Проза : Современная проза : 3 : Уильям Гэсс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20

вы читаете книгу




3

Дорожка была выложена ровными рядами кирпичей и устремлялась к дому напрямик, как батальон в атаке. На крыльце стояло кресло-качалка и свисали горшки с какой-то зеленью. Красиво обточенные балясины перил заворачивали за угол. На третьем этаже темно-зеленые ставни по фасаду на фоне ярко-красной кирпичной стены смотрелись, как рождественская открытка. Направляясь к парадной двери, чтобы постучать, Рифф сам себе напоминал коммивояжера: тот вроде бы надеется, что его впустят, но по лицу видно, как ему стыдно за свой сомнительный товар. Он прижал саквояж к животу, чтобы прикрыть поясную пряжку: это показалось ему вдруг крайне необходимым. Правда, и сам саквояж — такой поцарапанный и пузатый… И пуговица на рубашке на ниточке висит… «Добро пожаловать! Пожалуйста, звоните!» Рифф позвонил, тщательно обследовав сперва табличку над звонком. И явился пред ним муж в летах, с чрезвычайно квадратной челюстью и в костюме-тройке. Господи Боже! Самая настоящая тройка с самой настоящей жилеткой!

— Я — Рифф, — сказал Рифф. — Уолт Рифф. Мне назначено. То есть Риффатер. Я утром… по телефону. Я заказы… комнату заказывал.

— Я уже догадался, что это как раз вы, — добродушно ответил квадратно-челюстной муж неожиданно высоким голосом, каким-то даже искусственным, с присвистом. Однако загородку между ними — нижнюю половинку двери — не убрал. — Матушка! — позвал он громким шепотом, словно нервничал от самого факта стояния на пороге.

Рифф подтянул саквояж повыше.

— На одну ночь, — сказал он. — Ведь у вас есть свободные комнаты?

— Как только вы займете свою, свободных не останется, — сообщил квадратный. — Две задние заняты. Хорошие люди. Вот только чаю не любят.

Рифф сразу же почувствовал, что разделяет нелюбовь этих незнакомцев. Хорошо ли это? Похоже, что негоже. Хозяин — или кто он там? — был весь как каменная глыба, если не считать носа, словно вылепленного из замазки. При разговоре он самым ужасным образом пыхтел. Затем в половинке дверного проема материализовались белый передник и черное платье.

— Вы, наверно, мистер Риффетир? — приглашающе спросила женщина, откликнувшаяся на «матушку». На длинном лице возникла легкая, но вполне искренняя улыбка.

Совместными усилиями, посуетившись, они откинули крючок и открыли загородку. Мистер Жилетка выдернул портфель из стиснутых рук Риффа.

— Это весь ваш багаж?

— В этой поездке — да…

— Вам, наверно, захочется умыться, — сказала матушка, отступив в сторону.

В прихожей на столике лежала регистрационная книга. Рифф не забыл полностью вписать «Риффатер», но пропустил имя. Его адрес? Он поступил так, как обычно постулат в мотелях, заметая следы: написал «Ричмонд», ведь это на краю штата, далеко к северу. Затем мистер Жилетка, пыхтя, потащил его багаж-вверх по полированным, не покрытым ковром ступенькам, показывая ему путь. Казалось, что и собственный вес для него — непосильная тяжесть.

— Да я сам бы понес, — сказал Рифф.

— Это — дело мистера Эмброуза, — ответила матушка негромко, однако скорее командирским, чем заговорщическим тоном. — А я — миссус Эмброуз. Будьте как дома. Здесь — ваш дом на эту ночь.

— Спасибо…

— Мы отвели вам отличную комнату окнами на улицу, с отдельной ванной. Свежие полотенца я уже повесила. Потом приходите ко мне, мы все покажем, чтобы вам было уютно. Человеку так нужен уют, не правда ли?

Рифф не стал спорить.

— Ричмонд — это в Индиане? — поинтересовалась миссис Эмброуз.

— Нет, не в Индиане.

— А-а-а, тогда это Виргиния, — уточнила она так уверенно, что Рифф прикусил язык. — Я допишу это в книгу чуть позже. Этой лестнице больше ста лет, а хоть малейший скрип вы слышите? Как по одеялу идешь. Вот как тогда строили, благословясь, а какое дерево было!..

Миссис Эмброуз взлетела по ступеням, как пушинка. За странной маленькой площадкой лестница заворачивала.

— На этом окне изображена Руфь, из Священного Писания!

Они минутку постояли на площадке, любуясь витражом. Волосы Руфи были желтые, как лимон. А почему бы и нет? Кто знает точно?

В ногах кровати стоял сундук, Риффов саквояж прислонился к нему, как бедный родственник. Мистер Жилетка исчез, его присвист тоже.

— Это дверь в ванную, — матушка сопровождала слова жестами, — это в кладовку, а вот это — в смежную комнату, она заперта, так что не дергайте за ручку, чтобы не побеспокоить жильцов с той стороны. Окна выходят на улицу, но улица тихая. Ну а теперь мойтесь, мистер Риффетир, и приходите в гостиную, — легкая улыбочка, — мы устроим вам небольшую экскурсию.

Вытаскивая на ходу карандаш из кармана передника, она ринулась вниз с вершины крутой лестницы, и ее темное платье растворилось в полумраке, но голос из холла доносился отчетливо:

— У нас много разных вещиц, очень любопытных вещиц!

Рифф еще чуть-чуть постоял на пороге, разглядывая свою новую жизнь на одну ночь.

Матушка, она же «миссус» Эмброуз, казалось, была уверена, что ему понравится обстановка, и она явно не ошиблась. Честно говоря, он был ошеломлен изобилием, обступившим его со всех сторон; избыток внушал ему чувство защищенности, даже осененности. Подушки, драпировки, кружева… Правда, прикрыв дверь, он обнаружил, что на ней нет ни замка, ни засова, ни щеколды, ни даже крючка. И все же это было замечательное место. По сути, он вступал во владение собственным королевством. Пусть из одной комнаты, но все же… И ванная… направо, если смотреть от двери. Сделав два шага от двери, он увидел, тоже справа, батарею отопления, белую и гладкую, как здоровые зубы, затем дверь в кладовку, уже указанную миссус хозяйкой, дальше шел угловой диванчик, фу-ты, прямо целая кушетка, и перед ней — низкий овальный столик; вдоль дальней стены шли три узких окна по фасаду, великолепно задрапированные от пола до потолка складками цвета слоновой кости, а полосы ткани — как же они называются? — подобранные в тон обоям, закрывали верх занавесок. Рифф долго разглядывал их. Они подходили точь-в-точь. В простенках на широких полках были укреплены маленькие электрические бра, с их нижних планок свисали бумажные голубки, ярко-алые в свете заката. Под средним окном на подставке с деревянными ножками в блестящем белом горшке пышно раскинулся какой-то папоротник. Под горшком на полочке устроилась на бумажной салфеточке, вырезанной по краю сердечками, крохотная лампочка — свеча в стеклянном фонаре.

Рифф протер глаза, словно их залило водою. По левую руку, напротив дивана, стояла та самая большая кровать с сундуком и тумбочками с обеих сторон. Мало того, в уголке еще и креслице приткнулось. Нет, слева от кровати, рядом с другим окном вовсе не тумбочка, а шкафчик, — подойдя поближе, он выяснил, что окно не только смотрит во двор с садом, но и служит опорой для кондиционера. Он чуть раздвинул занавески: клумбы, лужайка, дорожка — опять-таки вымощенная кирпичом, уголок патио, какие-то низкорослые вечнозеленые растения, цветы в вазонах. У внутренней стены, где, как он знал, была как минимум одна запирающаяся дверь, стоял комод с вычурными ручками и витыми ножками (надо полагать, предположил он, для белья, рубашек и носков) — как раз на полпути между его, Риффа, входной дверью и той, которую предположительно держали запертой. Попытка заглянуть в замочную скважину (чем-то заткнутую, наверно, ключом) не удалась; Рифф вернулся к садовому окну и нашел отличный письменный столик со стулом в комплекте. Хо-хо! Его личный письменный стол! А на стуле подушка — толстая, круглая, да еще и вышитая. И секретер, но какой! Резьба… орнаменты… такая себе трехъярусная башенка…

Что из этих вещей можно было представить как оборудование, требующее амортизационных расходов? Рифф сообразил, что не знает, как оценивают антикварную мебель. Ведь всем этим пользуются, а не держат в витринах, чтобы восхищаться. А как, кстати, со страховкой? Кто оценит риски? По привычке он попытался промерить все, что видел, долларом, но душа к этому не лежала.

Двери служат для сообщения между комнатами. Для этого их и придумали. Следовательно, ежели имеется ключ… короче, другие постояльцы могут войти к нему, а он даже заглянуть к ним не может. Это несправедливо. Слегка волнуясь, Рифф пощупал деревянную крышку стола, потом медленно огляделся, потрясенный и восторженный, как тот малыш в магазине игрушек, где он работал нынче утром. Там было полно древних деревянных кубиков и кроваток, машинок и мишек. Деревянные куклы, вспомнил Рифф, с поблекшими личиками. «Хотите добрый совет? — сказал он на прощание. — У вас там, кажется, есть сарай, да? Так вот, я на вашем месте раззвонил бы, что там полно нового товару, запихал туда все эти деревяшки, поджег и подал заявление о возмещении убытков. Соберите пачку старых счетов. Пусть там, скажем, будет написано, что вы приобрели портсигар индейский ручной работы в марте девятьсот девяносто второго за сто девяносто два доллара с мелочью. Никаких круглых цифр. На старой бумаге. Выцветшими фиолетовыми чернилами. А потом — фьююю! Все пустить по ветру. С дымом. И ваш бизнес из серо-бурого становится малиновым. А все эти дорогие игрушки улетели к боженьке на облачке. Покупки, сделанные за океаном, трудно проверить. Марионетки из Праги — ах, ах, даже пепла не осталось. И никто не узнает!» Продавец промолчал, просто кивнул. Уходя, Рифф добавил: «И не цепляйтесь вы за это барахло!»

Теперь следовало умыться и сойти вниз. А то начнут удивляться, чего это он замешкался, а Рифф не хотел их удивлять. Ковер, толстый, как звериная шкура, покрывал сплошь весь пол спальни, его протянули и в ванную, только поверх пушистого ворса и кудрявой каймы положили еще и зеленую циновку, что-то вроде спасательного плотика у львиных ног античной глубокой ванны, упершихся в кафель. Рифф вытаращил глаза и присвистнул. Умереть и не встать! Ну что ж, он не копуша, раз-два и будет готово! Рядом с ванной — придавая ей по контрасту уже не старинный, а какой-то доисторический вид — был установлен современнейший унитаз, буквально сверкающий, как свежевымытое лицо. Он ни за что не осмелился бы, восседая на нем, распевать «О соле мио, поедем в Рио!». Это вам не будочка деревенского сортира, а прямо-таки римская баня, с собственным шкафчиком, со своей батареей, выкрашенной серебрянкой. Окно с жалюзи, а между окном и батареей — дубовый умывальник, а над ним высокий матовый светильник в чем-то столь же высоком… ах, чтоб тебя, слов нет! — Риффу это показалось здоровенной деревянной катушкой-переростком. К основанию катушки — если можно было ее так назвать — притулилась доска, на которой были выжжены вскинувшие головы лошади, как будто кто-то занес ее с собой и забыл забрать. Под темным и выпуклым, как шрам, изображением неровным почерком было выведено изречение P. Л. Стивенсона о ценности дружбы, выжженное тем же инструментом. Рядом со светильником помещались ярко-красный кувшин и две гипсовые статуэтки в изысканных французских нарядах, похоже, придворных, в компании стандартной бело-голубой горчичницы. Странная компания. И все это — только для того, чтобы отлить. Но не упусти из виду вязаных салфеточек, аккуратно повешенных по обеим сторонам умывальника. Давай, отливай — и пасуй на левый край!

С этими гипсовыми статуэтками что-то не то: их костюмы — именно костюмы, не тело — кажутся какими-то голыми. Ага, вот в чем дело: эта парочка — только часть незавершенной работы. Просто заготовки, которые еще предстоит раскрасить. А потом еще и обжечь, именно так. Манекенчики. Каким цветом он бы раскрасил воротник и широкие отвороты? Может получиться забавно. Подделка. Обманка. Фа… фа… Он никак не мог вспомнить нужное слово.

На крышке туалетного бачка красовались в ряд тюбики и флаконы: «Розовый лосьон Поттера для рук и тела», шампунь «Гидрокс», не раздражающий глаз, какие-то косметические масла. Боже ты мой! Эй, парень, не упусти шанс! Лезь в ванну и роскошествуй. А может, вся эта коллекция, как и барахло в спальне, только экспонаты местного музея? Еще выше, на полке — миска, доверху наполненная фигурным мылом: розетки, бабочки, черепахи… У кого хватило бы жестокости смыливать эти хрупкие крылышки в грязные бескрылые хлопья? Эй, поменьше брызгайся! Среди брусков детского мыла Рифф заметил небольшую картонку и прочел: «Надежда и молитва суть мыло для души». К унитазу с рулоном цветной бумаги примыкала голубая в крапинку эмалированная раковина, овальная, как беговая дорожка. Риффу еще не доводилось видеть подобной штуки. Ее краны выглядели вполне нормально. На широкой полке, опоясывающей ее, был укреплен — подумать только! — стеклянный лебедь с зеркальными крыльями. Надежда и молитва суть… как это там? Или не суть? В общем, круто сказано. За шкафчиком, в который была вмонтирована раковина, лежала большая черная подушка с розовыми лентами и матерчатыми розами, приколотыми длинными яркими булавками, тут же в корзиночке были приготовлены запасной рулон бледно-оранжевой бумаги — мандариновой, что ли? — и посудина с пеной для ванны.

Рифф ретировался из ванной, забыв спустить воду, забыв даже о мытье рук (к этой мыльной пирамиде и прикоснуться было боязно), и сообразил это, уже спускаясь по лестнице. Оставалось только выразить на лице готовность к общению и надеяться, что ему поверят. На лестничной площадке лимонноволосая Руфь все еще стояла на фоне поля то ли ржи, то ли кукурузы — в общем, чего-то ржаво-оранжевого. А тропинка (а может, дорога) у нее под ногами была коричневая. На дальнем плане была еще какая-то фигура; Рифф бы разместил ее где-нибудь поближе. Только представить себе, каково это — иметь дома собственный витраж? Идешь по лестнице, как в церкви. Стекла витража были чисто протерты. Миссус Эмброуз содержала свой дом в чрезвычайной чистоте. Ничего похожего на те сараи, к которым он привык, где подметают на два прихлопа, три притопа.

В комнате — нетрудно было догадаться, что это и есть гостиная, — было полно кресел, на которых никто не сидел. Маленький телевизор уставился экраном в сторону слабо освещенного холла. Рифф дал бы голову на отсечение, что он может показывать только таблицы настройки. На узком длинном дубовом столе лежали восковые фрукты и журналы, — журналы, как показало визуальное исследование, примерно пятидесятилетней давности. «Начертатель». Чиво-чиво? И на черта? А что ж тогда в той газете, что лежит свернутая у каминных щипцов? Не иначе как свежие новости с фронта Гражданской войны. Ручки кресел оканчивались львиными лапами, ножки — птичьими когтями, а жесткая черная кожа сидений была приколочена гвоздиками с пузатыми шляпками-пуговицами.

Свистящий звук возвестил, наподобие герольда, о приближении мистера Жилетки.

— Матушка сейчас выйдет, — сообщил он своим высоким, пневматическим голосом, — она хлопочет в кухне. Как можно видеть, — он сделал неопределенный жест, — у нас замечательная коллекция.

— Да… впечатляюще… весьма… — сказал Рифф, хотя все еще не понял, чем здесь надлежит восхищаться. Может, картинами в рамах из желудей?

— Прошу пожаловать в Семейную Мемориальную столовую!

Миссис Эмброуз приветливо кивала. Она сняла передник, и ее грудь и бедра теперь смотрелись, как холмики на горизонте — гладкие и без единой складки. Лицо так и осталось длинным и бледным. Рифф вдруг заметил, что глаза у нее не маленькие, а прищуренные — вроде смотровой щели. Такие вот глазики-алмазики. Кожа на щеках казалась натянутой и при повороте к свету блестела, как кафель.

— Здесь представлено все семейство Эмброузов, — сказала она с гордостью, — а вот это — моя родня, Мейерхоффы.

Вся стена была покрыта фотографиями и портретами, висевшими в произвольном порядке. Несколько больших, но больше маленьких, несколько овальных, один квадратный, многие в оттенках сепии, и на всех — торжественные лица, строгие прически, а бороды, если и попадались, то расчесанные волосок к волоску. Дамы, усаженные в кресла фотографа на фоне живописных (в прямом смысле слова) пейзажей, утопали в пене кружев, джентльмены стояли, закаменевшие, как собственные памятники, опираясь локтем на гипсовый обломок греческой колонны; другие сидели в красивых позах у картонного камина или перед книжными полками, где столь же торжественно красовались ровные ряды черных кожаных переплетов.

— Вот здесь я подаю завтрак, с семи до девяти. Будут фрукты и свежие ячменные лепешки. Если пожелаете, можно сделать яйца и сосиски. Тосты — само собой. Масло и теплые тосты у нас обязательно. Мы с мистером Эмброузом обедаем здесь по вечерам, как бы в обществе всех наших предков, тех, кто дал нам жизнь на этой чудесной земле и привел к свету Господа нашего.

Последние слова миссис Эмброуз произнесла как нечто обыденное, никак не подчеркивая, и Рифф ощутил непоколебимость ее веры, словно твердую руку на своем плече.

Тут со всех сторон окружали семья и ее собственность: и сам старый дом, и старые дубы (Рифф не удивился бы, узнав, что их посадили еще пионеры-первопоселенцы), и безделушки всякого рода, сувениры и снимки, и воспоминания о том, когда и где приобретена та или иная вещь… На фото девочка в чепчике раскачивалась на качелях.

— Вот это моя тетя, — указала миссис Эмброуз. — Даже в раннем детстве она взлетала так высоко, что страшно было смотреть. — Миссис Эмброуз вспоминала об этом с улыбкой. — А это дедушка Мейерхофф, он снят в военном мундире, но на самом деле он надел форму на костюмированный бал, а после танцев там всех фотографировали. Разумеется, дедушка не танцевал, он считал это грехом. Он был удивительно добродетельным человеком, чрезвычайно прямодушным.

Риффу дедушка напомнил деревянного солдатика. Его осанка и поза явственно говорили: «Я человек мирный, но не пацифист». Миссис Эмброуз строго поглядела на постояльца и сказала:

— У Господа чуткий сон, Он может проснуться и содеять день, когда Ему будет угодно.

Рифф понял, что это ответ на его мысли, но не понял — почему.

На подставке, покрытой тонкой резьбой, с ножками, изогнутыми в форме лиры, стояла разукрашенная керосиновая лампа, шар, похожий на глобус. Рифф восхищенно ахнул. «Она вполне исправна, ее можно зажечь», — одобрительно кивнула миссис Эмброуз, но продемонстрировать это так и не собралась, только обвела комнату, а также вид на патио из ряда окон, широким жестом гордого обладателя.

Мистер Жилетка (Риффу нравилось так его называть) держался поодаль. Его одолел мучительный приступ кашля, и миссис Эмброуз нахмурилась — скорее недовольно, чем озабоченно, показалось Риффу, но тут настала очередь громадной подушки, утыканной шляпными булавками, с головками из жемчуга или металлических шариков, одна была украшена серебряным листочком, другая — буквой «М», третья — стеклянным навершием с мраморными разводами, размером с пистолет. Был там еще сервант, а над ним — большое зеркало, где отражался Рифф, а на дальнем плане — смутные контуры кресел в полумраке гостиной. Рядом высилась горка, заполненная стопками тарелок и чашками, подвешенными на крючках, целое архитектурное сооружение, на крыше которого (так и хотелось сказать, над фронтоном) красовались в ряд синие, фиолетовые и зеленые цветочные вазы, а еще выше тянулась вдоль карниза полка, на которой выстроились, как на параде, всевозможные предметы: не только тарелки, косо опирающиеся о стенку, словно под напором сильного ветра, но и солонки, перечницы, блюда для фруктов, дичи, сыра, фруктовые ножички с фарфоровыми ручками, поставленные в бокал, как в вазу. Зато большие овальные чаши из резного хрусталя, казалось, балансируют на краю, как голуби, собирающиеся капнуть вам на голову. Рифф не успел удержаться от этого непочтительного сравнения, хотя тут же слегка устыдился, что ему в голову лезет такая чушь.

В прилегающем к столовой слабо освещенном алькове были выставлены портновские манекены, разодетые в старинные наряды и как бы беседующие между собою. Риффу удалось разглядеть шляпы: фетровые, матерчатые, соломенные; отделанные кружевом, мехом; украшенные розами, перьями, фигурками, — они, казалось, парили в воздухе, потому что ленты или шнуры, на которых их подвесили, растворялись в темноте. Платья же были пышные, с длинными юбками, с оборчатыми жакетами разных стилей, равно ему неведомых. Присвист и кашель уже звучали ближе. Не отвлекайся, паренек, не спи на ходу!

— Такая одежда предназначалась для весьма состоятельных заказчиц, — проинформировала миссис Эмброуз. — Моя матушка была портниха.

Тон этого сообщения явно выдавал ожидание, что мужиковатый и ковбоистый мистер Риффетир потеряет интерес к дальнейшему осмотру.

Однако ему было интересно. Следуя за миссис Эмброуз (как когда-то следовал за гидом в Мамонтовой пещере, боясь потеряться), он дивился бесчисленности предметов, украшений и памяток, которые ей удалось нагородить. Поучительные изречения вещали с каждого свободного метра каждой стены. Рифф задержался, чтобы изучить стихотворение в предельно скромной зеленой рамке; текст окружали акварельные дрозды, упитанные, но по-видимому, невесомые, ибо тоненькие коричневые стебельки цветов не прогибались под ними, а торчали, как проволока. Рифф прочел:

«Дрозд спросил у воробья:

— Подскажи, любезный друг:

Почему все эти люди

Суетятся всякий час?»

Да, вопрос толковый. Рифф читал дальше: Воробей отвечал дрозду:

«Приятель, видно, это оттого: Они Отца небесного не знают, А мы живем заботою его!»

Так, а где же воробей? Ага, вот он, прячется в пышной листве, в левом нижнем углу.

Так много, много, много вещей. Рифф был ошеломлен. Он такого и представить себе не мог. Точно так же мы сосуществуем с микробами и насекомыми: их миллиарды, но мы не чувствуем тесноты.

— Ох, простите, мистер Риффетир, — сказала миссис Эмброуз, — мистер Эмброуз нуждается в моей помощи на минутку. Пожалуйста, подождите в гостиной, и мы продолжим осмотр оттуда. Я хочу показать вам веранду для гостей и кресла, на которые можно садиться без опаски.

Рифф стоял посреди полутемной гостиной, сам похожий на манекен, но, в отличие от манекена, пораженный тем, что можно уделять столько внимания, времени и вкуса мелким декоративным вещицам, что столько салфеточек было вышито прилежными пальцами, столько кусков дерева было выдолблено, вырезано или иным образом вымучено, чтобы придать им иную форму, столько стекла выдувалось с великим старанием… А какие фантастические очертания приобретали железо, бронза, серебро! А бесконечное множество картин, изображавших березки над ручейками, и фотографий, где бородатые мужи и жены в оборках позировали фотографу перед намалеванным фоном, будто чопорные политики или знаменитые певцы…

Пятидесятилетней давности или даже больше… Чокнуться можно! Он поднес к глазам номер «Иллюстрированного журнала литературы и мод», отыскивая дату выпуска. На обложке картинка: мамаша и две сладенькие дочки… а, вот тут, в рамочке. Январь 1903 года… Даже так! На задней странице обложки реклама: покупайте «Коттолин»! Это еще что такое? Превосходный разрыхлитель для теста. Женщина, одетая, как фронтовая медсестра, протягивала ему тарелку, полную пышных пирожков. Ниже таким мелким шрифтом, что едва можно было различить — глаза устали к вечеру, — излагалась суть и назначение таинственного продукта: «Можно ли рассчитывать на то, что достойная вас, по-настоящему чистая, вкусная и полезная еда получится из ингредиентов, извлекаемых из свиней?» Ну ясное дело, нельзя. «Выбирайте «Коттолин», потому что он изготовляется из рафинированного растительного масла и отборного говяжьего нутряного жира». Нутряной жир? Ну-ну. Рифф хихикнул. «Он белого цвета и без запаха. Он чище и здоровее, он экономнее, чем смалец, вытопленный из борова». Ну и туфта!

Хмыканье миссис Эмброуз отнюдь не означало, что она тоже веселится. Это означало, что она прибыла.

— Когда-нибудь и мы покажемся такими же смешными, — сказала «миссус». — Пойдемте, я покажу вам нашу плетеную мебель.

Рифф бережно положил журнал туда, откуда взял, — поверх небольшой стопки таких же. Хозяйка кивнула в их сторону:

— Это материны…

Рифф понял, что комедия не входит в перечень оказываемых здесь услуг. Он успел заметить на обложке рядом с провозглашением «Коттолина» другое объявление: «Праздничные подарки для любителей виста». Замечательное средство для разрыхления теста — «Коттолин». Хорошее имя, вроде Каролины.

— Мистеру Эмброузу лучше? — поинтересовался он.

— У нас еще есть несколько минут, чтобы взглянуть на двор, — сказала миссис Эмброуз. — Вот выход.

Она повела его в ту сторону, где, как он думал, находится кухня.

— В этом доме, — продолжала она, не оборачиваясь, — нам хорошо, если не считать недомоганий мистера Эмброуза. Нас хранит и бережет старое доброе время.

— Да, — выдавил Рифф, — я догадываюсь, что это было доброе время.

— Мистер Эмброуз расплачивается за свои пороки. У него астма, эмфизема и протез гортани.

— Ох… о Господи!

— «Закон для всех оставил Бог: плати за каждый свой порок», — негромко продекламировала миссис Эмброуз, распахивая перед ним застекленную дверь. — У мистера Эмброуза их было три. За три он и расплачивается ежедневно — слабостью, болью и кашлем, да еще с ужасной одышкой.

Отпустив дверь так, что она захлопнулась, она добавила:

— Наверно, был и еще один, мне неизвестный, потому что я чую, что вот-вот проявится новая опухоль. А вот и ваше кресло.


Содержание:
 0  Картезианская соната GARTESIAN SONATA : Уильям Гэсс  1  Ясновидица : Уильям Гэсс
 2  Ну зачем ты, зачем? : Уильям Гэсс  3  Стол и кров : Уильям Гэсс
 4  2 : Уильям Гэсс  5  вы читаете: 3 : Уильям Гэсс
 6  4 : Уильям Гэсс  7  5 : Уильям Гэсс
 8  6 : Уильям Гэсс  9  7 : Уильям Гэсс
 10  8 : Уильям Гэсс  11  1 : Уильям Гэсс
 12  2 : Уильям Гэсс  13  3 : Уильям Гэсс
 14  4 : Уильям Гэсс  15  5 : Уильям Гэсс
 16  6 : Уильям Гэсс  17  7 : Уильям Гэсс
 18  8 : Уильям Гэсс  19  Эмма в строфе Элизабет Бишоп : Уильям Гэсс
 20  Мастер тайных отмщений : Уильям Гэсс    



 




sitemap