Любовные романы : Современные любовные романы : Немецкая любовь Севы Васильева : Борис Михайлов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




История неразделенной любви русского рабочего парня и дочери богатого немецкого промышленника. События происходят в 1973 году и в начале 90-х. Детдомовец Сева Васильев впервые увидел свою мать в 28- лет, за несколько часов до ее смерти. Она признается, что родила его от немецкого офицера, квартировавшего у нее в годы Второй Мировой войны. Желая избавиться от позора, отдала сына в детский дом. Посвятить в подробности не успела. Изнасиловал ли немец её, или случилось всё по любви? Всеволод занялся распутыванием истории и после нелегких поисков находит отца, влюбляется.

Михайлов Борис Борисович

Немецкая любовь Севы Васильева


"Жигули" — "девятка" въехали во двор многоэтажного Петербургского дома. Припарковав машину к другим железным коням, заполонивших все свободное пространство двора, Всеволод Васильев стройный моложавый человек лет около пятидесяти, вошел в подъезд, поднялся в лифте и своим ключом открыл квартиру.

— Есть кто живой, почему не встречаете? — весело закричал он, как всегда приветствуя домашних. Никто не отозвался. Всеволод неторопливо снял туфли, надел домашние тапочки и направился в ванную. По пути заглянул в гостиную и поразился — жена дома. Взобравшись с ногами на диван, Лена держала в руках письмо, и плакала. На мужа не обратила внимания

— Что случилось, от кого письмо?

Услышав его, молодая женщина вытерла слезы, повернулась, молча протянула письмо. Увидев нестандартный конверт с адресом латинскими буквами, напечатанным на компьютере, Всеволод всё понял. Из Германии. Последнее письмо оттуда он получил лет десять назад. Просили больше не беспокоить, и он вычеркнул из памяти людей, с которыми на миг свела жизнь. И вдруг вспомнили!

— Столько лет обманывал! — Продолжая всхлипывать, сквозь слезы, заговорила жена. — Читай, читай!

Всеволод быстро пробежал короткие строчки в левом углу конверта "Марика Мейер, Бремен — штрассе,7 Бонн, Германия" и еще больше удивился. Волнуясь, вынул письмо, оно было на русском. Лицо озарила улыбка, и тут же стало серьезным; всё больше смущаясь, дочитал до конца, и надолго замолчал. Память вернула на двадцать лет назад, он увидел Марику.

— Кто такая Марика, эмигрантка? Откуда тебя знает?

— Расскажу, успокойся. — Он обнял жену, хотел поцеловать, она отодвинулась.

— Не подходи! Обманщик! Столько лет скрывал свое прошлое.

— Успокойся, пожалуйста! Раз пришло время, расскажу. Всё это было очень давно, до тебя. И Марику знал тогда. Всего месяц.

— Пишет, вы бывали в Лондоне, Кельне. Как там оказался, когда дальше Болгарии в те времена не выпускали? Никогда не рассказывал. Столько лет живем, считала, всё о тебе знаю… Ты шпион?.. Скажи честно, не побегу заявлять.

— Шпион, — Всеволод рассмеялся,

— Так и подумала… Самый близкий человек. Отказывали себе во всем, чтобы университет закончил, аспирантуру. За машину с долгами никак не могли рассчитаться, а муж оказывается жил двойной жизнью.

— Прячу от семьи фунты и марки. — Всеволод снова попытался обнять жену. Она решительно оттолкнула.

— Отойди! Лгун! Видеть не хочу!

— Похож, на шпиона? Смешно! Свихнулась от ревности.

Марика писала, что все еще его любит. Дни, проведенные вместе, — лучшие в ее жизни. Всеволод понимал, жена не успокоится, пока все не узнает. До какой степени?

Рассказать, что долгие годы хранил в себе, не желая ни с кем поделиться? Рассказать о прекрасных мгновеньях, что пережил когда-то, и не может забыть? Поделиться несбывшимися мечтами, которые хранила память, пока не встретил Лену и полюбил. Марику он продолжал вспоминать, правда, чаще в постели, и в таком далеком прошлом, что порой самому не верилось, когда-то всё было на самом деле.

Он крепко обнял, прижался щекой к лицу жены, перенесся в прошлое.

— С Марикой я познакомился в далеком 1973 году, в Бонне. — Помолчав, прибавил. В Германии.

— Слава Богу, в школе учила, где Бонн, после войны столица ФРГ. Твоя Марика пишет еще о поездке в Лондон. В семьдесят третьем, помню из разговоров родителей, кроме как, в так называемые социалистические страны, советские люди не ездили туристами. И обязательно группами. Ты, судя по всему, был один, да еще в капстранах. Сбежал что ли?

— Никуда я не сбегал, хотя настойчиво предлагали остаться.

— Рассказывай о Марике! Как познакомились, что между вами было. Приезжала в Стародубск, и вскружил ей голову?

— Перебиваешь постоянно! Сказал же, увидел впервые в доме отца. В Германии. Долгая эта история и длинная. Не начать с предшествовавших событий, — не поймешь. Может, вначале поужинаем?

— У тебя в Германии отец, а говорил сирота!

— Будешь слушать или продолжать перебивать? Давай, поужинаем.

— Подумаю, стоит ли тебя кормить! Столько лет молчал. — Она перестала плакать, вытерла слезы, поднялась с дивана и пересела в кресло. — Не умрешь с голода, рассказывай! Мы никуда не торопимся.

***

И Всеволод заговорил, воскрешая в памяти события далекого 1973 года, изменившие всю последующую жизнь. Крутая перемена в жизни произошла даже несколько раньше. Перед новым годом ушла жена. В их захолустный городок, где оба работали на заводе металлических изделий, в командировку приехал столичный ловелас, вскружил жене голову, и она оставила Севу. Объяснила, слишком прост для неё, и характерами не сходятся. Жили они в небольшом районном городке Стародубске, Сева работал бригадиром станочников на заводе, Лариса в конструкторском бюро.

Побежали дни, похожие друг на друга. Одна радость — собственная комната, куда постоянно приходили друзья и скрашивали одиночество. Ключ от комнаты вручили Севе с Ларисой на комсомольской свадьбе. Вторую комнату занимала семья инженера, мечтавшая после ухода Ларисы выпроводить и его, стать полноправными хозяевами двухкомнатной квартиры. Скуку однообразной жизни нарушали аванс и получка. Два эти праздника Сева с друзьями отмечал и при Ларисе, и когда остался один. Так и жил бы дальше, как вдруг привычный распорядок жизни нарушился.

…Дождливым весенним днем обмывали с приятелями премию, по-холостяцки коротали воскресный день за бутылкой. На столе нехитрая закуска: квашеная капуста, вареная картошка, банка венгерского "Лечо", бидон с пивом и сушеная рыбешка.

— За премию выпили, за здоровье и удачу тост подняли, а за детский дом? Давай за него и всех наших! — предложил приятель Севы с детских лет Костя.

— За всех наших! — поддержал Володя.

— За нас! За всех, кому детдом заменил родителей и семью! — согласился Сева, чокаясь с друзьями.

— Заезжал недавно и ужаснулся, какие там пацаны, — вспомнил Володя. — Родители — алкаши живы, или матери — шалавы отказались… А шкодят! Не как в наше время. За деньги одалживают друг дружке шмотки поносить, представляете?.. Белым хлебом кидаются.

— Другое время, — согласился Костя. — Мы дети войны. Голодного времени. — Он взял гитару, перебрал, подстроил струны и запел любимую детдомовскую песню. В прихожей раздался звонок, и Сева пошел открыть.

— Наконец-то! — встретил он Сергея. — Думали, заблудился или увели в другую компанию.

— Очереди везде.

На звонок в коридор вышел сосед, смерил парней возмущенным взглядом.

— Сколько раз обещал поставить отдельный звонок! — выговорил он Севе и вернулся в свою комнату. Сергей достал из карманов рабочего полушубка две поллитровки, банку рыбных консервов, кулек конфет, разделся и сел за стол.

— Долго ты. Собирались жребий кинуть, кому на помощь идти, — Костя отложил гитару, ловким движением сорвал крышку с бутылки и разлил по стаканам. — Что, мужики, продолжим?

— Бригадир, тост, — предложил Сергей.

— На заводе бригадир. В тостах Володька специалист.

— Доверяете? Тогда, чтобы никогда не кончалась! — объявил Володя. — Поехали! Не будь этой радости, как бы жили?

Выпили, и пошел обычный мужской разговор.

Из прихожей опять послышался звонок. Когда Сева оказался в коридоре, сосед уже впускал жену Нину. Она передала ему тяжелую хозяйскую сумку, приподняла стопку газет и протянула Севе конверт.

— Странное какое-то послание тебе.

Не очень грамотной рукой на конверте было выведено: Васильеву Елисею Егоровичу. Сева повертел письмо. Фамилия его, адрес, а имя… Он был Васильевым Всеволодом Ивановичем. Вернул письмо Нине.

— Это не мне.

— И не нам. Будешь идти мимо почты — занесешь.

Сева вернулся к себе и, бросив письмо, присоединился к друзьям.

— От кого малява? — спросил Сергей.

— Черт его знает. По ошибке занесли. Адрес и фамилия мои, а имя отчество — чужие. Давно ничего не получаю.

— Мне и по ошибке не шлют. Как прекратили искать родителей, никаких писем.

Володя снова наполнил стаканы и они выпили. Разговор зашел о подружке Севы — Наде, и Костя, взяв гитару, запел окуджавскую "Ах, Надя — Надечка". Друзья подтянули.

— Окончательно завязал? — удивился Сергей. — Не отходил от её станка, теперь не замечаешь.

— Давно бы, — поддержал Костя, сделав паузу в игре.

— Специально что-нибудь отвернет на станке, повод позвать бригадира, — заметил Володя.

Спели весь знакомый репертуар, снова разлили по стаканам, выпили и опять заговорили о работе. Типично русская потребность на отдыхе, за выпивкой, обязательно говорить о работе. Особенно горячился Костя, доказывая Сергею свои аргументы.

— Какой смысл ему обманывать? Все решается в бюро труда и зарплаты, в цех спускают готовые цифры.

— Не будь тряпкой, доказал бы.

Сева с Костей и Володя успели обсудить решение начальства пересмотреть нормативы. Теперь объясняли Сергею. Друзьям, работавшим в одном цехе, нововведение грозило снизить заработки. Пока спорили, взгляд Севы остановился на конверте. Писем он не получал давно — не от кого. Ответы помочь в поисках бесследно потерянных в войну родителей или кого-нибудь из родственников, перестали приходить. Детдомовские друзья разъехались по стране, о себе напоминали редко, обычно открытками к празднику. Большинство остались в Стародубске, как и он работали на заводе. Постоянно встречались в пивной забегаловке или Доме культуры.

На трезвую голову Сева не решился бы вскрыть подозрительное письмо, занес бы на почту, сейчас любопытство победило, и он осторожно вскрыл конверт.

"Здравствуй, уважаемый Елисей Егорыч! С поклоном тебе и твоей семье, пожеланиями здоровья, крестница твоя Агафья Еремина. Ты, Елисей Егорыч, меня не помнишь. Живу я в соседстве с матушкой твоей Лизаветой Петровной. Совсем плоха Лиза. До Пасхи не протянет, — сказал доктор. Просила Лиза отписать тебе и Егору Ивановичу. Пусть приедут. Перед смертию у Елисейки и Егора прощения попрошу. А я скажу, отмолила она грехи свои. Война виновата. Ежели, ни немец проклятый, жить бы вам вместе. Стоял бы сейчас с Егором и детишками у постели матери", — читал, взволновано Сева, с трудом разбирая каракули. С каждой строчкой сердце билось сильнее, и, хотя имя — отчество не его, интуитивно почувствовал: письмо ему. Елисей Егорыч — он!

Сколько Сева себя помнил, жизнь была связана с детским домом. Сейчас перед глазами неожиданно всплыли смутные картины деревенской улицы: большая худая собака и такая же худая и злая женщина. Она беспрерывно давала подзатыльники. Возможно, читал где-то, или видел в кино? Никогда раньше память не возвращала к этим картинам, а теперь вдруг вспомнилось.

Случалось, детей забирали из детского дома. У кого-то нашлись родители, братья с сестрами, родственники. Другие, уже взрослыми, через Всесоюзный розыск и радио Агнии Барто нашли близких. Севе не повезло. Во всех документах писал "родители погибли в войну".

Спор о новых расценках незаметно угас, и Костя повернулся к Севе.

— Кому письмо, разобрался?

Сева молча протянул его Косте, он долго читал, а потом передал Володе.

— Какая — то ошибка. Не могла 28 лет молчать.

— И я не понимаю. Елисей Егорыч… Я Всеволод Иванович.

— Что касается Иваныча, и я, и Юрка — все мы Ивановичи, а вот с именем не увязка, высказался Володя, продолжая разбирать каракули послания. — Деревня Васильевка и фамилия Васильев, в этом что-то есть. Не думаю, случайное совпадение.

Отставив производственные проблемы, ребята переключились на обсуждение загадочного письма.

— Тебе письмо! Поезжай сейчас же! Разберись, — подвел итоги обсуждению Володя. Костя опять взялся за гитару и запел "Мама, милая мама". Сева посмотрел на часы.

— Поздно. Завтра отпрошусь и махну, — согласился он. — За тысячи километров мотался, а тут под боком, два часа езды. Володя разлил остатки водки по стаканам и провозгласил:

— За твою маму! Дай Бог, чтобы судьба, улыбнулась тебе!

— За встречу! — отложив гитару, прибавил Костя.

Ребята посидели еще и разошлись. За окном давно наступила ночь. Оставшись один, Сева заново перечитал письмо. Ни о чем, кроме как о завтрашней встрече, теперь не думалось. Ругал себя, что не вскрыл конверт сразу, возможно сегодня успел бы съездить. Представлял, как выглядит больная мать. "Письмо шло несколько дней, успею застать живой? Кто такой Егор Иванович? Очевидно отец, раз назвали в письме Елисеем Егоровичем. Всеволод или Елисей в деревне не разбираются" — размышлял он, и не находил себе места. Выпить бы, да все кончилось, а выходить под дождь, не хотелось. Рано лег и долго не мог заснуть. Вспоминался детдом, друзья. Снова мелькнула картина деревни и собака, худая женщина, хворостиной стегающая его.

***

Старый львовский автобус трещал, грозил развалиться, переваливался с боку на бок на разбитой проселочной дороге. В проходе в такт звенели бидоны из-под молока, катались коробки и кошелки, возвращающихся из райцентра, деревенских пассажиров. Второй час трясся Сева в автобусе. Сорваться с работы удалось лишь после обеда. Всю дорогу думал о предстоящей встрече, вспоминал другие поездки. Сколько их было! Списывался каждый раз, все сходилось, оставалось обняться с матерью или отцом, а в последнюю минуту выяснялось — ошибка.

За окном начинало темнеть, когда, перед очередной остановкой, водитель громко объявил:

— Васильевка, бабоньки, не проспите!

— Уснешь с тобой, — незлобно ворчали бабки. — Всю душу вытряс на своей таратайке.

Попутчицы из автобуса помогли найти дом Агафьи Ереминой, что прислала письмо. Она не удивилась Севе, будто знала, приедет сегодня.

— О, какой вымахал! Помню пацаненком. Встретила бы, ни за что не узнала. Наш участковый подсказал, как найти, и, смотри, — приехал. Писала, не верила, дойдет письмо. Да что я с тобой все балакаю. Пошли к Лизе.

Еремина привела Севу в избу матери. Из-под грязного абажура с кистями, едва светила тусклая лампочка, перед иконой коптила лампадка. В полумраке Сева с трудом разглядел больную. Елизавета Петровна лежала на железной кровати, с когда-то блестящими шарами на спинках, придвинутой к стенке. Агафья Никитична силой усадила Севу на краешек, не первой свежести простыни, у изголовья больной.

— Ганя, поверни меня, — еле слышно попросила она.

Никитична развернула больную, чтобы могла видеть сына.

"Неужели мать"? — Увидев старую женщину, назвавшуюся матерью, Сева смутился и не знал, как держаться. Родственные чувства не отзывались в душе. Тяжелый затхлый запах, давно не проветриваемого помещения, полумрак, убогая обстановка — всё вызывало протест.

— Почему решили, я ваш сын?

— Елисейка! Елисеюшка! — шептала женщина. — Я твоя непутевая мать. Прости… Не надо было звать, не надо… Не стерпела. Прости… Прости сыночек! — Она замолчала.

— Да, да… Я все понимаю, — прошептал Сева, тронутый мольбой женщины, в которой едва теплилась жизнь. Сыновние чувства не проснулись в нем, переполняла лишь жалость. Мать она, или не мать, перечить в такую минуту жестоко.

— Все будет хорошо. Лежите.

Больная опять зашевелила губами, Сева с трудом разбирал слова.

— Не хотела позора, Елисейка. Затравили тебя в деревне.

— Злые люди, — подтвердила Никитична. — Симпатичный трехлетний пацаненок был, а люди, показывая на тебя, кривились — немецкое отродье, фрицево семя.

— Сейка, Сейка, — простонала больная и откинула голову.

— Доктора! Есть у вас доктор? — закричал испуганно Сева.

— Фельдшар. Доктор не приедет. Не жилец Лиза, сказал, — Никитична поправила больную, положила подушку повыше. — Отойдет, родимый, отойдет. Фельдшерица укол сделает. Пойдем, покуда ко мне.

Сева уставился на умирающую, и не слышал Никитичны. Его ли мать, чужая — все одно жалко старушку. Вспомнил, какой представлялась мать в детдоме: молодая, красивая хохотунья в платье в синий горох, как у Светланы Агеевны, учительницы в первом классе. Никак, не старой и жалкой.

— Пошли, я сноху пришлю к Лизавете.

Никитична ушла, а он все сидел, не в силах оторвать взгляда от умирающей. "Неужели она и есть мать, которую искал всю жизнь"? Пришла молодая женщина, взяла Севу за руку.

— Пойдемте.

Он неохотно подчинился и пошел за ней в соседний дом.

В избе Ереминых светло и уютно. На полу домотканые коврики, на окнах цветы, телевизор "Рекорд", завешенный салфеткой. В сравнении с домом Елизаветы Петровны здесь жили даже богато. Сын Никитичны Петр радушно встретил Севу. На столе появляется бутыль самогона, соленья. Агафья Никитична накрывала на стол и рассказывала.

— Егор вернулся с фронта, увидел — в семье пополнение, и подался в город. Лизке тут прохода не дают. Немецкая подстилка, шлюха. Пацаны в тебя каменьями, как в паршивую собаку. Ну и надумали отдать в детский дом. Вместе отвезли в Стародубск. Егор и нынче не приехал. Отписала ему: Лизка помирает, приезжай. Не простил. Не приехал. Вот они, мужики, ни какой жалости! До войны счастливее пары не было.

Петр тем временем наполнял стакан за стаканом, Сева пил и не хмелел. Больше он не сомневался мать или не мать. Никитична вспоминала новые подробности.

— Фашистское отродье, фриц, — заплетающим голосом повторял он за Никитичной. — От-ро-о-дье! Были они в детдоме. Лупили их! 3а дело и так. Фриц! Понимаешь, Петя, я фриц? — спрашивал он сына Никитичны.

— Ты-то разе виноват? Война, — успокаивала Никитична.

Сева уронил голову на стол. В голове шумело, мысли путались, не отпускала главная — он немецкое отродье. Умиротворенного спокойствия, пьяного безразличия не наступало,

— Заварила, мать, кашу! Сами не схоронили бы? — выговорил Петр матери, когда Сева задремал, или только надолго замолк.

— Лиза упросила. Всю жизнь держалась, а нынче не стерпела. Сколько отговаривала.

— Представляю, как отговаривала. Жил парень спокойно, считал, родители погибли. Может героями. Теперь… Фрицево семя. Как жить дальше? Ой, бабы!

… К утру, Елизавета Петровна умерла.

***

День похорон выдался по-осеннему дождливым и холодным. Сельское кладбище, окруженное островком голых берез и тополей с вороньими гнездами, довольно далеко от села, на взгорье. Когда-то стояла здесь и небольшая церквушка, остались одни стены. Мужики привезли на телеге гроб, с десяток старушек вынуждены были тащиться в гору пешком. Могилу для Елизаветы Петровны выкопали рядом с тремя молодыми березками, тесно прижавшимися друг к дружке. Никитична всплакнула. Сева с утра был в изрядном подпитии и, теперь, обняв березку, не очень понимал, что происходит. Одна из женщин подсказала бросить горсть земли на гроб матери, кинул несколько комьев, вытер руки о куртку.

Поминки с даровой выпивкой собрали в избу Агафьи Никитичны Лизиных однолеток и молодых, не знавших покойную, но охочих выпить на дармовщину. Односельчане постарше вспоминали её мужа Егора Ивановича, войну и немцев. О Лизе говорили мало, больше волновали сегодняшние дела, приближающая посевная. С интересом рассматривали Севу, шептались с Никитичной. Сева был здесь чужой. События последних дней развивались слишком стремительно, чтобы осознать всю их значимость. Даже когда односельчане подтвердили, что Лиза отдала в детский дом ребенка, зачатого от квартировавшего немецкого офицера, Сева не примирился с правдой.

***

Егор Иванович — тоже получил письмо от Агафьи Никитичны с просьбой приехать проститься с Лизой. Найти его не составило труда. После войны он осел в районном центре. Партийный фронтовик, быстро пошел в гору, стал членом райкома партии, занимался заготовками сельхозпродуктов от населения и был известным человеком в районе. Женился. Односельчане Лизы часто встречали его фамилию в районной газете. Не раз приезжал по делам и в Васильевку, но ни с кем из бывших знакомых не встречался. Лиза тоже не искала с ним встреч.

До войны танковая часть Егора проводила учения недалеко от Васильевки и вечерами красноармейцы заполняли село. До утра заливалась гармошка. На танцах Егор и познакомился с деревенской красавицей Лизой. Симпатичная бойкая девушка увлекла танкиста, и, демобилизовавшись, Егор приехал в Васильевку, остался трактористом, позже заведовал мастерскими в МТС. Три дня гуляла Васильевка на их свадьбе. Молодые построили дом и зажили припеваючи. Завидная сложилась пара. Дитя завести не успели — началась война. Егор в первые же дни ушел на фронт. Судьба оказалась благосклонна к нему, несколько раз несерьезно ранили, и, отвоевав до последнего дня, вернулся целым и невредимым. А дома встретили горьким известием, жена спуталась с немецким офицером и приготовила "подарок". Как ни любил Егор жену, простить не смог и в первый же вечер уехал к матери в Стародубск.

Судьба ребенка его не волновала. В первый момент, как приехал в Васильевку, не понял, что зачала от немца. Узнав, ушел в долгий запой от стыда. Новые друзья — собутыльники вместе с ним кляли Лизу и утешали, что весь женский род таков.

После похорон матери, Сева разыскал Егора Ивановича. Никитична подсказала, как найти.

Встретились в грязной пивной, разговора не получалось. Егор Иванович пришел "на взводе".

— Ты извини, я выпивши, шабашку провернули.

Сева понимал, вряд ли чего вразумительного добьется от Егора, но откладывать разговор, не стал.

— Что у матери было с немцем? Он её изнасиловал?

— Не от немца, — от нашего понесла бы. Не терялась, пока я на фронте немца гнал.

Увидев за соседним столиком дружка, Егор оставил Севу, и направился к нему. Приятель плеснул ему в пиво самогонки, они чокнулись и выпили. Егор вспомнил о Севе, подозвал и представил дружку.

— Мог быть сыном!.. Налей ему.

Приятель достал из-за пазухи бутылку с подозрительной жидкостью. Сева, прикрыв рукой кружку, отказался.

— Брезгуешь. Понятно! Мать свою забудь и ни кому не рассказывай! Хватит мне позора.

И Сева не стал посвящать в свою историю даже близких друзей. Сказал, что мать умерла при нем и всё. Сумей заставить себя смотреть на мать глазами Егора, всё стало бы проще, но Сева не мог. Глаза матери, голос преследовали. Сердце подсказывало, не смеет судить мать. Никитична тоже жалела её, во всем винила войну.

***

Воскресным весенним днем Сева приехал в Васильевку на "сороковины". Мысли о матери не оставляли, решил разобраться, понять её, возможно и простить.

Сходил на кладбище. В солнечный день здесь красиво. Если бы не кресты, ощущение, что ты в весенней березовой роще. Деревья покрылись первой яркой зеленью, над гнездами кружили вороны, прострекотала и улетела сорока. Природа пела и радовалась весне, не напоминала о скорбном месте. Сева постоял у могилы матери, побродил среди покосившихся крестов над другими могилами. В них лежали и его родственники. На размытых дождями дощечках наткнулся не на одну фамилию Васильевых. Над невысоким бугорком — могилой матери торчал временный деревянный крест.

Сева спустился с пригорка, где раскинулось кладбище, и пошел в деревню. Обошел несколько изб, поговорил со старухами, нашел домик послевоенной "председательши" колхоза — Марии Ивановны. "Побалакать" с ней советовали старухи. Пришлось сделать крюк и преодолеть по узкому мостику из досок, брошенных в грязь, раскисшую в весеннем половодье, улицу. Он постучал в окно, занавеска отодвинулась, и выглянула седенькая старушка. Она долго изучала гостя, прежде чем вышла встретить.

Мария Ивановна давно отошла от колхозных дел, прошлое виделось ей не таким горьким, как на самом деле. Охотно вспоминала свое председательство, бесчисленные хозяйственные и пропагандистские кампании. Севе не сразу удалось вернуть разговор на интересующую тему.

— Не сладко сложилась жизнь у Лизаветы. Девчонкой с родителями и старшими братьями сослали в Сибирь. Посчитали кулаками, а какие они кулаки? Просто работящая семья. Там и сгинули все мужики, а Лиза с матерью в тридцать восьмом или тридцать девятом вернулись в село. Дом их забрали под колхозную контору, жить устроились у родственников матери.

— Все это до войны, а потом?

Мария Ивановна налила себе из электрического самовара вторую чашку, достала из буфета очередную банку с вареньем.

— С малинкой попробуй. Лесная. — Она подлила ему чаю и продолжала вспоминать.

— Добрая была Лиза. Всякую животину любила. Собак в дом тащила, кошек, птенцов выхаживала. И немца раненого пожалела. Маша — мать её, к тому времени умерла. Хворая вернулась из Сибири, застудила внутренности.

— Елизавета Петровна полюбила того немца? — остановил словоохотливую старушку Сева.

— Нам, бабам, откроется разе… Год целый, может чуток меньше, хворый немец квартировал. Фрицы на мотоцикле каждый божий день приезжали. Продукты привозили, видать шишка был. Лиза потом полдеревни одаривала сладостями. Не жадничала.

Заметив, что Сева ничего не ест, чай стоит почти не тронутый, замолчала.

— Пирогов не попробовал, чаю не попил со старухой.

— Вы не беспокойтесь, все попробую. Скажите, мать он силой взял?

— Ой, паря! Задаешь вопросы! Лизка огонь — девка была. Столько времени без мужика, какой бабе не хочется? Согрешила. Ходила к бабке Насте избавиться от дитя, да видно ужо поздно.

— Уверены, постоялец не изнасиловал её?

— Пристал, словно уполномоченный из райфо. Она мне докладывала? — вспыхнула бабуся, недовольная, что Сева все время перебивает. — Фриц хоть и немец, тоже мужик.

— Вы её оправдываете?

— Никого я не оправдываю. Поживешь с моё, поймешь… Крыжовничка попробуй, а чаю горячего налью. — Она вылила из его чашки и нацедила горячего. — Помянуть бы Лизу по-хорошему, по-христиански. Сбегаю, к соседям за бражкой?

— Спасибо, Мария Ивановна, я ухожу. Спасибо за чай и воспоминания. Не успокоили меня. Не сказали главного, любовь у неё была с немцем или он изнасиловал?

— Хошь и любовь, что ворошить старое? Должен пожалеть мать.

— Если крутила любовь с фашистом, когда муж на фронте?

— С одной Лизкой, думаешь, случилось? Другие скрывали стыд, избавлялись от немецкого наследства, а она пузо выставит и ходит по деревне.

Вместе вышли на крыльцо, попрощались, и тут старушка вдруг выдала:

Чуть не забыла, лет десять назад прошел по деревне слух, будто Лиза письмо получила из Неметчины. От того раненого немца. Правда, или болтали, теперь никто не скажет.

От Марии Ивановны Сева направился к Ереминым. Бригада строителей заканчивала разбирать бесхозный дом матери. На поминках он подписал бумагу с отказом от прав на дом. Мужики перетаскивали еще крепкие бревна, пилили, готовились переложить дом, который перешел в колхозную собственность.

— Елисеюшка, приехал! — запричитала Агафья Никитична, встретив его. — Молодец. А я думаю, приедет помянуть или не вспомнит. Сегодня сорок дней, как Господь призвал Лизавету. — Они прошли в горницу. — На могилке был? Вода спадет, я приберу, цветочки высажу.

— Агафья Никитична, что за письмо мать получила после войны из Германии? Мне ничего не сказали.

— Сама третьего дня узнала. Лиза мне не говорила. От других, правда, слыхала. — Никитична достала из буфета и протянула завернутую в тетрадный листок фотографию с мятым конвертом. — Нашли давеча, когда разбирали избу. Забрала, подумала, приедешь — покажу.

На снимке был немолодой мужчина с тросточкой в садовой аллее, в конце её белело какое-то строение, Сева прочитал на немецком "Бонн, 1962". Он повертел фотографию, изучил конверт, довольно потрепанный, но с читаемым обратным адресом "Господин Курт фон Клуге, Бонн. ФРГ".

— Сволочь, поганая — выругался он. — Письмо где?

— Кто знает, где Лиза сховала? Может еще найдется, — предположила Никитична. — Переберут последние бревна.

— Где уж. Все разобрали, и мусор сожгли, — вступил в разговор Петр. — На кой, тебе письмо? И конверт с фоткой собирался спалить, да мать перепрятала.

— Похож гад на материного постояльца?

— Столько лет прошло… Тот всегда в немецкой форме был.

— Хотела, чтобы во французской? — съязвил Петр и, забрав у Севы фотографию с конвертом, собрался бросить в печь. Сева едва успел отобрать. — Фриц тот давно Богу душу отдал, а вы носитесь, как с героем, — заметил назидательно. — Напишешь этому засранцу?

— Убью гада, если жив! — ответил Сева, продолжая рассматривать снимок. Агафья Никитична продолжала накрывать на стол, Петр достал традиционную бутыль.

***

Дом матери разобрали полностью, рассортировали бревна. Сожгли, что не пойдет в дело, письмо не нашли. "Возможно, мать сама уничтожила, а фото оставила. Почему тогда сохранился конверт"? Ничего нового не разузнала и Агафья Никитична.

Держать новости в себе, Сева не смог. Выговориться, поделиться с близкими, требовала душа. Как жить дальше? После долгих колебаний решился поделиться с Николаевыми. Юра и Галя росли с ним в детском доме, позже поженились и продолжали дружить.

Друзья выслушали, посочувствовали, и теперь рассматривали фотографию господина Клуге. Сева пока играл с детьми. Шестилетнего Вовку посадил на шифоньер, сам на четвереньках катал Иринку. Дети визжали от восторга, и Сева был счастлив.

— Что ты напишешь? — отложив снимок, спросил Юрий, передав снимок жене. Он не одобрил идею. — Надеешься узнать правду?

— Спрошу, что было у него с матерью, — любовь, или изнасиловал её. Если отец, обматерю по-нашему, по-русски. А встретил бы, так врезал!.. Попрошу немку из вечерней школы написать гаду.

— Так он тебе скажет правду! На фига тебе все это нужно? 3атаскают по инстанциям, в органы вызовут. Неприятностей не оберешься, — трезво оценила обстановку Галя, вернув Севе фотографию. — Одиннадцать лет снимку, жив ли немец — вопрос. Адрес какой-то короткий, не полный.

"На фига" Сева и сам не знал. Какое теперь имеет значение — в любви ли родила мать, или была изнасилована? Родился от немца, сомнений больше нет. "Вспомнил русскую девушку и написал, выходит, относился к ней хорошо, возможно и любил. Изнасиловал если, не признается. Почему решили, что письмо именно от квартировавшего немца? Фотографию, зачем тогда прислал? Нет, напишу обязательно! Не успокоюсь, пока всё не выясню".

Поговорив с Николаевыми, Сева долго еще ни с кем не делился. Прошло какое-то время, и он проговорился своей юной подружке. Не собирался — слишком молода, чтобы понять или посоветовать, обстоятельства сложились, что пришлось ей рассказать.

В тот вечер сходили в кино, посидели за столом, а когда легли и занялись любовью, Надя принялась пытать, почему последние дни ходит не веселый, хмурый, грубит.

— В кино не хотел идти, встречаемся редко. Сегодня торопился проводить в общежитие. Влюбился в кого? — Сева молча обнял Надюшу, поцеловал. — Считала, не одна постель нас связывает. Всё тебе рассказываю, делюсь таким, что подружкам не смею, а ты… Скрытничаешь. Случилось что? — Женским сердцем она догадалась, Севу что-то мучает, а поделиться не решается. В бригаду Надя пришла прошлой весной с тремя однолетками — выпускницами ПТУ. Женщины взяли над ними шефство. Учили, правда, не столько производственным тайнам, сколько оберегали от парней, которых только в бригаде два десятка, да и из соседних бригад повадились наведываться. Надя не выделялась среди других пэтэушниц. Первое время Сева, как бригадир, подолгу не отходил от каждой из них, все они восхищенно смотрели на него. Особенно явно стреляла глазами Надя. Девчонка симпатичная и бойкая, она часто вызывала его к своему станку не по делу, лишь бы лишний раз пообщаться. Всех их Сева считал малолетками, о близких отношениях не помышлял. Даже когда Лариса ушла, Сева не отвечал на заигрывания женщин.

Однажды, месяца через три после бегства Ларисы, парни из бригады собрались у него обмывать премию и привели девчонок — Катю и Надю. С Катей начинал дружить Сергей, а Надя напросилась за компанию. Девчонки готовили закуски, соображали горячее — тушенку с картошкой — все, что нашли в холодильнике. Застолье в тот вечер затянулось, и когда расходились, Надя вызвалась помыть гору посуды, загромоздившую общую с соседями кухню. Потом захотела чаю. Посмотрели на часы: половина второго.

— Меня не пустят в общежитие, — радостно сообщила она.

— Что мне с тобой делать?

— На полу постелешь, я шубой укроюсь. Завтра воскресенье — рано не вставать, выспимся.

Сева постелил ей на диване, себе приготовил лежанку на полу, благо имелось лишнее ватное одеяло. Едва потушили свет и улеглись, Надя предложила Севе перейти к ней.

— Тебе жестко, холодно, а у меня широко, — поместимся.

Детское простодушие или игра, возмутили Севу.

— Тебе сколько лет, Надюша?

— Восемнадцать. А что?

— Пора знать, к чему это может привести.

Ты вот о чем… Так я не против. Даже с удовольствием. Мальчишкам давно все позволяю.

Севе задумался. "Выпил достаточно, но не столько, чтобы потерять контроль. Малолетка выпила и храбрится. Что если завтра потребует продолжения? Жениться после Ларисы, не собираюсь, тем более на девчонке. Надюшка хороша. На моем месте ни один мужик не отказался бы трахнуть! Заманчиво! А забеременеет"?

Надя прочитала его мысли.

— Иди ко мне! Я таблетки приняла, чтобы не залететь. Не беспокойся.

— Смотри, какая опытная — таблетки приняла! Женат был, о таблетках не слышал. Жена какие-то пасты использовала, дни знала, когда можно не предохраняться.

— Американские противозачаточные таблетки. Их только на толкучке продают.

После недвусмысленного приглашения, отказываться глупо. Он поднялся, собрал с пола импровизированную постель, и, как был в плавках, лег рядом с Надей. Она обняла и прижалась. Сева поцеловал ее в лоб, она впилась ему в губы. Вырвавшись из объятий, Сева прошептал.

— Не знаю, как быть. — Он, конечно, желал её, но благоразумие пока сдерживало инстинкты. Никаких любовных чувств, даже коснувшись ее тела, чуть прикрытого сорочкой, не испытывал — только животная плотская страсть разгоралась с каждой секундой.

— Какой не смелый! Придется брать инициативу. — Она сняла комбинацию, трусики, бросила все и взялась стаскивать с Севы плавки. Все больше возбуждаясь, он целовал ее маленькие груди, рука продолжала ласкать тело, продвигаясь все ближе к интимному месту. Надя застонала, не в силах сдерживать эмоции.

— Возьми! Возьми меня! Я готова! Не могу терпеть!

Такого бурного проявления страсти Сева еще не видел и испугался. "Что с ней? На почве алкоголя приступ безумия"? Это было не безумие, а несдерживаемая страсть сексуально озабоченной акселератки. Она продолжала проявлять активность, взгромоздилась на него, и любовные качели пришли в движение.

Сева блаженствовал. После ухода Ларисы, не имел женщин, и, захваченный страстью, отдался во власть опытной партнерши. Надя на голову ниже Ларисы, с ней всё получалось по-другому. Приятнее. Получал неиспытанное, а может забытое, наслаждение. Энергии и неутомимости Надежды к наслаждению хватало на двоих. С короткими перерывами всю ночь они занимались любовью, и заснули лишь к утру.

Первой проснулась Надя, часы показывали час дня. Она оделась, вышла на кухню, что-нибудь приготовить. Нина, увидев гостью, удивилась.

— Звонка не слышала. Ночевала? Не слышала, когда пришла.

— Только — что.

— А я подумала, сосед начал блядюшек водить.

Как ни хотелось обматерить Севину соседку, Надя сдержалась. Вернувшись в комнату, пожаловалась Севе.

— Скандальная баба. Хорошо, что не поняла. Растрезвонит на заводе. Причешись, пожалуйста, и оденься по-настоящему. Сегодня воскресенье, кто-нибудь из ребят завалится. Не хочу, чтобы о тебе говорили.

— Пусть говорят, наплевать.

Сева ругал себя, что не выпроводил её, уступил плотским желаниям. "Теперь не отстанет. Как на работе требовать с неё? Польстился на ребенка. С кем переспать всегда могу найти. Достаточно самостоятельных женщин, продолжения не потребуют, а Надя…"

После этой ночи Надя еще не раз оставалась, выпроводить не хватало воли. Надя видела холодность Севы, но надеялась приручить, взять его любовь измором. Для него она оставалась сексуально озабоченной девчонкой, с которой приятно заниматься сексом. На роль жены никак не подходила. Сказал ей — Надя не обиделась, продолжала надеяться, что полюбит её.

— Сегодня нам хорошо, не будем загадывать.

Как-то спросила:

— Боишься, постареешь — изменять буду?

— Это тоже.

Они продолжали встречаться. Изредка ходили в кино, она приходила без предупреждения к нему домой. Сева продолжал удивляться "Неужели молодых ухажеров недостаточно"?

Ей первой после Гали и Юры, рассказал о родителях. Исповедь его она встретила без эмоций.

— Давно бы поделился, ходишь хмурый. Не виноват ты, и на немца не похож. А письмо напиши. Интересно, что ответит господин Клуге. Может он и не отец.

Поделившись своей болью, Сева уже не так остро переживал, что на половину немец — "фашистское отродье".

Написать господину Клуге не передумал. С преподавательницей немецкого, из вечерней школы, которую давно закончил, Сева продолжал поддерживать добрые отношения. Встречаясь на улице, они обычно останавливались, обменивались новостями. Попросить помочь — не проблема. Наталья Петровна незамужняя и всего лет на пять старше Севы. До знакомства с Ларисой, Сева даже подумывал, не приударить ли за ней. Судя по взглядам, она не против.

Наталья Петровна близко к сердцу приняла его историю, поохала, посоветовала не комплексовать и охотно взялась составить послание в Германию.

***

Отгремели майские грозы, отлетел тополиный пух. В июле Сева получил письмо из Бонна. В нем г-н фон Клуге признал Севы сыном, писал, что очень хочет его увидеть. Одновременно прислал приглашение приехать к нему в Германию. Сева не успел обсудить новость с друзьями, как вызвали в городской отдел Комитета Государственной Безопасности.

Мужчина средних лет в штатском, под портретами Ф. Дзержинского и Ю. Андропова, долго расспрашивал Севу о детдоме, почему не живет с Ларисой, как узнал адрес господина фон Клуге. Сева подробно объяснял.

— Говоришь, г-н Клуге отец. Уверен?

— Пишет. Вы же читали.

— Ты его не видел. Любой может назваться отцом. Сомневаюсь, что отец.

— Не пойму никак, зачем меня сюда вызвали? — вскипел Сева. За границей ни он, ни друзья не бывали, об участии КГБ в подготовке поездки даже в социалистическую страну понятия не имел. Чего от него добивались в этом учреждении, понял не сразу.

— Что-то не так в приглашении?

— Спрашиваю здесь я, уясни. Вызвали предостеречь.

Скучный тягучий разговор, во время которого собеседник неоднократно возвращался к сказанному, раздражал Севу.

— Не пугайте, все равно поеду!

— Тебя не пугают, а советуют. Разговаривали бы иначе. Незачем простому советскому парню, недавнему комсомольцу, ехать к бывшему фашисту.

Убедить Севу отказаться от поездки не удалось. Напоследок "товарищ в штатском" сказал, что разговор не окончен, в областном управлении продолжится. Действительно, вскоре пришла повестка явиться в областное управление. Там всё повторилось. Только мужчина, тоже в штатском, оказался настроен дружелюбнее к Севе. Не стращал, но и он не рекомендовал ехать неизвестно к кому.

— Хочешь увидеть заграницу? В завкоме есть путевки в Болгарию, в ту же ГДР.

Уже будучи в Германии, Сева узнал, что письмо и приглашение из Бонна он получил лишь благодаря журналистам. Ответа ждала вся пресса ФРГ, в курсе событий было немецкое посольство в Москве.

***

О своем решении поехать в Германию, встретиться с человеком, назвавшемся отцом, кроме близких друзей, Сева не собирался кому-либо рассказывать. Однако в маленьком городе секреты не держатся долго. Почтовые ли работники или кто-то из УВД поделился, на заводе вскоре узнали, что он собирается в ФРГ. Известие стало сенсацией. Стародубск город закрытый, хорошо, если нескольким человек в год удавалось посетить капиталистические страны.

Слух о поездке долетел в цех в обеденный перерыв. Уже отобедали, мужчины коротали время в домино, женщины обменивались домашними проблемами, молодежь балагурила с девчонками, и в этот момент кто-то принес новость. Её принялись бурно обсуждать.

— Похож на немца. Глаза голубые, волосы почти рыжие.

— Не рыжие, а пегие.

— Натворит делов бригадир. Хочет убить немца, что изнасиловал мать, представляешь!

— Из-за какого-то ублюдка на электрический стул? Глупости. Никого Всеволод не убьет.

— Электрический стул в Америке. В ФРГ нет смертной казни.

— Плохо ли свет повидать?

Подходили люди из соседних бригад и присоединялись к обсуждению. Появился Сева, и разговоры смолкли.

— Чего замолчали?

— Всеволод Иванович, правда, собираетесь в ФРГ? — решилась опросить одна из молодых станочниц. — Сева кивнул. — Зачем, если не секрет?

— Обменяться опытом. Посмотрю, как проклятые капиталисты загнивают, — попытался отделаться шуткой Сева. — Расскажу о нашем житье — бытье, может, кого-то сагитирую в нашу веру.

— Самого бы не сагитировали, — серьезно заметил степенный дядя Гриша.

— Там умеют! Виски, женщины, стриптиз, — насмешливо поддержал ветерана кто-то из молодых.

— Не насовсем еду. Посмотрю на отца и вернусь.

— Правда, что он изнасиловал вашу мать?

— Кто сказал такую глупость? Отец у меня русский. Попал в плен, потом концлагерь. Встретил там немку и влюбился. Про маму ему сообщили, что она погибла в оккупацию, потому и остался в Германии.

Сева повторил где-то услышанную историю. Не хотел, чтобы на заводе знали правду. Друзья промолчат, а Надя, если проболтается, не обязательно поверят.

Звонок известил конец обеденного перерыва. Заработали станки, над пролетом поплыл мостовой кран, люди стали расходиться по рабочим местам, продолжая обсуждать новость. Запустил станок и Сева.

До бывшей жены Севы, в заводское КБ, цеховые новости с опозданием принесла подружка. Усевшись на высокий табурет, рядом с кульманом Ларисы, рассказывала:

— Получил разрешение поехать, сечешь? Зачем едет, догадываешься?

— Мы не общаемся, откуда мне знать? — пожала плечами Лариса.

— Убить объявившегося папашу! — радостно, словно отгадала все цифры спортлото, — выпалила подружка,

Лариса сделала вид, её это мало волнует. Краем уха она уже слышала, что Сева, оказалось, родился от немца, изнасиловавшего мать в оккупацию. Подробностей, как и шагов, предпринятых бывшим мужем, не знала.

Подружка вскоре ушла, а Ларисе больше не работалось. Рисовала чертиков, вспоминала жизнь с мужем, предупреждения матери, отговаривавшей выходить за Севу.

— Не пара тебе. Работяга… К тому же детдомовский. Все они, знаешь, какие! — Наставляла до свадьбы мать.

— Сдать за два курса и бросить институт… Профессия не нравится — возмущалась решением мужа Лариса. — Я, думаешь, в восторге от своей? В нашем городе нет другого института. Решение Севы оставить институт и готовиться к поступлению на заочное отделение университета, — последняя капля, ускорившая их разрыв.

Сева с детства увлекался раскопками, поисками кладов, читал книги по истории, и мечтал об археологии. Но всех детдомовцев после восьмого класса отправляли в заводское техническое училище, откуда одна дорога — на завод. Добрые наставники старались привить Севе любовь к заводу, к профессии, но не преуспели. Окончил вечернюю школу, а затем, по настоянию Ларисы поступил в вечерний индустриальный институт при заводе. С мнением Ларисы он считался, она из интеллигентной семьи, в год свадьбы закончила институт. В душе, однако, продолжал мечтать об археологии.

С большими мучениями и помощью Ларисы, окончив второй курс, Сева окончательно убедился, будущая профессия не для него. Не лежит душа к технике, хотя за годы работы освоил все станки в цехе, в мастерстве не уступал опытным станочникам. Удостоен звания ударника коммунистического труда, ему поручали самую ответственную работу. У начальства и у рабочих в цехе пользовался уважением. Поставили бригадиром, все в жизни складывалось удачно, если посмотреть со стороны, а радости и удовлетворения не испытывал. Как-то даже пришла мысль, что при желании и обезьяну можно научить операциям на станке.

— Поступлю на заочный. Не люблю я технику.

— Тоже мне будущий историк! — насмехалась Лариса. — Свою биографию не знаешь, а туда же — история влечет…. Не сможешь учиться заочно.

— Считаешь, моя доля вечно гнуться у станка?

— Инженером бы не гнулся. — Жена не могла понять, как можно, закончив самые трудные первые два курса, оставить институт и мечтать о чем-то другом. В университет не верила, профессию историка не принимала всерьез, знакомые историки работали преподавателями в школе. Шел третий год их совместной жизни, и все явственнее проявлялось, слишком разные они люди.

Детдомовец останется детдомовцем, — думала она. — Постоянные поиски справедливости, от которых одни неприятности, стремление все раздать, со всеми поделиться, всех пожалеть — не исправишь. Предложили должность мастера, предпочел остаться бригадиром, работать на станке. Быть женой работяги, постоянно встречаться с такими же друзьями — детдомовцами надоело.

Неожиданно блеснул лучик надежды изменить жизнь. В командировку на завод приехал симпатичный молодой инженер из столичного НИИ. Все женщины без ума от него, а он начал ухаживать за ней. Лариса поверила "искренним намерениям" взять в Москву. Кончилось банально, москвич уехал и, о влюбленной провинциалке, не вспомнил. С Севой полный разрыв. Переживая свою вину, она не делала попыток помириться, да Сева и не простил бы.

Лариса поднялась, посмотрела на коллег, продолжавших колдовать над своими кульманами.

— Я в инструментальный, если будут спрашивать. — Предупредила и пошла в цех. Поднялась на стеклянную галерею административных служб, остановилась перед дверью с табличкой "Партбюро цеха", постучала, и, не услышав ответа, вошла.

— Можно, Михаил Кузьмич? — обратилась к пожилому мужчине за столом. Он поднял голову от бумаг.

— Что-нибудь срочное?

— Правда, что Васильеву подписали рекомендацию для поездки в ФРГ?

— Почему бы нет? — удивился парторг и снова углубился в бумаги.

— Хочу предупредить, Васильев собирается убить своего родственничка. Международный скандал случится. Вы не знаете, если ему в голову что-то втемяшилось, ничто не остановит. Отомстить решил. Нельзя его пускать.

Секретарь цехового партбюро осуждающе посмотрел на Ларису, встал из-за стола, показывая, что не намерен тратить время на глупый разговор.

— Всё у вас, Лариса Николаевна? 3аймитесь своими делами. Запретителей предостаточно без нас.

***

Проводы Севы получились шумными. В небольшую комнату набилось два десятка заводских и детдомовских друзей. Женщины помогли накрыть стол домашними салатами и солениями, не только традиционной тушеной картошкой с мясом. Кроме "Столичной" и "Московской", для женщин мужчины выставили белое и красное болгарское вино в длинных бутылках. Галя напекла домашних пирожков, бригада из цеха сбросилась на большой торт.

Тосты в этой комнате обычно произносятся за детский дом и воспитателей, за родителей, которых не знали участники застолья. Сегодня прибавились тосты за благополучную поездку и благоразумие Севы.

Он, уже навеселе, с рюмкой в руках, рвался произнести тост.

— Спасибо, ребята! Не отвернулись, пришли. Ближе вас у меня никого.

— Родителей не выбирают! — Галя поправила на нем галстук.

— Не было отца, и век не знал бы — заметил парень из бригады, тоже детдомовец. — Мы все… Я, Василий, Галина, Юрка — дети войны, от кого родились, знаем?

— Вы не похожи на немцев, — не сдавался Сева.

— Ты похож? Оставим тему и выпьем лучше, — предложил Володя. — 3а наших воспитателей и учителей!

— За любимых и нелюбимых, — поддержала Галя. — За Стародубский детдом!

Все пьют, шум, разговоры, не разберешь кто о чем.

— Плюнь и не "езди" никуда!

— Я, может, и не решился бы. Круглолицый очкарик из КГБ своими нравоучениями достал. Решил, назло поеду.

— Послушайте лучше, что пишет господин Клуге, — стараясь всех перекричать, предложил Юрий, развернув письмо. "Я обязан Лизетт жизнью, она вернула меня с того света. Знай раньше, что у меня растет сын"…

— Фашист так не напишет, — прокомментировала Надя.

Сева предупредил, на проводы соберутся друзья — детдомовцы, кое-кто из бригады, все взрослые и ей будет неинтересно. Надежда, однако, пришла без приглашения. Отношения с ней постоянно тяготили Севу. Разница в возрасте, в интересах — непреодолимый барьер. Подобное испытал с Ларисой. Знал, Надя никогда не остается одна, всегда вокруг ребята. Постоянно кто-то провожал, с кем-то ходила на танцы, позже чистосердечно все рассказывала. "Всё ли"? — сомневался он. Посещала мысль, он больше привлекает её как бригадир, дружба помогает скрывать опоздания и прогулы, получать выгодный наряды.

— Много ты видела фашистов? — поддел Юрий.

— Кто знает, может и не отец, а провокация, — предположил другой парень из бригады.

Поколению постперестройки смешны и не понятны подобные рассуждения, но ведь всё это было! В 70-ые годы людей воспитывали: страна в кольце врагов, из-за границы жди одних провокаций.

Костя взял гитару, устроился в окружении женщин, и запел свою любимую детдомовскую. В песне рассказывалось, как пацаны росли, влюблялись и ссорились, клялись никогда не забывать родной дом. Песня знакома большинству, и её подхватили все присутствующие.

За стеной у соседей все хорошо слышно. Каждый взрыв хохота вызывал возмущение соседки. После того, как Лариса ушла к матери, Нина не оставляла надежды спровадить Севу в общежитие и захватить комнату.

— Не видать его комнаты, слышишь, как расшумелись! Не поедет никуда, — пожаловалась мужу.

— Разбежался он к немцу. Наверняка, передумает. А поедет, надеешься, не вернется?

— Объявись у меня родственник за бугром, не задумываясь, сбежала бы.

Песня за стеной звучит все громче. Ребята поют Высоцкого и Окуджаву. Соседка зло стучит кулаком в стену, призывая угомониться. Муж показывает ей указательным пальцем у виска.

***

Лена считала, все знает о муже. Ездила с ним в Стародубск на юбилейные торжества в детский дом, знакома с друзьями детства. Знала, что рано женился и развелся. Познакомилась, когда училась на четвертом курсе, а он работал на Кировском заводе и учился на вечернем отделении в Университете. Зашли как-то с подружкой Светланой в кафе "Север" на Невском, оказались за одним столиком и разговорились. Сева был с приятелем Володей. Вместе вышли из кафе. Теплый апрельский вечер, наступавшие белые ночи — всё располагало к развитию знакомства. Парни представились студентами. Девчонки не поверили, по возрасту парням пора бы закончить учебу. Объяснили, что служили в армии на сверхсрочной, и поздно поступили учиться. Прошлись по Невскому, вместе проводили Светлану на Садовую, потом ее на канал Грибоедова.

На субботу назначили встречу снова в "Севере". Но Света зашилась с курсовой работой — она училась в "Техноложке" и не могла пойти на свидание, одна Лена не решилась. Единственной встречей знакомство и закончилось бы. Но судьбе, оказалось, угодно встретиться им. Первого мая после прохождения университетской колонны через Дворцовую площадь, Лена дворами пробивалась через Невский домой, а здесь еще стояла в ожидании своей очереди пройти мимо трибуны колонна Кировского завода. Сева увидел её и остановил. Разговорились, и он признался, что работает на Кировском, а учится вечерами.

Договорились встретиться позже у Казанского собора. Лена пришла со Светланой в надежде, Сева приведет Володю, с которым познакомились в кафе. Сева пришел с букетом и один. Цветы ее тронули, редко кто из парней — студентов, с кем встречалась, разорялись на цветы. Спросила:

— А где ваш приятель?

— На праздники домой поехал. Вы же не предупредили, что Света тоже придет.

Лена заколебалась, как быть. Света решила помочь и сказала, что ее ждут в компании. Проводили Свету до метро и по Невскому, вместе с потоком гуляющих, направились к Неве. В первую встречу Лена стеснялась его, слишком серьезен, рассудителен, а сегодня показался милым и добрым, каким-то надежным, ее потянуло к нему. В отличие от однокурсников интересный собеседник. Говорили о последних фильмах, спектаклях в БДТ. Историю старых ленинградских домов и площадей, оказалось, знает лучше неё — коренной горожанки. Очень не хотелось в этот вечер Лене расставаться, но обещала родителям к двенадцати быть дома. Простились у парадного, Сева держался скованно, не полез целоваться. Договорились встретиться завтра днем и пойти в ЦПКиО.

В семидесятых Ленинград наводнили "лимитчики" — некому стало работать на заводах, строить жилые микрорайоны и город охотно принимал иногородних. Лена знала, их следует опасаться, они так и норовят жениться на местной девушке с пропиской, и осесть в городе. Когда Сева признался, что живет в общежитии, детдомовский, успел жениться и через три года развестись, Лена уже по уши влюбилась. Никакие доводы родных не действовали. Познакомила с родителями, и Сева им понравился, озадачило лишь, что старше дочери и был женат.

Два года они снимали комнату, потом Севе, как передовику производства, дали комнату в заводском общежитии. После Университета нашел работу по любимой археологии в Академическом институте, заводское общежитие пришлось освободить. Снова скитались по съемным квартирам, пока не построили эту кооперативную. Лена в очередной раз была тронута бескорыстием друзей по детскому дому, скинувшимися на огромную, по тем временам, сумму для вступления в кооператив. В институте Сева быстро завоевал уважение ведущих ученых, и они помогли вступить в кооператив. В те времена задача не из легких, даже, если накопил денег.

Сева часто вспоминал детский дом и рассказывал жене о детстве. Когда вселились в собственную квартиру, стали приезжать друзья с женами и останавливались у них. Лена с радостью принимала их, гордилась, что у мужа настоящие друзья. В разговоре как-то промелькнуло, что в Стародубске Севу выселили из квартиры, отправили в заводское общежитие. Лена накрывала на стол и не прислушивалась. Позже объяснил, почему умолчал об этом эпизоде, — повздорил с начальством, она не спросила, как мог при своей доброте и покладистом характере с кем-то поссориться. Об отце и встрече с ним тоже не рассказал.

На самом деле после поездки в Германию, Севу перевели в другой цех, под предлогом невозможности дальнейшей работы в цехе, где готовят детали для военной техники. Комнату передали соседям. Как детдомовца выбросить на улицу не могли, и переселили в общежитие. Друзья по-прежнему окружали и поддерживали, но все равно Сева чувствовал себя изгоем, мучился, пока случайно не попалось на глаза газетное объявление. Кировский завод в Ленинграде приглашал квалифицированных станочников, обеспечивал благоустроенным общежитием. Сева рискнул и поехал.

…События, с которых начались перемены в жизни, медленно воскресали в памяти, когда Лена потребовала объяснить, кто такая Марика. В начале совместной жизни умолчал о немецкой одиссее, позже повода не находилось. Да и зачем жене знать, что родился от немецкого оккупанта. Гордиться не чем. Неожиданное письмо Марики застало врасплох. Время лечит, но не его. Счастливые дни их романа не забывались, хотя лет прошло немало. Он счастлив с Леной, души не чает в сыне Никите, а Марика продолжает сниться.

Марика основная причина, почему Сева не решался раньше рассказать о событиях семьдесят третьего года, а ни отец — немец. Опустить встречи с Марикой — рассказывать нечего, жена замучает расспросами, и невольно проговоришься. А рассказать — лишиться части своего прошлого, принадлежащего только ему и никому больше, — оправдывал он себя.

— Пришло приглашение, а они еще решали, пускать — не пускать, — возмутилась Лена, когда Сева поведал о событиях, предшествующих поездке.

Рассказал не все. Не помянул и Надю, как в дальнейшем опустит многое, связанное с женщинами.

— Знала бы, сколько анкет, характеристик и рекомендаций пришлось заполнять, переписывать, согласовывать. Время, какое было! Слушай дальше.

***

Заграница для Севы началась с Киевского вокзала в Москве. Едва он с добровольным экскурсоводом по столице, оказался на перроне, их окружила толпа иностранных корреспондентов. До этой минуты Сева не видел ни одного иностранца. Засверкали вспышки, к Севе потянулись микрофоны, посыпались вопросы. Спрашивали, как узнал адрес отца, простил ли мать, трудно было получить разрешение на поездку, намерен ли остаться у отца или вернется. Сева едва успевал отвечать. С благодарностью подумал о Сереге, вызвавшемся проводить. Предугадал вопросы, с которыми лезли настырные корреспонденты.

Сергей — молодой парень — "журналист из Сибири", как он представился, "случайно" оказался соседом по гостиничному номеру в Москве. Новый знакомый держался с ним по-дружески просто, вызвался быть гидом по столице, сводил на Красную площадь, в магазин "Дружба" на Горького, где Сева приобрел русско-немецкий разговорник. Поделился опытом своих поездок за границу, и советовал, как держаться там, отвечать на вопросы журналистов, которые наверняка будут их задавать, много смеялся, рассказывал анекдоты. Сева догадался, что "журналист" из органов, — слишком настойчиво давал советы.

Помог избавиться от назойливых журналистов и один из попутчиков, поторопивший Севу войти в вагон, а то уже скопилась очередь. В вагоне спросил, чем это Сева вызвал интерес у толпы иностранных корреспондентов. Сева только пожал плечами и ничего не ответил. Позже они познакомились, и Сева объяснил. Попутчиком оказался — наш журналист Евгений Бутузов, возвращающийся из отпуска на работу в Германию.

— Откуда они всё знают про меня? — в свою очередь спросил его Сева.

— Едешь в Германию, журналисты, в большинстве, немецкие. Естественно, знают твою историю. Сенсационный материал. Жаль, мне нельзя воспользоваться. Любопытная история.

Много позже, возвратившись в Стародубск, когда заводское радио отменило интервью с ним о ФРГ, Сева вдруг вспомнил горестное высказывание своего попутчика "Жаль, мне нельзя воспользоваться". В Германии его история вызвала широкий интерес, у женщин слёзы. Жителям страны победившего социализма, советские идеологи посчитали не этичным знать подобные факты из истории Второй Мировой войны.

Остались позади хлопоты и переживания, связанные с отъездом. Второй день за окном международного экспресса Сева видел чужую землю. Зеленые ухоженные поля, маленькие чистенькие городки, с обязательными островерхими костелом или кирхой. Большую часть времени он смотрел в окно и размышлял, представлял встречу с отцом. Честно говоря, Сева и себе толком не мог ответить, зачем пустился в дорогу. Посмотреть, как живут люди в другом мире? Конечно, любопытно Европу увидеть своими глазами, а не по телеку в "Клубе кинопутешествий". Главным, все же, было желание встретиться с человеком, волей судьбы оказавшимся отцом, разузнать больше о матери.

До конца путешествия оставалось совсем немного, когда из соседнего купе вышел прощаться Евгений Бутузов.

— Подъезжаем.

Заметив в руках Севы закрытый разговорник, спросил:

— Много еще выражений выучил?

— Не… Не запоминается ничего, — признался Сева новому знакомому.

В Стародубске Сева купил карманный русско-немецкий двойной словарик, в Москве — разговорник. Всю дорогу вспоминал слова и выражения, которым когда-то учили в школе, пытался запомнить новые, но в голову ничего не лезло. Из школьного курса Сева помнил совсем немного. В вечерней школе и в институте к изучению языка относились формально.

— Выучить какую-то тысячу слов, чтобы понимать элементарное, не сложно.

— Не пропаду, — самоуверенно ответил Сева. — Полтысячи знаю, с грамматикой, правда, сложнее. Надеюсь, поймем друг друга.

— Ну-ну! — Всю дорогу Бутузов опекал Севу. Знакомил с обычаями немцев, учил словам, дал свою визитную карточку с боннским адресом, и пригласил заходить без церемоний в любую минуту. Поезд тем временем вошел в город. За окнами показались старые готические здания и современные небоскребы, знакомые по фильмам эмблемы известных фирм, реклама. Проплыл позеленевший от времени бронзовый всадник. Промелькнули фермы моста, и поезд сбавил ход. Увидел Сева и устремленную ввысь громаду Кельнского собора, репродукция которого в разговорнике. Вскоре собор и дома с рекламами остались позади, поезд медленно вполз под крышу вокзала.

До последней минуты Сева не представлял, как встретит отца, если он действительно отец. Сейчас сердце учащенно забилось.

Поезд остановился. Первым из вагона вышел Бутузов и сразу попал в объятия женщин. Встречающих на перроне немного, никого похожего на отца. Но вот к вагону подошли высокий стройный мужчина с молодой женщиной в джинсовом костюме, с короткой стрижкой, какие делали девчонкам в детдоме, опасаясь вшей, и остановились в ожидании выхода остальных пассажиров. Чуть дальше показалась толпа корреспондентов с фото и телекамерами. К встречающей паре их не подпускали четверо полицейских. Интуиция подсказала — высокий мужчина в строгом сером костюме и есть отец — господин фон Клуге.

Ему около шестидесяти, он энергичен, по-юношески подтянут, быстр в движениях.

— Василёв — окликнул он Севу и, не дождавшись ответа, заключил в объятия, прослезился.

— Guten Morgen, Herr Kluge! Ich bin Wsewolod Vasiljew oder Sewa. Sind Sie sicher dass ich Ihr Sohn bin? (Доброе утро г-н Клуге. Я Всеволод Васильев. Вы уверены, я ваш сын?) — старательно проговорил Сева, заученные по разговорнику фразы. Молодая женщина рядом с отцом, оказалась переводчицей.

— Амалия — представилась она и сообщила, что г-н Клуге на сто процентов уверен, ты его сын. — Московские корреспонденты нашли и прислали твою детскую карточку. Мать г-на Клуге признала сходство с сыном в детстве.

Толпа корреспондентов, прорвала полицейское ограждение и на ходу принялась снимать встречу г-на Клуге с Севой.

Сева старался соблюсти подобающее моменту выражение лица. Лощеный аристократ никак не походил на сложившийся в воображении образ отца. Объявись отцом Егор Иванович, Сева без оглядки бросился бы на шею. Однако, продолжая рассматривать незнакомца, объявившегося отцом, делал приятные открытия. Добрая улыбка г-на Клуге, располагающая внешность все больше импонировали ему. Господин фон Клуге, тоже разглядывал Севу, улыбался и вытирал слезы. В эту минуту Сева понял мать. Что она видела в своей, оторванной от мира, глухой деревне? Отец так прекрасно выглядит сегодня, а тридцать лет назад? Вполне могла полюбить.

— Ich frohe mich, Sie zu sehen. (Рад вас видеть) — проговорил Сева еще одну заученную фразу. Закончил признанием: — Es war alles was ich Deutsch sagen kann. (Больше по-немецки не знаю).

Г-н Клуге и переводчица рассмеялись. Отец обнял Севу и прижал к себе, махнул полицейским, чтобы не сдерживали корреспондентов, и они в миг окружили их. Засверкали вспышками блицы, посыпали вопросами, тянули микрофоны г-ну Клуге и Севе. Г-н Клуге что-то однозначно отвечал, а Сева твердил всего одну фразу, подсказанную в поезде советским журналистом: Entschuldigen Sie bitte, ich waehrend habe nicht, zu sagen. (Мне нечего пока сказать). Кто-то из корреспондентов спросил по-русски:

— Счастлив, что нашел отца?

— Да, конечно!

— Тебя не хотели выпускать из России?

— Меня никто не держал.

Амалия переводила патрону ответы Севы. Посчитав, что достаточно времени уделили прессе, г-н Клуге взял сына под руку, и, сопровождаемые корреспондентами, они покинули вокзал, вышли на привокзальную площадь, где их ждал длинный черный "Мерседес". Переводчица села рядом с шофером, Сева с отцом заняли заднее сидение, и машина резко рванула с места. Мимо стремительно понеслись площади и старинные здания, уютные скверики. Машина ныряла в туннель, снова вырывалась на широкое шоссе.

Перед приездом Севы г-н фон Клуге целый месяц занимался с Амалией русским языком, освежил скудные былые знания и сейчас, несмотря на присутствие переводчицы, не выпускал из рук разговорника.

— Бригадир на заводе, — повторил он. — Кто есть бригадир?

— Маленький начальник, — переводит Амалия.

— У меня двадцать человек. Токари, фрезеровщики. Отвечаю, чтобы были заняты работой.

Амалия объясняет г-ну Клуге, и он согласно кивает. Севе переводит:

— Г- н Клуге говорит, у него на предприятиях тоже работают токари и фрезеровщики.

Сева удивился. Не мог объединить чистенького элегантного господина и завод, представляя, Стародубский механический, с постоянным смрадом, копотью и шумом.

— Спросите, кем работает на заводе?

Амалия улыбнулась и ответила сама.

— Господин Курт фон Клуге один из директоров фармацевтического концерна "Клуге & Мейер". Член Совета директоров. В его подчинении десятки предприятий в разных городах Германии и в других странах.

Сева продолжал удивляться. Своего директора видел лишь издалека на праздниках и митингах, а тут директор завода рядом….Любопытно и не понятно.

В мечтах отец представлялся молодым бравым сержантом в гимнастерке с орденами, напоминая Василия Теркина с картины Нестерова. С годами отец виделся добрым старичком — пенсионером в очках и всё еще в линялой гимнастерке, как дядя Ваня — первый наставник на заводе. Но, ни как, ни моложавым светским мужчиной непонятного возраста.

Остались позади городские кварталы, и машина вырвалась на автобан Кельн — Бонн, водитель прибавил скорость. Несколько минут быстрой езды, и снова пришлось сбросить скорость, машина неслась уже по улицам Бонна.

***

Свернули на тихую улочку, спускающуюся к Рейну, и остановились перед кованными металлическими воротами. Вышел шофер, нажал спрятанную кнопку электронного устройства и ворота открылись. Въехали на неширокую аллею ухоженного парка с дорожками и клумбами цветов, мостками и плавательным бассейном. Всё это успел рассмотреть Сева. В глубине парка белел старинный двухэтажный особняк, к нему и подъехали.

Встречать приехавших на крыльцо вышла престарелая фрау фон Клуге в сопровождении управляющего и прислуги. Отец представил Севу. Фрау протянула руку то ли для поцелуя, то ли пожатия. Сева смущенно пожал ее. Фрау фон Клуге неловко его обняла и спросила, как доехал.

— Ich frohe mich, Sie zu sehen. (Рад вас видеть).

— Добро пожаловать в дом папА, — медленно выговорил г-н Клуге, заранее выученную фразу.

С помощью Амалии Сева еще раз поблагодарил г — на Клуге, повторил, что доехал хорошо, всем доволен. Старая фрау, за ней остальные вошли в дом.

***

Внутри дом гораздо величественнее и просторнее, чем показался снаружи. Севу привели в подготовленные для него апартаменты. "Прямо гостиничный люкс" — подумал он, вспомнив, как однажды ездил с заводской волейбольной командой на соревнование в областной центр и там их шестерых поселили в похожий номер. Здесь все ему одному. Умеют жить капиталисты! — пришло в голову. Огромная гостиная с телевизором и музыкальным центром, массивные кресла, стол большой и стол для газет и журналов, лимонное дерево с плодами, какие-то огромные, вечно цветущие растения под потолок в изящных ящиках, книжная полка с десятком русских книг.

— Сон не будет — читать надо. — Сказал по-русски г-н Клуге.

Амалия помогла разобраться, как включать телевизор и радиоприемник, пользоваться музыкальным центром, ставить грампластинки и аудиокассеты.

— Здесь много русских пластинок, — заметила она. — Г-н Клуге выписывал со всей Европы.

Заглянули в спальню, где тоже имелись телевизор и магнитофон, открыли дверь в ванную комнату с большой ванной с бронзовыми кранами в середине, а не сбоку, как привык видеть. Целая квартира! Да что там квартира — именно апартаменты, как назвала переводчица. У его друзей в Стародубске, Гали с Юрой, трехкомнатная квартира в известном всему городу доме — сталинке, предел мечты горожан, наверное, в три раза меньше, определил Сева. Отец предложил отдохнуть с дороги, принять ванну и переодеться. Амалия приоткрыла шкаф для одежды, показала приготовленный ему гардероб одежды, заверила, что все по фигуре, должно подойти. Г-н Клуге посмотрел на часы, и напомнил, в семь зайдет Амалия и поведет на обед.

Переводчица с отцом вышли, а Сева поторопился в туалет и ванную. Кругом все сверкало зеркалами и золотом бронзы, белоснежная ванная так и манила. Дома больше пользовался душем, ванна всегда требовала предварительной капитальной чистки, он и соседи практически ею не пользовались. Нина только стирала белье. Сева разделся и с наслаждением лег в ванну. Сгибать колени не пришлось, размеры позволяли вытянуть ноги, и еще осталось место. После долгой дороги, неудобного вагонного умывальника, приятно было нежиться в теплой воде. Рядом на полочке красовалась батарея разноцветных флаконов и бутылочек. Сева по очереди открывал их, вдыхал потрясающие ароматы, один приятнее другого, шампунем намылил голову. Когда собрался вылезать, попался флакон с пеной для ванны, напомнивший подобное гэдээровское средство "Бадусан", каким пользовалась жена. Использовать решил в следующий раз.

Вытерся огромным банным полотенцем, размером с простыню, высушил волосы, и решился примерить приготовленные ему джинсы и джинсовую куртку. Все оказалось впору, словно снимали мерки. "Интересно, как узнали мои размеры"? Оделся во все свое, с собой взял всё самое лучшее, что-то купил перед отъездом. Воспользоваться предложенной одеждой, едва приехал, посчитал неприличным. Не голый, не из тундры, достаточно зарабатывал, чтобы одеваться. Джинсового костюма — заветной мечты стародубской молодежи, пока не имел, но вполне обходился. Приобретать самопал не пожелал.

До семи время оставалось, и Сева еще раз осмотрел "апартаменты", включил телевизор. Понравилась возможность на расстоянии переключать множество программ. В Стародубске подобной новинки еще ни у кого не было, да и программ всего две.

Проблемы возникли в столовой. Испугала сервировка стола. Выросший в послевоенное время, в столовом этикете Сева был не силен, слова-то такого не слышал, пока не покинул детский дом. Как пользоваться многочисленными приборами не знал, держался не уверенно, сковано, видел, за ним постоянно наблюдают. Многое, выставленное на столе, хотелось попробовать, а приходилось отказываться. Исподтишка наблюдал, какими приборами пользуются отец и Амалия.

После обеда все вышли в соседнюю гостиную курить. Туда же подали соки и кофе. После кофе отец показывал сыну дом. Впечатление произвел бильярдный зал — огромная комната со столом в центре. Играть на бильярде Севе пока не довелось.

— У нас в Доме культуры и в профилактории был бильярд. Но вокруг стола всегда толпа, играют на деньги и пиво, новичку не подойти. Попробовать даже ни разу не позволили, — объяснил Сева. Отец обещал научить игре.

— Стол всегда в твоем распоряжении. Уверен, быстро научишься.

Он показал, как держать кий, загонять шар в лузу. Амалия не понимала тонкостей игры, и Сева не столько слушал её, сколько действовал по наитию. Игра в спокойной обстановке, когда никто не стоит над душой, способствовали первым успехам. Отец подыгрывал, старался так разбивать шары, что они выстраивались в удобную для сына комбинацию.

Кроме бильярда еще понравился Севе зимний сад с экзотическими растениями, лимонами, растущими на ветках. Росли в саду и пальмы, правда, без фиников. В вольерах заливались незнакомые птицы в ярком оперении.

Оставшись наедине с переводчицей, Сева решился рассказать о своих затруднениях за столом. Амалия не удивилась просьбе, и, как ему показалось, охотно взялась просветить. Позже, за ужином, незаметно подсказывала, какими приборами, бокалами пользоваться, как что есть. Уроки пошли на пользу, через несколько дней Сева чувствовал себя не так сковано, как впервые оказавшись за столом в доме отца.


***

Обилие впечатлений и встреч в первый день, к ночи сморили Севу. Отец увидел, что сын устал и проводил в спальню. На прощание ласково потрепал по щеке, поцеловал в лоб.

— Спать, спать, — произнес по-русски.

— Гуте нахт! — ответил Сева.

— Данке. Гуте нахт.

После ухода отца и Амалии, в дверь постучала и вошла горничная Марта. Разобрала постель, стала объяснять назначение кнопок на стене, рядом с кроватью. Сева не мог ничего понять и раскрыл разговорник, нашел раздел "гостиница", показал Марте. Кое — как разобрались в выключателях и кнопках.

Горничная молода, стройна, темное платье с белым передничком очень коротко и высоко обнажало длинные красивые ноги. Почувствовав его пристальный взгляд, она улыбнулась, Севе показалось, подмигнула. Её призывная улыбка смутила. Когда спросила разрешения уйти, Сева облегченно кивнул, разделся и лег. День был переполнен событиями и впечатлениями, уставший он быстро заснул. Сколько проспал, не понял. Проснулся от шума; открыл глаза и не сразу врубился в развернувшуюся перед ним картину. Дверь в спальню отворена, в неярком свете, пробивавшемся сквозь ветви деревьев за окном, увидел горничную Марту в легком халатике. Она шептала: Сэва, Сэва. Подошла ближе и неожиданно распахнула халат. Открылась белизна её неприкрытого тела, торчком полушария грудей. Подняла и раздвинула руки, обнажилась полностью, быстро заговорила что-то, продолжая загадочно улыбаться. Сева с спросонья соображал плохо, понимал только, что перед ним обнаженная красивая девушка, произвольно закивал головой. Марта приняла кивки за приглашение, спросила еще что-то. Сева молчал, ничего не понимая, а она сняла халат, неторопливо сложила на стул, и забралась к нему в постель, до подбородка натянула одеяло. Сон моментально отступил.

Сева растерялся… Знал, женщину необходимо приласкать, сказать какие-то приятные слова, подготовить, уговорить, а чтобы сама предложила себя… Представить не мог. Даже жену Ларису каждый раз приходилось долго уговаривать. Вспомнил почти похожий случай. Надя, впервые оставшись у него, предложила себя. "С ней все понятно — пьяна, давно симпатизировали друг другу. Марта служит в приличном доме… Личная инициатива испробовать русского мужика, или часть программы приема? Девчонка красива, фигура замечательная"… Пока Сева размышлял над неожиданным визитом горничной, рука Марты оказалась у него между ног. "Не каменный устоять… Трахнуть что ли? Вести — то себя как, что говорить, какие ласковые слова? Ни одного к ситуации не знаю. Не доставать же разговорник"! Решил: пусть будет, что будет, доверюсь ей.

***

Полный переживаний, связанных с приездом сына, отец долго не мог заснуть. Память перенесла в прошлое. Увидел молодую Лизу, денщика Гюнтера, вспомнил, как оказался полуживым в доме Лизетт. Батальон ушел на восток, а его не отправили в лазарет, оставили умирать в забытой Богом русской деревушке, поручив заботам денщика Гюнтера. Был не транспортабелен и начальство решило положиться на Господа, как Он поступит — оставит жить или призовет к себе.

Особо набожным Курт никогда не был — как большинство, окружавших его людей. В детстве ходил с родителями в церковь, повзрослевшего волновали другие заботы. В полутемной комнатенке деревянного домика, вспомнил вдруг — его называли избой, лежа неподвижно, уставив взгляд в потолок, часто стал думать о Боге. Вспомнил даже Господнюю молитву "Отче наш", память сохранила с детских времен. Стал молиться, чаще молча, если в избе была хозяйка. Господь услышал его молитвы! Иначе не объяснишь, как выжил. Так комментировали начало его выздоровления однополчане, возвращавшиеся вместе с фронтом обратно на Запад через деревню. На этот раз его забрали в лазарет, и вскоре он оказался в берлинском госпитале.

Не только Господь содействовал заживлению ран, убежден Курт. Еще заботливые руки Лизетт, она возилась с ним, как с маленьким ребенком. Обмывала, перевязывала, убирала из-под него. За перегородкой с ним оставался Гюнтер, но помощи от него практически не было. Самое важное, что сделал — написал отцу Курта в Берлин. После вмешательства отца из районного центра к нему стали приезжать фельдшер и лейтенант, привозили лекарства и продукты, керосин для лампы, но отправить в госпиталь не спешили. Не надеялись, что перенесет дорогу.

Вспомнился вдруг один из бесконечных зимних дней.

…3а окном гудит метель, ветер кидает крупные хлопья снега в окно и он боится, что стекла не выдержат, разлетятся. Жарко пылает печь. Соседская девушка Ганя подносит дрова, и Гюнтер укладывает их в печь.

Много лет Курт не вспоминал войну, свое вынужденное заключение в русской деревне. Сегодня нахлынули воспоминания.

… Ранней выдалась весна в предпоследний год войны. Часто, обняв Лизетт, и, опираясь на Гюнтера, он, с трудом передвигая ноги, выходил на улицу. Там бушевала весна. Звенела капель с крыши, у самого крыльца бежал ручей, пела неизвестная русская птица. Сквозь голые ветви деревьев пробивались жаркие солнечные лучи. Звенящая тишина, высокое голубое небо ничто не напоминало о войне.

…Они с Лизетт одни в избе. Керосиновую лампу не зажгли, светит лишь огонь из печи. Обнявшись, лежат на мягкой пуховой перине и Лизетт, помогая знаками, пытается что-то рассказать, задорно смеётся. В эту минуту она кажется божественной феей случайно залетевшей в дом.

***

… Проснувшись, Сева не сразу сообразил, где он. Посмотрел по сторонам, встал, подошел к окну и увидел пеструю цветочную клумбу, зеленую лужайку, дальше аллея деревьев. "Какая красота! — подумал он и вернулся в комнату. Оглядел кровать, на которой спал, перевел взгляд на телевизор, музыкальный центр, книжную полку, пейзаж на стене. — Один буду пользоваться всем этим? Чудеса, да и только"! Включил радиоприемник, покрутил ручку настройки. Каждый миллиметр звучала новая музыка, немецкая, английская, чья-то речь. "Столько бы радиостанций в Стародубске! Ну, да хватит восторгаться! В Москве, затем в поезде совсем выбился из обычного утреннего распорядка — зарядки, холодного душа". Он настроил радиоприемник на бодрую музыку и начал делать зарядку. В дверь постучали, и вошла смущенная Марта.

— Гутен морген! — приветствовал её Сева. — Она поздоровалась и, не поднимая глаз, предложила принести кофе. Только увидев Марту, Сева вспомнил её ночной визит. "Приходила или мне приснилось, спросить"? Достал разговорник, долго листал, подыскивая слова, подходящие к случаю, и не нашел. Попытался объясниться знаками, Марта смущенно улыбалась. "Наверное, приснилось после дневных переживаний и обилия впечатлений. Да нет, такие подробности присниться не могут. Приходила! Неужели прислал отец? Может, так принято, я же не знаю традиций… В анекдотах чукча предлагает гостю жену. В Германии — горничную? Нет, семья отца слишком культурная, образованная".

Тем временем Марта что-то быстро тараторила. Понять её — ни какой разговорник не поможет. Разобрать удалось только, что говорит о бассейне. Из шкафа Марта достала большое полотенце и халат, подвела к окну и показала на цветник и ушла. Теперь Сева заметил в стороне от цветника бассейн, куда, как понял, приглашала Марта.

Переодевшись в купальные плавки, Сева задумался — прилично ли выйти из дома в халате или одеться нормально? Зачем тогда Марта выдала халат? После недолгих колебаний решился в нём и пойти. Голубая вода оказалась приятно теплой, он долго плавал, нырял с бортика бассейна и не хотел вылезать. Неизвестно сколько бы времени еще наслаждался неизведанным раньше удовольствием, но увидел приближающего отца. Поднялся на мраморный парапет, по периметру ограждающий бассейн, и приветствовал его. Г-н Клуге издали заулыбался Севе, подойдя ближе, что-то спросил. Сева не понял, но догадался — интересуется впечатлением от купания.

— Во! Сева показал кулак с отогнутым пальцем. Отец опять заулыбался, что-то говорил, жестикулировал, Сева ничего не понимал. Выручила появившаяся, неизвестно откуда, Амалия. Отец поговорил с ней, и переводчица сказала, что г-н Клуге очень рад, что Севе понравился бассейн, может в любое время придти плавать, а сейчас пора переодеться и спуститься к завтраку. Отец помахал Севе рукой и ушел. Амалия спросила, не нужна ли ее помощь, Сева отказался, и она пошла в дом, следом за г-ном Клуге. Сева вытерся, накинул халат и тоже направился к дому.

***

После завтрака г-н Клуге повез сына знакомить с родным городом. Сам сел за руль темно-синего БМВ, и, покинув парк, окружавший дом, вывел машину на оживленное шоссе. Сева сидел рядом, Амалия, наклонившись к ним с заднего сидения, переводила объяснения хозяина. У собора ХП века остановились, вышли из машины.

— Мюстер — собор символ нашего города, — объяснил отец. — Ты видел его на картине у меня в кабинете. — Рыночная площадь, ратуша, сердце Старого Бонна, — перевела Амалия.

После Кельнского, других соборов и церквей, которые Сева видел по дороге, Мюнстер — собор не показался особо величественным.

Г-н Клуге с помощью Амалии продолжил рассказ об истории города и ратуши, вспомнил, что во время американских бомбардировок здание, как и многие другие, сильно пострадало, и было восстановлено. Объяснил значение символов, изображенных на гербе города, похвастал, что часы на ратуше идут триста лет.

С рыночной площади поехали смотреть здание старой таможни на берегу Рейна. Здесь опять выходили из машины любоваться панорамой реки и городом. Проехали через правительственный квартал, увидели дворец Шаумбург — резиденцию федерального канцлера Вилли Брандта.

Г — Клуге называл улицы и дворцы, фирмы, пояснял, кому они принадлежат.

— Бывший дворец курфюрста — правителя города. Теперь университет, — он показал на длинное желтое здание, сделав очередную остановку. — Здесь я учился. До меня его окончили сотни знаменитых на весь мир людей.

Он назвал с десяток фамилий. Сева слышал только две — Генриха Гейне и Карла Маркса. Масса имен, дат, названий, обрушившихся на него, не позволяли что-то запомнить, и Сева высказал желание пройтись по всем этим улицам и площадям пешком с Амалией, все рассмотреть внимательно. Отец одобрил идею.

Экскурсия по городу закончилась у высотного здания концерна "Клуге & Мейер". Здесь к ним бросился служащий в форменной одежде, подобострастно открыл дверцу авто и, уставившись на босса, ждал его выхода. Оценивающе посмотрел, кто на заднем сидении, Сева и Амалия тем временем вышли из машины и вместе с г-ном Клуге направились в здание. Служащий отогнал машину на стоянку.

В вестибюле навстречу им поднялись из кресел несколько служащих, приветливо улыбаясь и склонив головы в знак приветствия. Лифтер, поздоровавшись с г-ном Клуге, открыл двери лифта. Богатство внутренностей лифта поразило Севу. Широкая светлая кабина, зеркала, бронза, телефоны и лифтер в форме.

Кабинеты отца и других руководителей концерна на десятом этаже. В приемной их встретила пожилая и красивая как артистка, секретарь.

— Г-н Данн из Манчестера звонил, спрашивал вас, — сказала она.

— Спасибо, соедините.

— Сын? — осмелилась она спросить шефа. Он кивнул и открыл дверь кабинета.

Сева понял, что спрашивала секретарь, и остановился, решил на практике испытать скромные знания немецкого.

— Es kommt so vor, dass ich den Sohn von Herrn Kluge bin. Meine Name ist Sewa. (Так случилось, что я сын г-на Клуге. Мое имя Сева).

Дома давно представлялся не Севой, а Всеволодом Ивановичем. Здесь быстро сориентировался, что все называют друг друга коротким именем или фамилией с приставкой господин или фрау. Амалия, слышавшая его, не поправила. Значит, сказал все правильно, — одобрил себя Сева, и зашел за ней в кабинет отца.

Кабинет был огромен и строг. Отец сидел в кресле с высокой спинкой за небольшим столом с двумя телефонами и небольшим телевизором, стопкой документов и старинным чернильным прибором. К его столу примыкал, образуя букву "Т" длинный полированный стол для заседаний. Такое положение столов Сева видел в кабинете секретаря парткома завода. Две угловые стены почти полностью из стекла, лишь от пола поднимались невысокие панели из дерева. Сквозь стеклянные стены открывалась широкая панорама города с птичьего полета. Еще одну стену занимали шкафы с книгами, разными колбочками и пробирками, цветными бутылочками — фармацевтическим оборудованием, инструментами. Пока отец говорил по телефону, секретарь принесла кофе и вазочку с пирожными.

— А где же завод? — удивился Сева, не увидев нигде зданий, хоть чем-то напоминающих заводские корпуса.

— Предприятия далеко. За городом, в Кельне, и дальше еще — по стране и на других континентах, — пояснила Амалия.

— Желаешь видеть производство? — спросил отец. — Обязательно побываем.

Они выпили кофе с пирожными, и г-н Клуге, извинившись, что в первый день вынужден оставить сына, проводил его с Амалией. Объяснил, у него сейчас очень важная встреча.

Теперь Амалия села за руль "БМВ", и они продолжили путешествие по городу. Сидя рядом, Сева постоянно кидал взгляды на переводчицу. Вблизи она оказалась красавицей. Тонкий аромат духов, исходящий от неё, нежная кожа лица, чуть подведенные губы и ресницы над зелеными глазами, манили. Никогда еще Сева не находился так близко с очаровательной девушкой. Даже тифозная прическа, как в детском доме называли короткий "Ежик" на девичьих головках, шла ей.

Амалия заметила его пристальные взгляды и спросила:

— На лице что-то? Рассматриваешь… Стесняешься сказать?

— Что может быть не так?

— Тушь или помаду размазала, скажи.

— Нет, нет! Всё в порядке. Выглядишь великолепно, как киноартистка.

— Спасибо.

Амалия продолжала называть скверы, церкви, мимо которых проезжали, рассказывала их истории. Сева ничего не слышал, подавленный близостью красивой девушки, думал только о ней.

Долго не осмеливался завести разговор, перебить своего гида, и все же решился.

— Где вы так хорошо выучили русский язык?

— Окончила отделение русской литературы нашего университета. У г-на Клуге третий месяц работаю. Узнал, что в России растет сын и вскоре приедет, пригласил заниматься с ним русским языком и помочь в общении с тобой. До этого, как книжный червь корпела в архиве над каракулями русских классиков прошлого века. — Она помолчала и напомнила: — У нас не принято обращаться на "вы", как в России, тем более тебе ко мне.

Смущение постепенно исчезло и они разговорились. Сева рассказал о себе. Как с детства мечтал стать историком, а еще лучше — археологом, а вынужден был поступить в индустриальный институт. Мечту свою не оставил. Признался, что был женат и теперь разведен. Спросил Амалию, есть ли у нее парень.

Она покачала головой.

— Двадцать пять уже, время думать о замужестве, да никто не предлагает. Встречаюсь, время от времени с бесперспективными поклонниками, не ложиться же постоянно одной в холодную постель. — Амалия улыбнулась, загадочно посмотрела на Севу, показалось даже призывно, и прибавила. — Постоянного парня нет.

Её откровение удивило. "В Стародубске ни одна девчонка не сказала бы про постель в разговоре с мужчиной, — подумал Сева, и вдруг вспомнил Марту — Была у меня ночью! В полумраке внимательно не рассмотрел, но запомнил — очень красивая. Какие дарила ласки, как отдавалась, когда занялись любовью!.. Амалия красивее, образованная. В постели, возможно, удивила бы еще больше. До конца дней своих был бы счастлив, окажись такая девушка моей".

— У нас тоже у девчонок, получивших образование, проблема найти мужа. Женщин в России всегда намного больше, чем мужчин, даже в песнях об этом поется, — заметил он.

Амалия снова заулыбалась, повернулась к Севе, попыталась напеть:

— "Потому что на десять девчат девять ребят". Для г-на Клуге я подбирала русские пластинки, ездила за ними в Кельн и Гамбург, много слушала. Эта песня запомнилась.

— С удовольствием пошел бы с тобой вечером куда-нибудь. В кино или на танцы. — Не услышав ответа, спросил: — Где у вас бывают танцы, танцевальные вечера?

— В ресторане, ночном клубе. В университетских городках.

— Сходим куда-нибудь?

Она удивленно посмотрела на Севу.

— Не нам с тобой решать.

— Думаешь, г-н Клуге не отпустит с тобой?

Амалия не ответила. В этот момент машина оказалась у здания муниципального театра, она остановила машину и пригласила Севу выйти, полюбоваться вблизи архитектурой старинного здания.

***

Во вторую ночь Сева долго не мог заснуть. "Живут же люди! — думалось ему. — Вот он, загнивающий капитализм, как выглядит! Автомобили стадами несутся по улицам днем и ночью, стоят вдоль тротуаров у каждого дома. Нигде никаких развалюх, обшарпанных, в пятнах зданий, на панельные домах швы, как нарисованные, на тротуарах ни соринки. Где трущобы, бидонвили и картонные дома безработных, что показывают по телевизору? Попрошу, чтобы показали, как живут обычные люди, а не семья директора концерна". От общих рассуждений мысли перенеслись к красавице — переводчице, от неё незаметно перешли к Марте. Надеялся снова придет. Ожидая её, уснул.

Утром, увидев виновато улыбающуюся Марту, укрепился в убеждении, в первую ночь приходила по собственной инициативе. "Ждала, я как-то отблагодарю её? Не выразил желания новой близости — она и побоялась еще раз придти. Неизвестно, как хозяин посмотрит, может и выгнать. Следовало открыть разговорник и объясниться".

Первые три дня в Германии пролетели у Севы как один миг. Несколько раз в день плавал в бассейне, играл на бильярде с отцом и делал успехи, учил с переводчицей бытовые выражения для общения, знакомился с городом. Вечерами подолгу беседовал с отцом и его матерью.

Переводчица, вся прислуга в доме, все старались предугадать желания Севы, спрашивали, что приготовить на обед или ужин, наперебой предлагали бассейн, бильярд, прогулку по городу, звали в театр на балет, где не обязательно знать язык. Он смущался, испытывал неловкость, с ним нянчились как с маленьким ребенком, давно взрослым мужчиной. Встретили его — лучше не придумаешь.

Прошли несколько дней, и отец устроил в прием в его честь. Гости собрались в большинстве солидные, если не ровесники г-на Клуге, то не намного моложе. Молодых пар и Севиных ровесников всего несколько человек. Встречали Севу доброжелательно, с любопытством. Один из гостей заметил: "Вылитый Курт в молодости", — перевела Амалия.

Представили Севу компаньону отца — г-ну Мейеру, он познакомил с женой и дочерью — Марикой. Она, оказалось, неплохо говорит по-русски — стажировалась в Ленинградском университете. Бывала в Москве, совершила круиз по городам "Золотого кольца", о чём не преминула тут же сообщить.

— Рада познакомиться. Надеюсь, у нас понравится, — одарила она Севу многообещающей улыбкой. — Мы еще пообщаемся, с удовольствием попрактикуюсь в языке с русским из России. Чао, так говорят у вас в Москве, расставаясь? — Проговорила на почти правильном русском и без акцента. Пока Сева собирался ответить, что он не из Москвы, она отошла к друзьям. Марика сразила его. Сева долго еще не мог придти в себя. Он увидел живую артистку, девушка будто сошла с обложки глянцевого журнала. В провинциальном Стародубске такая красавица и не приснится. Общалась с ним, словно давно знакомы. С первой секунды он попал под ее обаяние. На самом деле ее поведение оставалось обычным для избалованной вниманием светской красавицы, а Сева её улыбку принял за что-то обещающее, с каким-то подтекстом.

Не слишком высокая, в облегающем коротком платье, подчеркивающем тонкую талию и стройные ноги, с копной рыжевато-соломенных волос, небрежно ниспадающих на плечи, она походила на портреты с обложек и рекламных страниц журналов, которые успел увидеть. Амалия, до последних минут остававшаяся эталоном красоты, померкла рядом с Марикой. "Вот, кто настоящая раскрасавица! Никакая артистка не сравнится"! С детдомовских времен образцом красоты женщины Сева считал актрис. Девчонки в детском доме, восторгаясь портретами на обложках журнала "Советский экран", высшей оценкой красоты считали "похожа на артистку, ну прямо артист". Вслед за девчонками и Сева привык сравнивать внешность женщин, что произвели впечатление, с артистками. Высший критерий. Так вот, Марика была краше все киноактрис и фотографий, какие только видел! Амалия очаровательна, но куда ей до Марики!

Прибывали все новые гости. Из Кельна приехали знакомиться с объявившимся родственником брат отца — Отто фон Клуге с женой Розитой и взрослыми детьми Лизетт и Генрихом. Представляя племянницу, отец долго подбирал русские слова.

— Я сказал имя Лизетт в честь твоя мама, — помогла ему справиться с пояснением Амалия. Лизетт улыбнулась и подтвердила, все знают: её назвали в честь девушки, которая спасла дяде жизнь на войне, — перевела Амалия. Долго общаться с родственниками не дали, пришел очередной важный гость, и Севу повели представить ему

— Грехи молодости, — подмигнул новый гость г-ну Клуге и с жаром пожал руку Севе, пожелал счастья на новом месте и преуспевания.

Всё вокруг Севы происходило, как в кино, он смотрел фильм и сам был действующим лицом. Мог ли две недели назад представить, что станет участником подобного светского приема?! Новый строгий костюм сидел как влитой, Сева не успел привыкнуть к нему, и чувствовал себя неловко. Старался держаться непринужденно, непрерывно улыбался, ему казалось, все видят: он здесь чужой, по ошибке попавший в это общество. Угнетало незнание языка. Амалия как тень следовала за ним, но не спасала. Отвлекали мысли о Марике. Познакомиться бы ближе! По-русски можно поговорить. Как ему улыбалась!

Выбрав момент, когда Марика оказалась одна, Сева набрался храбрости и, оставив Амалию, подошел. Переводчица без слов поняла его желание и не последовала за ним.

— Можно присесть рядом? — спросил он, кивнув на свободное кресло.

— Конечно, господин Клуге.

— Какой я господин — Всеволод. Лучше — просто Сева.

Подошел лакей с подносом. Сева встал, взял два бокала с шампанским, передал один Марике.

— Благодарю… Смущаешься, непривычно всё? — ободряюще спросила она. — Привыкай. Я, когда приехала в Ленинград, полгода приспосабливалась к вашему образу жизни. Мне было немного легче, я уже чуточку понимала по-русски, говорила. Тебе надо серьезно взяться за язык. Будешь знать язык, разберешься, кто есть кто вокруг тебя. Всё остальное придет само собой.

Марика призвала набраться терпения, спросила, обратил ли он внимание, как семейка Отто фон Клуге его рассматривала.

— У твоего отца не было прямых наследников. Только брат Отто фон Клуге и племянники. Вдруг объявился ты. Не думаю, они обрадовались твоему появлению.

— Претендент на наследство? — искренне удивился он — Переведи, им, пожалуйста, пусть не тревожатся. Я ни на что не претендую.

Марика с любопытством посмотрела на Севу. Считала, что он приехал, привлеченный богатством отца. За чем же еще? О русских у нее сохранились впечатления, сложившиеся в узком кругу знакомых, окружавшихся в период стажировки в Ленинграде. Большинство завидовали, норовили лишний раз посидеть в ресторане за ее счет. Многие предлагали купить у нее марки по завышенному курсу. Приличные рестораны работали на валюту, модную одежду в Ленинграде можно приобрести лишь в магазинах, торгующих тоже на иностранную валюту. Да что там одежду! Интересные книги на Невском продавали по удостоверению профессионального писателя, или за валюту в гостиничном киоске. Не члены Союза писателей просили её привезти русские книги с Запада, где они продаются свободно. Дети, едва распознав в ней иностранку, начинали клянчить жвачку. И это в кругу достаточно интеллектуальном. Бедно, очень бедно живут в России, и понятно, все рвутся, если не насовсем уехать на Запад, хотя бы в туристскую поездку и что-то привезти.

"А сын дяди Курта ничего. Спортивный юноша, высок, ему бы в баскетбол играть. В постели, наверное, горяч… Хотя, слышала, русские в сексе не особо продвинуты. Скромный очень уж. Впрочем, попади я в общество, не зная языка, тоже держалась бы скромно" — подумала она. Общее впечатление Сева оставил благоприятное, и она пообещала себе познакомиться поближе.

***

Понравился Севе и домашний кабинет отца. Поразило количество книг, множество старинных, полки с ними занимали целую стену. На других стенах — старинные пейзажи в тяжелых инкрустированных рамах, голова оленя с рогами, несколько ружей, охотничий ягдташ. Диван, несколько кресел, журнальный столик. На письменном столе портативная пишущая машинка, в рамке фотографии дочери и жены. Отец привел его сюда одного, Амалии сказал, что попытаются поговорить без ее помощи, а если понадобится — позовут. Усадил Севу в глубокое кожаное кресло за журнальным столиком с напитками и вазой с фруктами, сел в соседнее кресло, и начал разговор. Точнее, говорил он один, а Сева лишь поддакивал или что-то спрашивал. У обоих в руках разговорники и они постоянно обращались к ним.

Отец временами вставал, ходил по комнате. Общаться без помощи переводчицы трудно, но предпочел посидеть наедине с сыном, рассказать о своей жизни. Заметив интерес Севы к фотографии, объяснил:

— Берта, Кэт… Потерял их, жизнь остановилась… Лишилась смысла. Для кого жить? Кому все это? — он показал на книги, картины, в окно.

— У вас брат, племянники замечательные.

Отец махнул рукой.

— Ты смысл моей жизни! — Г- н Клуге устал ходить и сел в кресло напротив сына, приголубил бокал. — Говоришь, убить собирался… О" кей! Тоже готов убить каждого, кто обидит маму. — Он замолчал, вспоминая юность, по лицу пробежала улыбка, — Лизетт — самое дорогое воспоминание. Она любила меня.

— Как она полюбила, за что?

Г-н фон Клуге понял вопрос и задумался, неторопливо раскуривая трубку, подбирал слова. На такой вопрос и на родном языке не ответишь, а с помощью разговорника и скудного запаса русских слов, он и вовсе не нашел ответа. Пожал плечами.

— Деревня маму не простила. — Признался Сева.

Отец принялся листать разговорник. После долгих поисков все-таки нашел, что искал и спросил:

— Люди, говоришь, маму не простили. — Он глубоко вздохнул. — Чужие люди. А ты?

— Я увидел её в последние минуты. Она умирала, мы не смогли поговорить, — уклончиво ответил Сева.

— Знал бы, что в России у меня сын. — Г-н фон Клуге опять встал и с трубкой во рту принялся ходить по кабинету.

— Тебе хорошо, у меня?

Сева кивнул. Если бы он вырос в нормальной семье с мамой и папой, ответил, что чувствует себя как дома. Живя с Ларисой в комнате с соседями и общей кухней, частыми стычками, он не мог привести такого сравнения, а потому заметил лишь, что так хорошо ему еще никогда не было.

***

В последующие дни Сева с отцом и Амалией побывал в Кельне, продолжил знакомиться с Бонном, увидел старый и новый город, прокатился на пароходике по Рейну, увидел столицу с воды, средневековые замки, построенные по берегам реки. Занятый делами, обычно с утра до позднего вечера, с приездом сына, г-н Клуге переложил заботы на компаньонов и старался повсюду сопровождать Севу. Один из дней посвятили историческому музею. Интересующийся историей, в двух тысячелетнем городе Сева встретил много любопытного. Прежде всего, интерес вызвали археологические находки, собранные при раскопках со всего света. Рассматривать их, Сева готов был до закрытия музея, замучил персонального гида и Амалию вопросами, требованиями объяснений. Ей давно надоели все эти старинные побрякушки и окаменелости, маялась от скуки, а Сева не собирался покидать музей. Отец, довольный интересом сына, тоже не торопился, с интересом слушал объяснения гида.

Знаменательным событием стал прием в ратуше у обер-бургомистра, куда его пригласили с отцом. Глава городской власти, наслышанный о сыне г-на Клуге, с интересом ждал знакомства, и, встретив, уделил Севе больше внимания, чем полагается. Брат отца Отто фон Клуге с женой Розитой, а за ними и другие гости, вынуждены были ждать пока до них дойдет очередь пожать руку хозяину.

Сева познакомился с сыном бургомистра Дитрихом и его женой Эммой. Они старше Севы, но с помощью Амалии легко нашли общую тему для разговора — историю Римской империи и первых германских племен на месте нынешней столицы Германии. Сева поделился впечатлениями о посещении исторического музея. Дитрих — преподаватель местного университета приятно удивился обширными познаниями Севы в древней истории и археологии, еще больше удивился, когда Сева признался, что не заканчивал Университета, а учился в техническом высшем учебном заведении, которое, не окончив, бросил.

— В нашем Университете есть отделение археологии. Преподают знаменитые ученые, поступай. Учиться тебе будет легко.

Эмма спросила, все ли русские так хорошо знают историю ее родины, и Сева признался, что с детства много читает, интересуется археологией. От истории перешли к современной России. Она долго бы еще расспрашивала Севу о магазинах, книгах, диссидентах, если бы Дитрих не остановил её.

— Замучила парня. В соседнем зале начались танцы, пригласи его, и пошли в зал.

Эмма спросила, танцует ли Сева вальс. Он без Амалии понял, что спросила невестка обер-бургомистра, и кивнул. Перешли в танцевальный зал, и Сева пригласил Эмму. Дитрих к его удивлению не пригласил Амалию, а, недолго поговорив с ней о Севе, перешел к мужской компании. Амалия села в кресло и наблюдала за немногочисленными танцующими парами.

Вальс Сева танцевал прилично и еще выше вырос в глазах Эммы. Когда он поблагодарил по-немецки и отвел к Дитриху, она подозвала Амалию и похвалила Севу, — хорошо танцует, и ей очень понравился. Впервые танцевала и общалась с русским.

— На будущей неделе в ратуше состоится благотворительный концерт молодых исполнителей, я, как член попечительского совета, приглашаю тебя с г-ном Клуге. Приходите!

Оставив Дитриха с Эммой, Сева присоединился к отцу и его брату с женой. Они оживленно беседовали, и, судя по всему, разговор шел о нём, отец то и дело бросал на него ласковый взгляд. Розита — жена Отто, тоже похвалила Севу за вальс.

— Вы с Эммой великолепно смотрелись в танце.

Во время вальса Севе показалось, что видел Марику, и сейчас глаза его блуждали по присутствующим, а Розита пристала с вопросами, как нравится у отца, о жизни в России, о которой имела смутное представление.

На приеме в доме отца семейство дяди не очень приветливо было с ним. После замечания Марики, Сева обратил внимание. Розита смотрела на Севу явно ненавидящими глазами. Дети: Лизетт и Генрих держались учтиво, но Сева увидел, не рады его появлению. Сегодня и Отто, и Розита были само радушие. Много позже, анализируя свою эпопею, Сева нашел объяснение, в обществе семейства обер-бургомистра и других высокопоставленных гостей, иначе и не могли держать себя. Дети и здесь не проявили к Севе интереса, хотя почти ровесники, и кому, как не им пообщаться.

В середине вечера в зале появились г-н Мейер с женой. Поздоровавшись с отцом и Отто, тепло приветствовали Севу. Марика с ними не пришла. Спросить о ней Сева не решился и лишь печально подумал "Так надеялся увидеть". После встречи на приеме в доме отца, он только и думал о ней, а отец продолжал представлять Севу другим своим знакомым,

***

Марике Сева понравился, и вспоминала его, а вскоре осуществила желание продолжить знакомство.

В доме г-на фон Клуге заканчивали завтрак, когда она с приятелями, не предупредив, неожиданно приехала позвать Севу в яхт-клуб. C Аделью и Гансом Сева познакомился на приеме в доме отца, и они встретили его как старого знакомого.

— Мы за тобой. Покататься на водных лыжах, не против? — предложила Марика, поздоровавшись.

— Привэт, Сэва, — на русском приветствовала его Адель. Ганс, улыбаясь, пожал руку, кивнул, произнести хоть одно русское слово выше его возможностей.

— Не знаю, — смутился Сева. — По снегу бегаю неплохо. На водных лыжах не приходилось.

— Не страшно, если стоишь на лыжах, — научишься и на водных, — успокоила Марика.

Г-н Клуге не меньше Севы обрадовался, что сын обзаводится друзьями. Он и сам предпринимал меры, чтобы Сева активнее вписывался в новую жизнь, не проводил время лишь в обществе переводчицы. С друзьями скорее научится языку. Проводил сына до машины, и, прежде чем передать заботам Марики, долго инструктировал оберегать Севу от нежелательных контактов, проследить, чтобы новые друзья не напоили сверх меры.

Марика посмеялась над его наставлениями.

— Сын ваш давно взрослый мужчина. Что касается выпивки, спросите его, как и сколько пьют в России!

Она посадила Севу рядом с собой на переднее сидение, помахала г-ну Курту и тронулась. Вскоре, оставив город, машина уже неслась по оживленному загородному автобану. Сева, стесняясь, украдкой посматривал на Марику, был счастлив соседству, и не никак не мог решиться заговорить. Несколько дней назад, увидев её, был сражен, сразу же влюбился. Сейчас, бросая взгляды на девушку за рулем, любуясь, понимал, красавица не для него. Слишком далеки орбиты, по которым они вращаются. Девушка даже не мечта, а сказка. И вдруг, эта принцесса с обложки журнала, совсем рядом, изредка он касается ее оголенных плеча и ноги, ощущает исходящий от неё пряный аромат духов.

Небрежно управляя автомобилем, положив руки на руль, она заговорила первая. Спросила, что пьют в России кроме "Столичной", какие популярные напитки предпочитает. Знал бы он! Его ассортимент не богат — "Столичная" за три десять и "Московская" за два пятьдесят две, еще самогон по два с полтиной за литр. Светскую красавицу, очевидно, интересовало, что пьют в московских ресторанах.

Сева признался, что живет в маленьком городе, в провинции, и лучше "Столичной" у них ничего не продают. Марика сказала, что в дорогих ресторанах русскую "Столичную" иногда можно заказать, но часто, вместо русской, подделка знаменитого бренда. Последнего слова Сева не знал, но спросить постеснялся. Выяснив с выпивкой, Марика замолкла.

Не сразу Сева обратил внимание на воркование влюбленной пары на заднем сидении.

— Они совсем не понимают по-русски? — спросил Сева, кивнув в их сторону.

— Когда подъезжали к дому г-ну Клуге, Адель спросила, как поприветствовать тебя — все ее знания.

"Буду сидеть молча, решит, совсем дикий и больше никуда не пригласит. Надо поддерживать разговор", — понимал Сева, но продолжал стесняться очаровательной соседки из совершенно другого мира, о котором еще недавно знал лишь по фильмам и книгам. Не представлял, о чем говорить с ней. Не продолжать же тему выпивки.

— Где ты работаешь? — решился спросить, чтобы как-то поддержать разговор. На самом деле в эту секунду Севу интересовало совсем другое — где и с кем проводит вечера, есть ли у него хоть малейший шанс заинтересовать её. И как?

Несколько секунд Марика думала над вопросом, прежде чем ответила, что занимается благотворительностью. Сева, не понял, как благотворительность может быть работой. Марике пришлось объяснить, что концерн отца и г-на Клуге оказывает разностороннюю помощь множеству организаций и частным лицам, — начиная с церквей и кончая поддержкой перспективных научных исследований.

— По нашему — шефствует. А ты распределяешь, понял.

— Слежу, как выполняются решения, принятые на совете директоров.

Постепенно они разговорились. Сева рассказал о своей вынужденной учебе на инженера, мечтая стать археологом. Марика согласилась, работа должна приносить удовлетворение и радость. За разговором не заметили, как оставили оживленное шоссе и выехали на лесную дорогу, которая привела на берег огромного озера. Конца его не было видно, на середине желтели песчаными отмелями несколько островков, покрытых лесом, стена леса местами подходила к самой воде и по берегам озера. На другом берегу красовалось двухэтажное здание открытого ресторана, оттуда ветер доносил музыку.

Марика передала машину дежурному клуба, и он отогнал ее на автостоянку в глубине леса. Мужчины разделись, Марика с Аделью переоделись в купальники. Ганс ушел искать свой катер среди бесчисленных яхт и моторных лодок. Другой служащий принес четыре пары лыж. Когда Ганс привел катер, погрузили лыжи, Сева помог Адели и Марике взобраться на борт.

Увидев Марику в купальнике, едва прикрывавшем тело, Сева опять поразился — создает же природа такие совершенства! Вспомнил богиню — греческую классическую статую, виденную в отделе дворянского быта Стародубского музея. А Марика живая, из крови и плоти. Глаза ее лучились, каждый взгляд говорил: я самая счастливая. Адель тоже отлично сложена, и на ней мини — купальник, но Сева пожирал глазами только Марику, никого и ничего больше не видел. А полюбоваться было чем! Искрящаяся солнечными зайчиками изумрудного цвета вода, высокие ухоженные деревья, подступающие к воде, где берег не переходит в пляж с золотистым песком. Воду бороздили, раскрашенные в яркие цвета, весельные шлюпки, каноэ, кто-то выделывал головокружительные виражи под парусом.

Взревел мотор, и Ганс направился к одному из островков. Там Сева с женщинами вышли на берег. Марика с Аделью надели лыжи, предложили Севе, но он отказался и снова поднялся на катер. Ганс завел двигатель, катер рванул с места, поднял радостно орущих лыжниц, и они покатились, оставляя на зеркальной поверхности воды два пенных следа. Сева с завистью смотрел на акробатические трюки, выделываемыми лыжницами. Ганс сделал круг и понесся по середине озера в сторону его дальнего берега.

Прокатив лыжниц довольно далеко по прямой, Ганс развернулся и закричал:

— Возвращаемся, моя очередь! — Сева, конечно, не понял, девушки — не услышали, а по движению катера сообразили, Ганс буксирует их обратно. Что-то кричали ему, махали руками, он не реагировал и держал курс к острову, где оставили одежду и надевали лыжи.

На берегу Адель набросилась на своего возлюбленного — слишком мало катал, молотила кулаками, а Ганс отвечал поцелуями. Марика взялась уговаривать Севу попробовать встать на лыжи.

— Попробуй! Что по снегу, что на воде, никакой разницы! Лыжи скользят как по маслу. Надевай!

Ему и самому очень хотелось испытать чувство полета над водой, которым восхищались лыжницы, но боялся опозориться, стеснялся Марики. В голове стучало: "На обычных лыжах бегаю прекрасно. Где еще представится возможность? Надо испытать". Поколебавшись еще, решился.

Ганс с Марикой помогли надеть и встать на лыжи, Ганс сел за штурвал катера. Едва рванул с места, Сева не устоял и упал. Ганс предпринимал одну за другой попытки поднять Севу из воды, Марика поддерживала за талию, но при рывке катера, устоять не удавалось. Долго ничего не получалось — лыжи не поднимались из воды на поверхность. Как катер трогался, Сева падал. Лишь с шестого или седьмого старта, когда Ганс потерял надежду, что у Севы получиться, он благополучно выскочил из воды и заскользил по поверхности.

Радость переполняла, впервые скользил по воде на лыжах, и получалось. Успешно преодолев первую сотню метров, на вираже не удержался и свалился под смех девушек.

— Скажи ему, пусть пока отдохнет, а мы с Адой потренируемся, — попросил Ганс Марику. Ему не терпелось самому встать на лыжи.

Марика села за штурвал, Сева рядом, а ее приятели надели лыжи. Вылетев на середину озера, они начали выделывать акробатические трюки, демонстрируя высший пилотаж синхронного катания. Поднимали по очереди ноги, крутились на месте, Ганс сделал сальто. Завидуя, Сева любовался новыми знакомыми — ему таким трюкам не научиться. Лыжами пара владела в совершенстве, вызывала восторженные оценки зрителей на берегу, яхтах и на веранде прибрежного ресторана.

— Как кичатся своим умением! Утопим, чтобы не хвастали? — улыбнувшись, предложила Марика, и, не дождавшись реакции Севы, резко крутанула штурвал. — Сейчас искупаем их! — Катер кинуло в сторону, натяжение каната упало, удержаться, не упасть, требовалось большое мастерство. Марика продолжала резко бросать катер в разные стороны, не оставляла попытки свалить влюбленных в воду. Адель с Гансом смеялись над её маневрами и умудрялись не только устоять, еще показывали акробатические номера. Пара опытная, и замысел долго не удавался. И все же, когда канаты, буксирующие лыжников, в очередной раз перехлестнулись, Адель грохнулась, за ней вниз головой кувыркнулся Ганс. Марика выключила мотор и пустила катер на волю волн, захлопала в ладоши, захохотала. Сева испугался за лыжников, отобрал у Марики штурвал, попробовал включить мотор, он включился. Катер сразу набрал скорость, Марика сбавила её и направила катер к барахтающейся в воде Адели. Сева помог девушке взобраться на борт, выловил лыжи, и все вместе направились спасать Ганса. Он, смеясь, что-то доказывал Марике. Компания вернулась на остров.

Марика уговорила Ганса еще поучить Севу. Он сел за штурвал, Сева надел лыжи. С четвертой попытки, наконец, поднялся из воды и заскользил по поверхности озера, с трудом удерживая равновесие. Успешно преодолев первый поворот, на втором свалился. Ганс остановился, Сева выловил лыжины, забросил их на борт, девушки помогли взобраться на катер.

Причалив к берегу, Ганс заглушил мотор, выпрыгнул на берег, и, подхватив подружку, потащил купаться. Марика осталась с Севой, и взялась за его обучение. Ей очень хотелось, чтобы он научился, видела, как переживает, что ничего не получается.

Во время уроков тела их соприкасались, груди ее прижимались к его телу, Сева ощущал ее упругий живот, нежную кожу, успевшую высохнуть на солнце, горячее дыхание. Тело её завораживало, и вместо того чтобы смотреть на движения, позы, которые она показывала, не мог оторвать взгляда от упругих полушарий грудей, выпирающих из купальника от самых темных налитых сосков.

Она заметила его взгляды.

— Я кому объясняю? Вижу, тебе интереснее рассматривать меня.

— Не научусь никогда! Если честно, любоваться твоей идеальной фигурой приятнее. Никогда не видел такой, красивой женщины.

— Даже лучше Адели выгляжу? Она королева красоты прошлогоднего конкурса. — Сева кивнул. — Умеешь говорить комплименты. Не ожидала от тебя. Красивых женщин с идеальной фигурой и у вас в России хватает. Кончай глазеть, слушай внимательно, смотри, что показываю! — Она выгнула спину назад, потом нагнулась вперед и снова выпрямилась. — Заставлю все сделать на практике. Ты должен научиться. Такой большой, сильный и не можешь устоять. Говорил, на обычных лыжах хорошо хожу.

Севе пришлось убрать взгляд от ее бюста и перенести на лицо. Глаза их встретились, и между ними проскочила невидимая искра. Привыкшая к вниманию мужчин, принимающая его, как должное, от его взгляда смутилась.

— Что смотришь! Женщину в купальнике не видел?

— Как ты не видел! Извини, помимо моей воли происходит. Продолжай урок.

Она еще раз показала, как управлять туловищем, поднимать лыжи из воды при старте, потом с помощь Севы поднялась на катер и села за штурвал.

— Хватит разговоров, старайся выполнять, что я показывала!

Уроки Марики помогли. Удивился самому себе — получалось! С первого раза лыжи благополучно поднялись на поверхность, и заскользили. Благополучно завершив на воде круг, они вернулись. Марика потребовала, чтобы Сева еще несколько раз попробовал брать старт, научился отрываться от берега, не падать в момент выхода лыж на поверхность. Наставления Марики пошли на пользу. Оказался способным учеником — стало получаться. Два из трех стартов, уже брал успешно. Наловчился принимать правильную стойку, поднимать лыжи из воды, на поворотах пока чаще падал, но успех был заметен.

— Для первого дня совсем не плохо, — похвалила Марика. — Я неделю мучилась.

— Давно научилась?

— Ой, и не помню. Лет в шесть или семь родители надели мне лыжи. Плаваю с трех лет.

"Имея дома бассейн, отчего не плавать с детства?" — подумал Сева. Сам научился после второго класса летом в лагере, а водные лыжи видел только в кино. В Стародубске ими не увлекались. Слишком дорогое удовольствие.

— Пошли купаться, — позвала Марика.

Оставив катер, они присоединились к Адели и Гансу, и вскоре вся компания весело плескалась в неглубоком заливе. Среди новых знакомых Сева чувствовал себя удивительно свободно. Марика часто забывала обязанности переводчицы, и тогда он больше догадывался, чем понимал общие шутки и смех.

Накупавшись, компания покинула остров, и направилась в прибрежный ресторан.


***

Пока Сева осваивался, привыкал к незнакомой обстановке, в Стародубске каждый день его вспоминали.

Егор Иванович — муж матери — всегда любил выпить, а после смерти Лизы и знакомства с Севой запил по — черному. Забросил работу, дни проводил в пивной. В августовский солнечный день, когда Сева осваивал водные лыжи, Егор был в пивной.

С неопрятным, явно навеселе мужчиной, стоял за высоким мраморным столиком и медленно тянул светлое жигулевское, разбавляя водкой, которую украдкой наливал приятель. На столе пустые кружки, окурки, рыбьи головы и хлебные корки. Другие посетители тоже крадучись доставали из карманов посуду и в грязные пивные кружки доливали водку. Уборщица проворно убирала пустые бутылки, буфетчица за стойкой делала вид, что не замечает нарушения порядка. В пивной грязно, шумно и темно от дыма. Егор чокнулся кружкой с напарником и, морщась, быстро опрокинул содержимое в рот, понюхал хлебную корку, прихлебнул пива из другой кружки. Выпил уже достаточно, и теперь изливал душу собутыльнику.

— Скажи, Вася, ты простил бы? Молчишь!

— Опять о бабе вспомнил, — ворчит Вася. — Сдались они тебе. Валентина — баба твоя, вполне справная, чего еще?

— Не понимаешь ты. Послушай…

— Будет, — тянет за рукав Вася. — Допивай, еще схожу.

— Погодь, послушай… Она умерла, а я гад… Вася, не дослушав, забрал в свои большие руки сразу по четыре кружки и направился к стойке. Егор, крепко ухватившись за стол, склонил голову, продолжал разговаривать сам с собой.

У соседки Севы по квартире Нины, тем временем, с каждым днем крепла надежда захватить его комнату. Постоянно теребила мужа.

— Объяснил председателю месткома, по закону имеем право на его комнату? — не в первый раз напоминала мужу. — Месяц прошел, как уехал. Сообщил бы, ждать или останется у папочки? Мучаемся в неизвестности, а ты всё не сходишь в завком. Отдадут ордер на комнату, качай потом права.

— Никому ничего не отдадут, — лениво отвечал муж. — Вернется сосед. Нечего ему там делать. Обязательно вернется. Зря мылишься на комнату.

— Не уверена. Я бы минуты не колебалась, осталась. Что хорошего видим? Ты — инженер, а получаешь в десять раз меньше моей сестры с четырьмя классами.

— Я не торгую квашеной капустой.

Как обходились в бригаде без него, какими заботами жили друзья, завод, пока Севу развлекали в Германии, потом ему рассказали.

Обязанности бригадира передали его приятелю Сергею. Теперь он распределял заказы, помогал, если у кого-то что-то ломалось. За исключением нескольких молоденьких выпускниц ПТУ, большинство в бригаде работали давно, сами справлялись с поломками. Помощь Сергея требовалась редко, и он, как все, работал на своем станке. Отвлекали молодые. Вторую смену хандрил станок Нади.

— Руки — крюки, вот и летят свёрла! Первый день встала за станок? — возмущался он. — Все о Всеволоде Ивановиче думаешь?

— При нем станок всю смену тянул.

— Кайфует наш Всеволод Иванович у немцев, а у тебя сверла летят.

На помощь бригадиру подходит Володя, работающий на таком же станке. Вместе они разбирают управляющее устройство станка с программным управлением.

— Здесь точная механика — электроника, а ты как на обычном токарном, силой пытаешься, — выговаривает он Наде.

— Правильно закрепить сверло никак не научится, — ворчит Сергей.

— Ждешь, вернётся Севка в нашу дыру? Я бы остался, — заметил Володя.

— Если оставят.

— Плохо думаете о Всеволоде Ивановиче, — заступилась за бригадира влюбленная Надя.

Несмотря на холодок в их отношениях, Надя продолжала надеяться, что они поженятся. После ухода жены, он ни с кем, кроме неё не встречался.

***

Далеко в Германии, Сева в эти минуты был на одном из отцовских предприятий — заводе фармацевтического оборудования. Сопровождаемый руководством и Амалией, отец показывал Севе завод. Чистота, автоматика поразили, но советское воспитание не позволили открыто выразить восторг. По его просьбе посетили инструментальный цех, — знакомое производство, здесь Сева не сдержался и высказался.

— У нас в цехе похожие станки. Порядка и чистоты в цехе меньше, вместо голых девиц портреты партийных вождей. — Сева обратил внимание, на большинстве рабочих местах красуются цветные календари, картинки с одетыми и раздетыми красавицами, тут же банки с пивом, бутылки "Колы". Увидев большое начальство, никто не поспешил прятать их.

— Пиво в рабочее время? — удивился он.

— Когда в меру, стимулирует, — объяснил г-н фон Клуге.

Внимание Севы привлек фрезеровщик, обрабатывающий двойную шестерню, и он подошел ближе.

— Можно посмотреть?

Амалия перевела одному из сопровождающих, станок остановили. Сева самостоятельно вынул из патрона фрезу, осмотрел.

— Такие отверстия у нас обрабатывают одновременно в двух плоскостях.

— Скажу технологу, — согласился инженер, не спуская глаз с г-на фон Клуге. А отец доволен, сын заинт


Содержание:
 0  вы читаете: Немецкая любовь Севы Васильева : Борис Михайлов    



 




sitemap