Документальная литература : Публицистика : продолжение 5

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




На второй вопрос председательствующего — не оговаривает ли он, Даргольц, Базилевича, —Даргольц заявил, что правильность своих показаний о Базилевиче он подтверждает. Его в антисоветский военный заговор завербовал Базилевич. Утверждает, что сейчас он говорит только истинную правду и вовсе Базилевича не оговаривает.

В последнем слове подсудимый заявляет, что он 21 год честно и добросовестно служил в РККА и никаких преступлений против Советской власти не совершал.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий огласил приговор — высшая мера наказания (расстрел), конфискация лично ему принадлежащего имущества и лишение воинского звания «комкор»39.

II

ФЛАГМАН ФЛОТА 2-ГО РАНГА КОЖАНОВ ИВАН КУЗЬМИЧ

Родился в мае 1897 г. на Кубани в станице Вознесенской в крестьянской семье. В 1917 г. окончил отдельные гардемаринские классы. Член ВКП(б) с марта 1917 г. В Красной Армии с 1918 г. Службу проходил в составе Волжской военной флотилии. Во главе отряда моряков сражался с белогвардейцами и белочехами в Поволжье и на Каспии. С августа 1919 г. командовал всеми десантными отрядами Волжско-Каспийской флотилии. В сентябре—декабре 1920 г. командовал Морской экспедиционной дивизией на Азовском море, действовавшей против войск генерала Улагая на Кубани и Врангеля в Северной Таврии. В марте—мае 1921 г. командовал Морскими Силами Балтийского моря, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Затем был членом РВС Морских Сил Черного и Азовского морей.

В 1922—1924 гг. — начальник и комиссар Морских Сил Тихого океана. В 1924—1927 гг. — слушатель Военно-морской академии РККА. В 1927—1930 годах — военно-морской атташе в Японии. Затем один год работал в должности начальника штаба Морских Сил Балтийского моря. В 1931—1937 гг.— командующий Черноморским флотом.

Член ЦИК СССР. Член Военного совета при наркоме обороны.

Награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

Кольцо вокруг Кожанова стало стремительно сжиматься сразу же после суда над Тухачевским и его подельниками, среди которых были комкоры Примаков и Путна. Еще в ходе предварительного следствия над группой Тухачевского следователи ГУГБ НКВД СССР скрупулезно изучали связи каждого из них — с кем служил и дружил, с кем водку пил и т.д. Эта работа продолжалась и после суда над Тухачевским. Особисты в центре и на местах из кожи лезли вон, лишь бы перещеголять друг друга в количестве подаваемого начальству оперативного материала. О «качестве» его говорить не приходится.

В качестве иллюстрации к сказанному приведем документ, имеющий непосредственное отношение к герою нашего повествования. Это выписка из сообщения начальника особого отдела Балтийского флота, датированного 15 июня 1937 г., — после суда над Тухачевским, Примаковым, Путной и их товарищами прошло всего четыре дня.

«...Из беседы с членом Военного совета Краснознаменного Балтийского флота дивизионным комиссаром Булышкиным мне стало известно, что командующий Черноморским флотом Кожанов Иван Кузьмич, работая в 1923 году на Дальнем Востоке, поддерживал троцкистов и имел общение с бывшим в то время там Гамарником... Поскольку Кожанов в 1923 году на ДВК (Дальневосточном крае. — Н.Ч.) поддерживал троцкистов, а в 1925 году колебался, находясь продолжительное время в Японии вместе с врагами народа Путной* и Примаковым1, а также учитывая его последующие встречи с Путной в Англии, имеются все основания полагать, что Кожанов является участником троцкистского подполья...»40

Арестовали Кожанова 5 октября 1937 г. В протоколе судебного заседания говорится, что он осужден за то, что, будучи вовлечен в антисоветский заговор и являясь одним из руководителей заговора на Черноморском флоте, организовал группы для совершения террористических актов против руководителей партии и Советского правительства с целью свержения Советской власти и реставрации капитализма в стране. Там же отмечается, что Кожанов по заданию контрреволюционной организации проводил подрывную вредительскую работу, направленную в ущерб военной мощи Советского Союза и поражения его в войне; что он срывал и затягивал ремонт боевых кораблей, создал вредительскую базу подводных лодок в Каборге и на случай войны намечал проведение ряда диверсионных актов на объектах оборонного значения. Ему вменяли в вину также вербовку в заговор корпусного комиссара И.Б. Разгона2.

В ходе предварительного следствия Иван Кузьмич виновным в инкриминируемых ему преступлениях не признал. В частности, он решительно отрицал факт вербовки им в военный заговор в ноябре

1932 г. Израиля Разгона. Даже очная ставка с последним, проведенная следователями 2 ноября 1937 г., ничего нового не добавила к обвинительному материалу на Кожанова. А ведь то был выигрышный момент — доказать факт вербовки командующим флотом своего заместителя в антисоветскую организацию. Однако все осталось «статус кво» — Разгон заученно твердил о вербовке его в заговор, а Кожанов все это решительно отвергал.

Из протокола допроса арестованного И.Б. Разгона (17 сентября 1937 г.).

«Вопрос: В течение 30 дней, несмотря на уличающие вас в антисоветском военном заговоре факты, вы упорно отрицали свою вину и лишь сегодня заявили, что желаете правдиво сознаться, рассказать о том, кто вовлек вас в ряды заговорщиков.

Ответ: В антисоветский военный заговор я был вовлечен в сентябре 1932 года бывшим командующим Черноморским Флотом Кожановым. На Флот в качестве помощника командующего я прибыл в том же году... Кожанов сначала намеками обнаружил свое несогласие с политикой партии и Советской власти. Я разделял его взгляды...»

О том, что фигуры Кожанова и Разгона для следствия были одними из ключевых, видно хотя бы из того, что показания на них усиленно выколачивали у многим арестованных. В частности, у лиц, занимавших различные должностные категории — от заместителя начальника политуправления флота дивизионного комиссара И.А. Мустафина3 до военного строителя — начальника УНР-87 С.Л. Плоткина**. Мустафин, входивший (по версии следствия) в руководящее ядро заговора на Черноморском флоте, на допросе

7 августа 1937 г. показал, что «...принимались зависящие от нас меры к укрытию от разоблачения проникших во флот троцкистов и к сохранению этих троцкистов на руководящей ответственной работе — достаточно сказать, что мы до последнего времени, до тех пор, пока эти лица не были вскрыты органами НКВД, всячески защищали: Разгона, Орловского, Плоткина и т.д.».

Личность С.Л. Плоткина стоит того, чтобы остановить на нем внимание. На допросе 19—20 августа 1937 г. он заявил: «В заключение хочу сказать, что Черноморский театр в целом подвержен как вредительскому планированию из Инженерного управления РККА.., так и вредительскому строительству под руководством Кожанова, Разгона...»

Это заявление, по сути своей провокационное и клеветническое, Плоткин сделал два месяца спустя после своего ареста. А до этого он всеми силами сопротивлялся давлению следствия (до 5 августа 1937 г.). Как видно из первого протокола его допроса (от 28 июня 1937 г.), Самарий Плоткин свою принадлежность к троцкизму отрицал. Правда, он не скрывал, что в 1923—1927 гг. примыкал к троцкистско-зиновьевской оппозиции, за что в 1928 г. партийной организацией был исключен из рядов ВКП(б). Однако партийная комиссия Ленинградского военного округа (там служил тогда Плоткин) отменила это решение и оставила его в составе партии, объявив ему при этом строгий выговор с предупреждением.

Военный строитель Плоткин имел смелость даже дерзить следователям. В его деле имеется рапорт оперуполномоченного сержанта госбезопасности Московенко, где тот докладывает своему начальнику о дерзком поведении подследственного на допросе 9 июля 1937 г. Тогда Плоткин заявил, что арестами таких людей, как он, следствие делает террористов и вредителей, искусственно создает контрреволюционные организации, что бывших оппозиционеров, которые давно признали свои ошибки и честно работают сейчас, заставляют копать канавы... На язвительное замечание следователя: «Я вижу, как Вы преданы Советской власти!..», Плоткин не остался, как говорится, в долгу: «Еще неизвестно, кто больше предан Советской власти — я или Вы. Подумаешь, какой ортодокс!..»

Следователь Московенко расценил подобное поведение арестованного как дискредитацию следственных органов и его лично, а поэтому просил разрешения посадить Плоткина в карцер на пять суток. Резолюция на этом рапорте свидетельствует, что такое разрешение было им получено.

На допросе 5 августа 1937 г. Плоткин заявил, что он решил прекратить двурушничество и рассказать о своем участии в антисоветском военном заговоре. На суде 5 января 1938 г. он также вину признал, получив взамен высшую меру наказания.

Показаний, «уличающих» И.К. Кожанова, с каждой неделей становилось все больше и больше, а прессинг на него также увеличивался и увеличивался. Допросы чередовались с очными ставками. Одну из таких мощных атак, целью которой было сломить его сопротивление, Кожанову пришлось выдержать 2 ноября 1937 г.—

начали с допроса, а кончили очными ставками с бывшим заместителем начальника Морских Сил РККА флагманом 1-го ранга И.М. Лудри и упомянутым выше корпусным комиссаром И.Б. Разгоном.

Это «наступление» на Кожанова проводила бригада сотрудников 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР в составе начальника 6-го отдаления старшего лейтенанта госбезопасности А.М. Ратнера, оперуполномоченного того же отделения лейтенанта госбезопасности Н.Ф. Мнева и оперуполномоченного 8-го отделения лейтенанта госбезопасности Кудрявцева. Судя по содержанию, последовательности и тональности задаваемых Кожанову вопросов, чекисты были твердо убеждены в том, что их действия в конечном итоге увенчаются победой, т.е. в том, что Кожанов не сможет выдержать такого обилия обвинительных фактов и сломается. Но они плохо знали Ивана Кожанова...

«Вопрос: Вы арестованы 5 октября. До сего времени продолжаете упорствовать, ведете себя на допросах провокационно, как непримиримый враг Советской власти.

Ответ: Участником антисоветского военного заговора я не был.

Вопрос: Вас уличают в антисоветской, предательской деятельности ваши же сообщники, в частности хорошо вам известный Лудри Иван Мартынович, с которым вы были связаны по заговору. Вам не удастся увильнуть от таких разоблачающих фактов.

Ответ: С Лудри я никогда по заговору связан не был. Таких его показаний у вас быть не может...

Вопрос: Стало быть, у Лудри нет никаких оснований клеветать на вас?

Ответ:... Да, оснований клеветать на меня у Лудри быть не может...»

По сигналу следователя в кабинет вводят И.М. Лудри.

«Вопрос (Кожанову): Вы знаете его?

Ответ: Да, это Лудри Иван Мартынович.

Вопрос (Лудри): Вы также знаете его?

Ответ: Да, это бывший командующий Черноморским флотом Кожанов.

Вопрос (Лудри): За что вы были арестованы и в чем обвиняетесь?

Ответ: Я был арестован за участие в военном заговоре на флоте, возглавлявшемся бывшим наморси Орловым, по заданию которого вел вредительскую работу, направленную к понижению боеспособности флота, срыву его строительства...

Позднее Орлов дал мне задание связаться с Кожановым Иваном Кузьмичем, разведать его политические взгляды и настроения с целью вовлечения в заговор. В один из приездов Кожанова в Москву в 1935 году я специально завел разговор, в котором постепенно развивал критику положения в стране и намекал на существование в РККА заговора. Со слов Кожанова оказалось, что он уже знает о наличии заговора, возглавляемого Тухачевским. Об этом я и рассказал потом Орлову.

По заданию Орлова я связался с немецким разведчиком Шписом, которому передавал сведения о состоянии нашего флота.

Вопрос (Кожанову): Ну, что вы теперь скажете?

Ответ: Лудри в отношении меня показывает неправду.

Вопрос (Лудри): Кожанов заявляет, что вы оговариваете его. Это так?

Ответ: Нет. Я Кожанова не оговариваю... Показываю о своем личном участии в антисоветском заговоре и моей связи по заговору с Кожановым. И крайне удивлен тем, что Кожанов мне в глаза врет и пытается оклеветать меня...»

«Мавр» сделал свое дело, и Лудри выводят из кабинета следователя. Не давая передышки Кожанову, тут же вводят очередного обвинителя — Израиля Разгона.

«Вопрос (Кожанову): Вы знаете его?

Ответ: Да, это Разгон.

Вопрос (Разгону): Вы узнаете его?

Ответ: Да, это бывший командующий Черноморским флотом Кожанов.

Вопрос (Разгону): Кожанов ознакомился с вашими показаниями и отрицает их.

Ответ: Я не знаю, почему Кожанов считает возможным порочить эти показания, я настаиваю на них... Кожанов вовлек меня в заговор в Севастополе в ноябре 1932 года, когда я работал помощником командующего Черноморским флотом. У себя на квартире Кожанов нередко высказывал антисоветские взгляды на политику ЦК ВКП(б). Я как бывший троцкист... был солидарен с ним...

Я привлек к вредительской работе командира Севастопольского порта Гурьева, командира Николаевского порта Гордеева, начальника инженеров ЧФ (Черноморского флота. — Я. Ч.) Вейнгера, начальника строительства Коссовича и начальника УНР Плоткина. Об этом я поставил в известность Кожанова.

Вопрос (Разгону): Называл ли вам Кожанов участников заговора на Черноморском флоте?

Ответ: Кожанов рассказал мне, что участниками заговора в Севастополе являются: Доминиковский, начальник гидрографического отдела; Пуга, бывший командир дивизиона канлодок (канонерских лодок. — Я. Ч.); Грен, бывший командир Крымской береговой обороны; Грауберт, заместитель Грена по политической части...

Вопрос (Кожанову): Вы и теперь будете отрицать свое участие в заговоре?

Ответ: Да, участником заговора я не являюсь. Разгон показывает неправду».

По сценарию чекистов Разгон неплохо выполнил свою задачу и его отводят «на отдых» в свою камеру. Следователи еще надеются, что позиции Кожанова им удалось поколебать.

«Вопрос (Кожанову): Стало быть, это голословное отрицание фактов?

Ответ: Я могу снова повторить, что не виновен...»42

Каждая очная ставка с бывшими сослуживцами была для Ивана Кузьмича большим испытанием, она еще больше подтачивала и без того небольшие оставшиеся физические и моральные силы. Ведь одно дело — читать выписки из их показаний, и совсем другое — глядя в глаза собеседнику, выслушивать от него несусветную ложь и клевету.

Очная ставка с Лудри и Разгоном отнюдь не являлась последней на тюремном пути Кожанова. В начале января 1938 г. (7 января) ему устроили очередную. На сей раз обличитель был еще более «крутой», — самый главный военно-морской командир страны — начальник Морских Сил РККА флагман Флота 1-го ранга В.М. Орлов. В свое время (в 1931 г.) Кожанов от Орлова принимал Черноморский флот, ему же он был непосредственно подчинен по службе вплоть до ареста последнего в июле 1937 г. В доарестное время отношения между ними были вполне нормальные.

«Вопрос (Орлову): Расскажите о своем участии в антисоветском военно-фашистском заговоре, членом которого являлись.

Ответ: В военно-фашистском заговоре я принимал участие с

1933 года. Наиболее активную заговорщическую деятельность по указаниям военного центра и его руководителя Тухачевского развернул с 1934 года...

Тухачевский при моем вступлении в заговор и в дальнейшем последовательно информировал меня о ряде участников заговора, в частности о Якире, Уборевиче, Корке, Примакове, Путне, Ефимове, Антонюке, Халепском, Седякине, Славине, Горбачеве и других, я в свою очередь осведомлял его о завербованных мною в заговор моряках.

Теперь о Кожанове... Не находясь с ним в близких отношениях, я поручил сделать это моему заместителю Лудри. Лудри выполнил мое поручение... Суть информации Лудри сводилась к тому, что Кожанов полностью осведомлен о заговоре Якира и держит с последним связь...

В период пребывания Кожанова в Москве в 1935 году на итоговом заседании по боевой подготовке РККА я сказал ему, что Луд-ри информировал меня о своей беседе с ним и что я хочу получить от него личное подтверждение о его участии в заговоре. Кожанов дал мне такое подтверждение, после чего я сообщил ему о вредительской работе на флоте, осуществляемой мною и по моим указаниям другими заговорщиками, а также задачах заговорщической деятельности в Морских Силах РККА, поставленных военным центром.

Вопрос (Кожанову): Вы подтверждаете показания Орлова, в которых тот изобличает вас как участника антисоветского военного заговора?

Ответ: Орлов говорил, что Лудри был послан им на разведку с целью выяснить мое участие в заговоре. Я с Лудри никогда не разговаривал о заговоре...

Никогда не говорил о заговоре и с Орловым. Впрочем, я не мог

об этом говорить. Ибо о заговоре, до его вскрытия, никогда не слыхал. Не знаю, из каких соображений исходит Орлов, показывая на меня...

Когда в 1937 году услышал отрицательное мнение Орлова о Ворошилове, передал об этом Душенову, Лудри и Гугину4. Я не мог быть вместе с заговорщиками. Это подтверждается и моей позицией на Военном совете, где мне пришлось резко выступить против Орлова.

О моей деятельности на Черноморском флоте. Я проводил правильную линию, как раз обратную той, о которой говорил Орлов...

Подрывной работой не занимался и никаких заданий не получал. Да и не мог получать, так как участником заговора не был.

Черноморский флот был на особом положении, ибо не подчинялся округу, как другие флоты. С Якиром, кроме официальных, других отношений не было. В частной обстановке встречался с ним, но о заговоре не говорил никогда...»

Владимир Митрофанович Орлов, подыгрывая следователю, продолжал «разоблачать» Кожанова:

«...Связь Кожанова с Якиром, безусловно, была... Так что заявление Кожанова о том, что он с Якиром почти не общался — ложное. Кожанов неоднократно участвовал под руководством Якира в совместных играх Черноморского флота с Украинским военным округом, которым последний командовал.

Неверно и заявление Кожанова о том, что он якобы боролся против схематизма в боевой подготовке ЧФ (Черноморского флота. — Н. Ч.). Кожанов был, если можно так выразиться, основоположником схематизма в боевой подготовке морских сил... Что ка-

сается заявления Кожанова о моем неприязненном отношении к Ворошилову, то я этого не отрицаю. Все заговорщики отрицательно относились к нему...»43

Эту очную ставку проводили все те же сотрудники 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Ратнер и Кудрявцев под руководством помощника начальника отдела капитана госбезопасности З.М. Ушакова, который уже «расколол» многих крупных военачальников Красной Армии.

Иван Кузьмич Кожанов среди лиц, с которыми он делился своими наблюдениями и мыслями, а значит доверял им, упоминает К.И. Душенова, флагмана 1-го ранга, до своего ареста в мае 1938 г. командовавшего Северным фотом. А до прихода на Север Константин Иванович почти пять лет был правой рукой Кожанова — с ноября 1930 г. по март 1935 г. он работал начальником штаба Морских Сил Черного моря. Именно поэтому фамилии этих двух флотоводцев так часто встречаются рядом на страницах архивно-следственного дела как первого, так и второго. В отличие от Кожанова Душенова сломали уже через неделю после ареста.

В протоколе допроса К.И. Душенова от 29 мая 1938 г. записано следующее.

«Вопрос: Конкретизируйте, при каких обстоятельствах вы были завербованы в заговор.

Ответ: В начале 1935 года, после опубликования обвинительного заключения по делу Зиновьева и других в связи с убийством Кирова, Кожанов... сообщил мне, что в армии и на флоте имеется большая группа крупных военных специалистов и политработников, которые представляют собою мощную военную контрреволюционную организацию, ставящую задачей путем вооруженного восстания свергнуть руководство партии и правительства...

Кожанов потребовал от меня, чтобы я дал ему согласие на участие в активной борьбе против Политбюро ЦК ВКП(б) и Советского правительства. Я тут же заявил Кожанову, что вполне разделяю его антисоветские взгляды и готов принять участие в борьбе за изменение политики ЦК ВКП(б)...

Кожанов сказал, что заговорщиков возглавляют Тухачевский, Гамарник, Якир, Уборевич, Орлов, которые находятся в оппозиции к Сталину и Ворошилову и ведут активную работу по вербовке в контрреволюционную организацию руководящих военных и политических работников во всех основных звеньях Красной Армии и Военно-Морского флота. При этом подчеркнул, что лично связан по заговорщической деятельности с Якиром, вовлекшим его в контрреволюционную организацию, а также с Орловым, который по указаниям Тухачевского руководит заговорщиками на флоте.

Кожанов назвал участниками заговора на флоте следующих лиц: Закупнева, командующего Северной военной флотилией; Викторова, командующего Тихоокеанским фотом; Лудри, заместителя начальника Морских Сил; Сивкова, командующего Балтийским флотом; Леонова, помощника начальника Управления вооружений Военно-Морских Сил; Алякринского, начальника научно-исследовательского института военного кораблестроения; Алякрицкого, уполномоченного отдела военного кораблестроения в Ленинграде...

Вопрос: Вы дали Кожанову свое согласие на участие в заговорщической организации на Флоте?

Ответ: Да, я... заявил Кожанову, что разделяю взгляды заговорщиков и согласен принять участие в этой контрреволюционной организации»44.

Кожанов непоколебимо продолжал стоять на своем. Не изменил Иван Кузьмич своей позиции и на суде 22 августа 1938 г., где заявил, что «участником антисоветского военного заговора он не являлся и никакой контрреволюционной работы не проводил. О существовании в Черноморском флоте антисоветской группы заговорщиков ничего не знал, а Разгона не вербовал...»

Флагман Кожанов ушел из жизни ошельмованным, но не сломленным.

III

КОМКОР СМОЛИН ИВАН ИВАНОВИЧ

Начальник и комиссар Военно-инженерной академии РККА комкор И.И. Смолин был арестован 14 мая 1937 г. Днем раньше (13 мая) начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Израиль Леплевский подписал соответствующую справку на него. Учитывая, что это было время активной подготовки процесса над группой Тухачевского, данный документ целесообразно привести без каких-либо купюр. Как и большинство документов, исполненных в этом отделе, справка имела гриф «совершенно секретно»:

«Имеющимися у нас следственными материалами установлено, что начальник-комиссар Военно-инженерной академии РККА им. Куйбышева— комкор Смолин Иван Иванович, б. офицер, 1891 г. рождения, в декабре 1917 года из Москвы бежал на Дон, где вступил рядовым офицером в Георгиевский полк деникинской армии. Через непродолжительное время из белой армии Смолин был командирован в Москву для сбора средств с буржуазии в пользу добровольческой армии. По прибытии в Москву Смолин вступает в группу московских анархистов под фамилией «Лошкарев» и ведет контрреволюционную работу. В начале 1918 года он под этой фамилией арестовывается. По освобождении из тюрьмы Смолин, скрыв свое контрреволюционное прошлое, вступает в РККА, где в

1921 году его принимают в ВКП(б), а в 1922 г. по рекомендации террориста Муралова он свой партстаж оформляет с февраля

1919 года.

По заявлениям военнослужащих: Голубева — ВИА (Военно-инженерная академия. — Н. Ч.) РККА и пом. по полит, комкора 3 — дивкомиссара Бахирева — в 1923—1924 гг. Смолин был связан с руководителем рязанской троцкистской организации Крыловым и вел в то время активную троцкистскую работу.

По показаниям арестованного, одного из руководителей военно-троцкистского центра — Примакова, Смолин был им вовлечен в военно-троцкистскую организацию.

На допросе от 9 мая с.г. Примаков показал:

«Кроме того, в соответствии с установками троцкистского центра, мною лично вовлечены в троцкистскую военную организацию следующие лица:

...Смолин Ив. Ив. — начальник Инженерной академии РККА. Привлек я его при следующих обстоятельствах:

В бытность мою инспектором академий РККА, при неоднократных встречах с Смолиным, я выяснил, что он страшно озлоблен против Ворошилова за снятие его с должности командующего Кавказской Краснознаменной армии, считая, что его сняли незаслуженно, что его затирают и не ценят. При этом он всегда оскорбительно отзывался о Ворошилове. Враждебные взгляды против Ворошилова Смолина я поддерживал и подал ему троцкистскую мысль, что Ворошилова необходимо устранить от руководства Красной Армией. За эту мысль Смолин ухватился, развивая ее антисоветскими выпадами».

Далее Примаков показывает:

«...В процессе этих бесед мы установили общность наших антисоветских взглядов и я считал его готовым троцкистом».

Показания Примакова об участии в военной троцкистской организации Смолина подтверждаются также показаниями арестованного члена этой организации б. комбрига ПВО* Лаврова.

На допросе от 9 мая с.г. Лавров показал: «Руководство военнотроцкистской организации мне Медведев (б. нач. УПВО**) не назвал. С его слов я знаю, что в нее входил Смолин».

Считаю необходимым Смолина И.И. арестовать.

Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР комиссар гос. безопасности 2 ранга

(Леплевский)

13 мая 1937 г.»45.

Подробных комментариев сей документ не требует. Обвинительным содержанием наполнены, безусловно, показания комкора Виталия Примакова. Который, кстати, признательные показания стал давать только 8 мая 1937 г., т.е. спустя почти девять месяцев после ареста. Нет особой нужды говорить и о том, что все называемые им военные учреждения и лица были навязаны ему сотрудниками Особого отдела ГУГБ. Такую же линию они проводят и в показаниях Тухачевского, арестованного неделю спустя после Смолина. Сравнение этих двух текстов (показаний Примакова и Тухачевского) позволяет сделать однозначный вывод — их направленность и даже отдельные детали заранее обговаривались в одном и том же месте — в Особом отделе ГУГБ.

Судите сами. В показаниях М.Н. Тухачевского от 1 июня 1937 г. отмечается: «В августе того же года (1932 г. — Н. Ч.) я поехал в отпуск на Кавказ. На станции Беслан меня встретил командарм ККА (Кавказской Краснознаменной армии. — Н.Ч.) Смолин. Он жаловался на плохое отношение к нему наркома. В дальнейших наших разговорах выяснилось несогласие Смолина с генеральной линией партии, и я предложил ему вступить в группу, которую я нелегально сколачиваю в армии на основе платформы правых.

Я спросил его, кого он считал бы возможным привлечь к нашей организации, и он указал на своего начальника штаба Алафузо. Апафузо охотно участвовал в разговоре, еще более сгущал краски и я предложил ему, наконец, вступить в военную организацию, на что он и согласился, узнав ее правую платформу»46.

О том, что Смолин, как и Примаков, а равно как и ряд других военачальников, чувствовали неудовлетворенность своим должностным положением, было известно наркому Ворошилову еще задолго до первых арестов высшего комначсостава РККА. Об этом уже говорилось в книге «37-й год. Элита РККА на Голгофе» в главе, посвященной К.Е. Ворошилову.

Что же касается обвинений Примакова в приверженности к троцкизму, то тут функционеры из ГУГБ были отчасти правы. Повторяю — только отчасти. Дело в том, что уже десять лет прошло, как Примаков порвал все свои связи с троцкистской оппозицией, официально заявив об этом по линии ТАСС и в центральной печати. Это его заявление затем было опубликовано во многих республиканских и областных газетах. Например, в газете «Заря Запада» от 13 июля 1928 г. в рубрике партийной хроники под заголовком «Примаков подчиняется съездовским решениям» (речь идет о решениях 15-го съезда ВКП(б). — Н.Ч.).

Однако пора вернуться к Смолину. Пройдемся по страницам его следственного дела и отметим там основные моменты. Еще раз напомним, что арестовали комкора Смолина 14 мая 1937 г.

Лист 16. Протокол его допроса от 5 сентября 1937 г. Вину не признал: «Категорически заявляю, что участником военно-фашистского заговора я не являлся».

Лист 20. Из показаний М.Н. Тухачевского от 29 мая 1937 г.: «В 1931 г. я переехал в Москву. В этот период я создал антисоветскую группу с участием Фельдмана, Алафузо, Смолина и других».

Лист 21. Из показаний В.М. Примакова от 14 мая 1937 г.: «...Для этого были созданы группы: моя группа; группа Гарькавый-Василенко на Урале; Туровский и Зюка на Украине; Смолин, Ольшанский, Казанский в Москве. Эти группы между собой связаны не были...»

Лист 23. Показания комкора Б.М. Фельдмана от 21 мая 1937 г.: «...Несколько раз он (Смолин. — Н. Ч.) приходил ко мне по делам академии и опять слышал от него такие разговоры о недовольстве... Я тогда рассказал ему, что существует в армии организация, которая может помочь ему найти выход. Он расспросил о задачах ее. Я ему осторожно рассказал, получив его согласие. О роли его. Подобрать людей в академии и снижение боевой подготовки.

...Через некоторое время при личной встрече Смолин поставил меня в известность, что Селиванова5 вовлек уже в работу, но что Городской уже арестован...»

Лист 24. Показания коринтенданта Д.И. Косича от 31 августа 1937 г.: «...В начале 1937 года в один из выходных дней в феврале м-це я проходил по парку в Архангельском, встретил комкора Смолина и зная, что он член военно-фашистской организации, начал с ним разговор о ходе его подготовки этой работы с его стороны. Он мне рассказал следующее: во-первых, что им проведена работа по вербовке нескольких лиц в академии, во-вторых, что он сам должен на днях получить от Тухачевского задание по какой-то еще неизвестной ему пока работе...

Мне лично известно, что участниками антисоветского военнофашистского заговора являются... 10. Смолин Иван Иванович. В

1931 году Смолин пришел ко мне в УОВС6 и в разговоре с ним в моем кабинете он задал мне вопрос: «Как идут дела в организации?» На мой вопрос: «В какой?», Смолин сказал: «Что ты дурака валя-

ешь, в той же, в которой состоишь ты и я». Из этого я понял, что Смолин является участником военно-фашистской организации.

В феврале 1937 года в Архангельском мы обсуждали с ним дела организации, о чем я уже дал показания».

Лист 25. Показания бригинтенданта Ф.Г. Шиганова7 от 14 мая 1937 г.: «...В середине февраля м-ца 1935 года я пошел на службу к Смолину для выяснения возможности моего устройства к нему в академию на службу. Смолин в то время уже был начальником Военноинженерной академии, а я нач. 7-го участка военно-строит. работ МВО (Московского военного округа. — Н.Ч.)... При этом Смолин мне сказал, что он учитывает наше единомыслие по политическим вопросам, о чем он сделал вывод из наших разговоров, происходивших на вечеринке у Ильина8, и что он имеет в виду использовать меня по выполнению троцкистских заданий в системе Осоавиахима. Тут же Смолин мне заявил, что уже имеет задание о создании повстанческих троцкистских отрядов... Будучи уже председателем Пролетарского райсовета ОАХ (Осоавиахима. — Н. Ч.), я в первой половине марта м-ца 1935 года пошел к Смолину в академию и поставил его в известность о том, что я работаю в системе Осоавиахима».

Лист 27. Показания комбрига М.Е. Медведева:

«...В августе—сентябре 1931 года мне стало известно от Василенко о том, что в нейтральных управлениях РККА имеется и ведет работу контрреволюционная троцкистская организация и назвал, как ее активных участников, занимавших в ней руководящее положение — Смолина, Ефимова, Зиновьева и Роговского».

Лист 29. Показания Н.А. Яковлева от 6 августа 1937 г.: «...В контрреволюционную организацию я был завербован начальником Военно-инженерной академии Смолиным... Дня через два мы случайно встретились у Большого театра. При этой встрече Смолин прямо заявил, что он является участником и одним из руководителей военно-троцкистской организации, имеющей целью свержение Советской власти и организацию террористических актов над членами правительства. Я дал согласие на вступление в к/р организацию. Это было в декабре м-це 1936 года».

Лист 31. Из протокола допроса дивинженера Г.Х. Потапова от

26 июня 1937 г.: «...Я был завербован и привлечен к участию в а/с военном заговоре бывшим начальником Военно-инженерной академии РККА Смолиным...»

Из протокола допроса комкора Н.А. Ефимова от 22 мая 1937 г.: «Начиная с 1929 года по 1931 год групповые сборища лиц командного состава, преимущественно к/р (контрреволюционно. —Н. Ч.) настроенных, возобновились. На этих сборищах присутствовали: Белицкий, Венцов, Вольпе, Ошлей, Урицкий (нач. Разведупра РККА), Тухачевский (б. зам. наркома), Тодорский — нач. Управления военно-учебных заведений, Максимов — нач. топоотдела Штаба РККА, Уборевич — ком. войсками БВО, Смолин — нач. Инженерной академии и Фельдман — быв. нач. Командного управления РККА».

Лист 33. Из протокола допроса комдива М.М. Ольшанского от

7 июля 1937 г.: «...Я, помимо этого, вел а/с разговоры с рядом других командиров... Смолиным И.И.».

Лист 34. Из показаний командарма 1-го ранга И.Э. Якира от 3—5 июня 1937 г.: «...В неплохих отношениях он (Тухачевский) был со Смолиным...»

Лист 35. Выписка из заявления армейского комиссара 2-го ранга Г.А. Осепяна на имя наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова от 1 июня 1937 г.: «...Как участника а/с военного заговора, кроме Тухачевского, Якира, Уборевича, Гамарника, мне известны — Фельдман, Ефимов, Кутяков, Корк... Смолин... Эйдеман сообщил, что Смолин близок к Тухачевскому и является его сторонником. Из заявления Эйдемана мне стало понятно, что Смолин является участником организации...»

Лист 36. Показания комбрига М.Л. Ткачева9: «...Ефимов неоднократно приглашал меня к себе в гости. Кроме меня и Ефимова присутствовали— Тухачевский, Уборевич, Фельдиан, Ошлей, Урицкий, Смолин — нач. Военно-инженерной академии... В последние мои посещения вечеринок, устраивавшихся на квартире Ефимова... я убедился, что эти вечеринки носят характер сборищ высшего комсостава, оппозиционно настроенных против руководства ВКП(б) и Советского правительства...»

Лист 37. Из показаний бригадного комиссара М.П. Захарова10, от 2 августа 1937 г.: «...Со слов Базенкова11 мне известны, как участники заговора — комкор Смолин...»

Были и другие показания арестованных против И.И. Смолина. Например, преподавателя возглавляемой им академии полковника Н.П. Столярова. Последнего заставили подписать протоколы, в которых утверждалось, что он в 1925 г., будучи начальником оперативной части штаба 9-го стрелкового корпуса, был завербован в антисоветскую офицерскую организацию «РОВС» командиром этого корпуса Смолиным и по его заданию занимался вредительством и вербовочной работой. А еще Столярову вменили в качестве обвинения — что он, будучи с 1935 года преподавателем Военно-инженерной академии, по заданию Смолина создал в ней отряд РОВС (Российского общевоинского союза) и вовлек в него группу преподавателей (Внукова, Готовского, Антропова, Сегеда, Сысоева, Ковалевского) 48.

Справка. Дальнейшая судьба Н.П. Столярова такова. Военной коллегией он 25 сентября 1938 г. был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение в гот же день.

Определением Военной коллегии от 21 марта 1956 г. реабилитирован.

Как видим, показаний против Смолина достаточно много. Приведенные выше, а также другие, которых мы не смогли процитировать, говорят за то, что Смолина усердно старались «пришить» к Тухачевскому и лицам, проходившим по его делу. Что же касается даты привлечения Смолина в так называемый военно-фашистский заговор, то показания Тухачевского, Примакова и Фельдмана содержат ряд существенных противоречий. Например, Тухачевский показал, что Смолина он завербовал в Москве в 1931 г. Однако тот в Москве в названном году не жил, хотя, безусловно, не раз приезжал туда из Тифлиса по служебным делам. Примаков показал, что он завербовал Смолина в 1933—1934 гг., а Фельдман утверждал, что он Смолина вовлек в заговор в конце 1933 г. во время его назначения начальником Военно-инженерной академии. Итак, три вербовщика и три различные даты вербовки.

Следствие по делу Смолина длилось немногим более четырех месяцев. И все это время Иван Иванович упорно сопротивлялся, отказываясь подписывать подготовленные следователями Особого отдела ГУГБ протоколы его допросов. Допросов с пристрастием — в отделе Леплевского, а затем сменившего его Николаева такую работу делали не дилетанты-приготовишки, а подлинные умельцы своего ремесла. И все равно Смолин держался.

Судила его Военная коллегия 20 сентября 1937 г. В судебном заседании Иван Иванович заявил, что он виновным себя в предъявляемых ему обвинениях не признает. Председательствующий в ответ на это обратил его внимание на имеющиеся в деле показания

Тухачевского, Косича, Фельдмана, Примакова, Медведева, Яковлева, Потапова, Ефимова, Якира и Ткачева, обвиняющих его в причастности к военному заговору. В ответ Смолин заявил, что все эти лица его оклеветали. Призывы Смолина к торжеству справедливости остались гласом вопиющего в пустыне. Приговор неумолим — расстрел, приведенный в исполнение в тот же день.

Как и многие другие следственные материалы, дело И.И. Смолина было сфальсифицировано от начала до конца. В этом убеждаешься, ознакомившись с архивно-следственными делами тех лиц, чьи показания легли в основу обвинений Смолина. Начнем с участников процесса Тухачевского и прежде всего с него самого. Его показания в отношении П.П. Смолина, равно как и показания Примакова и Фельдмана, крайне неконкретны и противоречивы. Частично мы уже об этом упоминали. Такой же вывод сделали и военные прокуроры из Главной военной прокуратуры, проводившие дополнительную проверку этих материалов во второй половине 50-х годов.

Дмитрий Иосифович Косич, на предварительном следствии показав на Смолина, как на заговорщика, в судебном заседании 16 ноября 1937 г. виновным себя не признал и своих показаний, данных на предварительном следствии, не подтвердил. Относительно показаний Ф.Г. Шиганова, заявившего, что его вербовщиком в заговор был Смолин. В суде Федор Георгиевич эти и другие свои показания, данные на предварительном следствии, подтвердил. Что, однако, не спасло его от расстрела, последовавшего 4 сентября 1937 г.

У комбрига запаса М.Е. Медведева, бывшего (до 1934 г.) начальником Управления Противовоздушной обороны РККА, следствие вообще заняло рекордно короткий срок — один месяц и десять дней. Группа московских областных чекистов во главе с А.П. Радзивиловским сумела и за этот небольшой промежуток времени выбить из Медведева очень важные для руководства НКВД сведения о наличии в Красной Армии заговора во главе с маршалом Тухачевским. Однако в суде, состоявшемся через пять дней после процесса Тухачевского, Михаил Ефимович Медведев виновным себя не признал и показал, что в троцкистскую организацию он никогда не входил, а поданное им на имя наркома внутренних дел заявление об этом является ложным. Военная коллегия 16 июня 1937 г. приговорила его к расстрелу.

Заместитель Смолина на посту начальника Военно-инженерной академии дивинженер Потапов Георгий Хрисанфович на допросах тоже, как и Ф.Г. Шиганов, назвал Ивана Ивановича своим вербовщиком. Так же, как и Шиганов, он свои показания в суде подтвердил. И так же, как Шиганов, был приговорен к расстрелу (1 июля 1937 г.).

Упомянутый выше Н.А. Ефимов, на квартире которого собирались «оппозиционно настроенные командиры Красной Армии», в момент своего ареста 22 мая 1937 г. занимал должность начальника Артиллерийского управления РККА. На допросах, датированных 22 и 26 мая 1937 г., он показывал, что Смолин является участником контрреволюционной организации в армии и человеком, близким к маршалу Тухачевскому. В судебном заседании Ефимов эти показания подтвердил. 14 августа 1937 г. он был приговорен к расстрелу.

В архивно-следственном деле И.И. Смолина имеется выписка из показаний бывшего заместителя начальника Автобронетанкового управления РККА комдива Ольшанского Михаила Михайловича. Он был арестован в ходе первой волны «изъятий» комначсостава РККА в 1937 г. — 15 апреля. На предварительном следствии под влиянием физического воздействия признал свое участие в военном заговоре. В частности, он 7 июня 1937 г. показал, что вел со Смолиным разговоры антисоветского содержания и что тот высказывал террористические настроения. В судебном заседании Ольшанский эти и другие свои показания не подтвердил, заявив, что участником военно-фашистского заговора он не был и вредительством в автобронетанковых войсках Красной Армии никогда не занимался. 20 сентября 1937 г. Военной коллегией М.М. Ольшанский был приговорен к расстрелу.

Комбриг М.Л. Ткачев и бригадный комиссар М.П. Захаров, изобличавшие И.И. Смолина в участии в военном заговоре, как на предварительном следствии, так и в судебном заседании вину признали и показания свои подтвердили. И оба пошли под расстрел в сентябре 1937 г. — первый 26-го, а второй — 1-го числа.

IV

КОМДИВ АРТЕМЕНКО НИКОЛАЙ ФИЛИППОВИЧ

Артеменко Н.Ф. родился в 1889 г. в слободе Троицкая Валуйского уезда Воронежской губернии. Из служащих. Начальное образование получил самоучкой. До военной службы работал мелким служащим в магазине, конторе и банке. В 1910 г. держал экзамен (экстерном) на вольноопределяющего. В армии с 1914 г. Участник Первой мировой войны. Воевал на Турецком, Западном и Юго-Западном фронтах. Окончил учебную команду и 1-ю Тифлисскую школу прапорщиков. В боях был дважды ранен. На заключительном этапе войны попал в плен, где находился до весны 1919 г. Последний чин в старой армии — штабс-капитан.

В Красной Армии с апреля 1919 г. В 1919 г. — помощник Воронежского губвоенкома. В 1920—1921 гг. — Воронежский губернский военный комиссар, инспектор пехоты Запасной армии Республики.

После Гражданской войны находился на ответственных командных постах. До 1922 г. был помощником командующего войсками Приволжского военного округа. В 1923 г. окончил Высшие академические курсы при Военной академии РККА и был назначен инспектором военно-учебных заведений Приволжского военного округа. В 1924—1925 гг. — начальник и комиссар 2-й Московской пехотной школы. В конце 1925 г. был назначен начальником отдела по военному обучению в гражданских учебных заведениях Управления военно-учебных заведений РККА. С августа 1926 г. —начальник 3-го отдела Учебно-Строевого управления ГУРККА. Затем (до октября 1930 г.) был начальником и комиссаром Киевской объединенной военной школы имени С.С. Каменева.

С октября 1930 г. — командир и комиссар Московской Пролетарской стрелковой дивизии. В 1931—1932 гг.— командир 3-го стрелкового корпуса. Весной 1932 г. назначен командиром и комиссаром 1-й механизированной бригады имени Калиновского. В

1933 г. непродолжительное время был начальником отдела военноучебных заведений Управления механизации и моторизации РККА. Осенью 1933 г. зачислен слушателем Особого факультета Военной академии имени М.В. Фрунзе, по окончании которой в 1935 г. получил назначение на должность заместителя начальника Управления военно-учебных заведений РККА.

Награжден орденом Красного Знамени в 1920 г.

Арестовали Н.Ф. Артеменко 9 июня 1937 г. в г. Ульяновске согласно требования телеграммы начальника Особого отдела ГУТБ НКВД СССР Леплевского. Арестовали по обвинению в принадлежности к антисоветскому военному заговору. К тому времени в застенках НКВД на него были выбиты показания у нескольких ранее арестованных военачальников Красной Армии.

Например, в деле имеется выписка из протокола допроса арестованного начальника Артиллерийского управления РККА комкора Н.А. Ефимова, который (со слов Б.М. Фельдмана) назвал Артеменко в числе участников военного заговора. Протокол этот датирован 22 мая 1937 г., а сам допрос и соответственно признание Ефимова, надо полагать, произошли несколькими днями раньше.

В деле также имеется выписка из показаний другого арестанта— заместителя Гамарника по ПУРККА армейского комиссара 2-го ранга Г.А. Осепяна. Они датированы 9 июня 1937 г., т.е. спустя десять дней после ареста Осепяна и днем ареста самого Артеменко. В этих показаниях комдив Артеменко фигурирует в числе так называемых «скрытых троцкистов», которые; благодаря поддержке главного кадровика Красной Армии Фельдмана, быстро продвигались по службе.

Обвинение в троцкизме на первом этапе следствия выступало в качестве одного из главных элементов. Чтобы сделать этот пункт обвинения более весомым, следователи прибегли к услугам реальных троцкистов, осужденных в 1936—1937 гг. и отбывавших различные сроки заключения. Так появилось заявление заключенного А.М. Абрамова, направленное в Управление НКВД «Дальстроя», а затем переадресованное в Москву. Написано оно было, без всякого сомнения, по директиве из центра, под давлением и под диктовку местных чекистов. В нем Абрамов указывал, что он, будучи «совершенно не в силах восстановить» все подробности дней минувших, но все же помнит, что в 1925 г. у Артеменко «были какие-то антипартийные взгляды», что в 1926 г. тот был близок с В.К. Путной в тот период возглавлявшим Управление военно-учебных заведений РККА. — Н. Ч.) и что их близость «выходила далеко за рамки обычных служебных отношений»49.

В дополнение к названным обвинительным материалам к делу Н.Ф. Артеменко приобщена также выписка из протокола допроса бывшего члена Военного совета Северо-Кавказского военного округа армейского комиссара 2-го ранга Г.И. Векличева. Допрос этот, если верить строчкам протокола, состоялся 23 июня 1937 г. Заметим, что Векличев в 1931—1936 гг. занимал должность начальника политуправления Московского военного округа, в котором служил тогда Артеменко. Так вот на том допросе Векличев (со слов Гамарника и Якира) назвал Артеменко и его начальника по УВУЗ РККА И.Е. Славина в числе участников военного заговора. В частности, говоря о своих «преступных» связях с А.И. Корком, в 1929—1935 гг. командовавшим Московским военным округом, Векличев показал: «Помимо Корка я был лично связан по заговору с Амелиным, Гришиным, Савко, Славиным, Аронштамом и Артеменко»50. Такого же рода заявление сделал и арестованный комендант Благовещенского укрепрайона комбриг Б.В. Круглов. На допросе 24 мая 1937 г. он назвал Н.Ф. Артеменко троцкистом.

Все это по отдельности было и ранее, но вместе взятое прозвучало 28 июня 1937 г., когда Николаю Филипповичу предъявили обвинение (через девятнадцать дней после ареста). Допросы шли один за другим, но комдив Артеменко держался мужественно, отрицая наветы и клевету. Так, на допросе 14 октября 1937 г. он (в который уже раз!) вновь отверг свою причастность к военно-фашистскому заговору, утверждая, что ничего не знал о существовании такового. Отвечая на вопрос следователя о своей связи с Витовтом Казимировичем Путной, Артеменко заявил, что с последним он имел чисто служебные отклонения и только в период, когда был начальником Московской пехотной школы имени Ашенбреннера. Причем связь эта больше сводилась, по словам Артеменко, к письменным отчетам, различным сводкам, докладам и донесениям. Хотя, добавил Николай Филиппович, «я знл о троцкистских взглядах Путны в 1923 г.». И далее Артеменко совершает самоубийственный поступок — он признается, что и сам в 1923 г. голосовал за резолюцию Троцкого по вопросу внутрипартийной жизни. И, будто испугавшись сказанного, тут же добавил — после 1923 г. он всегда проводил генеральную линию партии.

Следователь зачитал Артеменко выдержки из показаний Г.И. Векличева, который хорошо знал по службе Николая Филипповича в период командования им 3-м стрелковым корпусом и механизированной бригадой имени Калиновского. На все это Артеменко дал стандартный ответ — с Векличевым у него были только служебные отношения и не более. А на путь троцкизма (разумеется, в 1923г.) его вовлек небезызвестный О.В. Мрачковский, который в 1923— 1924 гг. командовал Приволжским военным округом, а Артеменко был у него инспектором военно-учебных заведений.

Справка. Мрачковский Сергей Витальевич родился в 1888 г. Член партии большевиков с 1905 г. Активный участник Гражданской войны. В составе 51-й стрелковой дивизии командовал бригадой. Награжден двумя орденами Красного Знамени. После Гражданской войны командовал Приуральским, Западно-Сибирским и Приволжским военными округами. Являлся одним из последовательных сторонников Л.Д. Троцкого. После увольнения из армии работал председателем правления Госшвеймашина ВСНХ СССР. В сентябре 1927 г. за фракционную деятельность исключен из партии. В 1928 г. покаялся в своих «грехах» и был восстановлен в партии. До октября 1933 г. работал начальником строительства Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. В 1933 г. вновь исключен из ВКП(б) в связи с делом «Союза марксистов-ленинцев» и осужден на пять лет лишения свободы. Проходил также по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», в

1936 г. Обвинялся в причастности к убийству С.М. Кирова, в создании террористических групп для ликвидации руководителей партии. По приговору суда расстрелян 25 августа 1936 г.

Особо сложную паутину следователи плели вокруг отношений Артеменко с его последним «шефом» — начальником УВУЗа И.Е. Славиным. О последнем Николай Филиппович сообщил следующий факт: в мае 1937 г. секретарь первичной партийной организации УВУЗа (фамилии секретаря Артеменко не назвал, но мы можем ее обнародовать — полковник И.Ф. Нестеров) на отчетно-выборном партсобрании заявил, что Славин в 1921 г. голосовал за троцкистскую резолюцию. А еще Артеменко признался, что он в своем письме, адресованном Л.М. Кагановичу, совсем недавно рекомендовал Славина в качестве одного из теоретиков партийной литературы. А произошло это случайно, по недоразумению, но никак не в силу преступной связи с ним.

Допросы следовали чередой. Один из них состоялся 15 ноября

1937 г. Следователь Петерс настойчиво требовал от Артеменко «прекратить беззастенчивую ложь» и признаться, что в заговор его завербовал И.Б. Славин. Однако подследственный по-прежнему утверждает, что Славин его никогда не вербовал и о заговоре он, Артеменко, вообще ничего не знал.

Грубых нарушений процессуальных норм в деле Артеменко много. Например, указанный выше допрос состоялся уже после вынесения Петерсом постановления о прекращении следствия. В этом документе черным по белому написано, что виновность Артеменко полностью доказана. Несмотря на протесты Николая Филипповича относительно формулировки о полной доказанности вины, его все же заставили поставить там свою подпись, мотивируя тем, что это означает ознакомление с документом.

9 декабря 1937 г. Военная коллегия в составе председательствующего корвоенюриста И.О. Матулевича и членов — А.Д. Горячева и С.Н. Ждана приговорила невиновного человека к исключительной мере наказания — расстрелу. На суде Николай Филиппович Артеменко виновным себя не признал. И хотя в ходе предварительного следствия он фактически выдержал все испытания, пройдя все круги ада тюрем и допросов, однако, стараясь реабилитировать себя за какие-то колебания и желая снять пятно подозрения с лиц, вольно или невольно упомянутых им на следствии, на суде Артеменко заявил, что свои показания на предварительном следствии он отрицает, так как они были даны ложно.

V

КОМДИВ МУРЗИН ДМИТРИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

Согласно приговору Военной коллегии от 28 августа1938 г., комдив Д. К. Мурзин был признан виновным в том, что он с 1923 г. являлся активным троцкистом, а в 1925 г., находясь в Корее (там он был вице-консулом. — Н. Ч.), установил связь с японской полицией. В обвинительном заключении и приговоре суда также говорится, что Мурзин в 1928 г. был завербован и стал работать в пользу английской и германской разведок. И это еще не все обвинения в его адрес — там отмечается, что в 1936 г. Мурзин, являясь участником военно-фашистского заговора, сфотографировал в кабинете начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова мобилизационные и другие секретные документы, которые затем передал иностранным разведкам.

В числе остальных тяжких обвинений значатся такие:

1)    по заданию участников военного заговора Я.К. Берзина и С.П. Урицкого в 1936 г. выехал на работу в Соединенные Штаты Америки по линии Разведуправления РККА. Мурзин установил там связи с лидерами американских троцкистов, договорившись с ними о поддержке военно-фашистского заговора в СССР;

2)    Мурзин знал о террористической деятельности антисоветской организации, направленной против руководителей ВКП) б) и Советского правительства52.

Что и говорить, набор обвинений у Мурзина весьма и весьма солидный. Даже по сравнению с другими разведчиками, работавшими по заданию Разведуправления РККА в различных регионах земного шара. А посему, видимо, пора познакомить читателя с биографией этого человека.

Дмитрий Константинович Мурзин родился в октябре 1889 г. в г. Смоленске в семье бухгалтера акционерного общества пивоваренных заводов. Окончил гимназию и юридический факультет Московского университета в 1914 г., после чего несколько месяцев работал в Московской судебной палате. В конце того же года был призван в армию и направлен на учебу в Николаевское кавалерийское училище. После окончания в октябре 1915 г. его ускоренного курса служил на офицерских должностях во 2-м лейб-гвардии Павлоградском гусарском полку. Участник Первой мировой войны. После Февральской революции 1917 г. избирался членом и председателем эскадронного, полкового и дивизионного комитетов, а также председателем полкового суда. После Октябрьской революции 1917 г. — выборный командир эскадрона. Последний чин в старой армии — штабс-капитан.

После расформирования полка в начале 1918 г. работал в исполкоме Брянского Совета председателем комиссии по раскладке контрибуции.

В Красной Армии добровольно с мая 1918 г. Участник Гражданской войны, в ходе которой занимал должности: в 1918 г. — заведующий Брянским отделением конского запаса, начальник подрайона 11-го района пограничной охраны; в 1919 г. — начальник оперативного отделения штаба 1-й Украинской Советской дивизии (февраль—май), врио начальника штаба той же дивизии (май— июнь), командир отдельной кавалерийской бригады (июнь—июль), начальник 9-й кавалерийской дивизии (июль—декабрь). С января

1920 г. в 1-й Конной армии в качестве инспектора кавалерии, начальника формирования и ремонтирования, командира сводного полка. Участвовал в боях против войск Петлюры, Деникина, Врангеля, белополяков и Махно. В августе 1919 г. был ранен и контужен в боях за г. Киев.

После Гражданской войны на ответственных должностях в кавалерии и Разведуправлении РККА. С 1921 г. по апрель 1922 г. командовал 14-й кавалерийской дивизией*. В апреле—сентябре

1922 г. — командир 2-й Ставропольской кавалерийской дивизии. Осенью 1922 г. был направлен на Высшие академические курсы при Военной академии РККА. В 1923 г. окончил эти курсы и был зачислен слушателем восточного факультета той же академии. После окончания академии в 1925 г. был выведен в резерв РККА и направлен по линии Наркомата по иностранным делам вице-консулом в Корею. С августа 1928 г. по сентябрь 1934 г. состоял в распоряжении Разведуправления РККА, работая резидентом в различных странах. В сентябре 1934 г. назначен заместителем начальника 3-го отдела Разведуправления РККА.

Членом ВКП(б) состоял с 1919 г. В ноябре 1921 г. Юго-Восточной краевой контрольной комиссией с формулировкой «За коммунистическую невыдержанность» (тогда он командовал 14-й кавдивизией) Мурзин был переведен в кандидаты партии сроком на один год. Однако «один год» затянулся на несколько лет, и только в 1928 г. Д.К. Мурзин стал снова членом партии. В декабре 1934 г. он без замечаний прошел очередную партийную чистку. Выступавшие в прениях начальник Разведуправления РККА Я.К. Берзин, его помощники А.М. Никонов и В.В. Давыдов характеризовали Мурзина исключительно с положительной стороны.

Дмитрий Константинович был награжден орденом Красного Знамени, несколькими золотыми часами (от правительства Украины, ВЦИК и командования 1-й Конной армии).

Арестовали Д.К. Мурзина 21 декабря (по другим данным — 23 декабря) 1937 г. В качестве доказательства его вины к делу были приобщены показания уже арестованных двух начальников Разведуправления РККА: Яна Карловича Берзина и Семена Петровича Урицкого, а также сослуживцев Дмитрия Константиновича — М.Я. Вайнберга и Ф.С. Розенблита. Следствие по делу длилось восемь месяцев— до августа 1938 г. От допроса к допросу позиция Мурзина не менялась — он виновным себя не признавал. И даже три очные ставки — с Я.К. Берзиным, А.М. Тылтынем и А.А. Икалом — не смогли поколебать его твердости и решимости до конца

стоять на своем. На ставках все три упомянутых лица называли Мурзина активным участником антисоветской организации, однако тот такие показания категорически отрицал, утверждая, что членом антисоветской организации никогда не состоял и контрреволюционной деятельностью не занимался.

О Берзине и Урицком, последовательно сменявших друг друга на посту начальника Разведуправления РККА, достаточно подробно рассказано в главе «Старик» и его команда». Добавим только несколько сведений о их подчиненных, проходивших по делу Д.К. Мурзина.

Комбриг Тылтынь Ян-Альфред Матисович, резидент Разведуправления в Соединенных Штатах Америки (с 1936 г.). По национальности латыш. Родился в 1897 г. После окончания в 1916 г. реального училища в г. Митава был призван в армию и направлен в Алексеевское военное училище. В декабре 1916 г. произведен в офицеры. Последний чин и должность в старой армии — подпоручик, командир роты 3-го Курземского латышского стрелкового полка. В партию большевиков вступил в 1917 г.

В Красной Армии с начала ее формирования. Участник Гражданской войны, в ходе которой занимал должности заместителя начальника штаба партизанских отрядов, командира 85-го стрелкового полка и 22-й бригады 8-й стрелковой дивизии. В 1920—

1922 гг. — слушатель Военной академии РККА. Летом 1922 г. направлен на разведывательную работу во Францию. Там же в 1926 г. окончил политехнический институт по специальности авиастроение. В 1927—1930 гг. —-резидент Разведуправления РККА в Северо-Американских Соединенных Штатах. С 1930 г. служил в автобронетанковых войсках РККА — сначала помощником командира механизированной бригады имени Калиновского по технической части, а с 1932 г. — командиром 5-й механизированной бригады. Затем работал в должности начальника автобронетанковых войск Белорусского военного округа. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени.

Арестовали А.М. Тылтыня 27 ноября 1937 г. Обвинялся он в шпионаже в пользу нескольких иностранных разведок. На заседании Военной коллегии 15 декабря 1940 г. Тылтынь от своих показаний, данных им на предварительном следствии (в том числе и в отношении Мурзина), отказался. Был приговорен к 15 годам лишения свободы в ИТЛ. Умер в лагере в 1942 г.

Розенблит (Розенблитт) Филипп Самойлович, сотрудник Разведуправления РККА с 1925 г. Родился в 1888 г. в г. Могилев-Подольске. Эмигрировав в Соединенные Штаты Америки, работал в Нью-Йорке стоматологом. Его врачебный кабинет являлся одной из явок советской резидентуры. В 1935 г. вместе с женой вернулся в

СССР. В 1937 г. по заданию Разведупра посещал США. В январе

1938 г. уволен из РККА в связи с арестом. Обвинялся в троцкизме и шпионаже в пользу американской разведки. Особым Совещанием при НКВД СССР 17 сентября 1939 г. приговорен к восьми годам ИГЛ. Наказание отбыл полностью. Повторно был арестован в 1949 г. и Особым Совещанием при МВД СССР 2 апреля 1949 г. сослан на поселение.

Бригадный комиссар Вайнберг Михаил Яковлевич. Родился в 1899 г. в г. Кременце Волынской губернии. Окончил гимназию. Член ВКП(б)с 1918 г. В Красной Армии с 1918 г. (по партийной мобилизации). Участник Гражданской войны, воевал в качестве политработника подразделений и частей. В 1928 г. окончил восточный факультет Военной академии имени М.В. Фрунзе и был направлен в распоряжение 4-го Управления Штаба РККА. Владел английским, французским, немецким и китайским языками. В 1932—1937 гг. работал в торговом представительстве СССР в Лондоне, выполняя разведывательные задачи. В 1937—1938 гг.— временно исполнял должность начальника 3-го отдела Разведуправления РККА. Награжден орденом Красного Знамени.

Арестовали М.Я. Вайнберга 11 июня 1938 г. Обвинялся он в шпионаже в пользу иностранных разведок. Военной коллегией 1 сентября 1938 г. был приговорен к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение..Дополнительная проверка, проведенная ГВП в 1956 г., показала, что показания М.Я. Вайнберга не могли служить серьезным доказательством по делу Д. К. Мурзина в силу их неконкретности. Вайнберг в них утверждал, что Мурзин проводил вредительскую работу, однако в чем это конкретно выражалось и где происходило, —таких сведений в его показаниях нет53.

Комдив Д.К. Мурзин как на предварительном следствии, так и в суде виновным себя не признал. Однако несмотря на это, Военная коллегия Верховного суда СССР 28 августа 1938 г. приговорила его к расстрелу, что и было исполнено в тот же день. Реабилитирован Дмитрий Константинович посмертно 21 июля 1956 г.

VI

КОМДИВ ТОНЕНОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

Родился в 1896 г. в г. Петербурге в семье рабочего. «Окончив начальную школу, стал работать на подручных должностях. В 1915 г. призван в армию и зачислен в кавалерию. В том же году окончил учебную команду и стал унтер-офицером. Участник Первой мировой войны. Участвовал во многих боях, был ранен. Последний чин в старой армии — старший унтер-офицер.

В Красной Армии с сентября 1918 г. Участник гражданской войны, в ходе которой занимал командные должности. В 1919—1920 гг. воевал в составе Южного фронта. В боях был дважды ранен и один раз контужен.

После Гражданской войны занимал ряд крупных командных должностей в кавалерии РККА. Несколько лет командовал 7-м кавалерийским полком. В 1924 г. окончил Высшую кавалерийскую школу и был назначен командиром 27-го кавалерийского полка. С декабря 1928 г. —командир 26-го кавполка. В 1930 г. окончил Курсы усовершенствования высшего начсостава при Военной академии имени М.В. Фрунзе. С марта того же года — командир 23-го кавалерийского полка, а с марта 1930 г. — командир 3-й бригады 5-й Ставропольской кавалерийской дивизии. С ноября 1931 г. — командир 1-й Особой кавалерийской бригады. С декабря 1934 г.— командир и комиссар 8-й Дальневосточной кавбригады, вскоре развернутой в 8-ю кавалерийскую дивизию. С ноября 1936 г. — командир и комиссар Особой Краснознаменной кавалерийской дивизии имени И.В. Сталина. С июня 1937 г. находился в распоряжении Управления по комначсоставу РККА. Награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

Арестован 8 июня 1937 г. оперативными работниками Управления госбезопасности УНКВД Московской области. Уже по первым допросам Н.И. Точенова видно, что следствие хотело вывести его на «больших людей». Так, на допросе 15 июня (через неделю после ареста) следователь «попросил» его перечислить знакомых ему командиров, арестованных в последнее время органами НКВД. Точенов, отвечая на этот вопрос, среди прочих командиров назвал и комкора Б.С. Горбачева. При этом он указал, что с Горбачевым он знаком с 1928 г. и знакомство это произошло на сборах командного состава Северо-Кавказского военного округа. А после 1931 г. встречался с ним уже в Московском военном округе, где Горбачев был заместителем командующего, а он (Точенов) командовал Особой кавалерийской дивизией, а до этого — Особой кавалерийской бригадой. Однако все эти немногочисленные встречи проходили только в служебной обстановке.

На комкора Горбачева следователи — сотрудники Московского областного управления НКВД Столяров и Бадулинский — вывели Точенова отнюдь не случайно. Дело в том, что, как оказалось, арестованный в мае 1937 г. Горбачев стал давать «признательные» показания и среди лиц, которых он якобы завербовал в заговор, назвал имя Точенова. На последующих допросах Николай Иванович Точенов категорически отрицал факт такой вербовки и своей причастности к военному заговору. Например, на допросе 19 ноября 1937 г. на требование следователя прекратить запирательство и начать давать показания о своей вредительской деятельности, в которой его уличает арестованный Горбачев, Точенов ответил: «Горбачев говорит неправду, так как он меня в контрреволюционную организацию не вербовал и я никогда ни в каких контрреволюционных организациях не состоял».

На этом же допросе, видя, что показания Горбачева «не срабатывают», Точенову предъявили показания других арестованных, назвавших его участником военно-фашистского заговора: начальника 2-го отдела штаба Московского военного округа полковника С.А. Лебедева от 25 апреля 1937 г. председателя 1-й Московской ремонтной комиссии полковника В.П. Колянковского от 11 мая

1937 г., а также показания Э.О. Вольфенгагена, помощника начальника одного из отделений штаба Московского военного округа, — от 25 марта 1937 г. Этот Вольфенгаген был арестован в числе первой волны — в начале марта 1937 г., а Лебедев — в конце апреля того же года. Показания названных лиц Точенов решительно отверг.

Надо заметить, что с одним из упомянутых выше командиров, а именно с В.П. Колянковским, следователи еще 19 июня (через десять дней после ареста) устроили Точенову очную ставку. На ней Колянковский утверждал, что Точенов завербовал его в заговор, а тот категорически отрицал такой факт, говоря, что в никаком заговоре он никогда не состоял и поэтому никого туда не мог вербовать. В ходе дальнейшего следствия ничего не изменилось — Николай Иванович виновным себя в антисоветской деятельности так и не признал.

25 ноября 1937 г. следствие по делу Точенова было закончено и с обвинительным заключением, утвержденном начальником УНКВД Московской области С.Ф. Реденсом и заместителем Прокурора СССР Г. Рогинским, направлено в Военную коллегию Верховного суда СССР. 15 декабря 1937 г. Военная коллегия под председательством И.Т. Голякова по ст.ст. 58—1 «б», 58—8 и 58—11 УК РСФСР осудила Н.И. Точенова к расстрелу. На суде он также виновным себя не признал. По поводу оглашения в суде показаний Э.О. Вольфенгагена, Б.С. Горбачева и В.П. Колянковского он заявил, что все эти лица его оговаривают и он не знает, почему они так делают. Участником же контрреволюционной организации он никогда не был и никакой антисоветской деятельностью не занимался.

Реабилитирован Н.И. Точенов посмертно 2 июня 1956 г.

КОМДИВ СВЕЧИН АЛЕКСАНДР АНДРЕЕВИЧ

В главе «Военные ученые» бывшему генерал-майору царской армии Александру Андреевичу Свечину было уделено достаточно большое внимание как его жизненному пути, так творческой биографии. В данной главе добавим только те материалы, которые касаются хода следствия в 1938 г. и поведению Свечина на нем. Главный вывод обозначим сразу — на предварительном следствии и в судебном заседании Свечин виновным себя не признал, заявив, что антисоветской деятельностью он не занимался.

Как уже отмечалось, со следователями Особого отдела ВЧК и ОГПУ, методикой их работы Свечин был хорошо знаком по своим предыдущим арестам. Наученный горьким опытом (очень горьким!), Александр Андреевич сразу же после ареста в ночь под Новый,

1938 год сделал для себя очень важный вывод — лучше умереть под пытками, чем оклеветать себя и других, ибо одна клевета неизбежно рождает другую — и так далее без конца и края будет тянуться этот кровавый клубок.

Его шантажировали показаниями лиц, арестованных по другим делам, которых он хорошо знал по предыдущей службе в армии и работе в Военной академии имени М.В. Фрунзе. В том числе показаниями комдива С.Г. Лукирского, комбригов А.И. Верховского, Б.К. Верховского, В.П. Глаголева, С.Г. Михайлова, Н.С. Рудинского, Е.С. Шейдемана, полковников И.Н. Корнеева, Е.Е. Шишковского, полкового комиссара К.А. Залевского, других командиров и политработников РККА. Как правило, все они (показания) содержали обвинения типа «знаю со слов...», «слышал от...». Например, Ф.И. Балабин показал, что Свечин в 1932 г. установил «преступную» связь с М.Н. Тухачевским, тогда как по показаниям последнего Свечин не проходит. Василий Павлович Глаголев, показаниями которого «козырял» следователь 5-го отдела ГУТБ НКВД СССР

С.Г. Лось, в действительности назвал Свечина не более как «контрреволюционно настроенным человеком»54.

Огметать обвинения следователя —задача не из легких. Но Александр Андреевич выстоял. Не победил, — но выстоял. А в приговоре все осталось без изменений — он признан виновным в том, что с 1919 г. являлся одним из руководителей антисоветской офицерской монархической организации, что в 1926 г. вошел в состав Московского центра указанной организации и занимался антисоветской деятельностью, что являлся участником антисоветского военного заговора, создавал боевые группы, предназначенные для совершения террористических актов над руководителями ВКП(б) и Советской власти55.

Военная коллегия 29 июля 1938 г. приговорила его к расстрелу.

VIII

ДИВИЗИОННЫЙ КОМИССАР БАХИРЕВ АЛЕКСАНДР НИКИФОРОВИЧ

Родился в 1892 г. в деревне Якунине Мологского уезда Ярославской губернии. Получив начальное образование, работал в г. Петербурге на разных заводах в качестве котельщика и токаря. После Октябрьской революции 1917 г. избирается старостой мастерской, где он работал, а также членом фабзавкома и председателем рабочего контроля. В составе красногвардейского отряда Нарвского района участвовал в штурме Зимнего дворца. В 1918 г. дважды избирался в состав Петроградского Совета.

В Красной Армии по партийной мобилизации с 1919 г. Участник Гражданской войны на Петроградском и Западном фронтах. В годы войны занимал должности: инструктор-организатор политотдела 6-й стрелковой дивизии, помощник комиссара 16-й стрелковой бригады той же дивизии. В 1921 г. назначен комиссаром 18-й стрелковой бригады той же дивизии. Будучи делегатом 10-го съезда РКП(б), участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа в должности командира взвода 3-го сводного полка курсантов.

В 1922—1923 гг. — комиссар и начальник политотдела 48-й Тверской стрелковой дивизии. С июля 1923 г. — Рязанский губвоенком. С мая 1925 г.— начальник управления территориального округа Рязанской губернии. В 1929 г. окончил курсы «Выстрел». В 1929—1930 гг. — комиссар 35-й стрелковой дивизии. Участник боевых действий на КВЖД в 1929 г., за что награжден орденом Красного Знамени. С декабря 1930 г. — помощник начальника Объединенной военной школы имени ВЦИК по политической части. В ноябре 1936 г. назначен помощником командира 3-го стрелкового корпуса по политической части. В июле 1937 г. зачислен в распоряжение Управления по комначсоставу РККА. Награжден тремя орденами Красного Знамени. Был делегатом 9, 10 и 16-го съездов партии.

Арестовали его в ночь с 5 на 6 июля 1937 г. сотрудники 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР. При обыске никаких материалов, компрометирующих его, обнаружено не было. На допросе 13 июля 1937 г. в ответ на обвинения его в причастности к военно-фашистскому заговору Бахирев показал, что он участником заговора не является и в таковой его никто не вовлекал. В ходе дальнейших допросов, в том числе и с пристрастием, Александр Никифорович виновным себя в инкриминируемых ему преступлениях не признал и в категорической форме утверждал, что никогда и никем в военно-фашистский заговор не вовлекался, а посему виновным по ст.ст.. 58—1 «б», 58—8 и 58—11 УК РСФСР не признает.

На допросе 31 октября 1937 г. на заявление следователя, что он (Бахирев) лжет, так как в военно-фашистском заговоре он состоял и вовлек его туда бывший комендант Кремля Р.А. Петерсон, Бахирев ответил:

«Петерсон никогда мне о существовании военно-фашистского заговора не говорил и в таковой меня не вербовал». Следователь продолжал настаивать на том, что Бахирев лжет. При этом он стал зачитывать выдержки из показаний арестованного дивинтенданта Р.А. Петерсона с указанием времени, места и обстоятельств вербовки Бахирева в заговор.

Александр Никифорович продолжал упорно защищаться: «Такого разговора с Петерсоном, как он показывает, у меня не было и показания его о том, что он меня вовлек в военно-фашистский заговор, ложные». Тогда следователь, чтобы сломить упорство арестованного, решил атаковать его с другой стороны. Теперь уже Бахирев был представлен как вербовщик — следователь зачитал ему выдержки из показаний его заместителя по Военной школе имени ВЦИК А.Г. Мунгалова12, которого он якобы завербовал в заговорщическую организацию.

На этот аргумент следствия Бахирев ответил так: «Мунгалову я действительно рассказал о том, что состоялось решение Политбюро ЦК ВКП(б) о выводе из Кремля школы ВЦИК. Информировал я его об этом как своего заместителя, предупредив его, чтобы об этом он никому не говорил. Но о том, что я разделял его контрреволюционные взгляды и клеветал на руководство РККА, вовлек его в существовавший военно-фашистский заговор, Мунгалов показывает ложно». Тогда же Бахирев показал: «Да, у меня с Мунгаловым и Петерсоном личных счетов не было, и почему они так клевещут на меня, мне непонятно». Допрашивал А.Н. Бахирева начальник особого отдела 1-й мотодивизии лейтенант госбезопасности А.Ф. Лукин.

Следствие продолжалось до декабря 1937 г., т.е. пять месяцев. В обвинительном заключении, составленном тем же лейтенантом Лукиным, утвержденном начальником 5-го отдела ГУГБ Н.Г. Николаевым и заместителем Прокурора СССР Г. Рогинским, указывалось, что Бахирев с 1932 г. являлся участником антисоветского военно-фашистского заговора, куда был вовлечен бывшим комендантом Кремля Р. А. Петерсоном, и что он принимал активное участие в разработке плана захвата Кремля, ареста и убийства руководителей партии и правительства. В качестве доказательств виновности Бахирева к делу были приобщены выписки из показаний

Р.А. Петерсона от 20 мая 1937 года, бывшего начальника Военной школы имени ВЦИК комбрига Н.Г. Егорова от 13 мая 1937 г., комкора Б.С. Горбачева от 31 мая 1937 г. и копия протокола допроса А.Г. Мунгалова от 17 июля 1937 г. При этом особое внимание придавалось показаниям Мунгалова, который якобы со слов Бахирева назвал Б.С. Горбачева13, Я.Б. Гамарника, А.С. Енукидзе руководителями антисоветского заговора. Он же показал, что в заговор его завербовал Бахирев в 1933 году.

В судебном заседании Военной коллегии (председательствующий А.Д. Горячев, члены— С.В. Преображенцев и Я.Я. Рутман)

2 декабря 1937 г. Бахирев так же, как и на предварительном следствии, виновным себя не признал и заявил, что показания Петерсона он знает, но считает их ложными. Тогда председательствующий огласил наказания А.Г. Мунгалова о том, что Бахирев принимал участие в разработке плана захвата Кремля и физического уничтожения членов Советского правительства и руководителей ВКП(б). На эту серию обвинений Бахирев ответил, что данные показания являются ложными от начала до конца, а почему Мунгалов так очерняет его, — он не знает и объяснить этого не может.

Судей такие объяснения Бахирева нисколько не удовлетворили. Ему предъявили показания уже пять месяцев как расстрелянного (о чем Бахирев, конечно же, не знал) бывшего его начальника по Школе имени ВТТИК комбрига Н.Г. Егорова от 13 мая 1937 г. В них говорилось, что Петерсон, будучи комендантом Кремля, рассказал Егорову о том, что в организации «правым» состоят командующий войсками Московского военного округа А.И. Корк, упомянутый А.Н. Бахирев, а также М,А. Имянинников, предшественник Бахирева на посту помощника начальника Школы имени ВЦИК по политической части. Правда, в своих показаниях Н.Г. Егоров сделал оговорку, что лично он (Егоров) Бахиреву не говорил прямо о своем участии в организации «правых», но неоднократно в беседах с ним высказывал взгляды критической направленности, с которыми Бахирев соглашался. По поводу этих показаний Егорова Бахирев в суде сказал, что тот с ним контрреволюционных разговоров никогда не вел и его в заговор не вербовал. Последнее слово Бахирева было выдержано в том же русле — «не состоял», «не участвовал», «никто меня и я никого не вербовал».

Как с горечью говорили некоторые подследственные — «сознавайся или не сознавайся, а приговор будет один». Так оно и получилось в случае с Александром Никифоровичем Бахиревым. Судьи, не вникая глубоко в существо дела, отметая все доводы в защиту

подсудимого, проштамповали приговор — расстрел, конфискация имущества, лишение воинского звания. В тот же день Бахирев был расстрелян. Посмертно он был реабилитирован в апреле 1956 г.

Судьба лиц, упомянутых в деле по обвинению А.Н. Бахирева, не сильно отличается от его собственной. Комкор Б.С. Горбачев, на день ареста командующий войсками Уральского военного округа, был расстрелян 3 июля 1937 г. Дивизионный комиссар М.А. Имянинников (заместитель коменданта Московского Кремля по политической части) и комбриг Н.Г. Егоров соответственно вместе с Горбачевым в один день.

IX

КОМБРИГ ЧЕРНИЙ ИВАН ИОСИФОВИЧ

К началу Великой Отечественной войны из старых кадров высшего комначсостава РККА на свободе оставалось совсем немного. Счет таким лицам шел даже не на сотни, а на десятки единиц. К числу подобных «мостодонтов» принадлежал и бывший военно-воздушный атташе при посольстве СССР в Англии комбриг Черний Иван Иосифович. В указанной должности он пребывал с сентября 1936 г. и до апреля 1940 г. После возвращения на родину И.И. Черний некоторое время занимал должность заместителя командующего ВВС Прибалтийского Особого военного округа, а накануне ареста был начальником Курсов усовершенствования командного состава ВВС при Военно-воздушной академии командного и штурманского состава.

Но пришел черед и Ивана Иосифовича. Его арестовали за две недели до начала войны — 7 июня 1941 г. Причина — подозрение в шпионской деятельности и участии в антисоветском военном заговоре. Вообще-то говоря, его вполне могли арестовать еще три-четыре года назад. Дело в том, что основанием к аресту комбрига Черния послужили показания арестованных в 1937 г. и осужденных по другим делам: бригадного комиссара Г.-А.Г. Гамп-Томского от

1 августа 1937 г., комкора В.В. Хрипина от 25 февраля 1938 г., Бочарникова от 5 апреля 1938 г., бывшего торгового представителя СССР в Англии Богомолова, данные им в первой половине 1939 г. Все это, вместе взятое, выглядело весьма внушительно. Однако в те годы беда прошла мимо. И, как думал сам Иван Иосифович, его друзья и близкие, она прошла навсегда. Но, как оказалось, даром предвидения он и его друзья не обладали.

Предъявленные Ивану Чернию обвинения не выдерживали серьезной проверки. И это стало ясно уже через несколько месяцев после его ареста. В деле И.И. Черния имеется очень важный документ — записка надзирающего прокурора Кульчицкого, адресованная помощнику начальника следственной части Управления особым отделом подполковнику Зарубину, датированная 22 сентября

1941 г.

«Тов. Зарубин.

Если следствие не располагает на Черний дополнительными материалами, дело в отношении него подлежит прекращению! Материалы очень противоречивы и малоправдоподобны»56.

Однако это четко выраженное требование прокурора выполнено не было, допросы продолжались, в деле появлялись новые протоколы. С началом Великой Отечественной войны И.И. Черний был этапирован в тюрьму № 1 г. Саратова, а оттуда — в г. Энгельс той же области. В октябре 1941 г. он был возвращен в Москву, во внутреннюю тюрьму НКВД СССР. Следствие по его делу было закончено 21 ноября 1941 г. На всех допросах Иван Иосифович категорически отвергал обвинения в свой адрес, называя их ложными, клеветническими. Что ему инкриминировалось и какие выдвигались обвинения — об этом можно узнать из обвинительного заключения по делу.

«Утверждаю»

Зам. нач. Управления 0.0 НКВД СССР ст. майор гос. безопасности (Осетров)

«» ноября 1941 года Обвинительное заключение по следственному делу № 142 на Черний Ивана Иосифовича, обвиненного по ст.ст. 58—1 «б» и 58—11 УК РСФСР.

Черний И.И. был арестован 3 Управлением НКО СССР 7 июня 1941 года по подозрению в шпионской деятельности и участии в антисоветском военном заговоре.

Произведенным по делу следствием установлено, что Черний является участником антисоветского заговора, что подтверждается показаниями Гамп-Томского — бывшего начальника политотдела 18 авиабригады и Хрипина — бывшего командующего 1 авиационной армией.

Гамп-Томский 1 августа 1937 г. показал:

«Из бесед с Амелиным и Орловым, после моей вербовки в контрреволюционную троцкистскую организацию, мне стало известно, что участниками контрреволюционного военно-троцкистского заговора являются... 6. Бывший командир 18 авиабригады, ныне авиационный атташе в Англии — Черний Иван Иосифович»57.

Об участии Черния в антисоветской заговорщической организации дал показания бывший торгпред СССР в Англии Богомолов

и указал, что об этом он знал со слов бывшего наркома водного транспорта Ежова, а затем, по приезде в Англию в 1937 году установил с ним личную связь.

Допрошенный Ежов не подтвердил показаний Богомолова и заявил, что он Черния не знает вовсе.

Богомолов в дальнейшем от своих показаний в отношении Черния отказался, но привел факты, компрометирующие его и указывающие на связь с немцами.

В первой половине 1938 года Черний устроил банкет специально для военных работников немецкого посольства в Лондоне, на котором представителей других стран не было.

В том же году Черний имел встречу и продолжительный разговор наедине с германским военным атташе в Лондоне.

Хрипин в своих показаниях называет Черний как участника заговора, много лет работавшего под личным руководством заговорщиков Якира — б. командующего войсками КВО и Ингауниса — б. заместителя командующего войсками Украинского военного округа по авиации58.

Черний подтвердил, что он действительно около пяти лет командовал 18 авиабригадой, входившей в Украинский военный округ (впоследствии в КВО), но не признает личных и преступных связей с Якиром и Ингаунисом.

Хрипин также показал, что Черний ему известен как агент английской разведки, со слов бывшего воздушного атташе Англии в СССР:

«Английский авиационный атташе полк(овник) Коллвер говорил мне о Черний, как об очень полезном для связи с советской авиацией человеке, что характеризовало Черний как шпиона».

Допрошенный Черний признал личное знакомство с Коллвером, авиационным атташе Англии в СССР, однако шпионский характер связи отрицает59.

Находясь в Англии в должности военно-воздушного атташе СССР, Черний встречался там с рядом лиц, занимавшихся разведывательной деятельностью против СССР, причем эти встречи не были определены его служебными задачами.

Так, он имел встречи с бывшим министром внутренних дел Англии — Самуелем Хор, его братом Оливером Хор, заместителем министра иностранных дел Англии Батлером и известным разведчиком Гольцманом, называвшим себя представителем голландской пароходной фирмы. О своих встречах с последним он скрывал и не сообщал в Развед. Управление Красной Армии60.

Как известно — Самуэль Хор руководил британской разведкой на советской территории в период гражданской войны.

Черний показал, что Оливер Хор по поручению своего брата — Самуеля Хор вел с ним переговоры по вопросу сближения СССР и Англии и о заключении торгового договора. Оливер Хор предупреждал Черний, чтобы он этого разговора не разглашал:

«Он (Оливер Хор) мне сказал, что Самуель Хор просил передать, чтобы этого дела не разглашать, так как они нащупывают почву для переговоров и хотят побеседовать со мной».

Из этих показаний видно, что английская разведка вела обработку Черний для вербовки его против СССР под видом помощи Англии и установлении между ней и СССР торговых отношений.

Подозрение в том, что Черний шел на вербовку, основывается на следующих фактах:

Об этом разговоре с Оливером Хор Черний не сообщил полпреду СССР в Англии Майскому и не выяснил причин, почему именно правительственные круги Англии обращаются к нему с этими вопросами, не входящими в его компетенцию, минуя полпреда и тогпреда. Вести эти переговоры Черний уполномочен не был61.

После этого разговора с Оливером Хор Черний все же продолжал встречи с названными выше лицами как у себя на квартире, так и в гостиницах.

Работа Черний в Англии за два года пребывания там характеризуется неудовлетворительно:

«Несмотря на двухгодичное пребывание в должности военно-воздушного атташе СССР в Англии Черний детально не изучил английские военно-воздушные силы, а следовательно со своими прямыми обязанностями как военно-воздушный атташе не справился».

(Из справки отдела внешних сношений НКО СССР).

Это подтверждается показаниями арестованного Смушкевича и свидетеля Шибалова — бывшего секретаря Черний в Лондоне62.

Свидетель Шибалов также показал, что Черний занимался очковтирательством при составлении докладов в Москву.

Кроме того установлено, что брат обвиняемого — Черний Степан в 1924 году перебежал из Польши в СССР, устроился в Красную Армию, а в 1937 году был арестован, разоблачен как польский шпион и осужден.

Допрошенный Черний в предъявленном обвинении виновным себя не признал, но уличается в преступной деятельности показаниями арестованных Гамп-Томского, Хрипина, Смушкевича, свидетеля Шибалова и материалами дела.

На основании изложенного обвиняется:

Черний Иван Иосифович, 1894 года рождения, урож. д. Чернолазы Люблинской губернии, Холмского уезда, из крестьян, русский, гр-н СССР, быв. член ВКП(б) с 1918 г., до ареста— начальник КУКС при Военной академии КШС ВВС Красной Армии — комб-

риг, в том, что он являлся участником антисоветского военного заговора и подозрителен по шпионажу, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст.ст. 58 п.1 «б» и 58—11 УК РСФСР.

Законченное следствием дело по обвинению Черний И.И. на основании ст. 208 УПК РСФСР и приказа Народного Комиссара внутренних дел СССР №... от........1941 г. подлежит направлению на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР.

Мера наказания обвиняемому Черний предлагается 10 лет ИТЛ. Составлено в г. Энгельсе 21 ноября 1941 г.

Ст. следователь Управления 00 НКВД СССР ст. лейтенант гос. безопасности (Добротин)».

Согласен. Нач. следчасти Управления ОО НКВД СССР

капитан гос. безопасности

(Павловский)

Справка. Арестованный Черний содержится под стражей во внутренней тюрьме горотдела НКВД г. Энгельс. Вещественных доказательств по делу нет.

Ст. следователь Управления ОО НКВД СССР ст. лейтенант гос. безопасности (Добротин)63.

В Особое Совещание при НКВД СССР дело по обвинению И.И. Черний было направлено в конце 1941 г. Однако до рассмотрения этим органом оно не дошло, так как было снято с очереди и 3 апреля 1942 г. возвращено на доследование. Причина — отсутствие веских доказательств вины подсудимого. И снова повторилась старая история — при отсутствии у органов следствия доказательств виновности И.И. Черний, тем не менее дело производством не прекращали, а его самого продолжали держать в тюрьме. Было от чего заболеть, тем более в условиях режима, установленного там в годы войны. 31 января 1943 г. Иван Иосифович Черний умер в больнице Бутырской тюрьмы от хронического туберкулеза легких. 9 февраля того же года уголовное преследование в отношении него было прекращено, но не за отсутствием состава преступления, а лишь за смертью обвиняемого. Окончательно же И.И. Черний был реабилитирован только 6 июня 1956 г.

X

КОМБРИГ ГОРБАТОВ АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ

О комбриге А.В. Горбатове мы уже упоминали в предыдущих главах исследования, ссылаясь на его воспоминания «Годы и войны». В данном очерке, опираясь на некоторые фрагменты этой книги, расскажем о поведении на следствии непокорного командира РККА Горбатова, сумевшего выдержать все круги истязаний в подвалах и пыточных камерах Лубянки и Лефортова.

Сын крестьянина-бедняка, солдат царской армии, участник первой мировой войны, Горбатов с 1918 г. находился в рядах Красной Армии. В годы Гражданской войны он командовал последовательно взводом, эскадроном, кавалерийским полком. На заключительном ее этапе, во время польской кампании, возглавлял отдельную Башкирскую кавалерийскую бригаду. В межвоенный период семь лет командовал кавалерийским полком. Затем был командиром бригады и нескольких дивизий (4-й Туркменской горнокавалерийской в Среднеазиатском военном округе и 2-й кавалерийской в Киевском военном округе).

«Одиссея» Горбатова началась летом 1937 г., в период полного смятения в умах командиров и политработников как в центре, так и на местах (военных округах), вызванного «девятым валом» начавшихся арестов. «...Чем больше было арестованных, тем труднее верилось в предательство, вредительство, измену. Но в то же время как этому было и не верить? Печать изо дня в день писала все о новых и новых фактах вредительства, диверсий, шпионажа...»64

Александр Васильевич Горбатов еще со времен Гражданской войны был дружен с Петром Петровичем Григорьевым. С 1936 г. последний являлся прямым и непосредственным начальником Г орбатова, будучи командиром 7-го кавалерийского корпуса в Киевском военном округе. Его арестовали 24 июля 1937 г. За дружбу (в соответствующих партийных, кадровых и политорганах ее стали именовать связью) с «врагом народа» вскоре пострадал и сам Горбатов — его освободили от командования дивизией и исключили из партии. Правда, до ареста пока дело не дошло и он, зачисленный в распоряжение Управления по начсоставу РККА, предпринимал попытки через окружную партийную комиссию восстановиться в партии.

Не сумев добиться справедливого решения своего вопроса в Киеве, комбриг Горбатов поехал «за правдой» в Москву. Там он обращался с соответствующими заявлениями к наркому обороны и в партийную комиссию при Политическом управлении РККА с просьбой разобраться в его деле. Однако ничего положительного в решении своего вопроса Горбатов не получил. Так тянулось до весны 1938 г.

«Положение мое продолжало оставаться неясным, и, конечно, настроение было невеселым... Наконец в первых числах марта 1938 года я был вызван в парткомиссию Главного политуправления и восстановлен в партии. В связи с этим ко мне резко изменилось отношение в Главном управлении кадров. Через два с половиной месяца, 15 мая, мне был вручен приказ о назначении на должность заместителя командира 6-го кавкорпуса...»65 В этом корпусе А.В. Горбатов работал полгода — до осени 1938 г., когда пришел приказ о его увольнении в запас.

И снова Александр Васильевич едет «за правдой» в Москву, но на этот раз ему не повезло совсем — его арестовали и отправили на Лубянку. Надо сказать, что ему еще сравнительно «повезло», если можно так выразиться, после ареста своего друга Петра Григорьева он более года был на свободе. А забрали его по показаниям командиров и политработников, арестованных во второй половине

1937 г. и первой половине 1938 г. В подавляющем большинстве своем это были представители Киевского военного округа.

Воспоминания А.В. Горбатова о периоде следствия для нас ценны прежде всего тем, что это свидетельства человека из числа кадровых военных, прошедшего все испытания системой ГУЛАГ а и оставшегося в живых, к тому же сохранившего в своей памяти мельчайшие детали всего происходившего с ним и вокруг него. Ведь из высшего комначсостава, побывавшего в ежовских и бериевских «рукавицах» и выпущенных на свободу накануне войны, практически никто, кроме него, не оставил письменных свидетельств о пережитом. Маршал К.А. Мерецков, написавший воспоминания «На службе народу», о своих злоключениях в кабинетах и подвалах органов госбезопасности не сказал вообще ни слова. Но даже если бы и сказал, то эти сведения относились бы к 1941 г. В мемуарах же К.К. Рокоссовского «Солдатский долг» период его пребывания под следствием был опущен, хотя в оригиналах рукописи он присутствовал.

Кстати, из категории командиров дивизий (именно в нее входил А.В. Горбатов) в конце 1939 г. — начале 1940 г. из-под стражи были освобождены комдивы В.Д. Цветаев, Я.Д.Чанышев, комбриги В.А. Зайцев, Н.М. Гловацкий, Я.А. Ищенко, К.Н. Галицкий, Я.П. Дзенит, Г.Д. Стельмах, Ф.Ф. Жмаченко, С.П. Зыбин, К.П. Трубников, А.А. Неборак. К.Р. Белошниченко, Ю.М. Шталь. Но все они, повторяю, на интересующую нас тему (об аресте, пребывании под следствием и освобождении из-под стражи) не опубликовали ни одной, даже сравнительно небольшой статьи, не говоря уже о книге. Горбатов же, хотя и с большими трудностями, согласившись при этом на исправления и купюры текста, сумел все-таки довести начатую работу до конца, т.е. до издания книги. Из нее широкому кругу читателей стало известно, о чем тогда думали и говорили узники Лубянки и Лефортова, о чем мечтали и надеялись в тамошних перенаселенных камерах, а также о характере взаимоотношений следователей со своими подследственными, о применяемых мерах принуждения (пытках, шантаже) и других «особенностях» советского правосудия. Сам А.В. Горбатов говорит, что цель его рассказа — поведать о тех, кто в тяжелых условиях заключения и изоляции все-таки не склонил головы, не потерял веру в добро и справедливость.

Представляют интерес детали сцены ареста комбрига Горбатова, по своей инициативе приехавшего в Москву в поисках справедливости: «21 октября начальник ГУК Е.А. Щаденко, выслушав меня в течение двух-трех минут, сказал: «Будем выяснять ваше положение», а затем спросил, где я остановился.

Днем я послал жене телеграмму: «Положение выясняется», а в два часа ночи раздался стук в дверь моего номера гостиницы ЦДКА. На мой вопрос: «Кто?» — ответил женский голос:

—    Вам телеграмма.

«Очевидно от жены» — подумал я, открывая дверь. Но в номер вошли трое военных и один из них с места в карьер объявил мне, что я арестован. Я потребовал ордер на арест, но услышал в ответ:

—    Сами видите, кто мы.

После такого ответа один начал снимать ордена* с моей гимнастерки, лежащей на стуле, другой — срезать знаки различия с обмундирования, а третий, не сводя глаз, следил за тем, как я одеваюсь. У меня отобрали партийный билет, удостоверение личности и другие документы. Под конвоем я вышел из гостиницы. Меня втолкнули в легковую машину. Ехали молча. Трудно передать, что я пережил, когда меня мчала машина по пустынным ночным улицам Москвы.

Но вот закрылись за мной сначала массивные ворота на Лубянке, а потом и дверь камеры...»66

На Лубянке Горбатов по сути был еще «зеленым», неопытным новичком, и ему многому там пришлось удивляться.

«Мои товарищи по несчастью... в прошлом ответственные работники. Произвели они на меня впечатление культурных и серьезных людей. Однако я пришел в ужас, когда узнал, что все они уже подписали на допросах у следователей несусветную чепуху, признаваясь в мнимых преступлениях за себя и за других. Одни пошли на это после физического воздействия, а другие потому, что были запуганы рассказами о всяких ужасах.

Мне это было совершенно непонятно. Я говорил им: ведь ваши оговоры приносят несчастье не только вам и тем, на кого вы лжесвидетельствуете, но также их родственникам и знакомым. И наконец, говорил я, вы вводите в заблуждение следствие и Советскую власть. Ведь некоторые подписывались под клеветой даже на давно умершего Сергея Сергеевича Каменева!

Но мои доводы никого не убедили. Некоторые придерживались странной «теории»: чем больше посадят, тем лучше, потому что скорее поймут, что все это вреднейший для партии вздор.

—    Нет, ни при каких обстоятельствах я не пойду по вашей дороге, — сказал я... Я так рассердился, что сказал им:

—    Своими ложными показаниями вы уже совершили тяжелое преступление, за которое положена тюрьма...

На это мне иронически ответили:

—    Посмотрим, как ты заговоришь через неделю!..

Обдумывая в эти дни свое положение, я пришел к мысли, что,

вероятно, некоторые из моих соседей по камере действительно замешаны в каких-то нехороших делах, а другие нарочно подсажены, чтобы «обрабатывать» новичков, психологически подготовлять их к подписыванию любой чепухи, тем самым облегчая задачу следователю»67.

Испытание внутренней тюрьмой НКВД Горбатов выдержал. На первый допрос следователь вызвал его через трое суток. Этот допрос условно можно назвать ознакомительно-вразумительным: следователь изучал подследственного, прощупывал его стойкость, крепость, а также готовность к сотрудничеству с ним, предлагая добровольно признаться в преступлениях и написать об этом письменно. В ответ на заявление Горбатова, что он никаких преступлений перед Родиной и партией не совершал, следователь издевательски заявил ему:

—    Сначала все так говорят, а потом подумают хорошенько, вспомнят и напишут... Кому писать нечего —те на свободе, а ты — пиши...

В течение последующих суток таких допросов было несколько. Расстановка сил оставалась прежней: следователь ругался, угрожал отправить в Лефортово, если Горбатов не будет писать показания о своей преступной деятельности, но тот упорно стоял на своем. Тогда от угроз следователи перешли к делу — упрямого комбрига отправили на «перевоспитание» в Лефортовскую тюрьму.

«Моими соседями оказались комбриг «Б» и начальник одного из главных комитетов Наркомата торговли «К». Оба они уже написали и на себя и на других чепуху, подсунутую следователями. Предрекли и мне ту же участь, уверяя, что другого выхода нет. От их рассказов у меня по коже пробегали мурашки. Не верилось, что у нас может быть что-либо подобное

Мнение моих новых коллег было таково: лучше писать сразу, потому что все равно — не подпишешь сегодня, подпишешь через неделю или через полгода.

—    Лучше умру, — сказал я, — чем оклевещу себя, а тем более других.

— У нас тоже было такое настроение, когда попали сюда, — ответили они мне.

—    Прошло три дня. Начались вызовы к следователю. Сперва они ничем не отличались от допросов, которые были на Лубянке. Только следователь был здесь грубее, площадная брань и слова «изменник», «предатель» были больше в ходу.

—    Напишешь. У нас не было и не будет таких, которые не пишут!

На четвертый день меня вызвал кто-то из начальников. Сначала он спокойно спросил, представляю ли я, к чему себя готовлю, хорошо ли это продумал и оценил? Потом, когда я ответил, что подумал обо всем, он сказал следователю: «Да, я с вами согласен!» — и вышел из комнаты.

На этот раз я долго не возвращался с допроса.

Когда я с трудом добрался до своей камеры, мои товарищи в один голос сказали:

—    Вот! А это только начало.

А товарищ «Б» тихо мне сказал, покачав головой:

—    Нужно ли все это?

Допросов с пристрастием было пять, с промежутком в двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться»68.

И далее Горбатов пишет: «Я знал, что было немало людей, отказавшихся подписать лживые показания, как отказался я. Но немногие из них смогли пережить избиения и пытки — почти все они умерли в тюрьме или тюремном лазарете... Люди, психически (но не морально) сломленные пытками, в большинстве своем были людьми достойными, заслуживающими уважения, но их нервная организация была хрупкой, их тело и воля не были закалены жизнью и они сдались. Нельзя их в этом винить...»69

Методика допросов с пристрастием в Лефортовской тюрьме была отработана до мелочей, о чем мы упоминали в предыдущих главах. Машина эта, как правило, не давала сбоев, принося обильную жатву в виде собственноручных признательных показаний от избиенных и многостраничных протоколов их допросов, составленных на базе этих признаний. Сбоев не было, за исключением отдельных случаев, о которых мы и ведем речь. На примере с Горбатовым это выглядело так:

«Мои товарищи, как ни были они мрачно настроены, передышку в допросах считали хорошим предзнаменованием.

Но вскоре меня стали опять вызывать на допросы, и их было тоже пять. Во время одного из них я случайно узнал, что фамилия моего изверга-следователя Столбунский14...

До сих пор в моих ушах звучит зловеще шипящий голос Столбунского, твердившего, когда меня, обессилевшего и окровавленного, уносили: «Подпишешь, подпишешь!»

Выдержал я эту муку во втором круге допросов. Дней двадцать меня опять не вызывали. Я был доволен своим поведением. Мои товарищи завидовали моей решимости, ругали и осуждали себя, и мне приходилось теперь их нравственно поддерживать. Но когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть!»70

Горбатов далеко не одинок, говоря о своем желании умереть, лишь бы не испытывать далее выпавших на его долю физических мук, истязаний тела и духа. О том же самом мечтали многие узники Лефортова, все более и более теряющие надежду получить свободу и нормальную человеческую жизнь. Физические силы Горбатова, что вполне закономерно, тоже убывали, но его дух, стремление сохранить себя как личность, не позволяющую вытирать о себя ноги, были еще сравнительно высокими.

«Мои товарищи, потеряв надежду на мою победу, совсем пали духом. Однажды товарищ «Б» меня спросил:

—    Неужели тебя и это не убеждает, что твое положение безвыходно?

—    Нет, не убеждает, — ответил я. — Умирать буду, а все буду повторять: нет и нет!»

Ценой неимоверных физических и моральных усилий Александру Васильевичу Горбатову удалось сохранить свое лицо человека, гражданина, командира РККА и непокоренным дойти до суда. Что представлял собой этот суд (заседание Военной коллегии) конструкции Вышинского—Ульриха, о том немало сказано в новейших исследованиях российских историков. В частности, в серьезном труде О.Ф. Сувенирова «Трагедия РККА 1937—1938».

Но то говорят ученые мужи, изучавшие данную проблему в основном по архивным документам. Совсем другое дело послушать рассказ об этом судебном фарсе одного из подследственных, ожидавшего суда как манну небесную, как явление божье, призванное одарить его свободой и очистить от скверны клеветы, лжи, оговоров и наветов. У советских людей, особенно после принятия новой Конституции образца 1936 г. («Сталинской»), появилась некоторая надежда на соблюдение в стране правовых норм, на исполнение элементарных прав человека. На деле же все обстояло не так.

«Цосле трехмесячного перерыва в допросах, 8 мая 1939 года, в дверь нашей камеры вошел человек со списком в руках и приказал мне готовиться к выходу с вещами.

Радости моей не было конца. Товарищ «Б», уверенный, что меня выпускают на свободу, все спрашивал, не забыл ли я адрес его жены, просил передать ей, что он негодяй, не смог вытерпеть, подписал ложные обвинения, и просил, чтобы она его простила и знала, что он ее любит. Я ему обещал побывать у его жены и передать ей все, о чем он просит.

Безгранично радостный, шел я по коридорам тюрьмы... Остановились у какой-то двери. Один из сопровождающих ушел с докладом. Через минуту меня ввели в небольшой зал: я оказался перед судом военной коллегии.

За столом сидело трое. У председателя, что сидел в середине, я заметил на рукаве черного мундира широкую золотую нашивку. «Капитан 1 ранга» — подумал я. Радостное настроение меня не покидало, ибо я только того и хотел, чтобы в моём деле разобрался суд.

Суд длился четыре-пять минут. Были сверены моя фамилия, имя, отчество, год и место рождения. Потом председатель спросил:

—    Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?

—    Я не совершал преступлений, потому мне не в чем было и сознаваться, — ответил я.

—    Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осужденных? — спросил председатель...

Меня вывели в коридор. Прошло минуты две. Меня снова ввели в зал и объявили приговор: пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере, плюс пять лет поражения в правах...

Это было так неожиданно, что я, где стоял, там и опустился на пол»71.

После объявления приговора Горбатова из Лефортовской тюрьмы перевели в Бутырскую. Там имелись специальные камеры, где заключенные ожидали своей отправки в исправительно-трудовые лагеря. А последних по всему Союзу ССР было превеликое множество. Никто из осужденных не знал, в какой из них он попадет. Однако чаще всего называли Дальний Восток и Крайний Север.

«Среди моих сокамерников опять оказалось много людей, которые на допросах сочиняли, как они говорили, «романы» и безропотно подписывали протоколы допросов, состряпанных следователем. И чего только не было в этих «романах»?.. Многие, узнав, что мне удалось не дать никаких показаний, негодовали на свои вымыслы и свое поведение. Другие успокаивали себя тем, что «всему одна цена — что подписал, что не подписал; ведь вот Горбатов тоже получил пятнадцать плюс пять». А были и такие, что просто мне не верили...»

В дальнейшем судьба А.В. Горбатова складывалась по следующему сценарию. Заключение он отбывал на Колыме (Северо-Восточные лагеря), работая там на промывке золота и других тяжелых участках. Как и остальные заключенные, Александр Васильевич писал жалобы в различные высокие инстанции — И.В. Сталину, в Прокуратуру СССР и Верховный суд СССР, наркому обороны, Главному военному прокурору с единственной просьбой — пересмотреть его дело и отменить несправедливый приговор.

Так продолжалось до августа 1940 г., когда в лагерь поступила команда о вызове заключенного Горбатова на переследствие в Москву. Вызов поступил в августе, хотя еще в мае того же года пленум Верховного суда СССР отменил вынесенный Горбатову приговор и постановил направить его дело на дополнительное расследование.

С Колымы до Москвы Горбатов добирался четыре месяца и только в конце декабря 1940 г. прибыл снова в Бутырскую тюрьму. Пересмотр дела затянулся до начала марта 1941 г. Ранним утром 5 марта 1941 г. А.В. Горбатов покинул стены этого ненавистного учреждения НКВД. После короткого отдыха и лечения, после восстановления в партии и армии он получил назначение на должность заместителя командира 25-го стрелкового корпуса, дислоцированного на Украине.

Здесь сделаем отступление от основного рассказа и проведем своего рода исследование. Горбатов пишет, что в одной с ним камере в Лефортовской тюрьме сидел подследственный, обозначенный им как комбриг «Б». Со слов Горбатова известно, что этот самый «Б» на допросах в Лефортове оговорил себя и своих сослуживцев; Помня о данном «Б» обещании повидать его жену при выходе на волю, Горбатов сделал это сразу же после своего освобождения. О результатах своего визита Александр Васильевич рассказывает так:

«Помня обещание, данное когда-то товарищу «Б» в Лефортовской тюрьме сходить к его жене, как только буду на свободе, и рассказать ей, как обстоят дела ее мужа, и, будучи уверен, что он страдает где-то в лагере, я немедленно, прямо с телеграфа, отправился на розыски. Быстро нашел нужную мне квартиру. Позвонил, дверь открылась — и, к моему величайшему изумлению, я увидел его самого в генеральской форме. Это было так неожиданно, что в первый момент я потерял дар речи.

Мы, конечно, были рады видеть друг друга на свободе. Но я никак не мог понять, как он оказался дома? Он рассказал, что, после того как меня вызвали из камеры с вещами, его еще некоторое время подержали в Лефортовской тюрьме, а затем отпустили.

Уйдя от него, я долго не мог привести свои мысли в должный порядок. Что обвинения против него ложные, в этом я всегда был уверен. Но обстоятельства его освобождения сбивали с толку. Человек когда-то служил офицером в старой армии, напрасно обвинил себя, обвинил других — и вскоре был освобожден из тюрьмы

без суда. А меня, бедняка по происхождению, которого выучила и подняла на такую высоту Советская власть, не подписавшего ложных показаний, осудили и сослали на Колыму...»72

Так кто же это такой— товарищ «Б»? Горбатов из каких-то, видимо этических, соображений не называет его фамилии, имени, отчества. Называет только одну букву «Б». Что она означает? То ли это начальная буква его фамилии, то ли это условное обозначение чего-то другого? — нам точно не известно. Но все же мы попытаемся хотя бы приоткрыть тайну, спрятанную под именем комбрига «Б».

Для начала зададимся вопросом — что нам известно об этом человеке? А известно не так уж и мало для начала поиска. Во-первых, известно его воинское звание — комбриг. Во-вторых, что он был арестован в 1937—1938 гг. В-третьих, что он был офицером старой армии. В четвертых, что его фамилия (по нашей версии) начинается с буквы «Б». В-пятых, что он до ареста жил, а если точнее — его семья (жена) жила в Москве. А если так, то можно предположить, что комбриг «Б» работал, т.е. служил в Москве или же по крайней мере в Подмосковье. Известны факты, когда некоторые командиры из числа высшего начсостава, служившие в Нарофоминске, Солнечногорске, получали квартиры в Москве. В качестве примера назовем командира 50-й стрелково-пулеметной бригады комбрига М.А. Шошкина, служившего в Солнечногорске. В-шестых, товарищ «Б» был освобожден вскоре после отправки Горбатова на Колыму, а это значит, что освобождение состоялось где-то летом или осенью 1939 г. И, наконец, в-седьмых, — если Горбатов весной 1941 г., придя в Москве на квартиру своего бывшего сокамерника, застает его дома, да еще в военной форме, то это значит, что «Б» служит в Москве или же, как мы предположили, в ближнем Подмосковье. То есть дела у него шли как нельзя лучше, если он уже успел получить генеральское звание спустя полгода или чуть более того после освобождения из-под стражи.

Вот такие отправные точки для поиска комбрига «Б». Для начала неплохо было бы иметь сведения о комбригах бывших под следствием неосвобожденных в период некоторого «реабилитанса» в 1939—1940 гг. Такие сведения имеются в Российском государственном военном архиве, в фонде Главного управления кадров РККА. Оттуда узнаем, что всего по состоянию на конец января

1940 г. командиров в звании «комбриг» было освобождено 17 человек. Искомый нами товарищ в эту группу вполне вписывается. В числе освобожденных комбригов с фамилией, начинающейся с буквы «Б», всего три человека — А.В. Благодатов, К.Р. Белошниченко и А.Б. Борисов (Шистер). Кто из них до ареста мог жить и работать в Москве? Да, пожалуй, никто, ибо А.В. Благодатов занимал тогда должность начальника штаба 33-го стрелкового корпуса (а это далеко от Москвы), К.Р. Белошниченко командовал 12-й кавалерийской дивизией в Северо-Кавказском военном округе, а А.Б. Борисов (Шистер) возглавлял штаб 4-го кавалерийского корпуса в Армавире.

А если сделать анализ с другой позиции — с рассмотрения должностей, которые получили эти командиры после освобождения из тюрьмы? А зная должность, легко можно определить и место жительства. Вот здесь круг лиц сужается до одного человека — того же А.В. Благодатова, назначенного старшим преподавателем Академии Генерального штаба РККА. Что касается Белошниченко, то он снова пошел командовать дивизией, разумеется, за пределами Москвы. А Борисова (Шистера) опять двинули по штабной линии — он принял штаб 6-го кавалерийского корпуса в Белоруссии.

Итак, комбриг «Б» — это Алексей Васильевич Благодатов? Ведь все вроде бы сходится! Но не будем торопиться и продолжим свои изыскания. Рассматривая другие параметры и в первую очередь основной из них — дату присвоения генеральского звания, — комбриг Благодатов отпадает начисто потому, что генерал-майором он стал только в январе 1943 г. А это значит, что А.В. Благодатов окончательно выпадает из поискового поля и искомым командиром является кто-то другой.

У нас есть еще один, но значительно более трудный путь поиска, — искать такового среди генералов, получивших это звание до начала войны, т.е. в 1940 г. и первой половине 1941 г., взяв за основу опять-таки фамилию, начинающуюся на букву «Б», а также непременный факт его пребывания под следствием в 1938—1939 гг. Плохо, что А.В. Горбатов не обозначил степени генеральского звания, а поэтому придется просматривать списки генералов образца

1940 г. как по вертикали (от генерала армии до генерал-майора), так и по горизонтали (по принадлежности к родам войск). Среди генерал-полковников и генерал-лейтенантов претендентов не оказалось, а среди генерал-майоров (их количество на букву «Б», за исключением бывшего начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР, а также прибалтийских военачальников, ставших в конце

1940 г. советскими генералами, равнялось пятидесяти шести). Из этого большого числа командиров указанным выше требованиям (пункты 1—7) в полной мере не удовлетворяет никто, а вот частично к ним достаточно осторожно можно отнести следующих лиц (при наличии хотя бы одного или нескольких пунктов): Ефима Викентьевича Барановича, Илью Николаевича Березовского, Николая Иосифовича Беттихера, Николая Николаевича Биязи, Александра Ефимовича Будыхо. Первые трое стали комбригами в 1935 г., остальные двое— в начале 1938 г. Поэтому каждый из них в конце 1938 г. — начале 1939 г. вполне мог представиться Горбатову как комбриг «Б». Методом исключения снова будем сужать круг претендентов на право быть искомым комбригом. Из перечисленных выше офицерами старой армии являлись Е.В. Баранович, И.Н. Березовский, Н.И. Беттихер. Однако данных об их аресте и нахождении под следствием в 1938—1939 гг. не имеется. Равно как и в отношении остальных названных лиц.

Так кто же такой комбриг «Б»? Приглашаем читателей к продолжению поисков в этом направлении.

Однако закончим повествование о А.В. Горбатове. Великую Отечественную войну он встретил, как указывалось, в должности заместителя командира 25-го стрелкового корпуса. С октября 1941 г. по июнь 1942 г. командовал 226-й стрелковой дивизией. В июне— октябре 1942 г. работал инспектором кавалерии Юго-Западного и Сталинградского фронтов. С октября 1942 г. Горбатов — заместитель командующего 24-й армией, а в апреле—июне 1943 г. — командир 20-го гвардейского стрелкового корпуса. С июня 1943 г. и до конца войны — командующий 3-й армией. В апреле 1945 г. удостоен звания Героя Советского Союза. Войну закончил в звании генерал-полковника.

После войны (до 1953 г.) А.В. Горбатов командовал общевойсковыми армиями. В 1953—1954 гг. — командующий воздушно-десантными войсками. В 1954—1958 гг. — командующий войсками Прибалтийского военного округа. С апреля 1958 г. — военный инспектор-советник Группы генеральных инспекторов Министерства обороны. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1952—1961 гг. Депутат Верховного Совета СССР 2—5 созывов. Награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской революции, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя — Суворова 1-й степени, орденами Кутузова 1-й степени, Суворова 2-й степени, Кутузова 2-й степени, двумя орденами Красной Звезды.

Умер в Москве 7 декабря 1973 г.

XI

КОМКОР СТЕПАНОВ МАКСИМ ОСИПОВИЧ

Не секрет, что подследственных, оказывающих сопротивление, тем более отказывающихся подписывать подготовленные протоколы допросов (действительных и мнимых), следователи все равно стремились подвести к «вышке». И подводили. Тому примеров достаточно — уже упомянутые комкоры Г.Д. Базилевич, Е.И. Ковтюх, И.И. Смолин, комдивы Н.Ф. Артеменко, С.О. Белый, Г.Н. Кутателадзе и др. Все они, как известно, были приговорены к высшей мере наказания. Однако были из этого ряда и исключения, когда суд (Военная коллегия, реже Особое Совещание) выносил более гуманный приговор — полтора или два десятка лет исправительно-трудовых лагерей. Если в 1937 г. такие случаи (относительно высшего комначсостава) были просто немыслимы, а в 1938 г. составляли буквально считанные единицы, то в 1939 г. подобные события уже не являлись явным прецедентом. К таковым можно отнести и дело М.О. Степанова.

Дадим краткую биографическую справку на него. Максим Осипович был русским по национальности, членом ВКП(б) с апреля 1918 г. Родился он в августе 1893 г. в деревне Новая Суздальского уезда Владимирской губернии в крестьянской семье. После окончания двухклассного училища работал точильщиком. В феврале 1915 г. призван в армию, где окончил учебную команду и стал унтер-офицером. Участник Первой мировой войны. Воевал на Западном фронте в составе 5-й и 12-й армий. Последняя должность в старой армии— фельдфебель в 143-м Дорогобужском пехотном полку.

С февраля по октябрь 1917 г. был председателем полкового комитета, а с ноября 1917 г. по февраль 1918 г. —заместителем секретаря дивизионного комитета. После демобилизации из армии в начале 1918 г. работал секретарем волостного исполкома, организатором комитетов бедноты на фабрике Зимина в Московской губернии.

В Красной Армии с августа 1918 г. Активный участник Гражданской войны на Западном фронте. В годы войны занимал должности командного состава: начальник связи отдельного батальона войск ВЧК (октябрь 1918 г. — февраль 1919 г.), командир батальона и помощник командира 91-го полка войск ВЧК (февраль—ноябрь 1919 г.), врид командира 23-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии (с ноября 1919 г.). В начале 1920 г., выступая в качестве парламентера, был захвачен в плен эстонцами. После освобождения из плена работал в должности помощника командира батальона связи 11-й стрелковой дивизии (июнь—ноябрь 1920 г.), командира 96-го стрелкового полка (с ноября 1920 г.). В последней должности участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.

1

Примаков Виталий Маркович в мае 1929 г. принял должность военного атташе СССР в Японии.

2

Разгон Израиль Борисович с мая 1932 г. по февраль 1936 г. — помощник командующего Морскими Силами Черного моря.

3

Мустафин Исаак Абрамович (1897—1938). С 1932 г.— заместитель начальника политического управления Черноморского флота. Арестован 11 июня 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 18 апреля 1938 г. по обвинению в принадлежности к военному заговору приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

4

Гугин Г.И. —член Военного совета Черноморского флота, армейский комиссар 2-го ранга.

5

Селиванов Михаил Максимович, военинженер 1-го ранга, начальник морского факультета Военно-инженерной академии. Арестован 9 апреля 1937 г. Военной коллегией 20 июня 1937 г. приговорен к расстрелу.

6

УОВС — Управление обозно-вещевого снабжения РККА.

7

В момент своего ареста (9 мая 1937 г.) занимал должность начальника управления дегазационных отрядов московского областного совета Осоавиахима.

8

Ильин Николай Ильич в 1935 г. работал старшим инспектором Политуправления РККА в мотомеханизированных войсках.

9

Ткачев Марк Львович. В момент своего ареста (4 июня 1937 г.) занимал должность начальника противовоздушной обороны г. Ленинграда.

10

Захаров Михаил Павлович. В момент своего ареста (16 июня

1937 г.) занимал должность начальника оргмоботдела Управления ВВС

РККА.

11

Базенков Борис Ильич, комдив. В момент своего ареста (9 ноября 1937 г.) занимал должность начальника Управления материально-технического снабжения ВВС РККА.

В этой дивизии совсем недавно служил и его родной брат Владимир, занимая с декабря 1920 г. должность начальника штаба дивизии. Погиб В.К. Мурзин в стычке с махновцами 3 января 1921 г. вместе с командиром дивизии А.Я. Пархоменко.

12

Мунгалов А.Г. на момент своего ареста занимал должность комиссара Калининского военно-технического училища.

13

Горбачев Б.С. в 1929—1931 гг. возглавлял Военную школу имени ВЦИК.

Горбатов был награжден двумя орденами. Один (Красного Знамени) у него был за Гражданскую войну, а второй он получил в 1936 г. за успехи в боевой и политической подготовке частей возглавляемой им дивизии (орден Красной Звезды).

14

Правильно — Стовбунский.


Содержание:
 0  Удар по своим: Красная Армия: 1938-1941 гг. : Н Черушев  1  продолжение 1
 2  продолжение 2  3  продолжение 3
 4  продолжение 4  5  вы читаете: продолжение 5
 6  продолжение 6  7  продолжение 7
 8  продолжение 8  9  продолжение 9
 10  продолжение 10  11  продолжение 11



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.