткая плащ-накидка на спине убитого им латышского пограничника. Он сжал кулаки, прошептал какое-то короткое слово и растворился в темноте.

Впрочем, далеко он не ушел. Сделав небольшой крюк по лесу, он обогнул дом как раз вовремя, чтобы увидеть, как со двора выезжает кавалькада из трех автомобилей. Его "лендровер" возглавлял процессию. Наблюдая из кустов за тем, как неторопливо отбывают бандиты в форме, он едва не кусал локти от досады. Впервые в жизни он позволил себе расслабиться настолько, что утратил всякую бдительность, считая ее излишней в этом медвежьем углу.

Результаты, как говорится, были налицо.

Проводив взглядом габаритные огни замыкавшего колонну вишневого "Москвича", Илларион сел на землю и спокойно оценил ситуацию. Положение было аховым. С точки зрения среднестатистического человека конца двадцатого столетия оно было практически безнадежным. Почти за тысячу километров от дома, без денег, без документов, даже без перочинного ножа, в глухом лесу рядом с догорающим домом, в котором осталось два трупа... Ленивые местные менты, конечно же, не замедлят повесить оба убийства и поджог на подозрительного незнакомца, которого никто до сих пор в этих местах не видел, Впрочем, от латыша наверняка останется хоть что-нибудь в доказательство Илларионовых слов: форменные пуговицы, кокарда.., автоматные пули, в конце концов. Любой мало-мальски грамотный баллистик подтвердит, что они выпущены из пяти различных стволов, а прицельно стрелять из пяти автоматов одновременно не сможет не только супермен, но, пожалуй, и сам господь бог, если бы ему взбрела в голову такая дикая фантазия...

"Богохульствуй, богохульствуй, - иронически подумал Илларион, - сейчас это как раз то, с помощью чего можно поправить дело. Где ты найдешь в этом захолустье грамотного баллистика? Да что там грамотного - любого? И кто станет искать его для тебя? Пришьют дело, и отправишься загорать на Магадан. Мещеряков как в воду глядел, предлагая съездить туда на лето. Кстати, о Мещерякове - ружье-то осталось в доме, что же я ему теперь скажу?"

Тут он хлопнул себя по лбу и полез в карман, вспомнив о мобильном телефоне. Это был бы прекрасный выход из ситуации - взять и просто позвонить Мещерякову по телефону. С ружьем можно будет как-то разобраться, хотя возместить потерю коллекционного "зауэра" будет не так-то просто. Полковник наверняка будет дуться не меньше месяца. Но и не больше. То, что вместе с ружьем пропал "лендровер", вызывавший у Мещерякова черную зависть своим долгожительством, должно его смягчить.

Телефона в кармане не было. Илларион выругался и попытался припомнить, где он видел аппарат в последний раз. Постепенно из окутывавшего предыдущий день алкогольного тумана выплыло смутное видение того, как он тащил на себе потерявшего способность передвигаться Борисыча. Вот он, сгибаясь под тяжестью ноши, входит во двор, проходит, волоча ноги, мимо машины, и тут увесистая коробочка телефона, выскользнув из кармана, падает в траву, он нагибается за ней, роняет ружье егеря, на котором нет ремня, свирепеет и бросает рядом свое ружье, точнее, не свое, а Мещерякова...

Точно! А позже он вернулся, забросил телефон и "зауэр" в машину, а "тулку" отнес в дом и зачем-то пристроил на лежанке рядом со спящим Борисычем - тоже, надо думать, был хорош...

- Так, - вслух сказал Илларион.

Получалось, что и ружье, и телефон тоже остались в угнанной машине. Теперь Забродов начал по-настоящему злиться. В конце концов, он не мальчишка, чтобы его мимоходом, даже толком и не разглядев, раздевали до нитки какие-то увальни. До чего же это я дошел, свирепо думал он, что собрался звонить Мещерякову и просить о помощи? Да ему бы никто не поверил, вздумай он рассказать об этом у себя на службе! Нет, господа латышские стрелки, так у нас с вами дело не пойдет!

Инструктор спецназа ГРУ Забродов легко, без помощи рук поднялся на ноги, повернулся спиной к пожарищу, вышел на дорогу и походным шагом направился в сторону ближайшей деревни, до которой было около пяти километров. Позади него с шумом обрушился дом, взметнув в казавшееся угольно-черным по сравнению со слепящим пламенем небо огромную тучу оранжевых искр. Некоторое время пламя освещало Иллариону путь, но вскоре стало слабеть, а затем, когда лесная дорога повернула налево, огибая поросший корабельными соснами бугор, и вовсе исчезло из вида.

***

Участковый носил погоны старшего лейтенанта и большие буденновские усы, почти совсем седые и основательно пожелтевшие от никотина. В них усматривалась даже некая прозелень, очень заинтересовавшая Иллариона, давно не видавшего на лицах соотечественников таких волосяных аномалий. Старлей был похож на моржа в роли царского городового. Не хватало только тяжелой шашки на боку да свистка на цепочке.

Порывшись в глубоких карманах форменных галифе, "городовой" выудил оттуда пачку сигарет "Стрела" и протянул ее Иллариону. Илларион из вежливости взял одну сигарету и прикурил от поднесенной участковым спич


Содержание:
 0  вы читаете: Инструктор над законом : Андрей Воронин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap