Проза : Современная проза : И никаких ХУ! : Макар Троичанин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу





Макар Троичанин


И никаких ХУ!


Повесть

Глава предпоследняя


- 1 –

- Физкульт-привет!

Моложавый мужчина творческих лет и рыхлого конторского телосложения с гладким лицом, отполированным многочисленными выговорами, нахлобучками и предупреждениями до полного омертвения лицевых эмоциональных мышц, энергично проник в небольшой коридорчик со стандартными обшарпанными тёмно-зелёными панелями и тусклой голой лампочкой, густо засиженно-загаженной мухами. Бледное и вечно тлеющее светило, поскольку выключатель, как и полагается в казённых учреждениях, не работал, матово заволакивали лениво колыхающиеся слоёные клубы сигаретного смога, нехотя выползающие, осветляясь, в открытую форточку серого окна с облупившейся, некогда белой, эмалью и никогда не мывшимися внешними стёклами в пыльно-влажных разводьях. Кто-то когда-то не поленился открыть внутреннюю раму и коряво начертать по пыли: «Не курить!». За обшарпанной, плотно не закрывающейся, дверью в углу назойливо журчал унитаз, страдающий недержанием, а у порога курилась тонкой струйкой жестяная урна, переполненная окурками, обсосанными до фильтров не потому, что местные никотиноманы жмотничали, а потому, что до предела тянули драгоценное нерабочее время. Вот и сейчас они самозабвенно дотягивали по второй, нисколько не сомневаясь, что первые полчаса каторжного рабочего дня законно предназначены для никотинового прочищения заспанных мозгов и разгонного трёпа, без которых и прямой линии не проведёшь, фразы путной в документе не составишь и дважды два напортачишь, а потому без энтузиазма встретили мало задержавшегося начальника:

- Привет… салют… здорово… наше вам…

- Ты чё, зарядку, что ли, сделал? Или пёхом пёр? – лениво поинтересовался толстяк с очень даже заметным брюшком, занявший почти весь подоконник так, что худому высокому соседу достался всего лишь краешек у оконного карниза.

- А как же! – бодро, как о само собой разумеющемся, сознался начальник, морщась и разгоняя пухлой дланью дым, назойливо лезущий в прочищенный гимнастикой и свежим воздухом благородный нос. – И тебе советую.

- Ну, уж нет! – решительно отказался пузач. – Мне противопоказано, - втянул сигарету так, что она от доменного напряга затрещала и засветилась на конце, и, выдохнув мощнейшее облако смога, стараясь не попасть в физкультурника, объяснил: - Здоровье ни к чёрту! – Соседи сразу же подленько заухмылялись, не доверяя как обычно сосед соседу. – Болею зверски!

- Обжорством, что ли? – поставил диагноз худой, бесстыдно покосившись на доброкачественную опухоль толстяка, затянулся сам, но, не рассчитав собственного здоровья, закашлялся до слёз и затрясся, стукаясь костями о карниз и бессильно мотая головой. Выждав, пока здоровяк задавит приступ, которым, как известно, бог не ко времени шельму метит, местный Карлсон без пропеллера терпеливо объяснил свой злейший недуг:

- Много ты понимаешь в объедках! Повышенный, по твоему сермяжному мнению, аппетит мой – всего лишь реакция на основное заболевание – СинХУ, кровному врагу не пожелаю!

Куряки радостно зашевелились, предчувствуя незапланированную затяжку утренней трепанации без вскрытия, и достали по третьей сигарете.

- Что за китайская чертовщина? – брезгливо скривился начальник и даже, на всякий случай, отступил на шаг от заразы. – А ты зачем здесь? – набросился с бухты-барахты на молодого белобрысого парнишку, скромно отирающего стену в отдалении. Тот от неожиданности растерялся, жалко улыбнулся, промямлив в оправдание:

- Я… я – со всеми…

- Так они курят! – взъерепенился начальник, не встретив отпора. – А ты почему лодырничаешь? Иди и работай.

Никто не заступился за молодого сотрудника, а толстяк удручённо вздохнул, сопереживая руководству по поводу явного нарушения трудовой дисциплины, равнодушно проводил глазами единственного лодыря, затесавшегося в дружный работящий коллектив, и, подождав, пока он скроется в производственном помещении, продолжил ровным успокаивающим баритоном:

- Ошибаетесь, Викентий Алексеевич, китаец и рядом не лежал.

- Японский грипп, да? – встрял догадливый брюнет с мелкими подвижными чертами лица, плутоватыми карими глазами и щегольскими усиками времён киношных гусар.

- Ага, - подтвердил неизлечимо больной, - всё равно, что птичий азиатский: сейчас нагрянут водяные из МЧС в резиновых робах и масках и всем головы поотрывают, - толстяк показал ладонями, как, - чтобы ликвидировать очаг эпидемии.

- Ладно, - начал опять заводиться нетерпеливый страж дисциплины, - не тяни резину, пора за дела приниматься, - он посмотрел на наручные часы, - ого! Почти полчаса угробили.

Гриппозник опять удручённо вздохнул.

- Этими своими обидными словами, дорогой Викеша, ты только подтверждаешь давно известную истину о том, что все начальники – люди бездушные и бессердечные, для них главное не производитель, а производство, не производственные отношения, а прибыль. Одним словом – капиталист! А вы, братцы, - с трудом сделал пол-оборота к задымлённым соратникам, - тупари беспросветные, причём самые что ни на есть закоснелые, промозгло советские. Ладно, - опять вздохнул, бросив на начальника укоризненный взгляд, - образовывайтесь, пока я ещё жив, - затянулся сигаретой в предсмертной агонии и расшифровал-таки загадочную аббревиатуру неизвестной болезни: - Знайте, олухи: СинХУ – синдром хронической усталости. И не лыбьтесь ехидно и мерзко: это благородная и незаразная болезнь – зря отодвигаешься, Викентий Алексеевич. Это элитная хворь интеллектуально развитого общества XXI-го века, к вам, тормозам, не пристанет. – Успокоенные сотрудники усиленно задымили и ещё шире заулыбались, а некоторые даже коротко хохотнули. – Чего ржёте-то, бездари науки? Обрадовались, что вам не грозит интеллектуальная инфекция? А в некоторых, к вашему скудному сведению, особенно развитых странах, в таких, например, как Англия и Израиль, усталым хроникам, надорвавшим основное орудие труда – мозг, давно уже дают бюллетени.

- Ну, тебе бюллетень не поможет, - не понял тонкого намёка на толстые обстоятельства грубокожий бессердечный руководитель, - тебя, с явными симптомами до обеда, сразу надо переводить на инвалидность.

- У него, трудоголика, интеллектуальные мозги уже в голове не помещаются, - подпел кто-то грубо, таясь за дымной завесой, - в брюхо переходят.

- А у тебя, - не остался интеллектуал в долгу по принципу «дурак – сам дурак!», - отчётливо угадывается обратное движение, - и все дружелюбно посмеялись, соглашаясь и с тем, и с этим.

- Да, явно переутомился наш изобретатель, переусердствовал над моделью унитаза с подогревом, позывной музыкой и неестественным запахом роз, - съехидничал ещё кто-то, прячась за спины, но никто не засмеялся.

- Издеваетесь? – вспылил больше для виду автор уникума. – А когда премии получали, не возникали? Песни пели от дармовщины! – Толстяк огорчённо вздохнул и хорошенько затянулся для успокоения чересчур расшатанной нервной системы. - Ну, что за людишки! Как с вами работать? Ну, погодите, пустомели, бездари несчастные без грамма интеллекта, заплесневелые мыслители XX-го века, посмотрим, что вы запоёте, когда я закончу разработку ГГоМо-био-туалета.

- Это ещё что за штуковина? – Викентий Алексеевич закашлялся, пошёл и открыл входную дверь, чтобы проветрить курзал, но утро выдалось безветренным, и дымный угар не спешил покидать прокуренное до бетона помещение. – Почему Я ничего не знаю? – Он намеренно подчеркнул главное местоимение голосом руководителя, ответственного за всё, происходящее во вверенном коллективе. Ответчик слегка сдвинулся к краю подоконника, чтобы не попасть в струю свежего холодного сквознячка.

- Слабо интересуетесь жизнью подчинённых, господин директор, всё витаете в верхах, в сонме избранных, на разных заседаниях, конференциях, симпозиумах. Редко спускаетесь на грешную землю, дорогой и любимый.

Довольный небожитель усмехнулся, встав на сквозняке.

- Ну, спустился. Давай, трепись. В пять минут уложишься? – Он улыбнулся по земному – одними губами, скептически. – Не думаю, что услышу что-нибудь новенькое: этих биотуалетов – море пруди. Почему гомо-туалет? Подчёркиваешь, чтобы не путали с кошачьим и собачьим?

Изобретатель неторопливо подвигал задом, усаживаясь поудобнее, будто ему обещали не пять минут, а целый час, и поправил:

- Не гомо, а г-гомо, два «г».

- Я расслышал, но думал, что ты заикаешься от волнения, - коротко хохотнул начальник, и все дисциплинированные подчинённые поддержали его, раззадоривая трепача. Однако, настоящему интеллектуальному разуму, углублённому в дебри заковыристых размышлений, хилые потуги сбить его с толку – нипочём.

- Мне и минуты хватит, а хватит ли вам, с вашими куриными мозгами с одной извилиной, чтобы понять хотя бы идею? Пожалуй, и твоей кандидатской сантехнических наук не хватит.

- Не боись, как-нибудь разберёмся общаком, - успокоил остепенённый руководитель, - не трать времени понапрасну, выкладывай суть, детали оставь на вопросы. Давай, туфти, интеллектуал ты наш продвинутый, фекалист-корифей, - не жалел начальник ответных лестных эпитетов, заставив коридорного героя удовлетворённо поёрзать, переваливая брюхо с одного колена на другое.

- Как прикажете, - смирился он с регламентом. – Извините за точные научные формулировки, но Г-ГоМо – это генно-говённо-модифицированный био-туалет, прошу любить и жаловать… - У начальника лицо вытянулось, даже морщина на лбу обозначилась, и брови поднялись, а аудитория дружно прыснула, вразнобой закашлялась, подавившись дымом, и у некоторых он попёр из носа и даже из ушей, но созидатель продолжал презентацию, не обращая внимания и экономя дефицитное время. – Кто-нибудь в курсе генной инженерии? – спросил он, и многозначительное молчание было ему ответом. – Слышали, хотя бы, что на основе её можно сотворить? – с надеждой обвёл глазами насквозь продымлённых окружающих, и только один плечистый розовощёкий блондин, помедлив, неуверенно поделился ненадёжными сведениями, почерпнутыми из какого-то научно-популярного журнала:

- Из… этого… самого… - постеснялся дать настоящее научное определение «этому», - говорят, конфетку можно сделать.

- Умница, Царевич! – обрадовался туалетных дел мастер, похвалив парня, зардевшегося от нечаянно обнаруженных в себе уникальных данных. – Прямо в десятку! – удовлетворённо затянулся сигаретой и пообещал: - Мы конфекты делать не станем, не будем гробить кондитерскую промышленность и лишать детей и женщин сладких радостей жизни. Мы вырастим специальные генетически модифицированные, сверхпрожорливые и мгновенно размножающиеся фека-бактерии, запустим их в спецпосудины под каждый стульчак, и они, трудяги-обжоры, в две-три минуты преобразуют нам «это самое» в terra vita, т.е., в живую землю и, фактически, в готовое эффективное удобрение. Сколько добра зря пропадает! Усекли идею?

- Впечатляюще! – зачухлый кандидатишка прямо-таки обомлел от грандиозности проекта, и, главное, там, где его и ожидать-то было невозможно. – Вот откуда твоя ХУ, гигант фекалогии!

Гигант снисходительно улыбнулся.

- Погоди хвалить, как бы не пришлось дважды. Ты только вдумайся в перспективу: у нас, в нашей необъятной благополучной стране ни много, ни мало, а почти 140 миллионов засранцев. Каждый в день даёт в среднем… ну, скажем, по килограмму этого самого, причём, заметь, в нормальное время, а частые стрессовые периоды: выборов, там, денежных реформ, скачков цен или больших урожаев овощей и фруктов – и того больше! Врубился в масштабы? – Первооткрыватель и сам разволновался и отёр бисерный пот с сократовско-платоновского лба.

Но, как всегда, в любом ясном и чистом деле находятся нытики и скептики, которых всё тревожит и пугает, и даже получая премию, они не верят, что её потом не высчитают, не верят не только в собственные возможности, но и целого коллектива и даже страны.

- Нет, - засомневался Серый, тревожно замигав маленькими влажными глазками на посеревшем от неудачливой жизни лице, - по килу с нашими зарплатами не осилим. Циркуль, вон, как плохо ест, - скептики всегда замечают негативные процессы, с кем бы они ни происходили, - больше полкила не даст, - и укоризненно замигал на худого соседа толстяка.

- Ничего, - успокоил Гусар сообщество, замешенное в общем перспективном деле на «этом самом». – Макс компенсирует.

Толстяк недовольно заколыхал животом.

- Вот всегда так: чуть что – Макс! Сделай за того, помоги этому. Что бы вы делали без меня в своём задрипанном НИИСантехники?

- Да… - удручённо протянул прилизанный со всех сторон шатен с серыми, всё считающими, глазами и тщательно отутюженными зауженными брючками и защитными нарукавниками, - и здесь мы, в этой стране, явно отстаём от развитых государств. В телике вон какие американцы и всякие немцы, где уж нам до них – они явно не меньше двух кг дают.

Начальник, наконец, не выдержал и заразительно захохотал, захлёбываясь смехом и утирая слёзы. И про регламент забыл, так ему понравилась злободневная тема развитого интеллектуального общества.

- Ты, - еле выговорил сквозь смех, - статистику-то проводил какую-нибудь? Ошибёшься на 100 г, а потери-то миллионные! И все в золоте, - и снова неуважительно заржал. Но несерьёзное отношение руководства к сверхсерьёзной теме не сбило серьёзного настроя золотаря.

- Нет, - сознался он. – Думаю, что это работа для целого института, так что – ставь в творческий план. – Начальник ещё больше заколотился в неудержимом рёготе, представив себе, как он будет защищать тему в главке. А инициатор святого дела, нисколечко не сумняшись, растолковал: - Для чистоты теоретического обоснования я взял максимальную цифру. Но даже и при такой ежедневной норме, вдумайтесь, только в день получается 140 миллионов килограммов или 140 тысяч тонн. В день! Никто ещё не озвучивал эту знаменательную цифру. – Викеша снова затрясся, пытаясь сдержать радость, распираемую гордостью за страну. – Если всё, - продолжал генно-говно-революционер, - превратить без потерь, от которых наше производство всегда больше всего страдает…

- Не позволим! Усилим жесточайший контроль за каждым сортиром! Поставим на автоматику каждый унитаз! Внедрим строгую отчётность! Всё до грамма должно быть взвешено! – послышались негодующие голоса потенциальных подельников, уже поверивших, что деньги не пахнут.

- …в удобрения, то сколько говновозок освободится для народного хозяйства!

Слушатели так и рухнули, скорчившись от радостной перспективы: дело пахло совсем не тем и не одноразовой месячной премией. А изобретатель уже всё подсчитал:

- Если каждая машина берёт по три тонны в среднем, то освободится почти 50 тысяч машин! – Он для большего впечатления и осознания масштабов проекта помолчал, обозревая слушателей, замерших с открытыми ртами и прилипшими к губам сигаретами. – И не только машин, но и дефицитных шоферов. – Кто-то не выдержал напряжения и громко икнул. А генетик манил их дальше: - А отмыть их и машины да продезинфицировать для порядка, то можно использовать и для молоковезения – и потечёт оно белковой рекой в обессилевшие изголодавшиеся города, и тогда жители осилят по килограмму. Как миленькие! Чуете, как всё увязывается и смыкается в едином жизненном перпетум мобиле?

- А говнотрубы можно переключить на водоснабжение, - нашёл ещё один мощный резерв экономии кучерявый чёрный мужик с грузинской грудью, сплошь заросшей до шеи орангутанговской шерстью.

- Лишними удобрениями предлагаю безвозмездно засыпать Сахару и Кара-Кум, превратив их в оазисы, и заселить лишними выходцами из Китая, решив тем самым мировую демографическую проблему, - увидел дальнюю глобальную перспективу сугубо частного генного производства старший из компании, убелённый на висках сединой мудрости. Подумал, подумал и передумал по-новому: - А лучше всего вывезти их прямо в пустыню, снабдив недельным пайком из фондов ООН и максовыми унитазами. – Все одобрительно зашумели, подтверждая истину, что наш добросердечный народ ничего не пожалеет для других страдающих народов.

Худой еврей с выпяченными влажными красными губами глядел уже и мыслил привлекательнее:

- Если проектные материалы хорошенько обосновать и проветрить, то и на Нобеля можно замахнуться.

- Как бы в НАТО не дознались! – забеспокоился Серый скептик.

- Про НАТО ничего не могу сказать, - высказался, утирая слёзы, чересчур чувствительный для руководства трезво мыслящим коллективом начальник и предположил совсем узко, - а вот многие НИИ для повышения эффективности могут перевести на унитазное содержание. Всё, господа фекалологи! – решительно отмахнулся рукой. – Закрываем эту трепотему. И так ясно, что лечить надо. И не одного Макса, а всех нас. И у меня, кстати, есть действенное средство не только от ХУ, - улыбнулся, не выдержав, - но и от других хитроумных болячек.

- Ну, нет! – опять заартачился самый больной. – Я не могу доверить своё драгоценное здоровье, нужное науке и народу, доморощенным коновалам. Где гарантия того, что ты не ошибёшься хотя бы раз, и как раз на мне? – смачно поплевал на окурок и щелчком отправил в форточку.

Едва добровольный целитель собрался убедить невежду в безопасности народных средств, как с улицы донёсся болезненно-негодующий рёв с нелестным упоминанием каких-то мерзавцев и негодяев, которых надо привлечь. Оказывается, обсмолённый, но не затушенный окурок, описав красивую дугу, смачно, с брызгами и искрами, шлёпнулся на широкую бильярдную лысину начальника местного ЖКХ, совершавшего с вместительным пухлым портфелем дежурный обход вверенных ему территорий и сооружений. Умиротворённый рабочий настрой вмиг был испорчен. Он остановился и осторожно указательным пальцем стёр пакостный снаряд с ответственной лысины. С отвращением рассмотрев липкий и упорно тлеющий предмет, начальник брезгливо тряхнул ладонью, пытаясь сбросить прилипший к пальцу окурок на вверенный выметенный тротуар, но липучка не хотела сбрасываться. Тщетно и энергично потряся несколько раз всей рукой, комбосс в отчаяньи сунул палец со зловредным окурком под подошву сапога, придавил, вскрикнул, выдернул палец и сунул от боли в рот, но, слава богу, без окурка. Утишив боль в указательном персте, лысый представитель самой зловредной местной власти поднял возмущённое лицо, искажённое от унижения и жаждавшее справедливой мести, на стену здания, обнаружил открытую форточку, из которой вылетел напалм, и решительным шагом, высверкивая так и не смирившимся окурком, двинулся в подворотню, чтобы с заднего входа найти нарушителей общественного порядка, найти и призвать к ответственности.

Почему справедливое возмездие с заднего входа? А потому, что парадный вход затаившегося НИИ был наглухо заперт внушительным висячим замком, ключ от которого, естественно, утерян, и в дополнение надёжно заклинен поперечной доской, просунутой в дверные ручки парных сходящихся створок двери. Осторожный Викентий Алексеевич приказал сделать это, когда институт получил срочный оборонный заказ на проектирование специальных респираторов для похоронных команд. Когда же через месяц секретное поручение было выполнено, то почему-то не нашлось никого открыть запечатанный парадный вход, а сотрудники, обременённые подписками о неразглашении гостайны, скоро привыкли к чёрному, через который проще было смыться в магазины, больницу, на базар и просто домой, объяснив отлучки необходимостью работы в городской библиотеке.

Пострадавшая лысина хорошо знала дорогу в засекреченное учреждение, поскольку неоднократно бывала в нём с бесполезными профилактическими беседами, да и плутать внутри не пришлось: прямо за открытой настежь входной дверью, извергавшей подпотолочные пласты сигаретного дыма, ждала его вся виноватая компания.

- Вы зачем фулюганите, товарищи учёные? Разве вас этому учили в институтах? Зачем прямо на голову? – Пострадавший осторожно дотронулся до места приземления окурка.

 Мгновенно сообразив размеры бедствия и возможные чреватые последствия, Макс соскочил с подоконника, подошёл к ушибленному, взял руками за щёки, наклонил к себе и внимательно рассмотрел слюнявое пятно на безукоризненно блестящей поверхности.

- Фигаро! – не оборачиваясь, окликнул подскочившего тут же живчика, не находящего ни минуты покоя. – Живо наждачку, бархотку и полстакана успокоительного – возьмёшь у меня в столе. – Викеша громко хмыкнул, но ничего не сказал. – Быстро, быстро – одна нога там и другая следом. Дело серьёзное: как бы не было заражения и выпадения мозгов. – Раненый испуганно дёрнулся, но врач успокоил: - Впрочем, вам, дорогуша, это не грозит.

К концу внимательного осмотра вернулся порученец с требуемым, и доморощенный лекарь, ни в грош не ставящий народные средства и методы, приступил к лечению. Первым делом он протёр поражённое место тонкой наждачкой, вызвав недовольную гримасу у обладателя загаженной лысины и задавленные гримасы смеха у обступивших пару ассистентов. Потом, слегка поплевав на то же место, энергично потёр бархоткой, заодно захватив и весь купол.

- За ушами протереть? – предусмотрительно осведомился у осоловело переносившего экзекуцию местечкового хозяйственника.

- Можно, - разрешил тот, не смея перечить врачу, как и любой больной, попавший в цепкие лапы слуги Гиппократа. Что и было выполнено виновным с особенной тщательностью и демонстрацией снятой густой пыли окружающему консилиуму, заинтересованному в успешном лечении. Закончив полировку, Макс любезно попросил:

- Прошу вас к окну, - и, когда отполированная лысина заняла указанное место, снова ухватил ответственную голову обеими руками, повертел во все стороны, ловя солнце в фокус, а поймав, направил отражённый яркий луч на Викешу, заставив того прикрыться от зайчика ладонью. Удовлетворённый состоянием отреставрированного органа: - Как новенькая! – доктор взял у Фигаро микстуру, понюхал, благосклонно скривив одну ноздрю, и подал пациенту: - Выпейте залпом, это примирит вас с неожиданными ударами судьбы, успокоит и взбодрит, поможет снять стресс и восстановит душевное равновесие, которое нужно всем.

Нужный человек не отказался, запрокинул лицо, а вернее сказать – морду, про какую в народе говорят «не приведи, господи!», и послушно вылил жидкость в бездонное хайло. Довольно почмокал мокрыми губами, вытер ладонью, повертел выпученными глазами, с силой хэкнул и послушно зажевал огурцом, предусмотрительно прихваченным Фигаро по собственной инициативе.

- Ну, вот и всё, - констатировал народный целитель. – Сеанс закончен. Теперь вы как огурчик и можете спокойно продолжать ответственное обследование поднадзорных объектов.

- Но вы, - погрозил толстым пальцем огурчик-желтяк, - больше…

- Ни-ни, - заверил его Макс, обхватил огурчика за плечи, - если ещё что случится: кирпич на голову свалится или в люк, не дай бог, сверзитесь - приходите, вылечим, - вывел овощ за дверь и для надёжности захлопнул её. – Фу! – облегчённо вздохнул и вынул сигарету.

- Сколько раз я вас предупреждал, чтобы не выкидывали окурки в окно! – начал выговаривать «фулюганам» Викентий Алексеевич, повысив голос. – И как обухом по дурной голове!

- А куда их? – вяло отбрыкивался виновник мини-скандала, прошёл к насиженному окну, увлекая всех за собой и кивнув мимоходом на лениво курящийся вулкан в переполненной с верхом урне.

- Куда, куда! – вспылил начальник. – Выносите и выбрасывайте в мусорный бак на улице. Неужели не ясно? Лодыри несчастные! – Все виновато потупились, пряча зажжённые сигареты.

- А почему нельзя нанять уборщицу? – подсказал наиболее реальный и простой выход из тупикового положения худой, с внешностью типичного раввина, еврей Гриша по прозвищу Бен-Григорион, или коротко – Бен.

- Можно, - сразу согласился заботливый руководитель. – Но тогда придётся уволить одного из вас, числящегося по её номенклатуре. Кого вышвырнем? Ну? Есть камикадзе? – Он обвёл всех злыми глазами, но никто не согласился на жертву.

Разрядил накалившуюся вдруг атмосферу Вахтанг, откликающийся также и на Кинг-Конга.

- Пожар!!! – заблажил он дурным горловым голосом, указывая пальцем на проснувшийся в урне вулкан, выбрасывающий длинные языки пламени и испускающий удушливый дым.

- Го-о-рр-им!! – тоненько задребезжал и заполошный Серый, отступая за спины смелых товарищей.

- Вызовите пожарных! – потребовал Доу-Джонс, осматривая курточку, чтобы, не дай бог, на неё не попали искры и пепел.

- Да откройте же кто-нибудь дверь! – распорядился не растерявшийся начальник, и тут же Гусар отважно проскользнул между извергающимся вулканом и стеной, толкнул дверь, выскочил наружу и остался там. От притока свежего воздуха вулкан наподдал ещё интенсивнее.

- Сейчас загорится дверь сортира, - уверенно предположил Фигаро, качаясь к урне и от неё.

- Выноси её, выноси на улицу! – закашлялся Викентий Алексеевич, имея в виду, конечно, не дверь, а урну.

- А как? – спросил Макс, один не поддавшийся общей панике. – Она же горячая.

- Ну, так несите воду из сортира! – продолжал руководство спасательными работами начальник. – Быстро!

- Из унитаза, что ли, черпать? – попросил разъяснений Царевич. – Кран-то над раковиной давно не работает.

- Огнетушитель давай, огнетушитель! – в отчаяньи закричал руководитель.

- Он пустой давным-давно, - слышалось в ответ.

Спастись было нечем. И тут, откуда ни возьмись, появился молодой Валёк, неспешно подошёл с графином в руке к пылающей урне и с бульканьем вылил в неё воду. Пламя сразу зачахло, дым иссяк, вулкан затих, а вокруг дырявой урны расползлось по полу мокрое пятно. Ни слова не сказав, спаситель повернулся и ушёл обратно в чертёжку, оставив погорельцев в смущении и обиде.

- Ну и молодёжь пошла! – выразил общее недовольство Старче с сединой на висках. – Никакого уважения к старшим: молча подошёл, молча вылил воду, молча сделал лужу и молча удалился как ни в чём не бывало. Всё-то они делают с бухты-барахты! Нет, чтобы подождать, пока мудрое руководство организует штаб по борьбе со стихией, составит план действий, утвердит ответственных за мероприятия, поставит в известность вышестоящие органы и возьмёт ситуацию под контроль. Вместо этого – подошёл, раз! – и вылил. И всё испортил. Не любят они системной работы – торопятся. – Товарищи молча соглашались с ним, нервно докуривая забытые было сигареты.

- Хватит! – опять взвился Викеша. – Категорически и в последний раз предлагаю выносить за собой урну с окурками во двор. – И тут его осенила счастливая мысль: - Пускай это делает последний курец. – Он надеялся таким хитрым способом сократить перекуры: все будут торопиться, чтобы не оказаться последним.

 Послушные сотрудники тут же стали бросать недотянутые сигареты в мокрую урну, а Циркуль попросил:

- Подержи, а? – протягивая начальнику свою недопалённую. - Шнурок развязался, - наклонился, завязал и пошёл следом за всеми в рабочее помещение.

- Э-э! – заволновался Викентий Алексеевич. – А это? – протянул сигарету, брезгливо зажатую двумя пальцами. – А кто убирать будет за вами?

- Так, ты, - спокойно объяснил обернувшийся Циркуль. – Ты у нас последний с сигаретой.

- Ну, паразиты! – Викеша с силой бросил сигарету в урну и промазал. – Издеваетесь? Возьмусь я за вас, умников.

- Ладно, - сжалился вернувшийся Макс, - я за тебя приберусь.


- 2 –

День выдался явно блатным. Только-только все учёные, на дерьме печёные, привычно устроились за кульманами, занимавшими три смежные комнаты с зияющими дверными проёмами, как вышедший из шефской кельи, обустроенной в бывшей ванной, Викентий Алексеевич призвал подопечных под недрёманное руководящее око. Кроме честной компании курящих и отщепенца Валька, пришлёпали и три учёные дамы: одна – солидная полная и брюнетистая, с внушительным бюстом и в очках, лет этак за 30, и две – блондинисто-русые пигалицы, лет этак до 30.

- Я собрал вас, - сходу объяснил шеф, - чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

- Месячная премия накрылась! – ужаснулся Серый. – Мы перечислим её в какой-нибудь фонд или пожертвуем на чей-нибудь юбилей.

- Или кого-нибудь, - предположил Бен наихудшее, - за ушко да за дверь на солнышко. Наученные многолетним опытом местные деятели науки знали, что от собраний по инициативе начальства ничего хорошего ждать не приходится.

- …известие о том, - продолжал противным ровным голосом глашатай верхов, - что вчера состоялось координационное совещание всех НИИ региона… - Замершее было собрание ожило, задвигалось, устраиваясь поудобнее, чтобы с ехидцей послушать про бесполезную трепотню на высшем научном уровне, хотя бы косвенно приобщаясь к сонму великих. - …На котором, - тянул резину руководящий трепач, - утвердили госнацпроект по массовому офизкультуриванию и оспортизации растущего контингента хилеющих работников сидячего труда. – Сидячие трудяги совсем взбодрились, не услышав ничего тревожного о преминизации и сокращенизации. – Из достоверных источников, - продолжал информатор, - близких к верхам, - начальник сделал многозначительную паузу, наслаждаясь конфиденциальной информированностью, - стало известно, - опять притормозил, - что уже спущена директива сверху, - он посмотрел вверх, и все – за ним, но там по грязному потолку, украшенному гирляндами паутины, ползали только отощавшие мухи. - А за ней, - повысил и укрепил голос, - обязательно посыпятся немалые деньги, - он предупредительно подставил ладони под финансовый дождь, опять смиренно посмотрев вверх, чтобы увидеть источник, и опять все – за ним, а Фигаро, подержав ладони, быстро сложил их в кулачок, будто поймал. Жаждущие дармового обогащения ринулись к нему, он осторожно поднял верхнюю ладонную покрышку, и под ней обнаружилась – дуля! Послышался одновременный вздох разочарования и удовлетворения, но начальник никак не определил своей позиции, кроме краткого не по адресу: - Фигляры! Не дождётесь! За так не посыпятся!

- А за как? – спросил прилизанный Доу-Джонс, платонически интересующийся любыми финансовыми операциями, особенно теми, где дают.

- За дело! – сгоряча рявкнул начальник и опомнился, вспомнив, что часто дают и не за дело, а по блату. – Что за дурная манера перебивать старших? – успокоился. – В сентябре, - приоткрыл ящик Пандоры, - состоится всеНИИнститутская спартакиада…

- Гульнём, братцы! – обрадовался Макс. – Ларьков понавезут, лотков, пива… поддержим офизобурдизацию и оспиртонизацию трудящихся масс, - и масса, обделённая не только приличным хлебом, но и живыми зрелищами, обрадованно зашевелилась. – На спортсменочек в неглиже полюбуемся, поорём за наших…

- За кого «за наших»? – жёстко попросил уточнения начальник, но все враз сжались, и никто не ответил, никто не хотел сходить с трибуны. – Так что, наши: на чужой каравай пасть не разевай. Награды и мани на этот раз достанутся настоящим героям.

- Блажен, кто верует в своё, - тонко заметил молчаливый Циркуль.

- От имени ареопага, - торжественно повысил голос Викентий Алексеевич, - заверяю, что олимпийцы будут награждены почётными грамотами и ценными призами.

- И ни тугрика? – обиженно вскричал Бен-Григорион, даже не надеясь на шекели.

- За что ухайдакиваемся на стадионах? – поддержал товарища Гусар. – Жизнь гробим за электробритвы и транзисторы.

Начальник успокаивающе поднял руку.

- Спокойно, спокойно, - утихомиривал спортсменов, видевших стадион только по телевизору. – Зато командные победители получат по внушительному гранту.

- Это ещё что за новшество – удивился Старче, - в клоках сена, подвешенных перед тянущей обессиленной лошадью с громадной телегой? И сколько в клоке?

Викентий Алексеевич значительно улыбнулся – ему было чем похвастать, обвёл всех присутствующих весёлым взглядом и объявил:

- По предварительным прикидкам… может обломиться… по полугодовому фонду зарплаты.

- Ништяк! – восхитился Старче. – Ни за что, ни про что?

Заволновался и Макс, а Доу-Джонс усиленно шевелил губами, подняв глаза к грантомётному верху.

- Нам-то, сермякам, на рыло, в случае чего, что достанется, кроме славы?

Начальник сжал губы, сузил глаза.

- Персональную грантизацию будут решать, с учётом личных спортивных успехов и вклада в общую чемпионскую копилку, руководство предприятия с профкомом.

- Вы, что ли, с Марьей? – уточнил Макс. – Требую ввести в состав наградной комиссии тройку авторитетных товарищей: Петра Леонидовича, - официально назвал он Старче, - Арсения Ивановича, - то есть, Циркуля, - и Ивана Царевича. Кто – «против»? Никто! Замётано! – Разрешил шефу: - Правь дальше: за что конкретно шиши?

- Спасибо, - юродствуя, поклонился Викеша за разрешение продолжить научно-спортивный базар. – Решено, - он опять поднял глаза вверх, и все присоединились к нему и к Доу-Джонсу, который давно уже что-то вышаривал там, - что зачётными будут лёгкая атлетика с пятью дисциплинами, плавание с тремя дистанциями и спортивная игра по выбору из трёх. Зачётные условия: наибольшее количество побед в каждом виде спорта плюс стопроцентная массовость участия в спартакиаде. – Помолчал и припечатал: - Без всяких ХУ!

Массовые спортсмены приуныли, вернувшись к своим корытам и соображая, как бы отлынить, вывернуться из массы и устроиться в спокойной индивидуальной нише. И, как всегда, сразу же нашёлся мутитель массы, предавший общую благородную цель ради своей крохотной меркантильной целишки.

- Подумаешь – гранты! – потянул предательскую линию хронический больной с доброкачественной опухолью. – Обойдёмся! Не хватало ещё гробить и так надорванное здоровье ради каких-то полугодовых крох! – Доу-Джонс длинно и грустно вздохнул. – А если травма? Себе дороже обойдётся! Предлагаю не вляпываться в авантюру, а спокойненько, без надрыва центрального нерва, перетерпеть физкультурно-спортивный ажиотаж у ларьков и на трибунах. Кто – «за»? Все! Так что, начальник, мы единогласно – «против». На немощного божья кара не падёт!

- Падёт, - возразил шеф.

- Что падёт? – не понял пузатый мутьевод.

- Позор! – как отрезал Викеша и даже изобразил брезгливую гримасу. – Позор на всю научную Европу! – Он с силой выдохнул враз скопившееся отвращение. – Позорное клеймо доходяг и хиляков! – Тяжело передохнул. – Как будем смотреть в глаза знакомым? Друг другу? Несчастным опозоренным жёнам и детям? Зинуле-Нинуле? – И как выстрелил: - Вы не мужики, а… а… а… - но, так и не подобрав достойного определения, поведал со скорбью: - И плакали наши ассигнования на будущий год! Кто же даст ХУ… - он вовремя остановился, не продолжив напрашивающегося ярлыка, и выкрикнул, вспылив: - Всех на швейную фабрику!

Наступила гробовая тишина, прерываемая только частым и виноватым хлюпаньем простуженного носа Серого.

- Постой, дарагой! – первым не выдержал гнетущего разлада в почтенном научном семействе горячий Вахтанг. – Зачем кипятиться? – и строго покачал перед расстроенной личностью начальника кривым смуглым пальцем, покрытым снаружи густыми чёрными волосками. – Большие дела делают на холодную голову, вдумчиво и не надрываясь. Как говорят русские: один раз отмерь, отложи, подумай, а потом отрежь…

- …не там, где надо, - закончил Гусар, очень близко знакомый с житейской кройкой.

- Вот, посмотри, - разгорячился холодный грузин и выпятил грудь с расстёгнутой почти до пояса рубашкой, из проёма которой вылезала густая бурая шерсть орангутанга. – Кто сказал, что я не мужчина? Посмотри! – он поворочал жирным торсом, чтобы все убедились в его мужской принадлежности. – А он? – ткнул пальцем в Ивана. – И таких у нас…

- …раз, два – и обчёлся, - презрительно подытожила Марья Ивановна, сдвинув очки по носу ближе к глазам, чтобы не ошибиться в счёте. Зинуля с Нинулей звончато прыснули, согласные с дебитом, зарделись от смущения и виновато опустили глаза, не забыв стрельнуть серо-голубым огнём в Царевича.

- Зачем так, дорогая? – обиделся первый мужчина на деревне. – А-я-яй! Нехорошо! – и опять к начальнику: - Ты не так понял Макса, - и разъяснил: - Он, правда, сказал: мы – «против», но не окончательно! – и рассмеялся, довольный интерпретацией.

Викентий Алексеевич и без объяснений успокоился, вспомнив, что в их интеллектуально развитом обществе «да» не всегда означает согласие, а «нет» - отрицание, и если говорят «нет», то это может быть и «да», всё зависит от оттенков ответа, скрытых нюансов. Кинг-Конг хорошо разбирался в нравах учёных коллег, всегда по-интеллигентски оставлявших лазейку для увёртывания и отступления. Он вздохнул, смирясь с внутриколлективным бардаком и уточнил единогласную позицию «против»:

- Значит, все – «за»?

Смирившись с судьбой, легкомысленно относясь к её зигзагам, молодые радостно заорали: «да-да!», «а то!», «все, как один!», и только консервативные старперы упорно молчали, давая понять, что они тоже уже не «против», но, ни в коем случае, не «за», вынуждены подчиниться коллективному мнению, за последствия реализации которого ответственности не несут.

- А нельзя ли, - в последний раз попытался вывернуться Макс, занимающий самую крайне правую негативную позицию в отношении к любым лишним телодвижениям, - организовать подставы, как всегда делают в любых самых наипередовейших спортивных коллективах. Оформим на месячишко чертёжниками пару-тройку студентов-разрядников, они за нас и сбегают, и спрыгают, и сплавают. Нам – грант, им – чего-нибудь на молочишко. Неплохо придумано, а?

- Не выйдет, - отмёл заманчивое предложение шеф. – У нас и так сверхнормативный фонд зарплаты, и, кроме того, для исключения подобных подмен, запрещено участвовать в спартакиаде всем, принятым на работу в течение ближайшего полугода.

- Вот, паразиты! – возмутился Макс. – Полнейшая дискриминация! Всё против трудящихся!

- И будет жесточайшая проверка документов.

- Ну, - снисходительно улыбнулся сторонник взаимозаменяемости трудящихся, - любой документ подделать ничего не стоит.

- Только не главный, - не сдавался Викентий Алексеевич.

- Это ещё какой такой?

- Штаны будут снимать и проверять на наличие трудовой мозоли.

Все так и грохнули дружным хохотом, задвигавшись на заслуженных мозолях, и звонче всех Зинуля с Нинулей, хотя им-то радоваться было не от чего, они ещё не наработали трудовые отметины.

- Сдаюсь, - улыбаясь, поднял Макс руки вверх, - этот мой документ не подменишь. Как бы ещё чипы не стали вставлять в мозоль.

Когда вдоволь облегчённо отсмеялись, Викентий Алексеевич продолжил краткое пренеприятное известие и комментарий к нему.

- Поймите вы, олухи царя небесного, мне, что ли, хочется всенародно трясти рыхлыми безмускульными телесами и быть посмешищем для пацанов? Но что делать? Где выход?

- Полнейший капкан! – определил тупиковую ситуацию Макс.

- Так давайте не будем без нужды драть друг другу оставшиеся незазубренные нервы и поищем его вместе, дружно и без лишних эмоций. – Он передохнул. – В конце концов, мы сами виноваты, что превратились в амёбообразных мыслящих существ и сами должны вернуться в мужское звероподобное состояние, чтобы не было стыдно ни в бане, ни на пляже, ни перед зеркалом, ни перед дамами. – Нинуля с Зинулей согласно хохотнули и стыдливо отвернули мордашки в сторону. – Объявляю время «С» и никаких ХУ!

Все в едином патриотическом порыве встали, подняли правые руки с пальцами, сжатыми в грозный кулак, и громко прорычали:

- Никаких ХУ!

- Вот так! – удовлетворённо подытожил Викентий Алексеевич вводную часть сообщения. – Предлагаю в качестве командного клича. – Сделал паузу и перешёл непосредственно к делу: - Прикинем наши скромные возможности в связи с открывшимися обширными обстоятельствами. – Присел к ближайшему столу, взял лист бумаги, приготовил авторучку: - Давайте сознавайтесь, кто умеет прилично плавать? – Среди пловцов увиделось небольшое неслышное шевеление, и кое-кто беззвучно открыл рот как рыба в воде, но отважился сознаться только один.

- Я умею, - почему-то простуженно просипел Гусар, подёргивая в волнении усиками как плавниками.

- Хорошо умеешь? – допытывался капитан потенциальных утопленников.

- Ещё ни разу не утонул, - похвастался Витёк неоспоримыми достижениями классного пловца. – Речку туда и сюда запросто переплываю.

Викеша наморщил лоб, по памяти определяя ширину главной водной артерии города.

- Метров с пятьдесят, пожалуй, будет… - удовлетворённо тряхнул головой. – Годится. Каким способом?

- Как каким? – не понял пловец. – Вот так, - и показал, загребая по обе стороны туловища двумя руками.

- Брассом, значит? – определил специалист, видевший соревнования по телику.

- Не-е, - замотал кудлатой головой Витёк, - на резиновом матраце.

Испепелив уничтожающим взглядом покорителя городских водных просторов, Викентий Алексеевич сдержался от напрашивающихся лестных эпитетов в его адрес, хотя язык так и чесался послать пловца как можно дальше, хотя бы в Тихий океан на резиновом матраце с малюсенькой дыркой, и только разочарованно произнёс:

- Жаль, что такой дисциплины нет в соревнованиях, - и все завздыхали, тоже сожалея о потерянном верном гранте, а оживившийся шеф ещё и расцарапал рану: - Представьте только, что появился новый олимпийский супервид плавания – брасс-матрац, и чемпионом в нём уважаемый нами всеми Витёк под мужественным псевдонимом Гусар. – Чемпион согласно выпятил грудь, ослепительно улыбаясь для обложек мировых спортизданий. – Навесили бы на него тяжеленную сверхзолотую медаль… - Витёк наклонил голову, подставляя могучую шею, - и столкнули бы в глубокую воду…

- Нет, нет! – завопил чемпион. – Нельзя!

- Что такое? – участливо, с плохо скрытым злорадством, спросил Викеша. – Это же ритуал для чемпионов.

Герой-олимпиец замялся, потупившись, и промямлил чуть слышно:

- Я… плавать не умею.

Все, конечно, дружелюбно рассмеялись, но в общем смехе тоже было только разочарование: Матросова из Гусара не получилось.

- Есть ещё ихтиандры? – с надеждой вопросил организатор водного шоу, оглядывая сбившихся в испуганный ком спортсменов, твёрдо придерживающихся олимпийского принципа: главное – не грант, а символическое участие.

- Могу, - неожиданно обнадёжил надёжный ветеран Макс, - на короткой воде… - все разом расслабились и очистили лица от защитной скованности, - …в ванной. – Некоторые, не поняв, неуверенно заулыбались, но большинство спешило снова надеть бронированные маски без глазниц.

- Понятно, - тихо уронил шеф. – Не могу понять только, как ты, с твоей изящной комплекцией, разворачиваешься там у бортиков?

Довольный Макс ухмыльнулся.

- Кувырком, - объяснил профессионально. – Не видел, что ли, по ящику? Ногами оттолкнусь и…

- Прямиком на диван, - досказал Циркуль.

Аплодисментов не было, чемпиона в ванну не кидали.

- Всё? Хохмачи-физбескультурники! – отчаялся шеф выловить в здешней мутной воде хотя бы одного пловца. – Не густо! – закрыл водную эпопею. – Начнём сначала. Кто умеет бегать лучше, чем плавать? – Все предпочли популярную позицию неприсоединения и старательно уводили глаза от вопрошающего взгляда начальника. – Кто готов постоять за честь родного коллектива, не жалея ног?

Самым патриотичным, как всегда, оказался Макс:

- Постоять готов сколько угодно, а рысить без толку – увольте!

- Учтите, - посмотрев на него как на пустое место, продолжил Викентий Алексеевич, - бег – единственная возможность вашего стопроцентного участия, так как плавать вы не способны даже как это самое, а спортивные игры, насколько я сведущ, предпочитаете смотреть по телевизору. Так что: бежим, братцы, бежим…

- Мне нельзя, - опять возник вредный Макс, - у меня…

- Никаких ХУ! – грозно рыкнул Викеша, и все дружно, автоматом, поддержали:

- И никаких ХУ!

- Звери вы, а не люди, - заворчал толстяк, задвигавшись на стуле так, что бедный жалобно заскрипел. – Только звери добивают ослабевших.

- И заметь, - дополнил Старче, - наиболее жирных.

- Варвары!

Начальник негодующе хлопнул руководящей дланью по столу:

- Кончай бессмысленную бодягу! – Подождал, пока народ перестанет дёргаться в капкане и напомнил: - Все единогласно и добровольно…

 Макс, не удержавшись, недовольно хмыкнул.

 - …решили, что участвуют все и, значит, бегут – все! Точка! Чего дёргаться-то? – Он злорадно усмехнулся: - А для ослабевших и недобитых организаторы предусмотрели повальный двухкилометровый кросс по пересечённой местности.

- Ничего себе! – возмутился ослабевший. – А сами-то они бегут?

Викентий Алексеевич поморщился от наглого вопроса.

- Не знаю, - ответил нехотя, - не интересовался. Да и кому там бежать? Всем – за 60: рассыпятся на тропе – не соберёшь.

- Не скажи, - сердито возразил Старче. – Видел я, как эти одуванчики – сплошь члены и академики – дуются в буфете в домино под пиво: стол трещит от ударов костяшками, и уши вянут от неприличных комментариев. Ещё нас по жизни перебегают, живчики!

- Оставим небожителей в покое, - деликатно оборвал шеф стороннюю и не очень интересную тему. – Они – сами по себе, мы – сами, и давайте лучше подумаем, как нам самим пробежать по жизни такой, когда никто – докатились! – ни плавать, ни бегать не в состоянии. Скоро станем дирижаблями марки Макс.

- Ладно, добивайте, - проворчал воздухо-аппарат.

Но Викентий Алексеевич пожалел сортирного изобретателя и сменил неинтересную тему на более занимательную:

- Все усекли? Кросс бежать всем: и мужчинам, если таковые здесь есть, и женщинам, чохом. Если кто, не дай бог, заболеет, придётся нести на носилках. Индивидуального временного зачёта не будет, главное – добежать, дойти, доползти, но будет командный – по среднему времени всех участников, так что сачковать никому не советую.

- Хоронить будут сразу и там же, вдоль трассы? – поинтересовался Макс.

- Не знаю, - ответил безжалостный начальник, - но ты захвати на всякий случай белые тапочки.

- Спасибо за совет, - обиделся Макс. – Лучше я их сразу надену, а заодно и саван, чтобы вам потом забот меньше было.

Викентий Алексеевич не замедлил поблагодарить его от лица всех присутствующих:

- Огромное тебе спасибо, дорогой ты наш, незабвенный друг, и на этом. А мы тебя, обещаю, не оставим там диким зверям, - и строго наказал похоронной команде: - Предупреждаю: если Макс даст дуба на тропе здоровья, труп тащите на финиш и отмечайте прибытие у судей.

- Ну, что за люди! – уже в который раз возмутился физкультстрадалец. – Даже умереть спокойно не дают.

А главный истязатель-измыватель, жаждущий безвременной погибели единственного в коллективе интеллектуала-мыслителя, скривился от жалости и… рассмеялся вдруг ни с того, ни с сего, неприлично, на траурной минуте.

- Представляю себе живого покойника при полном параде на кроссе в лесу. - И все подлипалы, забыв об обкуренном братстве, льстиво заблеяли в повтор, тоже представив мрачноватый сюжет из Данте. – Умора! – И все переключились на истерический хохот, и даже потенциальный покойник, довольный сиюминутной популярностью, растянул мёртвенные губы в улыбке. – Убей бог, но ты сорвёшь соревнования! Во всяком случае, академиков в судейской коллегии на финише кондрашка, уж точно, хватит.

- Наконец-то, и от меня увидели какую-то пользу, - обрадовался губитель учёной элиты.

Зинуля с Нинулей уже не могли смеяться и только изнеможённо икали, уткнувшись заплаканными личиками в плечо друг другу.

- Ну, ладно… ну, хватит, - взмолился, еле отдышавшись с нервическими всхлипами, смешливый шеф. – Финита ля комедия! С кроссом, будем считать, покончили, - не сдержавшись, он опять рассмеялся. – Не забудь в саване дырки для ног проделать, а то тапочек не видно будет. О-хо-хо! Венок ещё надо! Ну, всё, всё, всё… - вздохнул, отгоняя душещипательное видение. – Испортишь, клоун, грандиозное мероприятие и нас подставишь. Придётся на время спартакиады схлопотать тебе с женой путёвки куда-нибудь в далёкий приморский дом отдыха.

Террориста такие отступные вполне устраивали, и он согласился даже на небольшой компромисс:

- Зачем так тратиться? Пусть одна путёвка будет куда-нибудь за город.

Минуту посоображав, все опять заржали, а Викентий Алексеевич замахал руками и еле выговорил:

- Довольно, не троньте нахала! – вытер заслезившиеся глаза, пошелестел приготовленным, всё ещё пустым, листом и, вернувшись к нестриженым баранам, приступил к обсуждению следующего физиспытания: - Кроме кросса для слабосильных, для настоящих мужчин, - он сделал паузу, чтобы присутствующие осознали, кто из них таковым является, - предлагается бег по стадиону на два круга, а женщинам – на один круг.

- И тут дискриминация женщин, - возмутился представитель феминизма Фигаро. – А живут они, промежду прочим, дольше!

- К чему это ты? – не понял начальник.

- А он больше одного круга ни за что не осилит, - объяснил Гусар.

- А кто осилит? Ну? Кто рискнёт испытать себя? – Викентий Алексеевич с надеждой оглядывал бегунов. – Ну, стайеры, не стесняйтесь. Что-то не вижу леса рук.

- И не увидишь, - перехватил инициативу Старче. – Не забывай, что мы не спортсмены, бегали только на короткие дистанции за автобусом да в магазин по пьяни перед самым закрытием и потому возможностей своих не знаем. Распознать их и направить на пользу общества – вот наша задача! – Легкоатлеты с неустановленными возможностями одобрительно захлопали. – А без этого: вылезешь сдуру с чемпионскими претензиями, а тебе – дулю под нос! Так и сломаться недолго.

- Запросто! – поддакнул Серый. – Иной раз думаешь: вот оно – твоё, а оно оказывается у соседа.

- Варежку не разевай, - посоветовал скептику Гусар.

- Вот потому-то, чтобы исключить беспочвенные надежды, нам как настоящим учёным и надо подойти к возникшей серьёзной проблеме с научной точки зрения. – Старче встал и медленно, гипнотически, заходил, завораживая вмиг ослабевшие организмы, не охваченные офизкультуриванием, монотонной лекционной речью, методично капавшей на размягчённые мозги привычно задремавших слушателей. – Итак, что мы имеем? – Осоловевшие физкультурники ничем не могли помочь, и лектору пришлось самому создавать банк данных. – Перво-наперво - дистанцию в виде константы. Фигаро, назови её. – Всегда живой Фигаро на этот раз явно оплошал и, поднявшись со стула, молча переминался с ноги на ногу, уставившись бессмысленными оловянными глазами на преподавателя.

- Два… круга, - наклонившись вперёд, тихо подсказал Викеша – недаром защитил кандидатскую.

- Два… - вяло повторил Федя Фигаро, а что «два», не расслышал, но лектор не стал точить на него зуб.

- Правильно: два круга. Садись… и палец вытащи из носа – больше думать не надо. Продолжим, однако, наши исследования. – Старче снова монотонно замаячил, вдалбливая в обмякших студентов научные депозиты. – Следующей известной нам величиной является неизвестная переменная времени, за которую можно преодолеть означенную постоянную дистанцию. Привлечём для солидности к нашим разработкам мировые авторитеты. Так, небезызвестный, надеюсь, вам всем сэр Ньютон, однажды стукнутый по темечку, враз дотумкался, кроме всего прочего, что время – это не что иное, как частное от деления постоянной, слава богу, дистанции на скорость перемещения по оной.

- Если бы он сидел, - проснулся Витёк, - под кокосовой пальмой, то ещё и не до того бы додумался.

- А тебе, - определил учитель, - и под железобетонными блоками бесполезно сидеть. Не отвлекай. Так, на чём это мы остановились.

- На стукнутом Ньютоне, - подсказал внимательный Серый.

- Да, да, - поблагодарил глазами профессор, - я помню. Итак, - и снова все вздрогнули, потому что хлёсткое это слово всегда ассоциируется с приятным завершением долбёжки. Но у Старче был другой план изложения темы. – Постольку, поскольку расстояние у нас – константа, а время, априори, - переменная, стремящаяся к минимуму, иначе и перемещаться по дистанции не имело бы смысла – все бы пришли на финиш дружной толпой в одно и то же максимальное время – то и скорость является переменной, зависящей от параметров и отлаженности механизма перемещения. Врубились, олухи унитазные? – Очнувшиеся унитазарии дружно закивали умными головами, прогоняя дрёму и согласившись и с первым, и со вторым. – Следовательно, влиять на время перемещения по дистанции мы можем только через скорость, то есть, через механизм и механику перемещения. Это ясно-понятно и дебилу с аттестатом зрелости или с красным дипломом, не так ли? – Все опять закивали, соглашаясь и с первым, и со вторым, но некоторые с меньшей амплитудой, обозначив дезинтеграционное размежевание по второму пункту. Чуткий преподаватель-психолог немедленно уловил неуверенные головодвижения и попробовал вовлечь аудиторию в общее продуктивное мыслительное состояние: - Как ты думаешь, Гриша, о каком механизме идёт речь?

Бен-Григорион осоловело встал, вяло напрягся, пошевелив влажными выпученными губами и проволочной шевелюрой, но напрасно:

- О… об... этом…

- Правильно, Бен, - похвалил профессор, - именно об этом, о высокоорганизованном, сугубо индивидуализированном, разумном природном существе. Кто это, по-твоему, может быть?

- Начальник, - не раздумывая, определил хитрый Гриша.

Преподаватель недовольно сморщился, согласившись лишь частично.

- Бывает… но редко. Но нам нужен не частный случай, а общее решение. Кто знает?

- Робот? – неуверенно предположил Царевич.

- Умница! – похвалил и его профессор за активность. – Но это тоже частный случай, всего лишь частное определение представителя подвида оспортинизированных существ. Ещё кто? Ну? Ну же? – лектор сокрушённо вздохнул. – Так и быть, подсказываю: че…

- …кист! – побледнев, выкрикнул Серый.

- Типун тебе на язык! – в страхе отшатнувшись, вскрикнул лектор. – Так и заикой недолго сделать. Бр-р! – передёрнулся он вмиг похолодевшей кожей. – Нет, дорогуша, чекисты с чистым сердцем и ясным умом дважды по одному и тому же кругу не перемещаются. Вспомни Солженицына: у него «В круге первом», а «во втором» - нет. Не приведи, господи! Так и вовсе забудешь, про что говорил вначале. На чём я споткнулся?

- На «че», - подсказал Фигаро.

- Чё «че»? – не понял профессор. – Ах, да! – помотал головой, стараясь не взлохматить строгую гладкую причёску. – Ну, чё, то есть, что, господа че… фу ты, чёрт! – привязались твари хвостатые! – он неумело перекрестился, и все за ним, кроме безбожника начальника. – Других версий по поводу механизма нет? Нет. А жаль, не ожидал, что вы такие безмозглые. – Студенты, довольные фамильярностью преподавателя, заулыбались, но догадываться не хотели. – Подсказываю дальше: че-ло…

- Лоботряс, что ли? – предположил Фигаро.

- Нам твоя автобиография не нужна! – обрезал вспыливший учитель, потерявший с недоумками всякое терпение. – Причём здесь твой синоним?

- Как причём? – настаивал челотряс. – Чело – лоб, разве не так?

- Энциклопедист! – восхитился преподаватель, заставив Фёдора расплыться в многозначительной монализовской улыбке. – Недаром голова круглая – сойдёшь для данного частного подвида. А нам, повторяю неоднократно, требуется обобщающее название механизма кругодвижения. Ну, кто ещё? Че-ло-…

- …век, - догадался, наконец, Викеша.

Профессор облегчённо отдулся.

- Не зря тебя остепенили! Правильно: че-ло-век, разумный механизм природы, по-нашему – гомо сапиенс, по-горьковски – звучит гордо.

- Тот, что у Макса удобрения делает? – обдал душком профессорскую патетику Кинг-Конг.

Старче сморщил нос, вдохнул поочерёдно одной и второй ноздрёй, зажал дырки двумя пальцами и прогундосил:

- Что с тебя, волосатого, возьмёшь? Рановато ты слез с дерева.

- Слушай, сапиенс гордый, - грубо вклинился не в своё дело начальник, - много ещё у тебя осталось ценных знаний? Не выдохнешься? Учти, что работаешь языком не сдельно, а за так.

Общественный лектор удручённо вздохнул.

- Прав Макс: нет в твоём механизме ничего человеческого – обязательно подстрелишь на самом взлёте. Ладно, пусть мои бесценные многолетние теоретические разработки, обмытые потом…

- слюнями и соплями, - нагло вклинился Макс.

- …и кровью, будут весомым и безвозмездным – я это подчёркиваю – вкладом в наше общее физспортдело.

- Пусть, - разрешил начальник, - но бежать тебе по кругу всё равно придётся.

- Тогда я быстренько сворачиваюсь.

- Сворачивайся, - не стал возражать бесчеловечный механизм, - и поплотнее.

Оскорблённый профессор из общества «Знание» демонстративно повернулся к нему спиной, а к благодарным слушателям, неожиданно получившим в это обычное утро возмездный баклушник, благородным лицом.

- Дорогие господа! Диа джентльмены и прочие, - слегка повернул голову в сторону гонителя науки. – Под давлением грубой необузданной силы приходится извиниться перед вами за вынужденное сокращение интересующего вас материала. – И снова заходил, забыв об обиде ради науки, как и всякий уважающий себя учёный. – Итак, - господа снова вздрогнули и зашевелились, готовые чуть что вскочить и дёрнуть на перекур. – Не спешите, главное у нас впереди. Итак: известно, что всякий механизм состоит из композиционных блоков. У нашего их три: движительный, включающий нижние рычажно-шарнирные конечности, в обиходе называемые ходулями, а в нашем случае логично их определить бегулями, - профессор поднял одну ногу и посгибал-поразгибал её, демонстрируя действия половины блока. – Затем – опорно-крепёжный блок, размещённый в тазу, в обиходе называемом не буду вслух говорить как…

- Задницей, что ли? – как всегда уточнил не в меру любопытный Фигаро.

- Я сказал: в тазу… или в шайке, - строго повторил гомо-механизатор.

- Тазик у Серого, - стоял на своём Федя, - на ходу дребезжит, а у меня самая настоящая…

- Не отвлекайтесь, - рявкнул властный цербер.

- Слушаюсь, вашество!

- Так: первый, второй… ага, третий основной композиционный блок, - заторопился дармовой профессор, - есть не что иное, как верхняя тупая оконечность… с челом, в обиходе называемая котелком, если варит, или балдой, если внутри глухо.

- А как отличить, - опять затормозил теоретические исследования неугомонный Фигаро, - если, например, захочется диссертацию состряпать?

- Спроси у начальника – он определял, но мне думается, что только экспериментально – стуком. Да не у соседа! – прикрикнул на радивого экспериментатора, вознамерившегося постучать костяшками пальцев по голове вялого Царевича. – Себе можешь не стучать, всё равно не достучишься – там никого нет. Опять мы отклонились от основной темы! Блоки, господа архаровцы, запомнили? Застучали?

- Задница… - неуверенно повторил ещё один активист – Витёк.

- А ещё?

- Две задницы, что ли?

- У тебя точно: вторая вместо верхней до предела тупой оконечности. Господи, с кем приходится творить? Продолжаю заканчивать. Жизнедеятельность блоков и всего механизма осуществляется за счёт внутренних энергий: физической – в движительном блоке, духовной – в зад…, то есть, в тазовом…

- Как это, - опешил несмышлёныш Витёк, - духовная в заднице?

- А где же ей быть? – рассердился исследователь на глупый вопрос. – Дух у тебя откуда исходит?

- А-а-а…

- Вот тебе и а-а-а… ворона-кума! – совсем развинтился профессор к концу лекции. – В природе, брат, всё устроено просто и ясно, понять - большой балды не надо. Так, остался обесточенным управляющий блок. Он управляется моральной энергией, питаемой, как вам известно, указаниями сверху. Уяснили? Нет? Ну и не надо: меньше знаешь – лучше ешь, дольше живёшь.

- Это уяснили, - откликнулся Макс.

- И то ладно! – оживился профессор, обрадовавшись, что труды его не совсем похерились втуне. – В нашем любительском случае, - продолжал он наставительно, - моральной энергией можно пренебречь, поскольку от нашего эталонного механизма не требуется напряжения на износ ради установления никому не нужных рекордов. Так, Викентий Алексеевич?

- Не совсем так, - уклончиво ответил шеф, польщённый вежливым обращением. – Рекордов нам, конечно, не надо, но первым быть старайся.

- Следовательно, - воодушевился шефской поддержкой дотошный исследователь, - балда нашему механизму ни к чему, лишняя деталь, и что там, в котелке, варится или закипело, не важно. Согласны?

- Если ты о своей детали, то мы в этом уже убедились, - согласился Циркуль от имени аудитории.

- И на том спасибо, - поблагодарил необидчивый лектор. – Пойдём дальше. Как мы уже установили, моральная энергия поступает к нашему органическому механизму сверху – наш дражайший руководитель авторитетно подтвердит, не даст соврать. – Начальник, однако, только хмыкнул и неопределённо улыбнулся одной стороной рта, причём левой, со стороны плеча, на котором сидит чёрт. – Духовная же энергия вдута в механизм свыше, причём раз и навсегда, когда он был ещё глиняным. И с тех незапамятных добиблейских времён она неизменно – поскольку мировых случаев обновления истории неизвестно, а людишки какими были до новой эры, такими и остались после неё – незначительно менялась в худшую сторону в нашу новейшую прогрессивную эру. То есть, мы имеем дело, - профессор сделал выразительную паузу, призывая слушателей к лучшей усвояемости важного вывода, - с саморегулирующейся энергией - чего с ней ни делай, лучше не станет – лишь количественно подновляемой, вероятно, из космоса, а также за счёт генов, в мизере отковырнутых у родителей и прародителей. Излишки нахватанной задарма энергии, а также продукты её окисления автоматически и непроизвольно испускаются в газовом виде, как в автомобильных воздушных тормозящих системах. Сами, наверное, видели: катит КАМАЗ, шофёр ничего не делает, и вдруг – б-з-з-ж-ж-ж!

- Не, - возразил Серый скептик, - у человека не так, у него: пр-р-р-з-з-зп! – и в штаны! И почему-то пахнет плохо.

Преподаватель снисходительно хохотнул:

- А как, по-твоему, иначе узнаешь, кто духовно богаче?

Невыдержанный начальник грубо расхохотался:

- Ты, пожалуй, договоришься до того, что слушатели твои начнут на практике выяснять, кто из них духовнее. – Чуть сдержал смех и повёл носом в сторону: - Кажется, кто-то уже начал, чей-то дух слегка духами припахивает.

Зинуля с Нинулей забеспокоились, Зинуля решительно открестилась:

- Это не мы!

А Нинуля привела неопровержимое алиби:

- Мы - на диете.

Пузатый спец по неприятным запахам, принюхавшись, определил:

- Запах не нашенский, явно из-за бугра – отчётливо пронюхиваются миазмы Шанели и Диора. – Повернулся к сидящему рядом Доу-Джонсу: - Ты как думаешь?

Прилизанный и отутюженный Вась-Вась, отяжелевший от лекции, слегка смутился и даже порозовел гладко выбритыми «Жилетом» щеками:

- Я… я – нечаянно, автоматически и самопроизвольно…

- Чего тогда сидишь и травишь народ? – заорал духовно пришибленный начальник на преступника с излишками духовной энергии. – Выметайся, чтобы духу твоего здесь не было!

- Не горячись, - остудил его Макс. – Какой смысл, что он уйдёт – дух-то всё равно останется. В следующий раз пусть сначала выйдет, а потом стравливает. Издай такое распоряжение, - подытожил он глубокую мыслю.

- Святы угодники! – запричитал лектор из общества «Знание». – В каких отравляющих атмосферных условиях приходится работать! Надо перекурить, пока выветрится.

- Никаких «надо»! – взъерепенился хозяин внутреннего регламента. – Сами испортили, сами и дышите!

- Да я пошутил, - виновато заблеял Вась-Вась, - ничего и не было, чес слов!

- Может, и не было, - согласился рациональный Макс, - а как подумаешь, так воняет. Требую для ослабленного организма оздоравливающего перекура.

- Обойдёшься! – сгрубил слабому сильный. – Даю тебе, - обратился он к Старче, - в последний раз наипоследние пять минут. Уложишься – перекуриваем, нет – продолжаем организационный вопрос по спартакиаде.

- Лады, - в очередной раз безропотно согласился лектор, - но пусть меня не перебивают. На чём, бишь, я остановился?

- На испускании духа, - подсказал примерный слушатель Фигаро.

- Заткнись! – совсем развинтился учёный. – И без тебя знаю. Так, с новой строки: при бездействии моральной энергии и самопроизвольных растратах духовной наибольшее, я бы даже выразился точнее – единственное значение для передвигающегося механизма приобретает физическая энергия. Откуда она появляется – неясно, и сколько у отдельного механизма – не меряно. Существует, правда, мнение, что можно накачать за счёт физических упражнений, но гипотеза эта слабо обоснована, поскольку так и не объясняет: откуда эта энергия скачивается. Вы ведь знаете о законе сохранения энергии, открытом нашим самородком Мишей Ломоносовым, причём ему даже под яблоней не пришлось сидеть: если где-то прибыло, то где-то обязательно убыло, иначе бы и сторожа не нужны были.

- Я знаю, откуда, - высунулся неугомонец Витёк. – Я, когда стою рядом с каким-нибудь охломоном, дрыгающим ногами и руками, и гляжу на него, то весь холодею – с меня он скачивает, гад! Запретить надо всякие спортмероприятия, особенно в районах Севера!

- А если ты стоишь рядом с художественной гимнасткой, - с ехидцей спросил оппонент Федя, - то как?

- Нагреваюсь, - обескураженно сознался Витёк.

- Вот, - удовлетворённо отметил профессор, закрывая разгоревшуюся было дискуссию, - и я про то: большой науке неизвестно происхождение физической энергии у живых механизмов, как и неизвестно означенному выше мнению, сколько её в механизме, - он поднял вверх, торчком, указательный палец. – А по моему глубокому мнению, у всех индивидуумов, не искалеченных физ-спорт-оздоровлением и блатом, её примерно поровну.

- Ну да? – опять засомневался Витёк. – Макс – вон какой! У него должно быть больше, а то и с места не сдвинется.

Лектор остановился около плутоватого оппонента, расставил ноги для лучшей опоры и, покачиваясь с носка на пятку, срезал Фому Гусара:

- Лишку, к твоему скудному сведению, для таскания излишков никто не даёт. Если бы у него было больше, то он не отставал бы от тебя, когда вы шпарите по утрам к отходящему автобусу. А так, впереди кто?

- Я.

- Вот ты сам себя и опроверг… теоретик.

- Три минуты, - предупредил начальник, посмотрев на часы.

- Чего – три? – не понял лектор.

- Осталось.

- Надо учитывать чистое время, а ты? – закочевряжился цейтнотист.

- Две сорок.

- Придётся самое важное, как всегда, за недостатком времени скомкать, - профессор сокрушённо вздохнул. – Рациональное использование немереной физэнергии зависит, естественно, как всем механикам известно, от технического оснащения механизма и технологии процесса передвижения, которая заключается в наиболее оптимальном последовательном перемещении бегулей – один за один – по трассе. При этом легко видеть, что преимущество имеет тот, у кого рычажно-шатунные конечности длиннее и, следовательно, шаг перемещения на единицу затраченной физической энергии больше. У нас таким преимуществом обладает… - исследователь остановился около Арсения Ивановича.

- Циркуль! – догадался сообразительный младший научный сотрудник, в обиходе – МНС, Бен, несказанно обрадованный тем, что у него циркуль с малым шагом.

- Не мог сразу, не тратя дорогого рабочего времени, сказать коротко: у кого ноги длиннее, тот и бежать способнее? Слониха родила мышь! Поздравляю со счастливым выкидышем!

- Мог бы, - согласился Старче, утирая творческий пот, - но утверждение было бы голословным и вряд ли бы вас удовлетворило. А так я уложил его на твёрдую теоретическую основу, и никакому Циркулю не отвертеться!

Все радостно закричали «ура!» и стали поспешно вытаскивать сигареты, а некоторые уже успели вставить в рот и без разрешения рванули в заветный коридор.

- Десять минут, - предупредил начальник, - и продолжим.


- 3 –

Когда через 15 минут "наркоманы" собрались вновь и расселись с отупевшими глазами, Викентий Алексеевич задал тон:

- Никаких теорий! Одна гольная и краткая констатация фактов. Парадом буду командовать я. И никаких ХУ!

И все, оживляясь, согласно проорали:

- И никаких ХУ! – даже женщины.

- Позвольте мне, - вежливо привстал Циркуль, надеясь, наверное – и совершенно напрасно! – на такое же вежливое или хотя бы сочувственное отношение к своей просьбе, - сначала сделать самоотвод, - и намеренно тяжело плюхнулся на стул, отчётливо стукнув тазовым блоком. – Я - уже довольно изношенный механизм для интенсивного использования и боюсь не оправдать ваших надежд и исследовательских заключений многоуважаемого Петра Леонидовича.

- Не прибедняйся, - осадил друга Макс. – Если тебя хорошенько разогреть да навитаминизировать, да дать стопаря с женьшеневой настойкой, то ещё о-ё-ёй как побежишь – молодым не угнаться! Некоторых из могилы поднимают, и то не жалуются. – Он с силой хлопнул изношенного соседа по плечу, словно проверяя его крепость. – Переведём тебя на пайково-стойловое содержание с усиленным питанием, так, Викентий? – Начальник неопределённо пожал плечами, недовольный первым же фактом. – И рванёшь впереди Европы всей. Я лично гарантирую ежедневно по две бутылки пива на двоих.

- Да я не за себя беспокоюсь, - смущённо прогундосил потенциальный чемпион, - за общее дело, - и, поморщившись, потёр выпирающие коленные шарниры.

- Ничего себе – за общее! – взъярился Бен-Григорион. – Общее – это: доверили – беги! – Григорий быстро сообразил, что если самоотвод Циркуля удовлетворят, то бежать придётся ему, бедному еврею, поскольку его ходули-бегули по длине – вторые в местном клубе любителей бега. – Стыдно слышать, что старший научный сотрудник, обязанный быть моральным авторитетом для молодых НС и МНС, не готов быть один за всех и предпочитает, чтобы все были за одного. Не цените вы нашего доверия, Арсений Иванович, и потому я настаиваю, чтобы бежал он и никто другой. – У перенервничавшего Бена взмокло не только лицо, но и ладони, которые он судорожно вытирал о полы пиджака. – Что хотите делайте, а я вместо него не побегу!

- Что ты кипятишься без толку, - охладил его Макс. – Тебе никто и не доверит ответственного дела.

Зашевелился и виновник скандала в благородном семействе, повернулся всем корпусом к дублёру.

- Напрасно ты так, - попенял СНС МНСу. – Не скрою: именно тебе я хотел передать самое святое, - он сделал паузу, чтобы подчеркнуть последующие слова, - доверие товарищей.

- Кушай сам на здоровье! – окрысился неблагодарный воспитанник, встал и отошёл к окну.

- Конечно, - продолжал воспитатель, педагогично пропустив мимо хрящеватых ушей бестактную грубость, - надо вам признаться, что я, к стыду своему, - он смущённо улыбнулся, - ни разу в жизни, если меня не подводит память, не переходил с шага на иноходь, не говоря уж о рыси.

- Никто и не заставляет тебя рысить, - успокоил Старче, - протрясёшься трусцой позади всех и дуй в очередь за грантом.

Циркуль виновато покачал головой:

- Где уж мне! Бегули мои давно заржавели и, очень может быть, что рассыплются уже на первом круге. К тому же нет никакой гарантии, что моей физэнергии хватит даже на один круг трусцой. – Он резко вытянул ходули вперёд, и все услышали отчётливый треск в коленях. Наступила неуверенная тишина, нарушаемая лишь шумным сопением Кинг-Конга. Наконец, Викентий Алексеевич обратился к теоретику:

- Ты как?

Тот пожал плечами, искоса взглянув на несговорчивого кандидата, смазавшего концовку многолетних исследований.

- Ясно, что мои выводы верны для неповреждённых механизмов, и поэтому я умываю руки. – И все умыли, отдавая инициативу начальнику. Циркуль облегчённо вздохнул и счастливо заулыбался. – Однако, - зачем-то продолжил Старче по достаточно выясненному вопросу, - логично было бы – и справедливо! – поручить профсоюзу…

- Марье Ивановне? – уточнил шеф.

- Можно для кворума привлечь и девчат. Так вот, поручить им, для очистки совести, проверить – доверяй, но проверяй, так нас учили! – наощупь состояние всех его членов на предмет пригодности к осуществлению своих функций. Нужно будет задокументировать фото.

Циркуль по-молодому сорвался с места.

- От кого бы другого, но от тебя я не ожидал такого… Сколько выпито, сколько выкурено, и на тебе! Хорошо! Сдаюсь! Режьте меня, ешьте меня с потрохами!

- Было бы что, - обронил кто-то.

- Согласен трусить, - Циркуль тяжело и безнадёжно вздохнул. – Но это будет уже второй труп.

- Ничего, - утешил добросердечный начальник, - у нас и так перебор в штатном расписании. – После такого утешения Арсений Иванович смирился с собственной героической кончиной и молча снял самоотвод.

- А можно мне вместо Арсения Ивановича? – подал голос самый молодой и самый незаметный среди местного научного сообщества.

- Что – вместо? – не сразу сообразил опешивший начальник.

- На два круга, - объяснил яснее ясного Валёк. Все разом повернулись к нему и уставились на выскочку холодным оценивающим взглядом кобры.

- А сумеешь? – засомневался опытный спортселекционер, критически разглядывая неражий механизм, никак не соответствующий требованиям Старческой теории.

- Сумею, - уверенно заявил малец-наглец.

- Вот! – счастливая покровительственная улыбка широко разлилась по всему гладкому лицу шефа. – Взял и залил – и никаких пожарных! А? Не нужны никакие теории и не страшны никакие расстояния! Берите пример с молодых, старпёры. Меньше слов, а больше дела!

- С таким необдуманным подходом институт быстро прикроют, - остерёг зарвавшегося руководителя Макс.

Дурацкая улыбка сразу сошла с лица Викеши, и, немного успокоившись, он деловито осведомился у невозмутимого Валька:

- Со здоровьем как?

- Не жалуюсь.

- Господи! Как приятно слышать – хотя бы один не жалуется.

- Подумаешь, два круга! – гортанно прокричал Кинг-Конг, стремительно вскакивая со стула, и можно было ожидать, что вскочит и на него. – Да я одной левой четыре пробегу… если с привалом и пунктом питания…

- Где стройные грузинские газели в длинных белых платьях, - подсказал Макс, - подают охлаждённый «Цинандали» в запотевших бокалах.

Вахтанг глубоко вдохнул бодрящий запах витаминного вина, облизал губы и поднял обе руки.

- Гордым архаром пронесусь, обгоняя горный ветер…

- Особенно, если он навстречу, - уточнил Циркуль, но Кинг-Конга уже было не унять.

- Запиши, дарагой, запиши и меня. Первым пиши! – Но остальные архаровцы гордо и независимо затаились на своих вершинах, устремив недоступные взгляды мимо невыдержанного козла в безоглядную даль.

- Ну, молодец, Вахташа! – похвалил дорогой. – Настоящий горный мужчина… с Воробьёвых гор.

- А то! – довольный собой, подытожил горец.

Одна из незыблемых вершин вдруг зашевелилась, и оттуда донеслось:

- Я, пожалуй, тоже рвану, - выпалил, решившись на самопожертвование, Царевич, и даже слегка тронутые ржавчиной волосы его вдруг вспыхнули ярким пламенем, мордастые щёки порозовели, а конопушки вокруг носа потемнели. – Мы, хотя и не горные, но тоже не лыком шиты.

- Та-а-к… - опять расплылся в довольной улыбке Викентий Алексеевич.

- А я, что, рыжий? – вскочил и сел Фигаро, одёрнутый Витьком за полу пиджака. – Меня тоже включи.

- Ну, если Фиг не рыжий, то я тем более, - тряхнул чубом Гусар и изящно смазал пальцем по усикам. – Записывай, Алексеевич, и меня до кодлы. – И объяснил своё нерыжее решение: - Девки сейчас, знаешь, какие? Не убежишь – не отобьёшься! Так что тренировка не помешает.

- Тихо, тихо, господа, - совсем развеселился организатор, - не толпитесь, всем хватит.

Зинуля с Нинулей громко завизжали, изображая радость слабого пола за сильный, захлопали в ладошки, стреляя подкрашенным дуплетом по всем подряд, и даже пропищали:

- И никаких ХУ! – спрятав покрасневшие от счастья мордашки в ладошки.

- Ну, что, подводим черту? – спросил довольный начальник. – Отводы будут? Нет?

- Включите и меня, - неожиданно попросил Доу-Джонс.

- У нас – бег-эпидемия, - констатировал Старче.

- Правильное решение, - одобрил Василия Макс. – В оздоровлённом теле – здоровый дух, а у тебя с этим сейчас, как мы убедились, проблемы. Небось, и формочка классная есть? С тамошней барахолки?

Доу-Джонс помялся, улыбнулся одними губами, как и полагается джентльмену, но сознался:

- Есть… майка с надписью на груди «Made in USA».

- Ага, - тут же подтвердил дознаватель, - а сзади – «Сделано в Мытищах».

Вась-Вась убрал улыбку и ничего не ответил, чтобы не растрачивать по пустякам чувство собственного достоинства.

- Да ладно тебе, покойник спорта, - заступился за джентльмена пролетарский начальник. – Парень для коллектива старается, чего не скажешь о тебе, так что – лежи в своём саване и помалкивай в белые тапочки, - и к Васе: - Засёк, Васёк. – И ко всем: - Всё? Список кандидатов на грант исчерпан?

- Не совсем, - возразил поперечный пузач, - ещё одного кандидата забыли, настоящего.

- Кого это? – без интереса спросил Викентий Алексеевич.

Макс многозначительно усмехнулся.

- Тебя, Викеша.

Забытый чуть поморщился от досады, нервно побарабанил пальцами по столешнице, соображая, в какую встать позу и выгадывая время для достойного ответа, пригладил гладкие волосы и гладкий подбородок, показывая, как трудно даётся решение. Ему и самому очень хотелось потрясти вялыми телесами, но сдерживал эмоциональный порыв, опасаясь, что окажется на дистанции в числе последних и тем самым подорвёт незыблемый авторитет уважаемого руководителя всем известного закрытого – с переднего хода – НИИ. Но вредный Макс, как всегда невзирая на лица, вынудил отбросить сомнения.

- Что ж, я готов.

А пузатый зануда всё нудил, отыгрываясь за покойника:

- Зарядку делаешь попусту? Пешком ходишь зазря, подрывая экономику общественного транспорта? Лучше побегай. – И съехидничал: - Тебе, недавно разведённому, навыки бега на длинные дистанции не помешают, - хохотнул, придумав ещё каверзу: - Учти, что на круге все побегут за тобой, никто не посмеет обогнать руководителя, так что – старайся.

- Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, - только и сумел ответить грубияну лидер. – Итак, у нас получилась солидная мужская компания. – И только Бен упорно отмолчался, а Серый спрятался у него за спиной, выдавая себя частым шмыганьем носа. – Марья Ивановна, вы?

Профдама сверкнула стёклами очков, опасно качнула вперёд объёмистым бюстом так, что многим мужикам захотелось поддержать, и пообещала женским басом:

- На старт выйдем полным составом, а там – как получится.

- Получится, - уверил Макс, - мы с Циркулем будем болеть за вас.

- Совсем зачахнете… старперы, - отрезала стайерша. – Берегите себя для фекальной науки.

- Но, но! – взвыл пузач. – Попрошу без скрытых оскорблений.

Викентий Алексеевич весело рассмеялся, довольный и спорткомандой и поркой, полученной самонадеянным изобретателем.

- Хватит лаяться! Не тронь его, Мамма-мия. - Так звали между собой Марию Ивановну сотрудники института за её доброту, за материнскую участливость к мужским обидам от жён, за добрые житейские советы молодым - к ней запросто можно было прийти и поплакаться в бюст – и, особенно, за то, что всегда без лишних вопросов давала взаймы и никогда не напоминала о долге, который недобросовестные должники нередко списывали в одностороннем порядке. – Он сегодня явно не в духе. Лучше подобьём бабки. Бабка первая: кросс шпарят все, и никаких отговорок! – он бросил выразительный взгляд на Макса. – Бабка вторая: укомплектована команда стайеров. Переходим к третьей.

- Побудь пока с двумя, а мы перекурим, ладно? – попросил Старче.

- Выметайтесь, дымоглоты, - в сердцах разрешил начальник. – И не более десяти минут: если до обеда не успеем, придётся задержаться.

Угроза подействовала, и все собрались раньше срока. В комнате удушающе запахло никотиновым смогом.

- Дышите в себя, черти! – взмолился не так давно бросивший мужскую забаву Викентий Алексеевич. – Работать невозможно.

- Предлагаю, пока здесь выветрится, оздоровительный культпоход в ближайший пивной бар, - внёс разумное альтернативное предложение всё тот же предприимчивый Макс.

- Ты раскошелишься за всех? – уточнил предложение шеф.

- Ах, Викентий Алексеевич, Викентий Алексеевич, укоризненно покачал головой провокатор, - а я на тебя надеялся, не думал, что ты ко всему прочему ещё и скупердяй. С твоим ли повышенным окладом жмотиться?

- Ну, так что? – настаивал жмот. – Платишь?

Но Макс гнул своё:

- Как ты не поймёшь, что для тебя стараюсь, для твоей популярности, для твоего имиджа руководителя-демократа! Чёрт с тобой, тяни дальше свою резину. Граждане, в связи с отсутствием спонсора культпоход отменяется.

- Честное слово! – с укоризной поглядел на него Виталий Алексеевич. – Ты нам изрядно поднадоел сегодня. Как с цепи сорвался! У тебя что, месячные?

- Всё, - пообещал Макс, - заткнулся.

Викентий Алексеевич, давая всем время прийти в рабочее состояние, пошуршал-подвигал по столу сиротским листиком бумаги с фамилиями бегунов и продолжил ознакомление с оздоровлением:

- Следующим номером в программе спартакиады значится эстафета.

- Чё, опять, что ли, бежать? – возмутился Фигаро. – Ноги-то не казённые.

- У меня и от двух кругов, - поддержал его Гусар, - голова пойдёт кругом.

Начальник исподлобья уничтожающе оглядел пятую колонну из двух человек и не соизволил отреагировать, а Старче откровенно и сладко зевнул, ему утренняя спортбодяга порядком обрыдла, и он готов был согласиться даже на марафон.

- В команде, - продолжил обрыдший шеф, - шесть человек: три мужчины и остальные – женщины. Каждому надо осилить полкруга. – Он слегка смущённо помялся. – Остальных у нас только трое, точно по плану и без единого резерва. Что будем делать, Марья Ивановна?

- В отличие от сильных, - спокойно обнадёжила общественная душе- и платёжеспасительница, - слабые всегда готовы. А в качестве резерва, - она с улыбкой сфокусировала пузатого брюзгу, - уступите нам Максика.

- Нет проблем, - вылез поперёд батьки Фигаро. – Только бюстгальтер ему понадобится однокупольный, для живота, - и засмеялся, обрадовавшись собственной дури. Видно было, что новоиспечённый крестник еле сдержался, чтобы не ответить достойно, но, вспомнив об обещании заткнуться, поёрзал женским задом, вызвав жалобный скрип ни в чём не повинного стула, и промолчал.

- Спасибо, Мамма-мия! – от души поблагодарил начальник. – Спасибо искреннее и от всего коллектива… включая и вашего резервиста. – Тот опять поскрипел стулом, но мужественно промолчал, накапливая предобеденный стресс. – Троих мужиков я выберу сам из оставшихся в живых после двух кругов, перед самой эстафетой.

- Вот так кончается демократия, - не выдержал пытки молчанием Макс, - и зарождается тоталитаризм.

- Таким образом, - продолжал новоиспечённый вождь, не обращая внимания на провокационный выпад демократа, - и с третьей бабкой покончили. Осталась ещё одна, самая простая, - он сделал интригующую паузу.

- Ходьба на месте? – попытался угадать Витёк.

- Прыжки через голову? Ползанье на спине? – дважды всадил в молоко Циркуль.

- Или сумо в утреннем переполненном автобусе? – включился в угадайку дядя Макс.

- Мимо! – огорчил их начальник. – А предлагают нам всего-навсего, - он заглянул в записную книжку, - метание… почему – метание? Неправильно, - не согласился с собственным конспектом, - а правильно, по существу – бросание или, в крайнем случае, кидание гранаты.

- Лимонки? – обозначил свои выдающиеся знания вооружений старый гвардеец Гусар.

- Почему лимонки? – обиделся шеф, откосивший тридцатидневную послеинститутскую воинскую обязаловку в штабе дивизии на оформлении наглядных агитационных вооружений и потому не в меньшей мере претендующий на знание других видов.

Попал Викентий в воинские маляры совершенно случайно: штабникам срочно понадобилось от безделья подновить фасадный лозунг: «Вооружённые силы Родины – надёжный заслон от НАТОвской агрессии!». Студентов построили и вызвали умеющих. Отозвался Викеша, умеющий хорошо рисовать. Проявив гражданскую инициативу, он не только восстановил старый, но и создал новый шедевр: «Вооружённые силы – надёжный щит и разящий меч страны!», чем привёл полковника, начальника политвоспитательного отдела, в неописуемый восторг, поскольку тот впервые увидел в открытой печати новейшую двоякую идеологию военной доктрины государства. Он приказал на всякий случай повесить оба лозунга рядом, а способного кандидата в офицеры закрепил в отделе, самом важном в армии и самом надёжном для успешного продвижения по службе.

Надо отметить, что у Викеши с ранней юности объявились и развились генные способности ненавязчиво пристраиваться в тёплых местечках. И теперь, в маразматическом отделе, чутко уловив воинскую конъюнктуру, он, наряду с лозунгом создал выдающееся произведение агитационного искусства, наповал поразившее всех защитников Родины в штабе. На большом ватмане из кончика дула нашего автомата с красной звёздочкой, высовывающегося из-за края ватмана, вырывался длинный и узкий испепеляющий фонтан газовых струй, а в центре шедевра изображена отвратительная рожа натовского генерала с изобличающими белыми звёздами и надписями «NATO» на петлицах и фуражке с высокой тульей, которую тот не иначе как стибрил у наших офицеров. Во лбу агрессора торчала пуля, опять-таки с красной звездой, а из расколотого глубокой трещиной черепа, вылетали, развеиваясь, листки с надписями: «Захват Белоруссии», «Оккупация Украины», «Блокада Петербурга», «Ракетный удар по Москве», «Продвижение до Урала» и т. д., то есть, все секретные планы НАТО, о которых знал Викентий. А ниже – крупная красная надпись: «Экономь боеприпасы, рази с первой!». Полковник прямо обалдел от такого броского плаката и освободил кукрыникса от всех воинских обязанностей, чтобы гений мог сосредоточиться на изготовлении ещё более шедевральных агитационных материалов. И Викеша не подвёл, а, оборзев, состряпал то, что прославило полковника и весь отдел на всю армию и на весь военный округ. На большом красном картоне он тщательно вырисовал мозолистый пролетарский кукиш с надетым на большой палец напёрстком в виде авиабомбы с оперением, на смертоносном корпусе которой написал «Made in Russia» и изобразил знак радиационной опасности. Естественно, была и текстовая расшифровка: «Нате вам, господа из НАТО!». Полковник, узрев, аж голос потерял от восторга и, чтобы как-то сохранить имидж агитлидера, строго спросил, почему на нашей бомбе написано по-ихнему. На что Викеша разумно пояснил: она сделана для тех, куда падёт, чтобы могли прочитать, откуда возмездие. Логика художника-портретиста оказалась безупречной. «А зачем» - продолжал придираться полковник, - «нанесён открывающий тайну знак?». «А он» - терпеливо ответил абитуриент в офицеры, - «для наших, чтобы ненароком не распилили на металлолом». «Ясно» - согласился с оформлением термояда пропагандист-воспитатель и на следующий день произвёл талантливого агит-оформителя в младшие лейтенанты, на две недели раньше остальных. И Викеша целых три дня измывался над сокурсниками, заставляя отдавать честь и ходить мимо строевым шагом, пока ему не сделали профилактическую тёмную. Были и ещё кратковременные успехи на агитационно-пропагандистском фронте, так что полковник, пыжась от собственной значимости и неограниченных возможностей, предложил новоиспечённому младшому остаться на сверхсрочную, маня скоростным продвижением по службе, политакадемией и даже отдельной комнатой в офицерском общежитии. Но Викеша, хотя и был умным парнем, но, одновременно, и дураком, каких свет не видывал, и отказался от звёздного дождя и сыпанувших благ, сославшись на то, что на гражданке ждёт двухкомнатная родительская квартира, невеста на сносях и любимая специальность. А в результате – квартиры нет, невеста разродилась дочерью и осталась в квартире, а он ютится в десятиметровой хлевушке без права на надежду и руководит, волею судьбы и умением устроиться на тёплое местечко, одним из никому не нужных и обильно расплодившихся в последнее время НИИ, создаваемых не для дела, а для тела. Тяжело вздохнув, он вдруг мгновенно осознал, что до сих пор только терял.

- И совсем не лимонки, - брюзгливо опроверг он пренебрежительное замечание Витька, - а настоящей, алюминиевой, с длинной ручкой. Я сам видел.

- Стоп! – резво поднялся Макс. – Беру это по-настоящему мужское занятие на себя. Куда их метать? В цель? По академикам?

- Нет, - разочаровал шеф, ошеломлённый неожиданной инициативой пропащего для оздоровления пузача, - кто дальше.

- Ясненько, - бодрился метатель, - метнём кто дальше. Рассусоливать не будем: зачисляю в кодлу кидал Арсения Иваныча…

- Хм-м… - неясно выразил отношение к лестному зачислению Циркуль.

- … Ивана…

- Есть! – встал по стойке «смирно!» Царевич, зарозовев от доверия.

- … и Вахтанга.

- Не пожалеешь, дорогой! – пообещал Кинг-Конг.

- Списывай последнюю бабку, Викентий, - разрешил Макс. – Команда кидал-метателей готова к боевым действиям.

- Тогда, - Викентий Алексеевич посмотрел на часы, - в атаку на обжорку! – и первым, как и полагается командиру, ринулся на врага.


- 4 –

Несмотря на бездарный день, настроение у Викентия Алексеевича по окончании рабочего бедлама было почему-то прекрасное.

Люди науки знают, что озарение, приносящее настроение и даже радость, приходит редко. Искра божья высверкивается вдруг, ни с того, ни с сего, в самый неожиданный момент - во сне или в бане, а то и в сортире, на свидании с женщиной или в пустом трёпе с друзьями. Озарит разом от макушки до пяток и сменится ярким светом, заставив и душу, и разум напрячься до предела. А потом перейдёт в жаркое неровное горение и закончится долгим тягучим тлением, длящимся месяцы, а то и годы. Сейчас улыбающийся руководитель и его затухший НИИ прочно застряли на последней стадии, и ничего такого, никаких веских причин для эйфории не было. Однако и без причины случается смех дурачинный, а у Викентия Алексеевича были всё же две для тихой личной радости.

Во-первых, элегантный белый костюм - шик-модерн с иголочки, всего один раз стиранный – сидящий на владельце как на манекене в витрине. Да в дополнение: голубая рубашка, белый атласный галстук с серебряными разводами и позолоченной скрепкой в виде змеи – подарок любящей супруги – и сверхмоднячие мелкодырчатые бежевые полуботинки-полусандалеты, в общем – типичная униформа респектабельного и преуспевающего представителя среднего класса или, по-другому, мошенника средней руки, о чём свидетельствовал и броский синий «дипломат» с блестящими металлическими накладками и двумя цифровыми замками, набитый поддельными документами и фальшивыми ценными бумагами. Для комплекта не хватало пустячка – «мерса». Но в этом не было вины Викентия Алексеевича.

Когда-то, давным-давно, ещё и двух лет не прошло, бывшая, слава богу, супруга, быстро вызревшая в успешного стоматолога, поднакопив на людских страданиях малую толику зелёных, приобрела «мерс» ВАЗовского производства с ближним прицелом: засадить никудышного мужа в личные шофёры. Не умея сопротивляться неукротимому напору зубодробильной предпринимательши, он с грехом пополам освоил, как таблицу умножения, правила и дорожные знаки движения и даже устройство железного друга семьи. Осталось доказать прочность  с трудом добытых знаний на практике. Вот тут-то и случилась непреодолимая закавыка, в прах разрушившая голубые мечты стоматологини. Каждый раз, как способный автолюбитель садился за руль вместе с инструктором, ему, как назло, не везло: обязательно попадались то дерево, то столб, то придорожный столбик, то железобетонная урна, то забор, а то и единственный прохожий. В конце концов, высказав каскадёру на понятном шофёрском языке всё, что он о нём думает, инструктор высадил его посреди дороги и посоветовал подлечить вестибулярный аппарат и нервы. Маленькая эта неудача явилась крупной причиной для семейного раздора. Авто, как оказалось, с дальним прицелом, упрятали в гараж за семью замками, а Викентий Алексеевич смог закончить диссертацию, защитить которую удалось уже после того, как его выставили без автомобиля из собственной квартиры. Вернее, жена не выставила, а попросила выместись так настойчиво, что отказать было невозможно, объяснив, что такие им с дочерью не нужны, а захудалую свою двухкомнатную жилплощадь он получит обратно тогда, когда брошенная несчастная женщина с ребёнком купит новую, достойную её положения в приличном обществе. Викентий Алексеевич не стал возражать, поскольку это было бесполезно, но с тех пор затаил непреодолимую неприязнь к любому четырёхколёсному транспорту, кроме автобуса.

И надо же: не успел как следует, с соответствующим эпитетом, вспомнить незабвенную, как она легка на помине. Словно молодая вышвырнулась из большой чёрной машины, вся в белом, и зубы белые, собственные, а с шофёрского места бодро выкинулся Викентий Алексеевич-2 и тоже весь в белом, и зубы белые, но фарфоровые, потому что у седого своих белых не должно быть. О чём-то переговариваясь, ушмыгнули в антикварный магазинчик, а Викентий Алексеевич-1 с любопытством подошёл к своему «мерсу», разглядывая махину – ничего тачка, на такой никакие деревья и столбы не страшны! – крадучись огляделся и, не обнаружив близких прохожих, с изяществом вывел на запылённом багажнике известное всем слово из трёх букв, удовлетворённо хохотнул и чинно проследовал дальше.

Так к первой большой личной радости Викентия Алексеевича, связанной с обмундированием, добавилась ещё и маленькая радостишка, вызванная маленькой, но сладостной местью за оскорблённое мужское достоинство. А, как известно, против такого довода не попрёшь: любая мстишка и, особенно, мелкая и гаденькая, наполняет душу мстителя гордостью и самолюбованием и примиряет на время с окружающим, изъязвленным гадостями, миром. Потому и шествует сейчас Викентий Алексеевич независимо и любя всех. Очень способствует беспричинному аномальному настроению и вторая веская причина – он в очередной раз начал новую жизнь, причём, обманув себя, не с понедельника, когда всё начинается трудно, даже обычный рабочий день, а с середины недели, то есть, с сегодняшнего дня. И большинство спешащих людишек вокруг, в отличие от мегеры с белыми хищными зубами, выглядят сегодня, несмотря на злые напряжённые лица после трудового дня, вполне симпатичными.

Особенно женщины, которые больше всего нравятся Викентию Алексеевичу со спины. С тыла они кажутся беззащитными и сплошь молодыми. Не то, что спереди, где быстро всё безобразно обвисает, а раскрашенные лица становятся бесстыжими и хищными. Вот и сейчас перед ним приятно колышется заманчивая попочка, не такая уж обширная, чтобы исчезла талия, и не такая уж сжатая, чтобы нельзя было погреть взгляда. И очень даже соблазнительная прямая спинка с отчётливой молодящей прогалиной между подвижными лопатками. А выше – мать честная! – гладкая полная шея с ошейником из, скорее всего, поддельного жемчуга, с трудом удерживающая голову с тяжеленной причёской из беспорядочно уложенных русых мини-снопов, между которыми проблёскивают перламутровые заколки. На красотке матово-белая тесная юбка до колен, выдающая порядочный возраст дамы, такого же цвета безрукавка, плотно облегающая оранжевую блузку, а на ногах, как ни странно, не ходули на шпильках, а простенькие белые лаковые тапочки-лодочки. Хозяйка размеренно плыла в них по асфальтовой реке, не торопясь и не сбиваясь с лёгкого прогулочного шага. «Интересно» - подумал Викентий Алексеевич, - «какая она с фасада и на морду». А незнакомка, будто подслушав желание назойливого преследователя, остановилась и повернула голову к витрине с женским тайным бельём, что бесстыдно демонстрировали среди бела дня красотки из папье-маше, и – о, ужас! – он узнал её, в прострации прошёл ещё несколько шагов и чуть не натолкнулся на знакомку.

- Ба! Анна Владимировна! Какими судьбами? – залепетал ценитель женской красоты сзади, не зная, как себя подать спереди. – Решили прогуляться?

Она не спеша повернула к нему лицо, которое оказалось совсем не мордой, а очень даже пресимпатичной физиономией с внимательными синими-пресиними глазищами.

- Голова разболелась, - приветливо улыбнулась ему полными некрашеными губами. – А вы?

- Я? – он тоже улыбнулся, обретя почву. – О-о, я каждый день топаю, утром и вечером, - соврал на будущее, в которое верил.

Она была директором НИИ бытовой техники, подобного его кормушке. Встречались они нечасто и только на разных официозах, шапочное знакомство ограничивалось дежурными «здравствуй – до свидания», и теперь, нечаянно столкнувшись в тет-а-тете, два, по сути дела, незнакомых человека не знали, о чём говорить, а вежливость требовала. Вот ведь как получается: чем меньше знаешь человека, тем меньше тем для разговора, а, казалось бы, должно быть наоборот.

- Вы – молодец! – похвалила она его. – А у меня на такие подвиги не хватает ни силы воли, ни, главное, времени.

- Ну, с последним у меня полный порядок, - похвалился Виталий Алексеевич, переминаясь с ноги на ногу. – Может, потопаем вместе, - предложил неуверенно. Она, не отвечая, повернулась и поплыла прежним стилем, увлекая случайного попутчика. – Сам себе неограниченный хозяин.

- Да, я слышала, что вы избавились от оков, - произнесла равнодушно, не поворачивая головы.

- Наслышан и я, что вы… - попытался он огрызнуться.

- …избавилась от мужа? – подсказала она, взглянув на него и улыбаясь примирительно.

- Да нет, - возразил он, хотя именно так и подумал. – Хотел сказать: остались одна.

- Ошибаетесь, коллега, - продолжала улыбаться Анна Владимировна, довольная его ошибкой. – У меня, в отличие от вас, крепкие тылы: дочь и мама. Одна ещё совсем маленькая, а вторая совсем уже старенькая, и обе требуют заботы и времени. А вы чем заняты сейчас? – Она, конечно, спрашивала не о рутинной работе, а о научных занятиях для ума и души.

Викентий Алексеевич идиотски хохотнул и похвастал:

- А ничем! Гроблю всяческими способами свободное вечернее время. – И пригрозил: - Скоро, наверное, пущусь во все тяжкие.

Они, подчиняясь ведомой, свернули с улицы, спустились к реке и неторопливо пошагали вдоль берега по асфальтовой дорожке, с любопытством и смущением поглядывая на пары, уже пристроившиеся на скамейках.

- Мой вам дружеский совет, - она доверительно взяла его под руку, и он поначалу весь напрягся, отвыкнув ходить пристяжным и боясь ступить не так, не в унисон, и завалить даму или оттяпать ей лодочки, - беритесь не медля, пока лень не одолела, за докторскую. – Он протестующе хмыкнул, не забыв ещё хлопот с кандидатской. – Да, да, не хмыкайте, не упускайте время – потом начинать будет труднее, поверьте моему опыту.

Поверить нетрудно, начинать не хочется, хотя Викентий Алексеевич досконально знал, о чём будет его сногсшибательная докторская. Нужен был, как всегда, внешний толчок.

- А ваша как, на мази?

Она вздохнула и длинно отдулась, вытянув губы трубочкой:

- Похоже, я выбрала не ту мазь: дошла до середины и чувствую явное торможение и отдачу назад. Знаете, как бывает на лыжах?

Зря спрашивает: конечно, знает, хотя и не стоял ни разу на неустойчивых разъезжающихся полозьях, знает, что если наши проигрывали лыжные гонки, то виновата неверная смазка. И ещё знает, что не подмажешь – не поедешь, и вернее не выразишься.

- А как же!

- Ну, вот – нечто подобное и у меня. Так хорошо сочинялось: фактура, расчёты, цитаты укладывались кирпичик к кирпичику, и вдруг – чувствую, что заело. Наступила апатия, и мозги будто вязкие, всякую мыслишку приходится вытягивать с усилием. Самое неприятное, что растёт разочарование темой, кажется, что она гроша ломаного не стоит, никому не интересна, и всё зреет и зреет страх, что провалюсь, забаллотируют. Когда писала кандидатскую, такого не было. Маюсь туда-сюда, - плакалась она в жилетку случайному встречному, знакомому незнакомцу, потому что такому легче исповедаться, - чуть-чуть напишу, прочту и хочется переделать, начать сначала. – Вздохнула обречённо. – Бросать надо за неспособностью. – Ещё глубже вздохнула, почти всхлипнула от безнадёжности. – Потому и башка глупая трещит.

Викентий Алексеевич понимающе усмехнулся и слегка, успокаивающе, прижал её руку к своему боку. Ему очень даже были знакомы терзающие спутницу муки творчества, сам недавно то покрывался жаром восторга, то холодом неуверенности и опустошения, тоже не раз собирался бросить умственную изнуриловку к чертям собачьим и не смог, потому что она была для него не «мерсом», а самой жизнью.

- Зачем же так? – он остановился, заставив остановиться докторантшу. – Давайте-ка прискамеимся где-нибудь и покалякаем как следует, может, общими усилиями, что и прояснится, - подвёл её к обшарпанной задами и ногами скамейке с выломанной по центру штакетиной, догадался подождать стоя, пока она устроится, и сам сел рядом, стараясь не помять брюк. – Думается, - начал он открытое расследование тяжёлого случая завихрения мозгов, - мы можем рассмотреть два основных варианта негодной мази. Первый – вы не до конца, извините за откровенность, осознали тему и не можете увязать промежуточных звеньев в единую цепочку. Где-то она у вас соединена искусственно, без уверенных доказательств. Мой вам, взаимный, дружеский совет: составьте сетевую блок-диаграмму и эскиз реферата, уверен – найдёте слабое соединение. Если, конечно, не будете врать себе.

- Что-то не верится, - и непонятно было во что: в то, что найдётся слабое соединение, или в то, что не будет врать себе. Она положила руки на сжатые колени и нервно перебирала пальцы, испачканные синей пастой, громко по-мужски хрустя костяшками.

- Тогда возможен второй вариант, - он поднял руку, чтобы вальяжно опереться на спинку скамьи, но передумал, побоявшись испачкать белую робу, - а именно: вы серьёзно переутомились, и вам необходима психоэмоциональная разрядка. – Забудьте на время про осточертевшую диссертацию, возьмите отпуск и смотайтесь куда-нибудь на тихую спокойную природу, чтобы не было рядом учёных идиотов, - советовал опытный психоаналитик, - а то, - совсем распсиховался он, - закрутите недолгий романчик, - «а я бы тебе помог» - подумалось аналитику, и он чуть-чуть поближе придвинулся к больной.

- Этого только мне и не хватало! – фыркнула Анна Владимировна, сверкнув в его замаслившееся лицо синим негодующим пламенем.

- Ну, займитесь тогда спортом, фитнесом каким-нибудь или… чёрт его знает, чем ещё… Кстати, вы собираетесь участвовать в спартакиаде?

- Куда мне! – она скептически улыбнулась и повернулась к нему анфас. – Не девочка уже!

- Надо же! – притворно удивился отставной муж. – А я бы спутал.

Анна Владимировна засмеялась неприхотливому комплименту и не поблагодарила, до того он был груб, но… приятен.

- Сами-то вы неужели решились?

- Во первых рядах! – бодро похвастал спортсмен. – Тем более – вы ведь слышали? – участие первых лиц обязательно.

- Сплошное издевательство! – вскричала она с досадой. – Кому нужен этот цирковой балаган? – разгневалась VIP-дама.

- В первую очередь вам, - спокойно ответил Викентий Алексеевич.

- Обойдусь! – по-девчачьи упорствовала не девочка. – Я ничего не умею, - начала сдавать неустойчивые позиции.

- И не надо, - уговаривал вторую команду за день лоббист любительского спорта. – Человека уважают не за то, что он умеет, а за то, что старается суметь.

- Разве только не очень помешать команде в каком-нибудь коллективном игровом виде? – раздумчиво спрашивала она и у себя, и у сидящего рядом авторитета. – Нет, пожалуй, не стоит подвергать команду риску: организаторы обещали наибольшие призы именно за игровые виды спартакиады.

Викентий Алексеевич насторожился: как же он прохлопал холодными ушами такое важное заявление? И вообще запамятовал про игровые виды, обрадовавшись, что удалось организовать бегунов. Выходит, вся утренняя организационная подготовка – коту под хвост?

- Вы это точно слышали? Не помните, о каких играх шла речь?

- Смутно. Кажется, о волейболе, баскетболе, теннисе и о… футболе? – Она ещё спрашивает у него! – Запомнилось ещё, что каждый коллектив сам выбирает виды игр. – Анна Владимировна встала, оправила юбку. Ей надоело йоговское сиденье на разреженном штакетнике. – Оставим эту неинтересную постороннюю тему. – Подождала, пока он поднимется. – У меня есть дельное предложение: идём ко мне, ужинаем и продолжим разгром докторской.

- Удобно ли? – спросил он неуверенно, пытаясь собраться с вескими возражениями. – Как посмотрят на это ваши тылы?

Она рассмеялась, опять ухватила его под локоть и пошла, увлекая его за собой.

- Вы хотите спросить, как они воспримут то, что их мама и дочь притащила незнакомого мужика на ужин? – и ускорила ход. – Идёмте, как-нибудь объяснимся. – Повернула голову и заглянула ему в глаза. – Мне не терпится услышать ваше резюме по теме. Предупреждаю: я не отстану, терпите, раз навязались.

- Я навязался?! – возмутился Викентий Алексеевич наглому навету, даже притормозил шаг и  слабо попытался освободить руку.

- Не я же, - подтвердила она, не давая ему вырваться. – Я – женщина, - сразила убийственной женской логикой. Оставалось не трепыхаться и приноравливаться к женскому шагу.

А он совсем не был настроен мотаться по гостям, да ещё по шапочным знакомым, быстро привыкнув вольготно, по-холостяцки, валяться вечерами в одноместной квартире на смятой постели, подрёмывая с книгой после сухомятного ужина с обильным чаем под усыпляющую воркотню телевизора. Шёл, сожалея о потерянном отдыхе, и думал-придумывал, как бы увильнуть по дороге, но идти оказалось недолго – какие-то десяток минут, за которые она успела на все лады расхвалить своих домочадцев, и пришлось смириться, надеясь не застрять надолго и успеть на трансляцию хотя бы второго тайма любимого «Спартака» с ненавистным «ЦСКА».

В 16-тиэтажном термитнике они поднялись на лифте на 9-й этаж и остановились у одной из однотипных дверей жилых ячеек.

- Не дрейфьте! – успокоила Анна Владимировна, взглянув на смурное, напряжённое лицо гостя, отперла со щелчком замок, толкнула дверь, и не успели они войти в коридорчик, как из комнат с воплем:

- Мама! – выбежала малявка лет 4-х – 5-ти и, увидев теснящегося за спиной мамы Викентия Алексеевича, остановилась как вкопанная и уставилась, соображая, а для большего соображения засунула палец в рот. Так и спросила, не вынимая:

- А он – кто?

Мать наклонилась к ней, поцеловала в щёку, присела рядом на корточки, чтобы общим фронтом было лучше лицезреть незнакомца, и познакомила:

- Он – дядя… - и, замешкавшись на трудном для дитяти имени, вопросительно посмотрела на дядю.

- Вик, - подсказал Викентий Алексеевич, назвавшись сокращённым именем, каким давным-давно называла его дочь, будучи в таком же несмышлёном возрасте.

- Дядя Вик, - еле сдерживая смех, повторила мать. – Я его на улице нашла, - «дожил» - мрачно подумал дядя Вик – «валяюсь, где попало!», - и он хочет есть. – Против этого возражать дядя не стал. – А это – моя Аня, - большая Аня снова поцеловала маленькую. Могла бы и не объяснять: синие морские глаза выдавали родство.

На коридорный шум вышла из кухни старая женщина с прямой не по возрасту осанкой и семейными синими глазами, увеличенными очками. Седые волосы были собраны в аккуратный пук, опрятное строгое платье, ладно сидящее на сухопарой фигуре, спереди закрывал глухой дворницкий фартук.

- О чём шумим? – спросила, переводя окуляры с внучки на дочку, и увидела чужого. – О-о! У нас гость! Почему томите в прихожей? Бесстыжие! – обругала обеих.

- Познакомься, мама, - подала голос дочь, - это – Викентий Алексеевич. А это, - она перевела глаза с гостя на старую женщину, - моя мама, Анна Владимировна.

- Как? – удивился Викентий Алексеевич. – И она?

Анна Владимировна-дочь весело рассмеялась.

- Представьте себе – и она. Кстати, дочь – тоже Анна Владимировна. – «Ну, это уж слишком!» - подумал ошеломлённый гость, удивлённо переводя взгляд с одной на другую-третью, - «Явный перебор! Не оттого ли отец-муж-зять сиганул в неизвестность, посчитав, что три Анны на шее – слишком тяжёлая награда для него». – Между собой мы: Анна, Аня и Аннушка. – Заметив, что Анна пристально рассматривает гостя поверх очков, Аня слегка дёрнула её за рукав. – Мама, не разглядывай Викентия Алексеевича с тайным смыслом – я пригласила его по делу. – Анна вздохнула и упрятала глаза за очки. – Покорми нас, а потом мы с ним будем шерстить мою горе-диссертацию. Есть ужин?

- Ужин-то есть, - теперь Анна укоряюще посмотрела на Аню поверх очков, - а вот к ужину ничего нет.

- И не надо, - успокоила Аня. – Викентий Алексеевич не пьёт, не курит – он спортсмен, и ещё – директор института, кандидат наук, холост и умница.

- Ну, этот недостаток со временем исчезнет, я точно знаю, - пообещала Анна и сделала глазами и губами снисходительную улыбку. И почти сразу, опомнившись: - Господи! Ну что мы застряли на входе? Викентий Алексеевич, проходите в комнаты, будьте как дома, - «и не забывайте, что в гостях» - мысленно добавил дорогой гость, сплошь напичканный одними достоинствами. – Вот вам тапочки, - выставила из обувного шкафчика стоптанные шлёпанцы.

Викентий Алексеевич терпеть не мог мещанского гостевого переобувания – разве не идиотизм: быть в приличном костюме и чёрт знает в чём на ногах? Брезгливо взглянув на бывшую принадлежность смылившегося хозяина, он из чувства солидарности с ним не стал надевать ношеные-переношеные шлёпки.

- Можно в носках? – попросил, смущаясь, строгую Анну и, заторопившись, заверил: - Они у меня чистые – недавно стирал.

- Можно, можно, - разрешила Аня и, подождав, пока он разуется – приятно запахло крепким мужским духом – и пристроит на тумбочке кейс, потащила за рукав – понравился он ей сегодня – внутрь квартиры.

Его затащили в большую комнату с большущей хрустальной люстрой с блестящими бронзовыми побрякушками, с большим ковром на одной стене и большим паласом на паркетном полу. Ковёр и палас сияли бело-голубыми цветами и вместе с сияющей люстрой и большим белым эмалевым окном, наполовину задёрнутым большими бело-голубыми раздвижными шторами, создавали непередаваемое ощущение обилия морского голубоватого света. Широкий мягкий диван с сине-белым покрывалом и два мягких кресла с такими же накидками косолапо притулились под ковром, а вторую стену заглыбила внушительная мебельная стенка с искрящимся хрусталём внутри, и всюду по углам и на стенке – вазоны, вазы и вазочки с поддельным разноцветьем. Над стенкой висели престижные для интеллектуально-интеллигентной семьи настоящие пейзажи в инкрустированных рамах, а по бокам дверей – синие японские гобелены со скромными чёрно-белыми птицами, задравшими и клюв, и лапы. В углу у окна скромно ужался телевизор, стыдясь за не тональный цвет. И речи не могло быть, чтобы сесть на диван или на кресло, пощупать внутри стенки или потрогать искусственные цветы. Всё было стерильно чисто и не умято. В общем, жить здесь было нельзя, можно было только приходить на экскурсию, что, наверное, и делал драпанувший дезертир, пока не грохнул нечаянно или случайно какой-нибудь экспонат.

- Пойдём, - потянула за пальцы младшая синеглазка.

Викентий Алексеевич осторожно развернулся и пошёл за ней, оглядываясь, не оставляют ли следов недавно стираные носки.

- Куда ты меня тянешь? – спросил у экскурсовода.

- К нам, - объяснила она, решив по-женски похвастаться своим пристанищем.

Они зашли в небольшую комнату, разительно отличающуюся от большой строгим аскетизмом. Единственным украшением в ней был мягкий ворсистый ковёр на полу. По стенам у окна стояли две кровати – маленькая и большая – с прикроватными тумбочками и стол у подоконника, как в типичном общежитии. На небольшом стеллажике в строгом порядке расположились немногочисленные игрушки.

- Сидеть нельзя, - предупредила невоспитанного босяка хозяйка, загородив маленькую кровать.

- Не больно-то и надо, - обиделся он.

- Молодёжь! – послышался голос Ани, не позволивший разгореться ссоре. – Идите ужинать.

Потчевали картофельным пюре с котлетой. Ни то, ни другое Викентий Алексеевич не любил за то, что в них нечего было жевать. На десерт подали чашку какао и выставили вазочку с печеньем. Гость осторожно, чтобы не показаться голодным, сжевал одно, вспоминая, что у него есть в холодильнике, вспомнил, что есть пачка пельменей и, обрадовавшись, поблагодарил, не солоно хлебавши:

- Спасибо, было очень вкусно.

- Ну, и слава богу! – ответила Анна, а Аня, не замедлив, потащила – теперь уже она – смотреть своё жильё.

В её комнате был – тоже, слава богу – настоящий книжный бедлам. Книги валялись всюду: на кровати - вперемешку с бельём, на подоконнике, загораживая пустые вазы, на большом письменном столе, тесня чертежи и исписанные листы, на кресле – безобразной кучей, прикрытой бюстгальтером, и даже на полу, рядом с меховыми тапочками. Небрежно ухватив печатные издания с лифчиком в охапку и сбросив их в угол у шкафа, хозяйка освободила кресло, и эксперт по докторским диссертациям облегчённо рухнул в него, наслаждаясь привычным бардаком.

- Начнём? – поторопила соискательница докторской надбавки, усаживаясь к столу и приготовив лист бумаги и ручку для записи ценных сведений.

- Начнём, - согласился Викентий Алексеевич, откидываясь на спинку удобного седалища, - и начнём, пожалуй, сначала. – Она ждала, не возражая. – У вас тема чисто теоретическая или с практической направленностью?

- Тему мне подкинули в Минлегпроме, - чуть поморщилась Аня. – Им нужно обновить завод бытовых холодильников, вот и попросили подготовить проект реконструкции, а я, проявив инициативу, решила реконструкцию совместить с модернизацией и производством совершенно новых моделей.

- О-ё-ё-ёй! – покачал головой добровольный куратор. – Восточный базар и только! Заводчане, конечно, обещали всяческую помощь, так?

- Да… - неуверенно подтвердила Анна Владимировна. – Что тут необычного?

- Ни-че-го! – согласился он. – И вы купились?

- Да нет! – резко возразила она, помрачнев, но грубоватое обвинение стерпела. – Просто захотелось в кои-то веки принести практическую пользу и заодно осуществить кое-какие собственные замыслы. В голове давно крутятся мыслишки о комбинированной бытовой модели, комплектующейся по желанию потребителя раздельными съёмными блоками: морозильным, холодильным, нагревательным и сушильным.

- Не забудьте про тостер и гриль, - подсказал он, - а если добавить стиральную машину, пылесос, электропечь, электробритву и электрозубощётку, то и я раскошелюсь с кандидатской, куплю такую бытовую стенку по частям, а вместо жены найму оператора – и дешевле, и спокойнее.

Она положила руку на здоровенный справочник.

- Могу и запустить, - пообещала, затемнив синь глаз до ультрафиолета, - с меня станется.

На всякий случай Викентий Алексеевич принял вертикальное оборонительное положение.

- Лучше не надо, - посоветовал он, - а то придётся в вашей чистой квартире возиться с моим грязным трупом и тратиться на белые тапочки.

Анна Владимировна засмеялась, прощая грубость:

- Обойдётесь и старыми шлёпанцами.

- Нельзя, - возразил он, - в рай, как в музей, без белых не пускают – тамошние боятся земной пыли. – Смилостивившись, она убрала руку со смертельного снаряда. – А если серьёзно, то идея мне серьёзно нравится, хотя я и не представляю, что может получиться из совмещения холодильных и нагревательных агрегатов. Но это уже ваша забота. А вот другое совмещение – старого производства с новейшей продукцией – мне мыслится абсолютно несовместимым. На гнилом фундаменте, как его ни реконструируй, ни модернизируй, нового здания не построишь. И производственная аура не та, и работники не те, и организация не та, и всё не так – загубят вашу модель, непроизвольно будут подгонять под старые.

- И что же делать? – Анна Владимировна встала, пинком загнала ни в чём не повинные тапочки под шкаф и нервно зашагала по комнате, обдумывая услышанное. А Викентий Алексеевич снова вольготно откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу, выставив в боевое охранение стираный носок.

- Взять в качестве темы разработку блочной модели и проектировать для её производства абсолютно новый завод с современным оборудованием. Посчитаете и убедитесь, что так обойдётся даже дешевле.

Она остановилась перед ним.

- Как-то неудобно перед заказчиком.

Советчик пожал плечами.

- А вы не отказывайтесь. – Она недоумённо подняла брови. – Предложите платный договор на проект реконструкции и модернизации старого завода и увидите – они сами откажутся. Так… о реферате я вам уже говорил. Да, вот ещё что: срочно состряпайте статейку в отраслевой журнальчик, застолбите идею. По-моему, ещё никто пока не догадался держать в одной кастрюле кипяток и холодную воду. – Он разобрал ноги и взялся за подлокотники, намереваясь встать. – Ну, как, помогли вам мои советы?

Она невесело усмехнулась и отошла, давая ему возможность подняться.

- Ещё как! Если не считать того, что перечёркнута вся сделанная ранее работа.

Он развёл руки.

- Извините, коль не угодил: чем могу, тем и помогу, - и встал, наконец. – Я, пожалуй, пойду с вашего разрешения: очень хочется посмотреть хотя бы второй тайм футбольного телерепортажа, да ещё и из персональной ложи, лёжа.

- Кто играет? – спросила с отрешённым выражением лица.

- Спартак с ЦСКА.

- Да ну? – отрешённость вмиг исчезла, будто сползла невидимой пеленой. – Моя команда! Обязательно надо посмотреть! – Она оживилась, отбросив мысли о проклятой диссертации, и, встав на колени, стала шарить рукой под шкафом, выгребая тапочки, а Викентий Алексеевич с полнейшим эстетическим наслаждением разглядывал то, что не успел разглядеть, спеша следом по улице.

- Вы болеете за футбол? – промямлил он, не в силах отвести плотских глаз от двух внушительных полумячей.

- Почему бы нет? – задорно откликнулась болельщица, выуживая, наконец, меховых беженцев. – Вас это удивляет?

- Признаться – да, - сознался он, судорожно переводя дыхание. – За «Спартак», естественно?

Вдев ноги в тапки и притопнув для верности, она огорчила:

- Почему за «Спартак»? За армейцев.

- А почему за них, - построжел спартаковский фанат, - когда «Спартак» - наше спортивное общество?

- Почему, почему? – разозлилась она. – По кочану! Откуда я знала? – и примирительно: - Какая разница, за кого болеть? Все – наши, лишь бы хорошо играли.

- Вот именно, - не принял он мира.

- Ладно, - согласилась она на перемирие, - пошли к телевизору: у нас посмотрите, а то пропустите гол в свои ворота, - и засмеялась, уверенная в том.

В музейной комнате Анна Владимировна небрежно стащила с дивана небесно-облачную покрышку, сложила и бросила на кресло.

- Садитесь, - и включила ящик. – Оттуда сразу же послышались рёв и свист счастливых болельщиков, перекрикивающих равнодушный голос комментатора, потом нарисовался стадион и двадцать два лоботряса, гоняющих один полосатый мяч. – Я переоденусь и составлю компанию, - пообещала хозяйка и выскользнула за дверь, а Викентий Алексеевич присел, не чувствуя привычного удобства, но его сразу захватила ожесточённая баталия, а счёт 1:1 огорчил.

Вернувшаяся в свободном цветастом платье заядлая болельщица первым делом поинтересовалась:

- Какой счёт?

- 1:1, - не отрываясь от телеполя, сквозь зубы ответил он, недовольный игрой, - в пользу ваших. Наши придавили, да судья вам нагло подсуживает – купили мерзавца!

Она плюхнулась рядом, на ту же трибуну.

- Придавили – не задавили, - съехидничала, - наши ваших ещё додавят.

- Бабушка надвое гадала! – огрызнулся он. – Ну, что ты, мазила, делаешь! С пяти метров – выше ворот! Полная непруха! Кстати, старшая Анна Владимировна где? Мы ей не помешаем ором?

- Нет, - успокоила Аня, - она целый час будет мокнуть в минерально-травяном растворе, а потом полчаса сохнуть в своей комнате, так что орите на здоровье.

Викентий Алексеевич с досадой хлопнул себя по коленям.

- С чего орать-то? Они все тянут время до перерыва. Поперёк да назад – вот и вся игра! А почему вы стали болеть за ЦСКА?

Она положила ногу на ногу, обхватила колени ладонями и призадумалась.

- Да так как-то само собой получилось. Тогда они были чемпионами, может, и поэтому. – Покачалась, не отпуская колена. – А вообще-то, мне нравятся армейские дисциплинированные и аккуратные парни – настоящие мужчины, сильные мужики.

- Абсолютно верно, - согласился Викентий Алексеевич. – Сила есть – ума не надо. Они и на футбольном поле не играют, а служат, неукоснительно исполняя приказ тренера: беги – только туда, пасуй – только сюда, и все – в обороне. Линейно и примитивно!

- Зато ваши спартачи, - отозвалась Аня в пику, - только и мельтешат без толку.

- Не мельтешат, - терпеливо объяснил знаток докторских тем и футбольной тактики, - а плетут спартаковские кружева, комбинируют, мыслят сами, без подсказки тренера. Тем и интересны, что никогда не знаешь, что вздумают, получив мяч. Комбинация и интуиция – вот основы нашей игры, а посмотрите на своих.

- Мне нравятся, - засмеялась она, далёкая от футбольных переживаний соседа.

- Похоже, - начал он закипать, - вас не футбол интересует, не психология игры, а полураздетые мужики, гладиаторы.

- Ну и что? – не обиделась она на грубость. – Я ведь женщина, и совсем не старая.

- Да посмотрите, как они примитивно играют! – безуспешно ярился он, сунув рукой в сторону экрана. – Вся их тактика укладывается в три топа и один прихлоп. Лицезрите и восхищайтесь! Вот мяч у защитника – ему приказано отдавать только разводящему. Видите – отдаёт! Тот строго-настрого зациклен на пас крайнему. Ага – я прав! Крайний прёт с мячом до чужого края и оттуда навешивает на штрафную площадку. Так? Так! А нападающие должны уловить мяч и пробить по воротам. Точно! Вот и удар, но не пушечный, а гаубичный, намного выше ворот. И вся убогая тактика! Скучища!

- Чё ж тогда ваши пресловутые импровизаторы не обыграют наших убогих примитивов? – едко подколола ихняя.

Викент


Содержание:
 0  вы читаете: И никаких ХУ! : Макар Троичанин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap