Проза : Историческая проза : Решающий шаг : Берды Кербабаев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  5  10  15  20  25  30  35  40  45  50  55  60  65  70  75  80  85  90  95  100  105  110  115  120  125  130  135  140  145  150  155  160  163  164

вы читаете книгу




Роман-эпопея «Решающий шаг» как энциклопедия вобрал в себя прошлое туркменского народа, его стремление к светлому будущему, решительную борьбу с помощью русского народа за свободу, за власть Советов.

Герои эпопеи — Артык, Айна, Маиса, Ашир, Кандым, Иван Чернышов, Артамонов, Куйбышев — золотой фонд не только туркменской литературы, но и многонациональной литературы народов СССР. Роман удостоен Государственной премии второй степени.

Книга вторая и третья. Здесь мы вновь встречаемся с персонажами эпопеи и видим главного героя в огненном водовороте гражданской войны в Туркменистане. Артык в водовороте событий сумел разглядеть, кто ему враг, а кто друг. Решительно и бесповоротно он становится на сторону бедняков-дейхан, поворачивает дуло своей винтовки против баев и царского охвостья, белогвардейцев.

Круто, живо разворачиваются события, которые тревожат, волнуют читателя. Вместе с героями мы проходим по их нелегкому пути борьбы.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Дождь, моросивший всю ночь, к рассвету перестал. Влажный ветерок унес облака. Небо очистилось, засверкало, как хрусталь.

Едва солнце, косо выглянув из-за темного края земли, начало подыматься, воздух наполнился серебристым сиянием. Черная земля, сбросив с себя покровы ночи, словно вздохнула: с поверхности ее поднялся беловатый пар и быстро растаял.

Свежий ветерок, прилетевший из-за мягких барханов, доносил с востока запахи саксаула, черкеза, полыни, цветущего мака.

Возле канала, раскинув с востока на запад ряды кибиток, мирно покоился большой, прочно осевший аул. Ничем особенным не отличался он от других селений Тедженского уезда и во всем, как брат, был похож на любой аул Туркмении — страны беспощадного солнца и безводных песков.

Над кибитками курились сероватые дымки тлеющего кизяка. Сливаясь, они тонкой пеленой медленно плыли на запад.

Широкий канал резко отделял аул от песчаной равнины с юга. Восточнее и севернее аула от канала по бахчам тянулись арыки и канавки; равнина была изрезана здесь, точно пресная лепешка, бороздками и ямочками; к западу простиралось необозримо широкое поле.

На самом краю аула, у выхода в поле, стояла кибитка и возле нее шалаш. Небольшой клочок земли вокруг кибитки был когда-то обнесен невысокой изгородью. Прутья из изгороди повыдергали, и на ее месте осталось теперь только несколько кольев да невысокий земляной вал, похожий на челюсть, из которой зубы повывалились.

За валом весело резвился гнедой жеребенок. Разбрасывая копытами сырой, смешанный с навозом песок, он с наслаждением катался по земле. Внезапно гнедой вскочил на ноги и шумно отряхнулся.

Откинув край вылинявшего килима (Килим — коврик, которым завешивается вход в кибитку), из кибитки вышел молодой дейханин. Одет он был в синий грубошерстный чекмень, подпоясанный кушаком, большая коричневая папаха сидела низко над самыми бровями. На ногах у него были шерстяные онучи и чокай (Чокай — самодельная кожаная обувь). Это был крепкий, хорошо сложенный юноша выше среднего роста. На его смуглом, немного заспанном лице лежала тень недовольства или какой-то заботы. Когда он подошел к жеребцу, из шалаша, что стоял по соседству, послышался голос:

— Эй, Артык, покорми коня!

— Он уже съел свой ячмень, Гандым-ага, — ответил Артык, поглаживая лоб жеребца.

Сняв попону, он обошел вокруг гнедого красавца, любуясь им; погладил круп, высокий, крутой, как купол, потрепал золотистую гриву. Жеребец терся головой о плечо своего хозяина. Артык повел пальцами по бархатной коже под челюстью коня, почесал у него за ухом. Потом он поднялся на вал изгороди и огляделся.

Вся равнина, уходившая далеко на запад, отливала зеленью и синевой. Полосы цветущего мака прорезали ее в разных местах. На северной стороне виднелось стадо верблюдов. Оно вышло из аула еще перед восходом солнца и теперь было похоже на удалявшуюся тучу. За выгоном на углу играли ослята; тут же неподалеку величавая верблюдица ласкала верблюжонка. Повсюду хлопотали люди: одни шли на канал за водой, другие вели на водопой коней и верблюдов. Куры разгребали когтями навоз.

Раздался крик пастуха:

— Эй, у кого коровы, пуска-ай!

Коровы, отвязанные от своих давно опустевших кормушек, заметались между кибитками и, ища корма, устремились в стойла коней. Размахивая хвостами, облизываясь, они жадно пожирали оставшуюся в кормушках траву. Одна черная, с куцым хвостом и отрезанным ухом, как слепая, ворвалась в стойло гнедого. Следивший за нею косым взглядом жеребец стрелой кинулся ей наперерез. Корова побежала назад, но гнедой успел куснуть ее в спину. Артык, полный гордости за своего коня, засмеялся.

— Ай, молодец! Какой же ты умница! — восхищенно сказал он и, подойдя, опять погладил коня.

Минуту спустя, накинув на коня недоуздок и свободно держа за длинный повод, Артык повел его на канал.

В утренней прохладе жеребец шел легко, ржа и приплясывая, забегая вперед то справа, то слева. Белое пятно на его лбу то и дело мелькало перед глазами Артыка, и он, играя с конем, отвлекся от невеселых дум. Тихо насвистывая, юноша подбежал к каналу и пустил гнедого.

Мутно-желтая вода, наполнявшая канал почти до самых краев, тихо плескалась под ветерком. Она то шла плавно и ровно, то переливалась чешуйками, то кружила воронками.

Артык перестал насвистывать. Неподвижным взглядом смотрел он на воду, и лицо его все более хмурилось. Мысли беспорядочно проносились в голове, кружили, сталкивались, как воронки на мутной поверхности воды. Между сдвинутыми бровями легли морщины.

Ржанье гнедого вывело Артыка из задумчивости. Оглянувшись, он увидел своего ровесника и друга Ашира, который тоже привел поить коня. Ростом Ашир был чуть ниже Артыка и не так ладно скроен, но одет почти так же, как его друг.

— Ну, как поживаем? — спросил Ашир, оборачиваясь к приятелю.

— Да ничего... здоров, — неопределенно отозвался Артык.

Ашир, почувствовав горечь в голосе друга, шутливо сказал:

— Чего это ты раскис? Уж не пал ли у тебя черноухий верблюд?

— А может, потому и грущу, что у меня никогда черноухого верблюда не было, — ответил, все так же глядя в воду канала, Артык.

— Вот еще, тоже скажешь! Стоит ли грустить, если здоров да голова на плечах!.. Ну как, посевы полил?

— Польешь тут!..

— Это почему? Ведь вода в канале прибыла.

— А мне все равно, прибыла она или убыла.

— Как так?

— Да так. Ее мне не достанется.

— Ну что ты говоришь! Разве в этой воде нет твоей доли?

— Конечно, нет.

— Что же ты на рытье арыков не ходил? Или ты пришлый какой? Или у судьи осла украл?

— А ты в чем провинился, Ашир?

— Да ведь когда была моя очередь полива, вода в канале стояла низко.

— Ну вот! Тебе воды не досталось, когда она стояла низко, а для меня ее недостает, когда она течет высоко.

Ашир немного помолчал и уже серьезно спросил:

— Как же это так получается?

— А у тебя ума не хватает разобраться?

Эти слова задели Ашира.

— Гм... Где уж нам быть такими умниками, как ты! — обиженно сказал он, хмурясь.

Артык недовольным взглядом окинул друга.

— Ты не ворчи, Ашир, а послушай: у сына Халназар-бая, нашего ровесника, у младшего и даже у внука — у всех них есть свой пай воды. Но...

— Что «но»?

Артык посмотрел на плавное течение воды в канале и задумчиво сказал:

— ...но у меня нет доли в этой воде.

Ашир громко расхохотался:

— Ах, вон в чем дело... Ну, что ж, будь твой отец побогаче, и ты давно был бы женат (В те времена воду, как и долю земли, давали только женатым).

— Неужели и безбрежные земли господа бога и кипучие воды должны служить только баям?

— У кого нет собаки, у того нет и чашки для нее.

— Будем так говорить — никогда ничего не добьемся.

Выражение обиды и горечи на лице Артыка Ашир понял по-своему:

— Артык, у тебя получается, как в той пословице: если земля жестка, бык пеняет на быка. Разве я виноват, что ты своего не можешь добиться?

— Конечно... виноват и ты, и такие, как ты.

— Вот тебе на! Что же — я Мереду сказал, чтобы он не выдавал свою дочь за Артыка?

— Не сворачивай в сторону...

Ашир, бросив повод своего мерина, медленно подошел к Артыку и положил ему руку на плечо:

— Эх, друг, прячешь ты от меня свое сердце, кому же откроешь?

Артык некоторое время стоял, опустив голову, потом поднял глаза на Ашира. Ничего, кроме простодушия, на лице друга он не увидел и все же ответил ему гневными словами:

— Ашир! Когда надо состязаться в остротах — тебя словно наняли; когда надо кого-нибудь высмеять — язык у тебя словно колесо, пушенное под гору; когда надо упрекнуть — ты говоришь за двоих. Но вот когда подсчитывают паи на воду, когда назначают на арычные работы, когда устанавливают очередь на полив — у тебя, да и у всех вас, рты словно воском залеплены. Никто и не пикнет. Если бы мы были заодно, разве удалось бы утаивать от нас по сорок—пятьдесят паев воды на каждом арыке? Разве шест у мираба во время арычных работ удлинялся бы на наших участках и укорачивался бы на участке бая? Разве наши поля лежали бы в пыли, тогда как Халназар и другие поливают свои необъятные земли уже второй раз? Конечно, если мы по-прежнему будем покорно твердить: кто ударит меня, того пусть бог накажет, — то у нас не будет ни чашки для собаки, ни того, что кладут в чашку.

Ашир задумался и почесал за ухом. Не все еще ему было ясно, но в словах друга он почувствовал какую-то правду о неравенстве людей. Однако он не поддержал разговора и постарался отвлечь Артыка от горьких дум:

— Все, что ты сказал, Артык, верно. Однако не стоит тужить, все это как-нибудь уладится. Через два-три дня воду можно будет брать без очереди.

Артык не стал продолжать бесполезный спор, и друзья замолчали.

Жеребец нетерпеливо ржал, и Артык уже хотел вернуться домой. Но в это время, держа на плече кувшин из тыквы, легко ступая, к воде спустилась девушка. Поставив кувшин, она оглянулась по сторонам. Блестки солнца играли на серебряных украшениях ее вышитой шелком девичьей шапочки.

Странное волнение охватило Артыка, все мысли в голове сразу перемешались, потеряли ясность. Гнедой вертелся, тянул за повод в сторону от канала, а его хозяин не мог сдвинуться с места. Длинные косы девушки точно опутали ноги Артыку. Он стоял все так же, немного наклонив голову и как будто глядя вниз, на мутную воду канала, но косил глазами в сторону девушки и не мог оторвать от нее восхищенного взгляда. Ее черные лучистые глаза казались ему сияющими звездами.

Когда девушка нагнулась, чтобы зачерпнуть воды, позабывший обо всем на свете Артык не удержался от глубокого вздоха:

Ашир шепнул:

— Вот она, твоя Айна!

— «Твоя Айна...» — с грустной усмешкой повторил Артык, притягивая к себе за повод коня.

— А знаешь, Артык? Она пришла сюда не только за водой.

Артык ничего не ответил. Ашир продолжал:

— Конечно, она пришла сюда неспроста. Ей захотелось показаться своему милому.

Артык молчал. Но Аширу хотелось развеселить друга, и он воскликнул:

— Аллах!.. Да разве сердце юноши, который с утра видит себя в своей Айне (Игра слов: айна означает зеркало), может быть печаль? Такое счастье выпадает не всякому.

Артык невесело улыбнулся:

— Счастье, говоришь?.. Будь я счастливым, мой клочок земли при такой воде не лежал бы в пыли.

— А я, клянусь душой, был бы счастлив, если б меня любила такая девушка, не думал бы ни о каких делах.

— Не будет удачи в делах, не будет и Айны, — хмуро проговорил Артык.

Ашир не нашел, что возразить.

«Может, они хотят поговорить наедине», — подумал он вдруг и, взяв своего мерина под уздцы, тихо удалился.

Однако Артыку не удалось поговорить с девушкой — к каналу шли люди.

Между тем Айна легко вскинула на плечо свою тыкву и, еще раз взглянув украдкой на Артыка, пошла домой.

Артык глянул на удалявшуюся фигуру девушки, на воду, на своего коня и решительно дернул повод.

На обратном пути гнедой опять стал играть, но Артык не обращал на него внимания: думы об Айне вытеснили из головы и заботы о воде, и красавца коня. Перекинув повод через плечо, Артык шел, погруженный в думы. Вспомнились детские годы: как ходили они с Айной далеко за аул, выкапывали из земли луковицы тюльпана, собирали дикий лук в песках; как сидели рядышком в пыльной землянке и зубрили тексты корана под свист лозы, которую не выпускал из рук сердитый мулла; как бегали друг за дружкой, возвращаясь из школы, играли и ссорились.

В последнее время Артык стал смотреть на девушку влюбленными глазами. Даже имя ее, произнесенное чужими устами, вызывало в нем трепетное волнение. Ранним утром и поздним вечером ему хотелось видеть свою Айну, перекинуться с ней хоть словом. Но обычай запрещал видеться с девушкой, а тем более разговаривать с нею.

Однажды Артык встретился с Айной в безлюдном месте. Однако нужных слов не нашлось, они только нежно посмотрели друг на друга.

Думая об Айне, Артык и не заметил, как дошел до своей кибитки; он ввел коня в стойло и привязал к колышку.

Гнедой широкими шагами зашагал по кругу. Вот он остановился, поднял голову, понюхал сырой воздух. Побил о землю копытом, затем, навострив уши, громко заржал, завидев вдалеке коня.

Огненный взгляд гнедого, крутой изгиб его шеи снова заставили Артыка залюбоваться своим скакуном. Он взял стоявший у кибитки мешок с половой, подбавил сухой травы и все это понес к кормушке.

Из кибитки вышла миловидная круглолицая женщина лет пятидесяти, позвала молодого дейханина.

— Артык-джан, иди поешь, пока молоко не остыло.

— Иду, мать, — ответил Артык, похлопывая коня по спине.

Когда он, сидя у очага, с аппетитом закусывал, в кибитку вошла женщина из соседнего шалаша. Присев у порога, она стала разглядывать внутренность кибитки. Невольно вслед за нею повел взглядом вокруг себя и Артык.

Старый ковровый мешок с оборванными кистями, наполненный посудой, висел на женской половине, — казалось, кто-то выпятил там живот и раскинул руки. У той же стены притаился украшенный белой жестью сундук; на нем — пять-шесть выцветших одеял. По обеим сторонам решетчатой стенки в задней части кибитки уныло свисали два красных потрепанных чувала. Под ними распластались неопределенного цвета старые торбы. Две прокопченные папахи нашли себе место в углу на сучках деревянной подпорки. Противоположный угол занимали два больших чувала; на одном лежало сито, на другом — седло. У входа висели мотки черной веревки и тяжи из телячьей кожи. Передняя часть кибитки была застлана красной кошмой с вытертыми узорами да паласом с отрепанными краями, у очага лежал ветхий ковер. От свисавшего с купола кибитки тканого шнура с бахромой осталась одна основа, почерневшая от копоти. Концы шестов, поддерживающих купол, у выходного отверстия для дыма изогнулись, как рога у козла. Когда-то крашеная, а теперь уже облезлая и прогнувшаяся перекладина над входом напоминала истертую седлом, покрытую струпьями спину осла.

Соседка смотрела на кибитку Артыка, как на ханскую палату, и молила бога, чтобы он даровал ей такое жилище. Да и Артык любил свою старенькую, всю прокопченную дымом, в сто шестов и четыре крыла кибитку. Что с того, что у иных кибитки бывают в двести шестов и на восемь крыльев! Но всякий раз, когда Артык глядел на женскую половияу, ему казалось, что в ней чего-то не хватает и что лишь тогда, когда там сядет Айна, кибитка станет прекрасной.

— Ах, Нурджахан, — сказала соседка, покачиваясь на корточках, — если у тебя найдется время сегодня, будь добра, помоги натянуть основу для коврика.

— Как не помочь? Обязательно приду, помогу, — ответила Нурджахан, устраиваясь за прялкой.

— И ткать-то собираюсь пустяк, — продолжала соседка, — всего лишь торбочку для зерна.

— Ой, не говори, Биби! И торба в хозяйстве нужна...

Начинался обычный разговор, конца которому не предвиделось. Артык вышел из кибитки и стал седлать своего коня.

Глава вторая

Когда Айна вернулась домой, Меред, отец ее, собрался и поехал куда-то верхом. Мачеха Мама повесила бурдюк на столб у входа в кибитку, наполнила его сливками и, подпоясавшись платком, приготовилась сбивать масло.

— Айна, убери в кибитке, — сказала она, завидев падчерицу, и сунула в бурдюк мутовку на длинном черенке.

Быстро покончив с уборкой, Айна вышла из кибитки. Мама раскачивалась всем телом: туловище откидывалось назад, когда мутовка поднималась, и падало вперед, когда она опускалась. Грузная, рыхлая женщина дышала тяжело, лицо ее, гладкое и мясистое, покрылось потом. Айне стало немного жаль мачеху, и в то же время ей было смешно, что та пыхтит над такой пустяковой работой.

— Эй, дочка, не стыдно тебе стоять и смотреть, когда я работаю? — с укором проговорила Мама, заметив улыбку на лице Айны. — Разве это мое дело, когда ты дома? А ну-ка становись к бурдюку! — Бросив мутовку, она вытерла лицо пухлой ладонью.

Мама — женское имя, даваемое в честь бабушки со стороны матери.

Айна взялась за мутовку, а Мама прислонилась к кибитке, стараясь прийти в себя. Затем она сказала:

— Слышишь, Айна? Пока ты собьешь масло, я успею сходить к Нурсолтан. — И, накинув на голову платок, она отправилась к южному ряду кибиток.

Айна била мутовкой все сильней. Бурдюк то вздувался, то сжимался, издавая глухие, чавкающие звуки. Увлеченная работой, Айна ничего не замечала.

Артык ехал шагом. Он намеревался проехать в поле, но, поравнявшись с кибиткой Мереда, увидел девушку одну и натянул поводья. Белые обнаженные руки Айны ритмично поднимались и опускались, подобно крыльям большой птицы. Серебряные подвески, свисавшие с краев шапочки вдоль обеих щек, слегка колыхались и мягко позванивали. В кожаных башмачках без задников белели маленькие ножки.

Артык не знал, что ему делать — постоять немного или ехать дальше. Что скажет отец Айны, если увидит? Что подумает ее мачеха? Он то опускал, то натягивал поводья, не решаясь заговорить с девушкой. Но у Ар-тыка нашелся помощник: его гнедой вдруг пронзительно заржал. Айна испуганно отшатнулась. Увидев Артыка, она стыдливо опустила голову. Но от внимательного взгляда Артыка не ускользнуло ее волнение.

— Айна... — сказал он дрогнувшим голосом и осекся. Вместо ответа Айна бросила на смущенного джигита ласковый, ободряющий взгляд.

Не зная, как завязать разговор, Артык постукивал рукояткой плети о луку седла.

Гнедой, выгнув шею, грыз удила и нетерпеливо бил копытом. Артык поднял голову, огляделся вокруг и, не увидев кобылицы Мереда за изгородью, сказал первое, что пришло в голову:

— Где твой отец?

— Поехал в поле, — невнятно ответила Айна. Артык повеселел и снова спросил:

— А мать?

— Ушла на южную сторону.

Артык даже опешил немного. Если бы Айна сказала, что отец или мачеха дома, ему здесь нечего было б делать. Он улыбнулся и заговорил смелее:

— А ты совсем молодец. Айна! Оказывается, и масло сбивать умеешь!

Айна потупилась. А Артык выпрямился в седле и стал говорить уже более уверенно:

— Почему же ты молчишь, Айна? Или считаешь меня чужим?

— Нет, — тихо ответила Айна и смущенно прикрыла рукою губы.

— А вы разбогатели, видать. С чего бы это?

— Ой, что он говорит! Какое же тут богатство?

— Где нет богатства, может ли быть бурдюк масла?

— У нас всего две коровы.

— Только две? — переспросил Артык и, не зная, что говорить дальше, опять начал постукивать плеткой о луку седла.

Айна чувствовала, что Артык говорит не то, что хочет. «А что я отвечу, если он спросит о чем-нибудь важном?» — думала она и нехотя раз-другой ударила в бурдюк мутовкой.

Будто вспомнив о чем-то, Артык поднял голову и сказал:

— Айна, ты помнишь, как мы с тобой в детстве играли?

Склонив голову, Айна молча улыбнулась. Артык продолжал:

— А я не могу этого забыть ни днем, ни ночью. Мне даже во сне снится. Как мы гонялись друг за другом... Иногда я ловил тебя и...

Айна вздрогнула, но, сразу овладев собой, прервала Артыка:

— Ой, что он говорит!. Разве мы теперь дети?

— Вот об этом я и тужу... Если б мы были детьми...

— Что было бы тогда?

— Тогда тебе не удалось бы так спокойно сбивать масло.

— Почему?

— Я незаметно подкрался бы и крикнул: «Ав!» Помнишь, как я тебя однажды перепугал, а ты вскрикнула: «Ма-а!»

— Теперь не очень-то испугалась бы! Смеющиеся черные глаза Айны опьяняли Артыка.

Он восхищенно смотрел на нее, не чувствуя, как мотает головой жеребец, дергая повод. Упершись в стремена, он сильно осадил коня и сказал:

— А теперь я и играть буду иначе. Подберусь незаметно и... крепко схвачу твои белые руки!

Айна не ответила и отвернулась.

— И тогда не испугаешься? — спросил Артык.

— Ой, что он только говорит!

— Потом...

Айна стала играть черенком мутовки.

— ...потом... поцелую...

Айна тихонько вскрикнула и схватилась за мутовку обеими руками.

Артыку и самому стало не по себе. «В самом деле, шутка получилась неуклюжей», — подумал он и в этот момент заметил, что Айна предостерегающе махнула ему рукой. Артык понял, что кто-то приближается к кибитке, и отпустил повод.

Конь пошел мелкой рысью. Артык оглянулся и увидел, что Айна смотрит ему вслед. Поняв, что его слова не обидели девушку, он стал напевать под цокот копыт:


Если я белые руки, нежные руки любимой,

Сжимать отважусь, — убьют, а не отважусь, — умру.

Если я мед пьянящий с губ ее ненасытимо

Впивать отважусь, — убьют, а не отважусь, — умру.


Айна глубоко вздохнула. Последние слова Артыка заставили ее вздрогнуть и каким-то огнем разлились по всему телу. Она посмотрела на свои руки, будто на них могли остаться следы его прикосновения. Ей показалось, что щеки ее горят, и она погладила их. Девушка глянула вслед Артыку. Гнедой бежал плавной рысью. Из-под копыт, как лягушки после дождя, отскакивали комочки земли. Артык играл плеткой и часто оборачивался. Айна долго не могла прийти в себя. Она чувствовала на щеке прикосновение его мягких, едва пробивающихся усов, хотя ее щек касался лишь влажный утренний ветерок.

В детстве Айна дружила с Артыком, и всегда он нравился ей. Теперь она с волнением ощущала в себе что-то совершенно новое. Это уж не детские шалости. Словно зацепил Артык сердце ниточкой, а весь клубок увез. Дорога, по которой он ехал, извивалась змейкой, — тянулась по ней и та ниточка от ее сердца... Руки Айны продолжали взмахивать над бурдюком, а глаза были устремлены туда, на дорогу. И задумчивый взгляд ее то загорался от увлекательной и гордой мечты, то затуманивался от каких-то других, более трезвых мыслей...

Когда Айна стала вынимать из бурдюка сбитое масло, вернулась мачеха.

Мама не отличалась особенной проницательностью, но все же она заметила что-то неладное в лице девушки — оно выражало не то радость, не то печаль.

— Эй, дочка! — сварливо крикнула она. — Ты принялась за работу, когда я уходила, а кончила только сейчас?

— Холодно сегодня, — не поднимая глаз, ответила Айна, — масло плохо сбивается.

Мама хорошо знала, сколько времени она провела в пустых разговорах, и потому не поверила Айне, но и придраться было не к чему. Все же от попреков она не удержалась:

— Скажи лучше, что бездельничала и остудила бурдюк...

Лицо девушки на мгновенье затуманилось, но при мысли об Артыке оно вновь засветилось чистой радостью.

Глава третья

Семья Артыка и Ашира имели паи в разных арыках. Прошлой осенью семья Ашира продала и проела свой пай, а весной брала воду для посева из другого арыка. У Артыка были теперь другие три пайщика, вместе с которыми он работал по очистке канала и арыка. Сегодня он отправился с ними в поле, — надо было проверить, не гибнут ли посевы. Была у Артыка и еще одна забота: его участок лежал высоко, и орошать его было очень трудно. Артык решил прорыть к нему еще одну канаву.

Теплая погода наступила уже в конце зимы, сев дейхане успели закончить еще до новруза. После теплых дождей, выпавших в дни новруза, ячмень и пшеница взошли дружно. Но весной уровень воды в канале не повышался, и это беспокоило дейхан. Это же было и причиной мрачного настроения Артыка. Политые всходы уже ярко и густо зеленели, не-политые оставались редкими и начали вянуть. Однако листочки еще не желтели. Это несколько успокаивало Артыка. «Если не ударит жара, — думал он, — до следующего полива дотянут». И тут же его охватывали сомнения: до его очереди оставалось целых двенадцать дней. Двенадцать дней... — размышлял он. — А полив неполный, да и что это будет за вода, если ее и в эту очередь на мой посев не хватило?»

Когда Артык всадил лопату в землю, намереваясь рыть канаву, им снова овладело подавленное настроение. Невольно припомнилось... Прошлой осенью, когда урожай был снят, наступило время выбирать мираба. В ауле Гоша было около шестисот хозяйств, делились они на четыре рода, четыре арыка. Дейхане были недовольны своим мирабом, — он бессовестно обделял их. Поэтому большинство дейхан говорило: «Надо выбрать такого мираба, который не будет обкрадывать народ и на всех будет смотреть одинаково». Вопрос горячо обсуждался повсюду, каждой группе дейхан хотелось поставить своего человека.

Среди бедных дейхан происходили такие разговоры:

— Теперь с выбором мираба надо хорошенько подумать.

— Э, каждый год мы говорим так, и каждый год мирабство достается таким людям, как Нунна Пак.

— И то верно. Прошлой осенью мы хотели выбрать Пашщи Келя, а стал мирабом Нунна Пак. И все, кто был с ним заодно, разворовывали наше добро.

— Ну, теперь не будем дураками. Выберем Келя.

— Вряд ли. Видно, тогда выберем, когда у Келя вырастут волосы (Кель — лысый, плешивый (игра слов)).

— Почему же не выйдет? Вот что, люди! Нас много, давайте сговоримся и отдадим мирабство Артыку. Он из рода кертыков, а кертыкам уже много лет не доставалось мирабство.

— Вот это дело! Артык — крепкий парень и честный. Он не станет нас надувать, как Нунна Пак.

— Как знать? Может, и станет...

Об этих разговорах слышал и Артык. Сам он считал избрание его мирабом таким же неслыханным делом, как немой — возможность заговорить. И в то же время думалось: «Воля народа священна. Ну, а если выберут меня, справлюсь ли с мирабством? Нет, не соглашусь!» — отвечал он себе и тут же начинал спорить: «А что, разве я был бы хуже этих мирабов?! У меня же, конечно, не будет одна мерка для бая, другая — для бедняка. Уж если я возьмусь, так не буду рабом Халназар-бая и не дам одним лишь богачам народную воду...»

Так думал Артык. Но в богатых кибитках, за пловом, рассуждали иначе:

— А что, если и в этом году мирабство отдать Нунне Паку?

— Дейхане не согласятся. Этот шельмец хватил, кажется, через край.

— Тогда, может быть, выберем Мамед-хана?

— И Анна-бек был бы подходящим мирабом.

— Лучше всего выбрать Андар-мираба. Он хорошо разбирается в этих делах.

И вот пришло распоряжение арчина (Арчин — старшина) всем собраться для выборов мираба, а затем выйти на работы по расчистке арыков.

Был прохладный осенний день. Дейхане сошлись к шалашу посреди аула. С разных сторон выкрикивали имена, не вызывавшие ни поддержки, ни возражений. Некоторое время разговор велся в шутливом тоне. Наконец человек, степенный на вид, в каждом движении которого чувствовалось самодовольство, овладел вниманием собравшихся.

— Кого бы мы ни избрали, — говорил он, — с делом как-нибудь справится. Среди тех, чьи имена здесь назывались, многие заслуживают уважения. Но ведь дело не в том, чтобы отбыть срок мирабства. Нужен человек, который мог бы повести за собой людей, умел бы выполнить все, что требуется.

Со всех сторон послышались голоса:

— Меле-бай правильно говорит!

— Правильно!..

— Верно!..

— А если так, — продолжал Меле-бай, — то, как говорится, благое намерение — половина богатства — давайте поручим в этом году мирабство Мамед-хану, у него рука благодатная. Он, может быть, и откажется, но если мы попросим один годик послужить народу, я думаю, — согласится, у него сердце не каменное.

Черный от загара человек с глубокими морщинами на лбу и тремя прядями волос на подбородке погладил средний клок бороды и произнес: «Гм-м...» Хотя это и показывало его несогласие, он заговорил учтиво:

— Ты хорошо сказал, Меле-бай, но дейханином и ханом одновременно быть нельзя. Давайте не будем смешивать достоинства хана с пылью и отдадим мирабство тому, кто кормится с ушка лопаты. И то еще надо сказать: мирабство только со стороны кажется почетным делом, а по правде говоря — это собачья должность. Не будет тот настоящим мирабом, кто перед одним орет, а перед другим спину гнет. Надо выбирать такого человека, который и в глаза и в затылок глядит одинаково.

И это предложение понравилось собравшимся.

— Дядюшка Черкез правильно сказал! — зашумели кругом.

Тут рябоватый парень с лихо закрученными кверху усами и в шапке набекрень не долго думая вы-выпалил:

— Э-гей, люди, отдадим мирабство Анна-беку!

Черкез улыбнулся. Эта насмешливая улыбка относилась и к парню, и к названному им беку. Всем она была понятна, только парень не понял насмешки и снова крикнул:

— Ну, люди, как думаете?

Черкез поднял тяжелые веки и бросил на парня едкий взгляд, собираясь сразить его язвительным словом. Но, решив, видимо, что у того не хватит ума понять, жалят его или гладят, сдержанно, со скрытой насмешкой сказал:

— Сынок Баллы! Хан и бек подобны ушам одного и того же коня, — ни одного из них нельзя ставить выше или ниже другого. Если мы считаем непристойным смешивать с пылью достоинство хана, как же мы можем иначе отнестись к беку. Таким людям, как Мамед-хан и Анна-бек, больше к лицу занимать почетное место на свадьбе или в кругу друзей за беседой.

Из задних рядов раздались голоса:

— Анна-бека на курение терьяка еще хватит, а уж до мирабства куда ему!

— Вот и выбирайте его, если хотите пустить свои паи дымом по ветру!

Предложили избрать мирабом Артыка. Сторонников Артыка на собрании было мало, многие отсутствовали. И все же нашлись голоса в его защиту:

— Хорошо. Вполне подходит парень!

Меле-бай снова заговорил:

— Люди, мирабство — не игрушка, не юзук (Юзук — кольцо, игра в колечко), который можно сунуть в карман первому попавшемуся. Тут нужен человек, отведавший и холодного и горячего, опытный человек. Артык еще юнец, не испытавший ни стужи, ни зноя. Он, может, и честен, но ум его еще не созрел для такого дела. Вот если б жив был его отец Бабалы, тот подошел бы в мирабы. Хоть и беден был, но в делах земли и воды хорошо разбирался.

Артык не гнался за мирабством, но такой отзыв о нем показался ему унизительным. Ему хотелось резко ответить Меле-баю, однако он понимал, что это показалось бы нескромностью с его стороны. «Ах, если бы Ашир был здесь! — подумал он. — Тот сумел бы ответить баю».

Жалеть об этом долго не пришлось: Черкез с успехом заменил Ашира.

— Меле-бай, — обратился он к баю, — годы не прибавят ума, если в голове его нет. Знает не тот, кто больше жил, а кто больше видал. Хотя голова у Артыка и молодая, он на своем веку немало повидал пыли да глины, знает цену и земле и воде. Если выбрать его, он никому не даст поблажки, и не будет расхищать народное добро, как Нунна Пак. И вот что еще скажу: если и в этом деле соблюдать очередность, то давно следует выбрать мирабом одного из рода кертыков. А ведь Артык из этого рода.

Слова Черкеза звучали убедительно, и все же согласиться с ним Меле-бай считал ниже своего достоинства.

— Да, конечно, — вяло проговорил он, — последние твои слова правильны. Но если уж выбирать из рода кертыков, надо взять человека постарше.

Подошедший с опозданием Халназар-бай раскрыл было рот, чтобы поддержать Меле-бая, но его сын Баллы выскочил и опередил отца:

— Что ты говоришь, Черкез-ага! — выкрикнул он.— Какое может быть право на мирабство у человека, не состоящего в браке, не имеющего своего надела и своей доли воды? У Артыка нет ни собаки, ни горшка для нее.

Артыка и без того злило, что из-за бедности отца он не мог вовремя жениться и потому теперь перебивается без права на землю и воду, не может говорить с людьми как равный. От слов Баллы на нем словно загорелась одежда. Он вскочил и, дрожа от гнева, сказал:

— Баллы-хан, мирабство ты сунь туда, где у тебя пусто. И не лай, как собака, придержи язык!

Они в детстве не умели ладить. Баллы всегда смотре на Артыка свысока. Получив такой отпор, он на минуту опешил, потом пошевелил толстыми губами и угрожающе произнес:

— А что, как не придержу?

— Я тебе...

Артык не договорил. Баллы, сдернув с плеча шелковый халат, кинулся на недруга с кулаками. Люди бросились их разнимать. Баллы рвался из рук и хрипло кричал:

— Пустите! Я его...

Артык стоял молча, закусив губу.

...Вспомнив обо всем этом, он с силой вогнал лопату в землю и прислонился к ней: кровь бросилась ему в лицо, брови сдвинулись, между ними легла глубокая складка. Впрочем, он тут же заулыбался, припомнив, как Баллы плаксиво вопил: «Пустите меня! Я не буду мужчиной, если не расквитаюсь с ним».

Собравшиеся разделились на две враждебные группы, готовые вступить в драку. Сторонники Артыка по пословице: «Если сытого не потревожить, голодный не насытится», считали момент удобным для расправы с некоторыми баями. Но баям и старикам такое положение показалось опасным. Халназар-бай, почувствовав, что дело может зайти слишком далеко, выругал своего сына и тех, кто защищал его, и тем несколько успокоил толпу. Некоторое время длилось напряженное молчание, слышались тяжелые вздохи. Затем опять начались шумные пререкания.

В спор вмешался сидевший в середине Мамедвели-ходжа — старик с продолговатым лицом цвета ящерицы, с узкой, козлиной бородкой и бельмом на глазу. Вынув свою белую маленькую руку из длинного рукава полосатого халата, он огладил бородку и примирительно начал:

— Люди, я не принадлежу ни к одному из ваших родов. Я потомок пророка и для всех вас ходжа (Ходжа — у туркмен племя, якобы ведущее свою родословную от пророка Мухаммеда), поэтому я думаю, что вы послушаете меня. Пророк наш говорил: «Сеющий раздоры — не мусульманин». Да избавит нас бог от раздоров — покаемся! И деды наши говорили: «Живущим согласно бог помогает, враждующих отвергает». Не подобает враждовать мусульманам. Так как я потомок пророка — мой долг призвать вас к согласию. И потому прошу вас поручить мне выбор мираба в этом году.

Меле-бай и старик суфий (Суфий — монах-отшельник; здесь — служитель мечети), одетый в шерстяной халат песочного цвета, в один голос воскликнули:

— Очень хорошо, ходжам! (Ходжам — почтительное обращение к ходже) Тебе и поручим!

Слова Мамедвели пришлись по душе и Черкезу.

Правда, он вспомнил, что ходжа питается байским хлебом, что байские кони часто стоят на привязи у кибитки потомка пророка, но воздержался от новой ссоры с баями. Мысли Черкеза бродили в голове Артыка, и еще кое у кого, однако никто не решился возражать ходже, и тот продолжал:

— Я не хочу вставать ни на ту, ни на другую сторону. Я хочу назвать человека, который поймет нужды всех. Этому человеку будет, конечно, очень трудно, но я призову его исполнить веление пророка во имя согласия мира в народе.

По взгляду, брошенному при этом ходжой, Артык понял, кого наметили в мирабы, и хотел крикнуть, чтобы не давали такого права Мамедвели, но опоздал.

— Люди, — обратился Мамедвели-ходжа к собравшимся, — поднимите руки, — я дам вам благословение. Пусть это будет не моим благословением, а благословением моих отцов и дедов. Пусть в этом году будет вашим мирабом приносящий счастье... Халназар-бай! Пусть удачны будут его дела, а усы закручены. Во имя бога милосердного, милостивого... Велик аллах!

Меле-бай, как бы совершил омовение, провел ладонями по лицу и поспешил опередить отклик народа:

— Ходжам, ты сказал как раз то, что было у меня на душе! Люди, наш ходжа угодил желаниям всех: вы хотели, чтобы мирабом стал один из кертыков — вот он и стал. Идите же, и да будет обилен ваш урожай!

— Ай, что ты наделал, ходжам! — важно откашлявшись, проговорил Халназар. Но просиявшее лицо его показывало, что он рад такому исходу выборов.

Никто открыто не выразил недовольства — одни боялись возражать ходже, другие лицемерили перед Халназаром или заискивали перед ним, третьи остерегались вызывать большие раздоры. А те, которые были недовольны избранием Халназар-бая, старались успокоить себя: «Ведь только на один год, как-нибудь и это переживем!»

Но Артык не выдержал и громко сказал:

— Халназар, и не будучи мирабом, забирал всю силу воды, а теперь вам и вовсе ничего не достанется!

Однако никто ему не ответил. Кто-то сзади крикнул:

— Если мираба назначает ходжа, то нечего было нам и собираться!

Но и на этот выкрик не обратили внимания.

Торжественно вручив мирабство Халназар-баю, люди разошлись.

Был ясный весенний день, солнечные лучи заливали поля веселым сиянием, но еще не палили, как летом. Артык работал в одной рубашке, в тюбетейке. Все думая об этих выборах мираба, он и не заметил, как прокопал канавку до самого арыка. Рубашка у лопаток взмокла от пота. Артык сунул лопату в рыхлую землю, взглянул на пересекающий поля, еще не наполненный водою арык. Вспомнилось, как два месяца он работал на расчистке главного канала и арыков под началом нового мираба.

Воды реки Теджен, пройдя по территории Афганистана и южной Туркмении, у Каррыбентской плотины растекались по пяти рукавам. Один из них назывался Патышалык, то есть Царский канал, так как входил в личную собственность царя. Вода из него давалась в неограниченном количестве, и земли, им орошаемые, по площади были равны землям, орошаемым всеми другими рукавами — каналами дельты Теджена. Четыре других рукава назывались: Векиль, Бек, Утамыш и Кяль. По течению Кяля было расположено пять арчинств, и аул Артыка входил в одно из них. За последние пять-шесть лет Кяль не расчищался, и русло его, занесенное илом, сильно обмелело. Поэтому, когда уровень воды в Теджене бывал низким, в Кяль поступало ее мало, а когда вода прибывала, Кяль выходил из берегов. И тем не менее до земель, расположенных в нижнем его течении, вода почти не доходила. Уже не первый год говорили о необходимости углубить Кяль. Наконец поздней осенью дейхан погнали на расчистку канала.

Перед началом хошарных работ (Хошарные работы — совместные работы по очистке каналов или арыков) Халназар задумал произвести пересчет паев на воду. Он созвал старейшин аула и, расспрашивая их о составе семей, стал откладывать шарики овечьего помета, по одному на каждый пай. Куча росла. Когда он шарики подсчитал, их оказалось сто сорок восемь. Дейхане были удивлены, но Халназар-бай утверждал, что считал правильно.

— Если сомневаетесь, пересчитаю еще раз, — сказал он. Вновь пересчитал, и опять шариков оказалось сто сорок восемь.

В числе присутствующих был и Артык. Ему показалось, что в подсчетах есть что-то неправильное. Почувствовали это и другие, но, так как никто ничего не говорил, начал Артык:

— Бай-ага, тут что-то не так. Может, посчитаешь получше?

Вмешательство Артыка разозлило бая, он сдвинул брови, и похоже было — сейчас обругает парня. Но какая-то мысль остановила его, и выражение лица смягчилось.

— Но, сынок, — сказал он, обращаясь к Артыку,— если не веришь, я буду называть семьи, а ты считай, — и подвинул кучу овечьего помета.

Артык понял, что Халназар хитрит.

— По-моему, бай-ага, — возразил он мирабу, — нет надобности считать овечий помет. Прошлогодние сто тридцать шесть паев в этом году никак не могли превратиться в сто сорок восемь. Попробуйте пересчитать вновь женившихся.

Когда по пальцам пересчитали вступивших в брак, их оказалось четыре пары.

Черкез пристально посмотрел в лицо Халназара и удивленно сказал:

— Гляди, ведь это получается всего сто сорок четыре. Откуда же взялось еще четыре?

Артык снова вмешался:

— Нет, дядюшка Черкез, это не так: надо еще скинуть умерших и выбывших.

«Мертвых» паев оказалось тоже четыре.

Халназар, как выяснилось, откладывал шарики и на умерших; кроме того, положил один шарик на внука, думая в этом году женить его; один шарик — на Баллы, который и так имел пай воды, — но он полагал, очевидно, вторично его женить, а два шарика проскочили так, невзначай, между пальцев.

Когда, наконец, было установлено, что трудовых паев на самом деле сто сорок, дейхане, захватив с собой лопаты и припасы, отправились к водоразделу Тед-жена и остались там на несколько дней.

Водораздел Теджена отстоял от аула на полтора дневных перехода. Поручив своего коня Сахату Го-лаку, отцу Ашира, и навьючив продукты на осла одного из дейхан, вместе со всеми пришел сюда и Артык. Так как он не был женат и одного пая воды, принадлежащего его матери, им не хватало, он взял еще один пай в аренду. Теперь ему приходилось работать за два пая.

В первый же день Артык заметил, что шест, которым мираб отмерял участки на канале, для одних удлинялся, для других укорачивался. Однако, не желая на этот раз спорить, Артык приступил к работе.

Лопатой, сделанной знатным мастером Хозом, он выбрасывал в один мах больше пуда земли выше, чем на высоту человеческого роста. Жилы на шее вздувались, лицо синело, плечи немели, но он все так же размеренно вскидывал лопату, и влажная земля ложилась за ним по берегу канала ровным валом. Пот струился по его запыленному, обветренному лицу, домотканая рубаха стала от пота жесткой, как кожа, а он, не останавливаясь ни на минуту, все бросал и бросал тяжелые глыбы земли.

Вокруг него раздавались оживленные голоса:

— А ну, шевелись!

— Давай быстрей!

— Не отставай от Артыка!

Закончив свой участок раньше всех, Артык взбежал на высокий берег сухого русла канала и ладонью отер пот с лица. Он, словно борец, победивший в борьбе, огляделся вокруг и увидел, что многие справились с работой только наполовину.

Ожидая, пока ему отмерят новый участок для очистки, он присел на валу, вынул из-за кушака лепешку и стал жевать. Лепешка показалась ему необычайно вкусной. Но появление мираба отбило у него охоту к еде. Как только очередь дошла до Артыка, шест в руках Халназара стал удлиняться. Тогда Артык подошел к баю и ухватился за шест.

— Погоди, мираб-ага, дай-ка отмерим еще разок, чтоб ошибки не вышло!

Халназар-бай злобно ощерился. Может быть, он и ударил бы Артыка, но, боясь вызвать недовольство дейхан, только процедил сквозь зубы:

— Упрям же ты, парень!

Когда во второй раз отмерили участок, оказалось, что шест не достает до сделанной раньше отметки аршина на два. Однако Халназар сейчас же нашелся.

— Ты что — ослеп, не видишь, где я отметил? — строго сказал он разметчику и провел по земле новую черту.

После этого шест для Артыка уже больше не удлинялся. Но Халназар все время искал повод для придирок. «Стенку не выровнял», «дно не вычистил», «землю выбрасываешь слишком близко», — говорил он, как только появлялся подле Артыка. Но тот умел постоять за себя.

Наступила зима с крепкими морозами ночью, с холодными дождями и пронизывающим ветром днем. Артык и три его товарища жили в землянке. Начинали работу задолго до рассвета, а заканчивали в сумерки.

Не каждый день удавалось сварить суп, питались больше лепешками, испеченными на углях костра.

Работы на Кяле продолжались месяц. На расчистке больших арыков дейханам пришлось поработать еще месяц с лишним. Но это дало возможность расширить площадь посевов. Дейхане вышли в этом году на целину и засеяли обширную лощину в степи Атгыран.

Когда дело дошло до распределения воды, пришлось заново пересчитать паи. Прибавились паи старшины, главного мираба канала, писаря, есаула, младшего мираба, судьи, стражников, ходжи, муллы, преподавателей и учащихся медресе, еще кого-то — и дополнительные паи в общей сложности дошли до сорока восьми. На разные текущие расходы мираб добавил еще с дюжину паев, в результате сто сорок дейханских паев превратились почти в двести. Срок полива все удлинялся; для того, чтобы отпустить двадцать пять суточных норм воды, требовалось двадцать пять дней. Это могло обречь посевы на гибель. Тогда решили вместо суточного полива применить полусуточный: ускорился оборот воды и вдвое сократился срок полива.

Обо всем этом и размышлял Артык, когда рыл канаву к своему участку. Неполный полив раз в двенадцать суток, да и для того не хватало воды! Молодого дейханина охватывал страх при мысли, что его посевы могут погибнуть.

Глава четвёртая

Случилось так, как и предсказывал Ашир: вода в канале с каждым днем поднималась, выходила из берегов, наполнила до краев все арыки, затопила низменности, перерезала дороги. Обильно оросились все посевы, водой были напоены даже седые равнины.

Паводок был так высок, что, как и три года назад, возникла угроза прорыва Карры-бента и ухода вод Теджена в русло старого канала Джангутаран и в пески Кара-Кумов. По всем аулам собирали людей для укрепления плотины хворостом и землей.

Артык и его три пайщика высеяли на своих участках сорок батманов (Батман — пятьдесят три фунта) пшеницы и четыре батмана ячменя. Всходы были хорошие. Но самый лучший урожай от одиннадцати батманов посева не мог помочь Артыку залатать все прорехи в своем хозяйстве; долгов с прошлого года накопилось немало, да и за аренду пая надо было платить. И Артык решил запахать еще немного земли.

Год с самого начала обещал быть неплохим, а теперь, когда обилие воды обеспечивало хороший урожай, баи, опасаясь появления в прошлогоднем зерне вредителя, стали раздавать надежным людям пшеницу взаймы. Артык занял у Халназар-бая еще десять батманов пшеницы и вместе с Аширом вышел в поле сеять на общинной свободной земле. Этот год становился годом двойных посевов — каждый дейханин стремился посеять как можно больше. Баи высеяли дополнительно по тридцать-сорок батманов.

Молодой жеребец Артыка был норовист и горяч. Артык запряг его в пару с серым мерином, которого Ашир выпросил у своих более состоятельных родственников. Когда гнедой почувствовал на шее хомут, он стал рваться и бешено бить копытами землю. Но старый мерин стоял в упряжке спокойно, подобно объевшемуся волу, и гнедой успокоился.

Ашир повел коней, а Артык пошел сзади за сохой. С легким хрустом врезался сошник в заросшую травой целину, на сторону повалились влажные пласты красноватой земли. Гнедой шел неровно, иногда портил борозду, но Артык не обращал на это внимания. Ему казалось, что с каждой бороздой он все дальше уходит от нищеты.

Так и ходили они по целине, будто натягивая основу ковра, — Артык и Ашир, гнедой жеребец и серый мерин. Когда доходили до конца борозды, Артык говорил гнедому: «Сюда!» — и гнедой, не дожидаясь, пока Ашир повернет его за повод, бросался назад, на зов своего хозяина.

Мечтая о будущем урожае, Артык не чувствовал усталости, не замечал, что рубашка его уже взмокла. Он думал: «Будет урожай — встану на ноги, расплачусь с долгами. К тому времени, может, и сердце Айны откликнется...» Высоко в небе жаворонок насвистывал: «Джюйпи-джюйпи, джюйпи-джюйпи», а Артыку слышалось: «Айна твоя, Айна твоя!» Не в силах скрыть радостного волнения, он стал приговаривать:

— Ай, молодец, гнедой! Ай, молодец!.. А ну, Ашир, пошевеливайся!

Артык снова и снова мысленно возвращался к тому памятному утру, когда он встретился с Айной. Как он любовался ею! Как робко разговаривали они, смущаясь и краснея! Как она вздрогнула, когда он сказал, что поцелует ее, и все же улыбнулась, улыбнулась ему! Он перестал сознавать, где он и что с ним, двигался за сохой машинально. И вот уже кажется ему, что он обнимает Айну, целует, она вздрагивает и прижимается к нему... И сам он вздрагивает, словно его окатили холодной водой, — это голос Ашира заставил его очнуться:

— Артык, гляди — уже полдень!

Не замедляя шага, Артык взглянул на короткую тень и сказал:

— Еще немного, борозды три-четыре...

Они продолжали пахать. И вдруг Ашир услышал — Артык запел:


Хлеб я сеял, снял я жатву и не знал, что гниль в зерне;

Ключ расчистил я, напился и не знал, что грязь на дне;

Я не знал, что у любимой есть дружок на стороне.

По тебе спален я жаждой! Утоли мой пыл, красавица!


Ашир понял: руки Артыка на сохе, а мысли его с Айной. И Ашир крикнул:

— Молодей, Артык! Веселей!..

Когда коней распрягли, серый мерин был совсем мокрый, а у гнедого влажные пятна показались только на груди да за ушами. Артык окинул взглядом вспаханное поле. Под ярким весенним солнцем оно играло красками, как ковер. С полтора танапа (Танап — одна пятая десятины) будет», — мысленно прикинул Артык.

Бросив заварку в закипевший чугунный кувшинчик, друзья принялись пить чай. Аширу хотелось говорить:

— Ну, Артык... — улыбнулся он, быстро прожевывая чурек

По тому, как хитро улыбался Ашир, Артык понял, о чем тот собирается говорить, и поспешил опередить его:

— Знаю, знаю, что хочешь сказать... Что ж, может статься, рука моя и дотянется до черноухого верблюда, — сказал он и замолчал, смутившись.

Он хотел сказать, что неплохие виды на урожай приближают исполнение его желаний, а получилось, что красавицу Айну он сравнил с черноухим верблюдом. Но Аширу все было ясно. Он хлопнул приятеля по плечу и сказал:

— Пусть будет так! Соберем урожай и отпразднуем свадьбу!

Артык сразу оживился, стал рассказывать о своей встрече с Айной. Ашир жадно слушал. Чмокая губами, стараясь удержать табак под языком, он то и дело спрашивал: «А потом? А потом?» И вдруг, выплюнув табак, застыл, весь превратившись в слух.

Артыку не понравилось, что на самом интересном месте его рассказа Ашир начал плеваться.

— И надо же брать в рот такую гадость! — недовольно проговорил он, хмуря брови. — Погляди на себя. Ты как осленок, объевшийся зеленой травой.

— А ты не сворачивай в сторону! — усмехнулся Ашир. — Говори же: что было потом?

И Артык тихо закончил:

— Я сказал ей: «А потом... потом поцелую тебя».

Ашир хлопнул в ладоши и громко захохотал:

— А-ха-ха!..

Глава пятая

Аул поднялся на заре и расшумелся.

Халназар-бай женил внука. Накануне оповещали всех: «Завтра ехать за невестой свадебным поездом, завтра скакать за ней дружкам жениха».

Суматоха усиливалась. Молодые женщины сновали из кибитки в кибитку, сбрасывали с себя будничную одежду и одевались во все праздничное. Одни, разодевшись, в ожидании поезда с торжественной важностью расхаживали возле своих кибиток, позванивая серебряными украшениями, другие, победнее, все еще бегали по соседям, занимая украшения и наряды. Те, кому ничего не удалось раздобыть, смотрели на все эти приготовления с грустной завистью.

Немало хлопот было и у парней, которые снаряжали верблюдов в свадебный поезд и собирались скакать впереди вестниками жениха. Где же дейханину повеселиться, как не на байской свадьбе, — урвать себе хоть частицу чужой радости? Но и эта возможность выпадала не всякому. Надо было как следует приодеться, чем-либо украсить себя. У кого хватило бы смелости явиться на байскую свадьбу в потрепанной одежде да и какой бай допустил бы на свой праздник человека в лохмотьях?

Те из парней, которым посчастливилось раздобыть праздничную одежду, украшали верблюдов коврами, нарядно убранным лошадям подвязывали хвосты. То и дело раздавались возбужденные веселые голоса:

— Скорей!

— Веди верблюда!

— Пои коня!..

Мама поверх нового с иголочки полушелкового синего платья надела полосатый шелковый халат и подпоясалась черным шерстяным кушаком, расшитым красными цветами. Борык (Борык — женский головной убор) она обернула мешхедским зеленым платком, а поверх него накинула вышитый по краям красный шелковый халат. На руках у нее красовалось по четыре браслета, с плеча спускалась кожаная сумка, украшенная серебряными пластинками. В этом наряде она была очень живописна и даже казалась моложе своих лет. Но прикрепленная к головному убору диадема старинной мервской работы из семи камней, массивные, соединенные цепочкой кольца на пальцах, и в особенности слишком яркие и широкие вышивки шальвар, видневшихся из-под ее короткого платья, говорили о легкомыслии молодящейся женщины. Серебряная диадема с бахромой, ниспадавшей на ее широкий мясистый лоб, была похожа скорее на конский дога-баг (Дога-баг— украшение боевых коней) на шее осла, и Айна чуть не рассмеялась, увидев мачеху в таком наряде.

Поддерживаемая под руки Мередом и Айной, Мама, отдуваясь, поднялась в седло украшенного паласами и красной тканью верблюда. Но, не вместясь в сиденье, она раскидала постеленные на нем одеяла и заворчала на мужа:

— Как ты укладываешь сиденье!

Меред молча подал ей веревки и, понукая верблюда, сказал:

— Держись!

Верблюд стал медленно подниматься, распрямляя задние ноги. Лицо Мамы исказилось от испуга.

— О боже! — вскрикнула она, откидываясь назад. Когда же верблюд стал на передние ноги, она чуть не скатилась с него.

Айна подумала: «И зачем ей ехать в свадебном поезде за невестой, когда ей и в мягком седле сидеть трудно?» Затем она повела верблюда к месту сбора гостей, не без тайной надежды повидать кое-кого.

Артык ни у кого не стал одалживаться. Он надел рубашку с вышитым воротом, поверх нее — тонкий чекмень из верблюжьей шерсти и подпоясался широким пуховым кушаком. К челке коня он прикрепил два ярких платка и поехал к кибиткам Халназар-бая.

Баллы стоял подле коня в двух пурпурно-красных халатах, в черной каракулевой папахе, в черных сапогах, с дамасским кинжалом в серебряных ножнах. На плече у него висела двустволка, небрежно опущенная дулом вниз. Грудь великолепного халназаровского скакуна Мелекуша украшали два серебряных панцирных щита, круп покрывала роскошная попона с серебряной бахромой и кистями, на голове красовался дивный догабаг. Кожа с серебряным набором закрывала шею коня до самых ушей.

У входа в кибитку верблюд, разукрашенный разноцветными лентами, с серебряным колпаком на голове, будто перед кем-то склоняясь, вдруг опустился на колени. Из новой кибитки, откинув килим, вышла молодая женщина невысокого роста. Это была молодая гелин (Гелин — невестка) халназаровского дома, жена Баллы. Все на ней горело, как утренняя заря, — и пурпур шелкового платья, и шелковый красный халат, и алая в вышивках накидка на голове. На ее огромном, обернутом зеленым шелком борыке сверкала золоченая диадема, шею скрывал серебряный полумесяц тоука (Тоук — женское украшение), грудь сверкала от амулетов и многочисленных серебряных украшений, руки были отягощены браслетами в пять камней и рядами колеи на пальцах. Весь ее богатый наряд сиял в лучах только что поднявшегося над землей солнца, и казалось, будто она сама распространяла вокруг себя это сияние. Все в ней, качалось, говорило о радости. Но Айна, пристально взглянув на молодую женщину, заметила, что в лице у нее нет ни кровинки, щеки впали, глаза потускнели и в них застыла тоска. Когда гелин садилась в седло, застланное ковром и шелковым одеялом, Айна услышала сухое покашливание. Баллы, уже сидевший на коне, выругался: «Экая свинья, всегда из-за тебя задержка!» От этих слов брови у гелин сдвинулись, на глаза навернулись слезы. И Айна поняла, почему у молодой женщины такой болезненный вид. «Она ненавидит Баллы, — подумала Айна, — ей и жизнь не в жизнь».

Среди женщин, отправлявшихся за невестой, было немало одетых и в простые платья, и только яркие цвета борыков придавали им праздничный вид. Взглянув на них, Айна подумала: «Зачем эти пришли на свадьбу?» Она еще не понимала, что и беднякам хотелось участвовать в шумном свадебном поезде.

Двадцать пять верблюдов с колокольчиками на шеях и бубенцами на передних ногах медленно потянулись друг за другом, наполняя аул мелодичным звоном. Айна стала смотреть на всадников. Большинство парней были в простой крестьянской одежде, на маленьких лошадях. Только немногие гарцевали на породистых скакунах и были одеты в пурпурные шелка. Не задерживаясь взглядом ни на одном из них, Айна искала глазами Артыка.

На красивом горячем коне, круто выгибавшем шею, сидел просто одетый юноша, с открытым и ясным лицом. Он показался Айне лучшим джигитом. Когда взгляды их встретились, она почувствовала в теле легкую слабость. Крепкая посадка Артыка, каждое его движение притягивали Айну к нему. Напрасно старалась она отвести смущенный взгляд, ей хотелось еще и еще смотреть на него. Боясь выдать себя, она уже хотела спрятаться за спины других, но в этот момент всадники двинулись в путь.

Артыка не стало видно. Он проехал немного вперед и вдруг, повернув коня, проскакал мимо Айны к своей кибитке, будто забыл там что-то. А через минуту медленно проехал снова возле нее, догоняя свадебный поезд.

Подъехав к аулу невесты, всадники открыли пальбу из ружей. Юноши и подростки, стоявшие наготове у крайней кибитки, словно только этого и ждали: на приезжих обрушился град сухих комков глины. Артык, заметив парня, нацелившегося в него палкой, быстро пригнулся. Палка со свистом пролетела над его головой и угодила в Баллы, — тот чуть не вылетел из седла. Яростно повернув коня, Баллы сорвал с плеча ружье и пальнул из обоих стволов в нападавших. Но горящие пыжи, не нанося никакого вреда, только раздразнили ребят. В следующую секунду другой всадник от удара покачнулся в седле: жесткий ком глины величиной с кулак попал ему прямо в лоб; над глазом вздулась багровая шишка. Какого-то паренька конь сбил с ног, тот покатился по земле и скорчился от боли. Тогда вмешались взрослые и прогнали детей.

У входа в кибитку невесты теснились девушки и молодые женщины. По обычаю они должны были рвать одежду на женщинах, приехавших за невестой. И как ни берегли приезжие гелин свои наряды, как ни защищали их всадники, одежда на многих оказалась порванной. Чья-то рука вцепилась в шелковую накидку Мамы и держала ее до тех пор, пока с головы не слетел борык со всеми украшениями. Простоволосая, растрепанная, красная, точно глиняный кувшин, она крикнула:

— Ай, окаянные! — и, нагнувшись, схватила свой борык. Накинутый на него красный шелковый халат с треском разорвался. — Чтоб твоя рука покрылась болячками! — выругалась Мама и ворвалась в кибитку.

Родственники невесты, чтобы не задерживать прибывших, сразу же начали разносить угощения.

Огромный сизо-серый верблюд с гордо закинутой головой, подведенный к кибитке невесты, величаво глядел своими огненными глазами на суетившихся вокруг людей. Человек, державший его за повод, покрикивал: «Хыхх чёк!» — и тянул его голову книзу. Казалось, если громадное животное вскинет голову, — человек взлетит в воздух. Но верблюд, не противясь, вытянул шею и с неожиданной для него легкостью опустился на колени, пододвинул их поудобнее и прижался грудью к земле. Когда из кибитки вынесли невесту, завернутую в палас, верблюд испуганно поднял свои черные уши и рванулся, пытаясь встать на ноги, но поводья, привязанные к его ногам, не дали ему выпрямиться, и он снова опустился, сердито урча и с беспокойством поводя маленькой головой.

Палас раскрыли. Артык увидел девушку, хрупкую и нежную, точно только что выбившийся из-под земли цветок, —краями халата она закрывала лицо. Ее беспомощный вид тронул Артыка, а мысль, что когда-нибудь и Айну вот так же вынесут из кибитки, обрадовала его, и он, поддаваясь общему возбуждению, крикнул:

— Где там халат бая?

На голову невесты накинули старый полинялый халат Халназара. Пока ее усаживали на верблюда позади младшей невестки бая, халат был изорван в клочья.

Провожали «похитителей» невесты так же, как и встречали: на женщинах рвали одежду, всадников забрасывали камнями.

На обратном пути всадники гарцевали группами то впереди свадебного поезда, то позади него. Некоторые юноши, желая щегольнуть перед людьми, вихрем проносились взад и вперед по обочинам дороги. Верблюды таращили глаза, пятились, а лихие наездники, не слушая окриков, продолжали бешеную скачку.

Когда впереди показалась равнина, всадники ринулись гурьбой. Те, что постарше, поумнее, приближаясь к свадебному поезду, натянули поводья. Бесшабашная молодежь с громким топотом понеслась вдоль дороги. Верблюды заволновались и начали рвать поводья из рук поводырей. Вдруг чей-то разгоряченный конь врезался в караван. Верблюды шарахнулись в разные стороны, понесли. И не успели еще раздаться крики: «Ах, вах!»— как две женщины упали на землю. Одна из них была Мама. Артык видел, как она, огромная, тяжело валилась с верблюда, и думал, что она разобьется в кровь. Но Мама, обычно неповоротливая, тут мгновенно вскочила на ноги, вся в пыли, с растрепанными волосами. Испуганными глазами она посмотрела кругом и, хоть не знала, кто был виновником ее несчастья, разразилась неистовой бранью:

— Ах, что б твой конь подох от чумы! Чтоб тебе, проклятый, всю жизнь не знать радости!

Артык подал ей упавший борык и спросил, не ушиблась ли она. Мама осталась почти невредимой, только ободрала кожу на локте да осколком разбившейся пиалы, которую она, по праву приехавшей за невестой, стащила в кибитке ее родителей, поцарапала бок.

Народ сгрудился около другой упавшей с верблюда женщины. Это была нарядная гелин, жена Баллы. Ее бескровное лицо посинело, глаза закатились, изо рта текла слюна с кровью. Никто не знал, что с ней, а сама она только тихо стонала. Баллы, видя, что она пошевелила губами, опустился перед нею на колено и приподнял ее за плечи. Но когда гелин, приходя в себя, протянула руку, глаза его злобно округлились.

— Столько здесь женщин — и никто не упал, — раздраженно проговорил он. — На руках у тебя нет ребенка, а ты даже сама себя уберечь не можешь. Ну так шайтан с тобой! — Он поднялся с колена, и голова женщины вновь упала в дорожную пыль.

Все с отвращением посмотрели на Баллы, всем стало не по себе. Артык не выдержал и возмущенно сказал:

— Эх, Баллы, где твоя совесть? Сердце у тебя каменное! Она, бедная, может быть, умирает, а ты, вместо того чтобы помочь, добиваешь ее. Нет у тебя жалости...

- Не твое дело! — злобно огрызнулся Баллы и вскочил на коня.

В это время сам Халназар привел смирного верблюда и велел сделать на нем широкое сиденье. Чуть живую женщину уложили на него и крепко привязали.

Свадебный поезд двинулся дальше. Гости были подавлены случившимся но в семье бая, видимо, не принимали этого несчастья особенно близко к сердцу. Халназар, чтобы расшевелить притихших гостей, объявил:

— Кто первым примчится в аул, получит барашка и десять рублей деньгами.

Артык два дня готовил своего гнедого к свадебным скачкам. Он понимал, что баи, жалея своих коней, не будут особенно рьяно оспаривать приз, а из дейханских коней ни один не мог состязаться с его гнедым. Слова бая отозвались в ушах Артыка веселым звоном серебра, а во рту он явственно ощутил вкус сочного мяса весеннего ягненка.

Оглянувшись на всадников, готовившихся ринуться вперед, он хотел уже крикнуть: «Бай-ага, давай сюда приз!», но в это время послышался жалобный стон молодой женщины, и он увидел ее бледное, искаженное мукой лицо. «Человек умирает, а я погонюсь за призом?!» — подумал он и ослабил повод.

Кто-то сказал:

— Ну, что ж, Артык, тронулись?

— Поезжайте, я не поеду, — хмуро ответил Артык.

— Почему это? — удивился Халназар, глядя на горячившегося гнедого.

— Жалею коня, — нашелся Артык.

— Не будь дураком, скачи! Приз будет твой.

Но Артык остался глух к словам бая.

— Скачут!

— Вон кто-то вырвался вперед!

— Ой-ой, как несется!

— Да его никому не догнать!

— Кто это?

Услышав эти крики, Айна выбежала из кибитки и стала смотреть на дорогу. «Это Артык», — подумала она, вглядываясь в молодого дейханина, скакавшего впереди всех. Не прошло и минуты, как мимо нее пролетел всадник на серой кобыле, за ним другой, третий... Артыка не было.

«Где же Артык? — раздумывала она .— Может, отстал? Нет, не может этого быть. Ведь он всегда брал призы. Что же случилось?» И невольно закрадывалась в сердце тревога: «А может быть, его конь упал, и он...» Стараясь отогнать страшную мысль, Айна искала глазами Артыка среди подъезжающих всадников, но не находила. Тогда она кинулась к одной из пробегавших мимо девочек.

— Пойди, милая, узнай, благополучно ли едут Мама и другие, — попросила она.

Ее мало интересовала мачеха, она хотела узнать об Артыке. Но девчурка, ничего не поняв, заупрямилась.

— А ты сама узнай! — сказала она и побежала дальше, размахивая руками и подпрыгивая, как дикая козочка.

Айна вошла в кибитку, но тотчас же вышла обратно — сердце ее не находило покоя. Потом она взбежала на бугор и стала смотреть на дорогу. Только увидев приближающийся к аулу свадебный поезд и Артыка на его горячем коне, Айна успокоилась.

Артык, въехав в аул, спешился и, посадив на коня ребятишек, пустил его прогуливать.

Вблизи раздались громко произнесенные глашатаем торжественные слова поздравления:

— Халназар-бай, да озарятся очи твои!

Артык невольно усмехнулся: «Да озарятся очи... А жених, совсем еще желторотый мальчишка, не видит в свадьбе ничего, кроме веселой шумихи, и даже не понимает, что такое любовь» Действительно, жениху было всего двенадцать лет, и он, резвясь, бегал со своими сверстниками тут же около всадников.

Во дворе Халназар-бая теснилась толпа. Преодолевая стыдливость, пришла взглянуть на невесту и Айна. Она подошла в тот торжественный миг, когда девушку вводили в кибитку старшего сына Халназара, осыпая пшеничными лепешками. И в то же время в кибитку среднего сына вносили распластанную на паласе младшую невестку, жену Баллы. Ничего не понимая, Айна растерянно оглядывалась по сторонам.

При виде разбитой, тяжело дышащей невестки Садап-бай, старшая жена Халназара, испуганно ахнула и запричитала:

— Вах, горе мне!.. Вах, что мне делать!..

Но тут же, отвернувшись и увидев осыпаемую лепешками молодую, она расправила брови, и лицо ее просияло. Айна видела эту смену мимолетного горя радостью и поняла все. Тяжелое состояние жены Баллы не мешало свадебному празднику.

Артык, увидев, что Халназар-бай повел Мамедвели-ходжу и других стариков к себе, вошел в кибитку, где была молодежь. В это время у входа в кибитку раздался голос мужчины, произносившего по-арабски нараспев:

— Во имя пречистого суфия Абу-Халифа-йи-Коуфа, — да пребывает над ним милость аллаха, — кому поручаете быть свидетелем в браке?

Двенадцатилетний мальчик-жених, к которому были обращены по обряду эти слова, ничего не понимая, вытаращил глаза. Человек повторил свое обращение. Сидевшие рядом с женихом подсказали ему ответ, и тот детским голоском еле слышно пролепетал:

— Меле-баю.

Через минуту это же обращение раздалось у входа в соседнюю кибитку, где находилась невеста.

А спустя еще несколько минут начался брачный обряд.

Мамедвели-ходжа, выслушав свидетелей жениха и невесты, торжественно вознес руки к небу и затянул:

— Элхамдилиллэ, элхамдилиллэ хиллези... (Хвала аллаху, хвала аллаху... (.арабск.)).

Все замолчали, даже звук смыкаемых и размыкаемых ножниц, оберегающих молодых от нечистого духа, оборвался.

Закончив молитву, Мамедвели-ходжа обратился к брачащимся, все на том же арабском языке, со словами наставления, и никто из сидящих вокруг не понял, что он приводит заповеди Мухаммеда, разрешающие иметь двух, трех и четырех жен, и что это считается правильным.

После того как свидетели сняли белый платок, которым была накрыта чаша, и поделили между собой этот платок и деньги, завязанные в уголке, все присутствующие стали отпивать по глотку сладкого свадебного напитка.

При тусклом свете семилинейной лампы, слабо освещавшей просторную кибитку, лицо Халназар-бая выражало довольство. Вынув из-под халата десять серебряных рублей, он со звоном высыпал их в руки ходжи:

— Да будет всегда праздник!

Когда-то Халназар гак же радовался появлению в доме невесты Баллы. Теперь он не хотел слышать ее предсмертных стонов. Правда, падение ее с верблюда вначале встревожило бая. Он видел, как судорожно дергались пальцы невестки, как посинело ее лицо, как вздрагивали тонкие губы, тускло смотрели ее потухшие глаза, и понял, что положение ее безнадежно. Давно уже не годилась она для работы, а теперь случай помогал избавиться от лишней обузы. Но бай очень дорожил отношениями с родителями больной невестки. Смерть ее могла испортить свадебный праздник. Обо всем этом Халназар успел подумать дорогой, когда вез невестку домой. «Не сейчас же она отдаст богу душу. К чему портить праздник? Пусть свадьба пройдет, как свадьба!» — успокаивал он себя.

После того как молодежь тоже отпила свадебного напитка, Артык и другие юноши на руках перенесли жениха в кибитку, где находилась невеста. Жена старшего сына Халназара соединив руки жениха и невесты, стала читать наставление:

— В белое и синее не одевай. Не корми ячменным хлебом. Не давай обижать злым людям... Пусть в счастье и радости доживет она у своего очага до старости!

— Ой больно! Пусти, — запищал маленький жених, вырывая руку.

Потом мальчику дали плетку. По обычаю, он должен был, ударяя ею, выгнать из кибитки всех «любопытных». Но он не понял, чего от него хотят, и ему захотелось убежать самому. Эго, ему не удалось: его задержали и вернули назад, к невесте. Мальчик не знал, что делать, его хватил страх, и он, бросив плетку, вдруг заревел.

Артык не знал, смеяться ему или плакать. Не дождавшись, когда по обряду невеста снимет с жениха сапоги и развяжет ему кушак. Артык вышел во двор.

Там играли в юзук. В кругу людей, сидевших с расстегнутыми воротами, передвигались на корточках толстяк Покги Вала и Черкез. В руках у Покги была оловянная коптилка, слабо освещавшая лица играющих. Черкез глазами охотника всматривался в молчаливо напряженные лица игроков, подряд хлопал их по плечу и говорил:

— Пуст. Пу-уст...

Покги Вала то и дело хватал его за руку:

— Да погоди же! Куда ты скачешь?

Наконец, совместными усилиями они выделили троих и поочередно внимательно осмотрели. У одного из них беспокойно бился живчик в ямке у шеи. Покги Вала сказал:

— Юзук вот у этого. Его нельзя отпускать.

Но Черкез угадал, что парень притворяется.

— Ты, сынок, обманывай, кого хочешь, — обратился он к парню, — но меня не проведешь. Встань, ты тоже пуст!

Покги Вала с криком протеста вскочил на ноги вслед за парнем, но у того действительно кольца не было, и он снова опустился на корточки.

Из оставшихся двоих один был безбородый, с глубокими морщинами на лице, — он сидел неподвижно и тяжело, точно ступа, по нему ничего нельзя было угадать. Другой был рябой смуглый парень, и трудно было разобрать, где у него что вздрагивает. Немигающие охотничьи глаза Черкеза впились в рябого. Тот немного волновался, но трудно было понять, происходит ли это оттого, что у парня под мышкой лежит перстень, или он хочет ввести отгадчика в заблуждение.

Черкез стоял в нерешительности и на помощь глазам пустил в ход язык.

— Ты, сын мой, хоть и вовсе не вздрагиваешь, юзук я получу у тебя. — И вслед за тем он обратился к безбородому: — А ты напрасно мучаешься, у тебя кольца нет. Хочешь, выведу из игры?

- Попробуй, — невозмутимо ответил безбородый, — может, и ошибешься.

Покги Вала не выдержал и опять вмешался:

— Ты ошибаешься, Черкез! Юзук непременно у Косе!

- Нет, вот у него, — спокойно возразил Черкез, не спуская глаз с рябого парня.

— Ты Косе не знаешь. Он хитрый.

— Как бы он ни хитрил, этот парень волнуется. Вот увидишь, юзук у него.

— Ну, если у него, то я не игрок! — раздраженно заявил вспыльчивый Покги Вала и, прежде чем Черкез успел ему помешать, схватил за плечо безбородого: — Косе, подавай кольцо!

В тот же миг рябой парень поднял руку, — на его указательном пальце поблескивал перстень. Раздался общий хохот.

Над неудачными отгадчиками посмеялись и приступили ко второму кругу игры. Когда шум стих, со стороны кибитки гелин снова донесся приглушенный стон, болью отозвавшийся в сердце Артыка. Он встал и пошел домой.

За кибиткой молодоженов, у самой стенки, молча лежала группа людей. Узнав среди них Ашира, Артык подошел к нему и спросил:

— Чего это ты разлегся тут?

Ашир ответил шепотом:

— Слушаю.

— Ну и дело же ты нашел себе! Интересно, да?

— А ты послушай-ка, что там делается!

Артык опустился на землю рядом с Аширом и тоже, как и другие, приложил ухо к стенке кибитки. За стенкой слышались голоса молодоженов — один звонкий, мальчишеский, другой тихий, приглушенный до шепота:

— Ложись, тебе говорю!

— Нет, не лягу с тобой!

— Тише, мальчик! Чего ты кричишь? Ну, а какой подарок ты мне приготовил?

— А что такое — подарок?

— Подарок — это подарок: конфеты...

— Не знаю, мать ничего не говорила об этом.

— Так ты — мамин сынок?

И снова громко прозвучало в ответ:

— И материн и отцов!

— Тихо, тебе говорят! А то возьму да ущипну!

— А я не останусь с тобой и маме скажу!..

Разговор оборвался, послышалась глухая возня. Должно быть, мальчуган хотел уйти, но девушка не отпускала его. Вдруг раздался плачущий выкрик:

— Ма-ма-а-а!..

Артык вернулся в свою кибитку и лег, но заснуть долго не мог. Свадебное веселье и стоны умирающей гелин, радость и горе, жестокое и смешное — все переплеталось в беспорядочных видениях этого дня. Особенно нелепым казалось то, что из-за лишнего пая воды женили мальчика на почти взрослой девушке, мучая их обоих.

На следующий день народ с утра собрался на широком поле к западу от аула. Здесь должны были состояться большие скачки, — на байскую свадьбу съехалось немало джигитов из других аулов.

Когда Артык выехал в поле, зрители уже сидели плотными рядами по обеим сторонам длинной скаковой дорожки, по которой взад и вперед носились участвующие в скачках джигиты, делая короткие пробеги своим скакунам. Глашатаи пронзительно выкрикивали имена коней и их хозяев, готовя парные заезды.

Артык решил не участвовать в состязаниях и накормил своего коня, а скакуны, которых готовили к состязанию, с вечера стояли с подтянутыми животами.

Чакан, горячий и злой конь Меле-бая, пританцовывал и не подпускал к себе никого, кроме выезжавшего его конюха. Мелекуш Халназара и Чакан Меле-бая были лучшими скакунами, известными далеко за пределами аула. Но у Мелекуша болела надкостница, и он не мог участвовать в скачках.

Раздался голос глашатая-

— Э-эй, Меле-бай, отправляй коня-а-а!

Наездником Меле-бая был невысокого роста щуплый парень с живыми глазами: по тому, как он садился на коня, было видно, что он и горд выпавшим ему счастьем скакать на одном из лучших коней, и очень взволнован.

Мелебаевскому Чакану предстояло состязаться с большим серым конем Агъярымом, что значит «полтора коня», принадлежавшим семье Беззатларов из племени утамыш. В прошлых скачках эти кони уже состязались, но результат оказался спорным.

Вокруг лучших скакунов стояли толпы людей. Знатоки спорили о преимуществах того или иного коня. Тут же шныряли мальчуганы с блестящими от волнения глазами. Зрители с нетерпением ожидали открытия скачек. Наконец, глашатаи объявили о начале парных заездов, и джигиты-наездники направили своих коней за черту.

Толпы народа зашумели, заволновались, сгрудились по обеим сторонам скаковой дорожки. Кони озирались по сторонам, горячились. Вдруг один из них, встав на дыбы, чуть не врезался в густую толпу зрителей. Не успел улечься поднявшийся переполох, как другой, разгоряченный, серебристо-серый конь в бешеном галопе пронесся мимо Артыка и сбил с ног мальчугана в большой черной папахе. Артык поднял мальчика на руки и увидел, что тот побледнел и не может даже вздохнуть. Его положили на тележку торговца и отправили домой.

После нескольких заездов наступила очередь коней Меле-бая и Беззатларов. Наездник Меле-бая тотчас вскочил на Чакана и выехал на скаковую дорожку. Вслед за ним на огромном Атъярыме выехал на дорожку и наездник Беззатларов. Напряжение зрителей возросло.

Долго не могли выравнять коней по одной линии. Наездники, стараясь перехитрить друг друга, вырывались вперед, за черту, и по окрику распорядителя скачек возвращались обратно. Распорядитель уже охрип от крика, а кони вспотели. Кое-кому становилась понятной хитрость мелебаевского наездника, — грузный Атъярым расходовал на эти заезды больше сил, чем горячий и легкий Чакан. Наконец, в двадцатый или тридцатый раз обоим наездникам удалось одновременно перемахнуть черту, и они пустили коней галопом.

Зрители повскакивали с мест, разом подались вперед и почти запрудили дорожку. У Меле-бая не хватало решимости взглянуть на своего Чакана; от волнения у него дрожали колени, и он стал ходить взад-вперед за спинами зрителей.

Чакан шел впереди, сверкая своим догабагом, но с каждой секундой расстояние между ним и Агъярымом уменьшалось. Вот конь утамышей почти совсем поравнялся с мелебаевским скакуном. Тогда джигит на Чакане, скакавший с левой стороны, стал отжимать

Атъярыма вправо, заслоняя дорогу. Когда они приблизились к толпе, все услышали крики скачущего на Атъярыме:

— Пусти!.. Пусти-и!..

Но джигит на Чакане упорно теснил своего соперника, пока тот не хватил его плетью по голове. Последние секунды пробега джигиты хлестали плетьми уже не коней, а друг друга.

Чакан всего на одну голову опередил Атъярыма. Раздались восторженные возгласы:

— Меле-бай, да озарятся очи твои, Чаканчик победил Атъярыма!

— Тохтамыши, да озарятся очи ваши! Утамыш побежден!

Эти возгласы задели Беззатларов, да и всех утамы-шей, и без того возмущенных нечестностью наездника тохтамыша. Когда утамыши подошли к раздатчикам призов, скакавший на Чакане уже получил свою награду — целую обработанную юфтовую кожу. Это еще больше обозлило разобиженных Беззатларов, и они стали кричать:

— Несправедливо!..

— Вместе пришли!..

— Наездник не пускал!..

Ссора разгоралась. Самого хозяина скачек, Халназар-бая, утамыши осыпали крепкой бранью. Некоторые готовы были схватиться за кинжалы.

Халназар понял, что дело может окончиться кровопролитием, и, подскочив к раздатчикам призов, накинулся на них:

— Эй, кто это тут обижает наших гостей? Кони вместе пришли, как в одной упряжке! Дать награду и Беззатларам!

Но он опоздал. Несмотря на то, что Беззатларам тоже предложили юфтовую кожу, они отвернулись и обратились к своим сородичам:

— Кто утамыши — домой!

— Нехорошо так делать, родня,— стал уговаривать Халназар.— Не стоит из-за одного озорника обижаться на всех. Возьмите свой приз.

— А подавись ты!..

Половина гостей — все люди из племени утамыш с бранью двинулись с поля.

Эта ссора вконец испортила свадебный праздник и настроение бая. Борьба, которая должна была начаться после скачек, не состоялась.

Глава шестая

Смерть жены не опечалила Баллы, он желал ее. Не раз говорил он в присутствии самой больной: «Когда я избавлюсь от твоего кашля?!» Желание его исполнилось, и он мысленно перебирал теперь всех девушек аула, ища среди них ту, которая подошла бы ему в жены. У одной не нравились ему родители, другая не угодила ему походкой, у третьей глаза косили, а тех, что имели более серьезные недостатки, он и не вспоминал. Выбор его в конце концов остановился на Айне.

Баллы украдкой любовался девушкой в то утро, когда она пришла посмотреть на свадебный поезд. Поймав ее мимолетный взгляд и улыбку, он подумал: «Не на меня ли она загляделась? Верно, она не прочь будет стать невесткою Халназар-бая». После смерти жены мысли его все чаше обращались к Айне. Он рассуждал: «Тогда была между нами преграда, теперь ее нет. Женюсь на ней непременно». Бывали моменты, когда его начинали одолевать сомнения: «Ведь я вдовец, а она девушка. Меред не так уже беден, чтобы позариться на деньги. А мать?.. Мать не родная. Вот разве что ее соблазнит породниться с семьей богатого и степенного бая?» И опять на помощь приходило высокомерное самомнение, часто заставлявшее Баллы поступать опрометчиво и глупо. От сомнений он легко переходил к уверенности: «Она будет рада войти в мой дом. А Меред — разве он не почтет за счастье стать родственником Халназар бая!..»

По-своему переживал смерть невестки сам Халназар. Он понимал, что такой конец свадебных торжеств произведет на людей невыгодное для него впечатление. Особенно угнетала его обида, нанесенная в день скачек утамышам. Молва об этом облетит всю долину Теджена, будут говорить, что Халназар-бай пожалел одну кожу и обидел всех утамышей, что он был пристрастен и не хотел уступить приз чужим, что он сам подговорил наездника на хитрость. Такие разговоры, думалось ему, дойдут и до Мары и до Ахала, достоинство его будет посрамлено, и вряд ли найдется способ восстановить его доброе имя. А тут вдобавок ко всему еще кончина невестки. Правда, сама по себе ее смерть не причиняла большого огорчения, но то, с каким надрывающим душу отчаянием плакали и причитали аульные женщины, как непрерывным потоком шли к покойнице люди, как старухи, сокрушенно покачивая головами, твердили: «Ах, какая это была гелин!», а старики, словно вынося приговор байскому дому, приговаривали: «Она была из достойной семьи, жаль, что так получилось», — все это вконец расстроило Халназар-бая. Действительно, еще совсем недавно невестка пришла к нему в дом юной девушкой, румяной, здоровой, и день ото дня таяла у всех на глазах.

Садап плакала вместе со всеми женщинами, приходившими прощаться с умершей. Потому ли, что она хотела показать людям, как сильна ее скорбь, оттого ли, что сама заслушивалась своего певучего голоса, или, быть может, просто под влиянием жалобных причитаний других, но она пролила много слез. А когда плач прекращался и женщины начинали перебирать все добродетели покойной, это еще больше действовало на нее.

— Ах, она была всем известна своей добротой!

— А какая ласковая была! Как сладостны были ее речи!

— Правду говорят — ласковое сердце бывает у тех, кому не дано долго жить.

— Да, она была спутником, зашедшим к нам мимоходом...

Старшая жена бая со слезами на глазах вспоминала ласковую приветливость покойной; пришло на ум, что она никогда не слышала от нее обидного слова, что та словно угадывала ее желания, умела почитать старших и была примером для всех молодых женщин аула. Садап-бай уже раскаивалась в том, что ворчала на невестку, когда болезнь ее усилилась и она не могла работать. А вспомнив, что в последние дни не раз желала ей скорой кончины, почувствовала себя виновницей ее безвременной гибели. «Боже, прости мне!» — в страхе молилась она и вновь принималась плакать и причитать.

Горше всех были слезы матери. Она прибыла в день кончины своей любимой дочери и уже не застала ее в живых. Войдя в кибитку, она, слабея от горя, ухватилась за чувал и запричитала:

— Ах, дитя мое, лучше бы мне вместо тебя лечь в могилу! Не ты ли была прекрасным цветком в моем саду? Как же увяла ты? Ни в детстве, ни после ты не знала недугов. Лицо твое было светлым, как луна. Как же тебя, цветущую и прекрасную, подкосила черная смерть? Какая злая сила коснулась тебя? — Не зная еще всего, она вдруг возроптала на бога: — Как же, господи, мог ты допустить, чтобы нежное дитя, только что вступившее в жизнь, обратилось в прах?.. — И туг же, испугавшись своих кощунственных слов, смиренно произнесла: — Тебе лучше знать, господи. Прости меня. Да будет воля твоя!..

После похорон невестки в доме Халназаров наступила гнетущая тишина. Старый бай ходил темнее тучи. Только мальчик-молодожен, перестав обращать внимание на приунывшую жену, по-прежнему резвился с аульными ребятишками.

Как-то ранним утром к Халназар-баю прискакал есуал и сообщил, что арчин вызывает к себе всех мирабов и эминов аула Гоша. Арчинство находилось в половине дневного перехода. Халназар тотчас же приказал седлать иноходца.

Глава седьмая

Утро выдалось тихое, пасмурное. Сквозь серую пелену облаков временами чуть проглядывал красноватый диск солнца. Пасмурно было и на душе Халназара. Он ехал вдоль Кяля, мимо необозримых полей темно-зеленой пшеницы и думал о том, как встретит его старшина после всего того, что произошло в его доме. Жидкая глина у переполненного водой канала чавкала под копытами, брызгами летела на ичиги Халназара. Мосты над арыками снесло водой, при переправе вброд вода доходила коню по брюхо, и Халназару приходилось высоко задирать ноги.

Между тем небо постепенно очищалось от туч. Скоро выплыло солнце. Посветлело и на душе у Халназара. Он жадно вдыхал свежий весенний воздух, смотрел на бескрайние поля колосящейся пшеницы, над которыми жаворонки рассыпали свои нескончаемые трели, и думал: «Хорош будет год и для земледелия, и для скотоводства, и для торговли». Сам он занимался по мере возможности и тем, и другим, и третьим. «Дейхане соберут двойной урожай. Зерном можно будет завалиться, если суметь прибрать к рукам эту пшеничку. Что ж, должников у меня немало!..»

Предаваясь таким размышлениям, заранее подсчитывая будущие доходы, он и не заметил, как въехал в аул старшины. Кибитка арчина выделялась среди других своими размерами и отличной отделкой: вся она была одета в белый войлок и светлый камыш, а вместо килима вход в нее прикрывала ярко раскрашенная резная дверь.

Халназар подъехал ближе. У коновязи он увидел множество коней. Иноходцы и скакуны, грозно кося глазами и роя копытами землю, стояли тесно, как ягнята в загоне. У входа в кибитку пофыркивали два белых самовара, неподалеку на тагане кипел черный котел, распространяя аппетитный запах плова и пряностей. Из-за резной двери доносились оживленные голоса и смех.

Новый слуга арчина, хотя и не знал прибывшего, но, увидев перед собой старика с седой бородой, горделиво сидевшего на рыжем иноходце, подбежал и почтительно взял коня под уздцы. Халназар неторопливо съехал с седла, басовито покрякал и стал ждать. Из кибитки вышел сам старшина.

— А-а, Халназар-бай приехал! Привет тебе, бай-ага!— сказал он, протягивая руку.

Халназар с важным видом, не теряя собственного достоинства, исполнил весь обряд приветствия — спросил старшину, все ли здоровы в его семье, хороши ли дела.

Старшина распахнул обе половинки двери. Халназар, войдя в кибитку, обратился ко всем с общим приветом, потом поздоровался с каждым за руку и, небрежно отбросив в сторону отделанную серебром камчу (Камча — плеть, нагайка), сел. Не вмешиваясь в разговор, он окинул взглядом просторную кибитку.

В женской половине стоял большой сундук, и на нем лежала горка шелковых одеял. Дальше виднелся высокий, в рост человека, разрисованный шкаф. А еще дальше, понизу, как бы в веселом хороводе, стояли ковровые чувалы; над ними висели ковровые торбы старинных карлукских рисунков. Поверх огромного ковра лежали войлочные коврики с цветными узорами, и потому пол кибитки казался усыпанным цветами.

Халназар был поражен роскошным убранством кибитки арчина. Но тут же он вспомнил, что на старшину сыплются разные подношения и взятки со всех сторон.

Вокруг него эмины и мирабы вели шутливый разговор, поддевали друг друга, смеялись. Трубка огромного чилима (Чилим — курительный прибор) переходила из рук в руки. Под узорчатой крышкой его занимался жаром и потрескивал бухарский табак. Дым, проходя через воду, издавал звук, похожий на урчание рассерженного верблюда. Халназар тоже раза два приложился к тростниковой трубке и, подняв голову, пустил вверх струю дыма.

Болтливый, то и дело перебивавший других краснощекий толстяк с реденькой бородкой и маленькими, глубоко сидящими глазами, Покги Вала, держал в руках тыквочку с жевательным табаком. Вдруг он поставил ее на ковер и, прерывая общий разговор, обратился к старшине:

— Ну, арчин-хан, скажи нам, что хочешь сказать.

Слова Покги заставили всех встрепенуться. У всех на уме был один вопрос: что заставило арчина собрать мирабов и эминов? Но старшина, видимо, желавший сначала прощупать настроение присутствующих, был явно недоволен тем, что Покги Вала выскочил преждевременно, и ответил вопросом:

— Покги-мираб, куда ты торопишься?

Халназару тоже не понравилась торопливость Покги, но и ответ старшины не удовлетворил его. Бай пытливо посмотрел в лицо хозяину. Черная, как уголь, чуть подстриженная борода очень шла к смуглому лицу старшины, к его черным глазам, блестящим и острым. По тому, как играли эти глаза и хмурились брови, Халназар понял, что тут дело серьезное. Не успел он, однако, и рта раскрыть, как другой старик, благообразного вида, поглаживая седую бороду, заикаясь, сказал:

— Да, арчин-хан, уж расскажи, например, в чем дело. Зачем собрал нас, стариков?

Покги Вала опять опередил старшину:

— Нобат-мираб правильно говорит. Расскажи, арчин-хан!

Старшина поправил на гладкой, свежевыбритой голове расшитую шелками тюбетейку, важно приосанился и обратился к собравшимся:

— Мирабы, старейшины, вы знаете... Вот уже скоро два года, как началась война. Доблестные войска белого царя сражаются на больших фронтах, уничтожают врага и гибнут сами. Его величество, наш белый падишах, заботясь о народе, защищая страну, не жалеет никаких средств...

— Ай, молодец! — вырвалось у Покги Вала.

— ...никаких средств, а на войну затрачивается столько, что и не сосчитать, и не обозреть. И вот белый царь просит помощи у своих подданных...

Один из эминов прервал старшину:

— Уже помогали и помогаем все время!

Слово «помощь» вызвало у Халназара разные мысли, но спросить, какая помощь требуется, он не решился. Обычно все дело сводилось к новым налогам. Приезжал есаул и объявлял: «От каждого арыка столько-то». Хал-назару стало ясно только одно: если арчин собрал всех мирабов и эминов в своей кибитке, значит, предстоит что-то необычное.

— Пасть войны ненасытна, сколько ни давай... — начал было опять старшина, но, поняв, что сказал не то, оборвал себя и на мгновенье умолк.

— Ты скажи, арчин-хан, сколько от нас требуют! Сколько надо, столько и дадим! — торопливо выпалил Покги Вала.

Ободренный этими словами, старшина поднял веки и, поблескивая глазами, строго сказал:

— По приказу, идущему от генерала, по требованию, присланному полковником, согласно извещению господина волостного, у народа просят коней.

Халназар-бай невольно вздрогнул при последних словах старшины. Своего Мелекуша он поил молоком. Никогда не говорил он необдуманно, а тут у него вырвалось:

- Каких коней?

Старшина, заметив тревогу в лице Халназара, поспешил успокоить его:

— Бай-ага, ты не тревожься. Мы не дадим на истребление чудесную породу туркменских коней. Да если бы и предложили, белый царь их у нас не возьмет. Царю нужны обыкновенные лошади, а не скакуны.

Щупленький светловолосый человек с рыжеватой растительностью на бледном лице, все время молча сидевший в отдалении, вдруг заговорил резко, протестующе:

— Когда же будет конец этим поборам? Сколько уж раз мы отдавали коней — то верховых, то рабочих? Сколько раз забирали любимых коней, прямо из упряжи, с молотьбы. Кончилась бы скорее война, и мы вздохнули бы!..

Старшина собрал доверенных лиц аулов потому, что в прошлый раз во время набора коней среди дейхан произошли беспорядки. Он опасался, что на этот раз сопротивление будет более серьезным, и хотел всю ответственность за последствия возложить на мирабов и эминов. Поэтому он решил сразу же пресечь недовольство:

— Сары, не говори таких слов при народе! Скажешь— и просьба царя не будет выполнена. А не будет выполнена...

Сары гневно прервал его:

— Арчин-хан! На вас лежит обязанность ограждать народ от тяжелых поборов, защищать его перед генералами и полковниками царя, а вы забываете про этот свой долг, да и не желаете выполнять его. Как только полковник откроет рот — вы в ответ: «Слушаюсь, хан-ага!» — и летите выполнять его волю, нахлестывая коня. Вы не обращаете внимания на то, в каком положении народ, вы стараетесь выполнить любую повинность и даже с избытком. А поглядите-ка, много ли у народа осталось коней? И у меня хватит ума, чтобы понять, что волю царя нельзя не выполнить. Когда мы стали подданными царя, мы увидели спокойные ночи, — это и я понимаю. Только я не могу постигнуть, как можно вконец разорять хозяйство дейханина. Ведь не будет у нас хлеба, не будет и войско снабжено, а не будет снабжено войско, как может белый царь воевать?

Покги Вала несколько раз пытался вставить слова и все покрикивал: «Ай, что он говорит! Что говорит!» Но Сары не дал прервать себя и не замолчал до тех пор, пока не высказал всего, что накипело у него на душе. Халназар понимал, что горячие слова Сары правильны, но, зная, что военные налоги не разорят его и ему подобных, и желая успокоить дейханина, сказал с укором:

— Сары-мираб, к чему прикидываться нищим? В этом году было две весны, скоро снимем двойной урожай. Мешков для зерна не хватит!

Сары с хмурым видом ответил:

— Верно говоришь, бай-ага! Таким людям, как вы, налоги — не в тяжесть. У вас для зерна, пожалуй, и верно, мешков не хватит. Потому не хватит, что зерно тех, кто нашел бы ему место, дождем посыплется в ваши чувалы. Но дело в бедном дейханине. Он, сколько ни трудится, сколько ни терпит, все равно к концу года голоден...

Покги Вала поморгал глазами, нагнувшись, торопливо выплюнул табак и загорячился:

— Вот увидишь, вот увидишь! Разве не такие слова сеют раздор в народе?

Халназар-баю и самому хотелось резко осадить Сары, но слова Покги напоминали ему прежние распри, от которых он столько натерпелся.

В прошлом году при разделе земли начались разногласия. Встал вопрос о смене старшины. Теперешний старшина Бабахан, Покги Вала, Халназар-бай и другие, объединившись, подали жалобу на прежнего старшину. Тот происходил из крупного, зажиточного рода и в свою очередь тоже подал жалобу. Началась тяжба, каждая сторона старалась заручиться покровительством начальства. Небольшой группе Халназара с помощью торговцев и грамотных людей, знавших русский язык, удалось перетянуть на свою сторону уездного начальника — полковника. Другая сторона через главного переводчика уездного управления добилась поддержки со стороны помощника начальника уезда. Расходам на всякого рода подношения не было конца, — обе стороны продавали паи на воду и на вырученные деньги покупали для подарков дорогие ковры. Несколько раз назначались выборы, но всегда под каким-нибудь предлогом откладывались. Распри разгорались, главари шли на все, чтобы разжечь родовую вражду. Дело дошло до того, что даже бедная часть дейханства, обычно равнодушная к выборам старшины, разделилась на два враждебных лагеря.

На выборы в аул приехал сам полковник. Выборщики разделились: одна группа стояла за прежнего старшину, другая, во главе с Халназаром, выдвигала Бабахана. Даже слепому было ясно, что группа Халназара недостаточно многочисленна, чтобы одержать верх над своими противниками. Но полковник решил сам подсчитать голоса. Он велел прогнать перед собой людей, как стада баранов. Когда проходили сторонники прежнего старшины, полковник не принимал в счет малорослых парней, как несовершеннолетних, стариков, как выбывших из строя, а людей с больными глазами, хромых, имевших еще какой-нибудь физический недостаток, считал двоих за одного. Закончив подсчет, он объявил: «Четыреста тридцать три!» А когда проходили сторонники Бабахана, считал быстро, одну группу заставил пройти дважды, потом громко сказал:

— Четыреста семьдесят пять! Большинство на стороне Бабахана, и должность арчина переходит к нему!

Сторонники прежнего старшины подняли крик:

— Как это большинство у Бабахана, когда нас вдвое больше?

— Это подлог!

— Пусть он только попробует стать арчином!

— Не дадим нарушать обычая!

— Если на то пошло, то арчинство надо разделить пополам!

— Баяр-ага, мы не согласны! Считай еще раз!

Полковник, видя, что положение становится серьезным, бросился к дому, под защиту своих джигитов. Поднялись крики: «Не пускай баяра!», «Держи его!». Некоторые бросились на Бабахана и его покровителей. Бабахан успел присоединиться к полковнику и вместе с ним вошел в дом, но Покги Вала был изрядно побит. И Халназар получил не один удар плетью. Джигиты бросились с нагайками на сторонников прежнего старшины. А бляху старшины как дал полковник Бабахану, так она у него и осталась.

Вспомнив все это, а главное, огромные расходы на взятки и подарки, Халназар стал думать: как же ему ответить Сары?

Тут на помощь пришел Нобат-бай. Он нашел слово, которое понравилось Халназару:

— Сары, ты послушай. Например, дело и долг каждого подданного исполнять повеления царя. Например, на коней, которые теперь уйдут от нас, сядут наши же джигиты. Ведь не можем мы оставить пешими наших джигитов, добывающих себе славу на германской войне? Не забывай, что на фронте есть и наш конный полк! Один из сидящих откликнулся:

— Нобат-мираб правильно говорит!

В это время, звеня серебром украшений, в кибитку вошла молодая жена арчина с целой выпечкой чуреков и поклонилась гостям. Халназар тотчас же обратился к ней со словами обычного приветствия:

— Айнабат, здорова ли ты, все ли благополучно в твоем доме?

— Благодарение богу, он милостлив, — тихим голосом ответила Айнабат.

Поставив поднос с чуреками на пол, она разостлала скатерть и стала раскладывать чуреки перед сидящими. Борык на ее голове сверкал золотом узоров. Всякий раз, как она наклонялась, серебряные подвески борыка и маленькие бубенчики на концах длинных кос тихо позванивали, шумело новое шелковое платье. Некоторые невольно заглядывались на хозяйку, но чуреки привлекали еще больше. Голод уже давал себя знать. Запах горячего пшеничного хлеба щекотал ноздри, все жмурились, предвкушая обильную трапезу. А между тем спор неожиданно разгорелся с новой силой.

Халназар старался избежать раздоров и больше всего упирал на то, что бесполезно сопротивляться требованиям о поставке войску коней, раз на то имеется повеление самого царя.

— Люди, — внушительно говорил он, — царь — владыка своего подданного, подданный же — его раб. Раз нужно царю, — значит, говорить не о чем.

У Покги Вала весь рот был забит зеленой жвачкой. Звонко причмокнув губами, он поддержал:

— Халназар-бай правильно говорит! — И вдруг, выплюнув табак, обратился к старшине: — Арчин-хан, ты говори, сколько коней надо выставить. Сколько надо — дадим!

Старшина облегченно вздохнул, черные глаза его заулыбались, и он неторопливо заговорил:

— Покги-мираб, в этот раз с нашего арчинства приходится только восемь коней. Царь справедлив: коней и верблюдов даром не берут, за них платят деньги. Сары насмешливо взглянул на старшину, потом на Халназара и сказал:

— Чего же лучше, — пусть щедрые баи, раз платят деньги, отдадут своих коней и тем отведут беду от дей-хан!

Сары словно сыпал горячую золу за пазуху Хална-зару. Бай понял, что эти слова относятся прежде всего к нему, и гневно взглянул на дейханина:

— Сары-мираб, ты думай, что говоришь! Понадобятся царю ахалтекинцы, — баи не будут прятать коней. Кто давал по сотне рублей на раненых воинов?

Нобат-бай прекратил спор, пренебрежительно бросив:

— Пхэй, о чем спорят! Например, с каждого широкого арыка по две лошади... А ну, мирза, бери перо, пиши!

Мирза подвинул чернильницу, положил на колено бумагу и, взяв тростниковую ручку, приготовился писать. Халназар приложился к трубке чилима, неторопливо выпустил дым изо рта и сказал:

— От моего арыка запиши: Артык, сын Бабалы...

Когда был составлен поименный список всех, кто должен поставить коней, началось угощение. Разговор перешел на войну. Говорили о том, как туркменские джигиты взяли в плен австрийского генерала, разбив его конницу; как храбры русские солдаты и как страшны пушки немцев. Один из стариков, недавно получивший письмо с фронта от сына, рассказал о каких-то чувалах, которыми немцы стреляют из огромных пушек: эти чувалы, когда летят, ревут, как коровы, а падая, грохочут, подобно небесному грому. Слышалось чавканье ртов, все торопливо жевали сочное мясо годовалого барашка.

Халназар, то и дело расправляя ладонями усы, с жадностью обгладывал жирные ребрышки, глотал, как удав, нежную грудинку, куски печенки и легких и все это запивал густым и крепким наваром, который черпал деревянной ложкой на длинном черенке. Слуга, сидевший у порога, прислонившись спиной к двери, не мог отвести глаз от Халназара, рот у него переполнялся слюной, и он судорожно глотал ее. Вдруг он услышал конский топот и выскочил за дверь, чтобы встретить нового гостя.

Не прошло и минуты, как в сопровождении слуги в кибитку вошел бравый джигит в красном шелковом халате, при сабле и в погонах. Щелкнув каблуками, он отдал честь, затем вынул из сумки пакет и подал его старшине. Халназар, видя, как статный джигит вытянулся перед старшиной, подумал: «Значит, Бабахан у начальства в почете». Смуглое лицо арчина просияло от гордости: такой почет ему оказывали при уважаемых людях аула! Обтерев о штанину запачканные жиром руки, он принял пакет и, заметив, что гонец снова приложил руку к папахе, обратился к нему:

— Что ж так торопишься? Выпил бы чаю!

— Спасибо, арчин-ага! — ответил джигит. — Сегодня я должен успеть развезти всем арчинам вот эти пакеты,— таково распоряжение господина волостного.

— А ответа на бумагу разве не будешь ждать?

— Ответ вы доставите самому волостному начальнику, — ответил бравый джигит и, снова отдав честь, повернулся и вышел.

Неграмотный старшина, не знавший даже начертания букв, неторопливо вскрыл пакет и, вынув из него бумагу, передал мирзе. Тот взял в обе руки и стал читать вслух:


«Приказ арчину аула Гоша

Наши доблестные джигиты, говорят, прославились на войне. Неприятель, завидев туркменскую папаху, сразу падает духом. Согласно просьбе генерала и по требованию полковника, прошу тебя послать почетных людей аула в народ и собрать папахи для войска. В течение недели ты должен собрать двести папах. Извести меня, как пойдет дело.

Волостной управитель Ходжамурад».


Сары потемнел. Вены на шее у него вздулись, тонкие губы вздрагивали. Бабахан сильно потянул из чилима, выпустил из-под черных, закрученных кверху усов сероватый дым и, не слушая болтовни Покги, спросил:

— Ну, люди, слышали?

И опять Покги Вала выскочил вперед раньше всех:

— Папахи!.. Этого добра у нас сколько хочешь!

Нобат-бай присоединился к нему:

— Если враг бежит от папахи, например, тогда баи откажутся от всего годового приплода барашков. Не так ли, Халназар-бай?

— Так, Нобат-бай, — проговорил вдруг ослабевшим голосом Халназар, а про себя подумал: «Отдай коней, отдай ярочек, пусти хозяйство по ветру и иди в племя ходжей-попрошаек побираться. Как бы не так!». И, подумав немного, ответил двусмысленно:

— Эх, если б шапками можно было отогнать врага, разве все мы не отдали бы последней папахи с головы?

Сары, сидевший в глубоком раздумье, опять подал голос:

— Ох, люди! Немного времени прошло с тех пор, как мы отдали халаты со своих плеч и все, что получше, из одежды, чтобы уплатить налоги. Дейханину только и остается отдать последнюю папаху. Уж и теперь у него: нагнется — голый зад виден, выпрямится — живот просвечивает.

— Ах, Сары-мираб, — с упреком проговорил Покги Вала, — тебя послушать — так ложись и помирай. А все-то дело в одной старой папахе.

— Старых не возьмут, а новая не у каждого найдется, — возразил Сары.

— Да хоть бы и шкуру барашка пришлось отдать! — горячился Покги. — О чем ты тужишь, когда везде такая сила воды и люди ждут богатого урожая?.

Сары уже говорил, кому на пользу пойдет урожай и в чьи закрома посыплется зерно, и поэтому не стал повторяться.

— Покги-мираб, — сказал он, — конечно, баям и таким, как ты, тужить не о чем. Может быть, и я перебьюсь как-нибудь. Но большинство дейхан...

— Э-э, тебе бы все спорить!

- Покги-мираб, не все же так беззаботны, как ты!

Бабахан решил, наконец, прекратить эти разговоры. Он поднял палец и предостерегающе обратился к дейханину:

— Сары, язык твой болтает, а уши не слышат. Ты прикидываешься защитником народа, но твои слова не принесут народу ничего, кроме вреда. Не забывай, что бывает с теми, кто идет против белого падишаха!

Нобат-бай поддакнул старшине:

— Да, конечно, его величество белый падишах знает нужды народа лучше, чем ты и я. Мы его дети...

Сары поник головой. В нем поднималась злоба против всех этих баев, не желавших считаться с тяжелым положением дейхан. Ему хотелось вскочить на ноги и крикнуть им всем: «Ничего не дам — ни папах, ни коней!» Но он понимал, что никто из этих людей не поддержит его, а скрытая угроза старшины имела ясный смысл: на него могли донести в управление... И он сидел, низко опустив голову и не решаясь проронить хотя бы слово в ответ старшине. Халназар, видя, что мираб смирился, отказался от намерения обругать его.

С общего согласия сбор папах в ауле поручили Халназар-баю и Покги-мирабу, правильно рассчитав, что Халназар держит в руках половину аула и многие не посмеют отказать ему, а Покги Вала способен уговорить колеблющихся и не постесняется сорвать папаху даже с головы, если будет уверен, что его не побьют.

Когда эмины и мирабы сели на коней, было уже далеко за полдень. Сам арчин помог Халназар-баю сесть на иноходца. Пока бай, вдев ногу в стремя, висел всей своей тяжестью на луке седла, иноходец стоял смирно, но лишь только он уселся, конь, изогнув шею, стал грызть удила и рваться вперед. Подвернув под себя полу халата, Халназар сел в седле поудобнее и сказал:

— Ну, будь здоров, арчин-хан!

Конь вышел на дорогу и понесся вдоль канала легкой иноходью. Длинная с проседью борода Халназара мерно колыхалась, развеваясь по ветру.

Глава восьмая

Солнце коснулось подбородком земли и, краснея, опускалось все ниже, похожее на пшеничный чурек с отломленным краем. Ветер стих, неподвижный воздух был раскален. Над аулом висела пыль, поднятая стадом. Коровы, шагавшие к своим загонам, вопросительно мычали, и телята на привязи радостно отвечали им. Громко ржали кобылицы, возвращаясь с поля со своими жеребятами. С северной стороны, громогласно возвещая о себе, к аулу двигалось стадо верблюдов. На западной окраине аула, задрав хвосты и издавая трубный рев, бегали друг за другом ослы. Слышался посвист погонщиков, резкие окрики хозяев, поворачивавших скотину к своим загонам.

Густой дым от очагов постепенно сливался с темнеющим вечерним небом. У всех кибиток горели костры, на таганах стояли чугунные котлы и закопченные кувшины. Женщины суетились возле очагов. Со стороны мечети уже слышался призыв к вечерней молитве.

Нурджахан, поставив на таган котел с водой, присела на кошме у порога кибитки. Ее тринадцатилетняя дочь Шекер подбросила в костер сухого хвороста и побежала привязать теленка.

Совсем близко раздалось ржание гнедого. Нурджахан оглянулась и увидела подъехавшего Артыка. Соскочив с коня, Артык снял вьюк травы, притороченный сзади к седлу, серп и лопату. Потом расседлал коня и поставил седло у входа в кибитку.

— Как здоровье, сынок? — спросила Нурджахан, не отрываясь от работы.

— Я здоров, мама, спасибо, — ответил Артык.

Он повесил папаху, уздечку и камчу на суковатый столбик; сняв халат и кушак, бросил их под подушку и некоторое время наблюдал за работой матери.

Нурджахан быстро и ловко резала лапшу на деревянном кружке.

Артык опустился на кошму и оперся локтем на подушку. Шекер принесла ему чай.

— Спасибо, сестренка. Скоро привезу тебе дыньку. Есть уже с кулак величиной.

Шекер и недозрелым дыням была бы рада, но больше всего ее радовала возможность поговорить с братом. Она присела возле него, и между ними начался обычный шутливый разговор.

Когда Артык во второй раз наполнил пиалу зеленым чаем, Нурджахан спросила:

— Ну, как там посевы, сынок?

— Посевы, мать, хороши, лучше и желать не надо. Пшеница теперь напилась воды вдоволь. Ячмень поднимается густо, хлопок показывает ушки. Не сегодня-завтра и кунжут выбьется из-под земли.

Нурджахан запустила лапшу в котел и, стряхнув с кружка муку, стала рассказывать сыну новости.

— Знаешь, сынок, — начала она, — сегодня был у нас Халназар-бай и его люди. Прямо как побирушки какие-то. Даже неловко, когда такие почтенные люди обращаются к тебе с этим...

— У них только и дела, что поборы да сборы, — безразлично заметил Артык. Но тотчас у него шевельнулось подозрение. Он пытливо взглянул на Шекер и с тревогой спросил: — Ну, и что ты сказала им, мать?

— Не брани, сынок, я не могла противиться...

Артык подумал: «У баев совести нет. Может, Халназар приходил сватать Шекер за своего вдового сына?..» И, не докончив своей мысли, спросил: — Мать, я ничего не понимаю,— что ты хочешь сказать?

— Я, сынок... отдала твою папаху.

Артык облегченно вздохнул:

— Папаха понадобилась! Что ж, чем бы долги ни платить, все равно платить.

— Нет, сынок, говорят, папахи нужны для царских джигитов. Говорят, что там, где идет война, очень холодно. У бедных джигитов пообморожены уши.

— Ну и хорошо сделала, что отдала,— сказал Артык.— От этой беды все равно не уйдешь.

В это время гнедой громко заржал. Артык поднялся и, отойдя от кибитки, посмотрел на дорогу. В сгустившихся сумерках уже ничего нельзя было разглядеть. Он вернулся на свое место и стал ужинать, но плохо слушал, что говорила мать. Гнедой, напомнив о себе, как всегда изменил течение мыслей.

Когда Артык смотрел на своего коня, он не считал себя бедным. Он обзавелся им после смерти отца. До этого у него была низкорослая кобыленка с бельмом на глазу и редким хвостом, всегда отвернутым в сторону. Артык стеснялся показываться на ней. При встрече резвые кони неистово ржали, а товарищи насмехались:

— Артык, да убери ты свою кобылу, что ты беспокоишь коней!

— Артык, пришей хвост своей поганой кобыле!

Эти злые шутки больно задевали Артыка, и он решил во что бы то ни стало избавиться от кобылы и обзавестись настоящим конем. Он отдал кобылу и в придачу к ней последний материнский ковер, бычка, старинное дедовское ружье, свой шелковый красный халат, на который когда-то с трудом скопил деньги, и, пообещав еще шестьдесят батманов пшеницы после молотьбы, приобрел великолепного гнедого жеребца.

Теперь уже никто не смеялся над Артыком и при встрече ему уступали дорогу. Конь стал в жизни Артыка самым большим событием, его радостью, утешением, и Артык любил своего гнедого: сам не ел, а его кормил, в корм подмешивал яйца. Оттого и лоснилась золотистая шерсть на коне, оттого он и был так резв и игрив.

Одна мечта Артыка сбылась, но появилась другая: Айна... Мысли о ней не покидали его. Она являлась ему во сне. И в те дни, когда ему не удавалось ее увидеть, он не находил себе места. Но и когда встречал ее и перебрасывался двумя-тремя словами, сердце билось еще тревожнее. Вот и сейчас, думая об Айне, о своей встрече с ней, он не чувствовал вкуса пищи и часто совсем невпопад отвечал матери.

Нурджахан, видя задумчивость сына, не тревожилась. Она понимала, что Артык созрел для переживаний мужчины, и угадывала его мысли, однако не решалась давать ему советы. Из года в год она ждала хорошего урожая, ждала облегчения, но жить становилось все труднее. Сердцем матери она чувствовала, что Артык любит дочь Мереда и что та расположена к нему. Ей и самой хотелось бы назвать Айну своей невесткой. Однако она не верила, что сможет начать сватовство, даже если будет в силах выплатить калым,— она была беднее Мереда. Единственная надежда была на то, что скоро подрастет Шекер и ее калым позволит справить свадьбу Артыка. А может быть, думала она, лучше и ее отдать в одну семью — за брата девушки, которую Артык возьмет себе в жены.

После вечерней молитвы Нуруджахан легла, но ей не спалось. Облокотившись на подушку, она долго лежала так, думая о своей жизни.

Никогда Нурджахан не знала довольства и счастья. Когда ей было двенадцать лет, ослепла мать, и все домашние работы легли на ее плечи. От тяжелой тыквы, в которой она носила воду, болели ее неокрепшие плечи. Ей нелегко было в холод и в зной печь чуреки, нагнувшись над раскаленным тамдыром, еще труднее было стирать заношенную одежду. На шестнадцатом году ее выдали замуж за чабана.

Со временем Нурджахан полюбила Бабалы, отца Артыка, и тот привязался к ней. После женитьбы Бабалы еще в течение многих лет пас отары байских овец. Однажды, в дни новруза, с запада надвинулись черные тучи и заволокли все небо. К вечеру разразился ливень, а ночью подул леденящий северный ветер. Дождь лил трое суток. Даже войлочная крыша и стены кибитки насквозь промокли. Тревожась за Бабалы, Нурджахан потеряла покой. «Во всем мире, — подумала она,—не осталось сухой былинки. Он не сможет разжечь огонь, не сможет согреться и высушить одежду. Может быть, он погиб?..»

Как только погода улучшилась, баи поехали в степь. Их беспокоила судьба отар. На третий день чужой всадник привез и сбросил у порога кибитки бездыханное тело Бабалы. Он нашел пастуха в солончаках, на краю песков.

Вспомнив прошлое и пережитое, Нурджахан вдруг почувствовала тревогу за будущее. «О боже, — взмолилась она, — все в твоей воле! Помоги мне и детям моим! Пусть они не знают того, что выпало мне на долю...»

Из-за кибитки показался человек в одной рубахе и тюбетейке.

— Час вечерний хорош! — сказал он останавливаясь.

— Хорош тот, кто пришел! — ответил Артык, приподнявшись на локте. — Ашир, проходи садись.

Ашир растянулся на кошме возле Артыка. Друзья заговорили о посевах, потом о податях, о сборе папах. На звук голосов вышел из своего шалаша Гандым, сосед Артыка.

Ашир расковырял пальцами землю, выплюнул в ямку изжеванный табак и недовольно проговорил:

— Так затянулась эта война, и чем она кончится? К Молла Дурды пришла газета. Там написано, что гер-маны напали на Варшов — город белого царя...

— Курбан ездил в город, — сказал Гандым. — Говорят, русские взяли Арзрум, город турецкого султана.

Ашир махнул рукой:

— Э, мало ли что говорят!

— Погоди, Ашир, — вмешался Артык. — Ты Ивана знаешь?

— Какого Ивана?

— Ивана Чернышова.

— А-а, твоего друга? Знаю.

— Так вот, бывая в городе, я захожу к нему.

— Ну, и что?

— Он тоже говорил, что германам, австриякам и туркам русских не победить.

— А ты верь ему!

— Почему же не верить?

— Овца овце хвост не откусит. Если даже белый царь терпит на войне неудачу, Иван тебе про это не скажет.

— Верно, — поддержал Ашира Гандым.

— Ашир, ты болтаешь что нужно и что не нужно, — хмуро проговорил Артык. —Кто такой Иван — знаешь?

— Он русский.

Артык рассердился:

— Он рабочий, у него ничего своего нет, даже коня! По-моему, лучше русский вроде Ивана, чем туркмен вроде нашего Халназара. В десять раз!..

Гандыму не понравились слова Артыка.

— Кхы! — откашлялся он и заговорил простуженным сиплым голосом: — Артык, ты хватил через край. Халназар — он как-никак свой, мусульманин, да и одного с тобой рода. В трудное время как-никак подсобит, не даст умереть...

— Гандым, что ты мелешь! — вдруг перебил Ашир.

— Облака и те ближе нам, чем такие люди, как Халназар-бай. Подсобит! Он тебя в затылок подтолкнет, если увидит, что зашатался. Помнишь, что он выкинул в позапрошлом году? Содрал за своего дохлого верблюда семьдесят батманов пшеницы, а когда нужда заставила нас продать его, дал только тридцать батманов, да еще с какими назиданиями! А в нынешнем году того же верблюда продал Аманназару за семьдесят пять батманов. Да жадней нашего Халназара нет!

— Вот это правильные слова, — подхватил Артык.

— А знаешь, что говорит Иван? Он говорит: «Что русский дейханин, что дейханин-туркмен — большой разницы нет, они сыновья одной матери, только отцы у них разные. И рабочий им — брат. Всех их до нитки обирают баи, баяры да царская казна. Ты, Артык, думаешь, — говорит он, — что только вашим дейханам тяжело приходится, только вас задавили налогами да поборами? Нет, говорит, русским дейханам еще труднее приходится. У вас, говорит, на войну забирают только коней да налогами, поборами разными разоряют, а русские дей-хане да рабочие и кровь свою проливают, жизни свои отдают». Для всех, видать, война — горе.

— Кому как, — возразил Ашир. — У Халназара добра не убавится, если б даже забрали Мелекуша, — одного отдаст, десять наживет. А дейханину потерять последнего коня — смерть. Гандым который год не может вылезти из своего шалаша, а у него тянут последнюю папаху с головы.

— И об этом я говорил Ивану, — продолжал Артык. — «Почему так?» — спросил я его. «А потому, говорит, что царь и баяры своих и ваших баев поддерживают, а нас с тобой и за людей не считают. Мы для них вроде рабочей скотины, мы трудимся, а они на наш труд живут, вкусно едят и сладко пьют. Захотят — бросят нам какие-нибудь крохи, не захотят, — не бросят... Вот я, говорит, машинист, неплохой джигит на своем железном коне. Днем и ночью, в стужу и в зной вожу поезда, а много у меня остается от заработка?..»

— Верно говорит твой Иван, — с задумчивым видом сказал Ашир. — У этого «джигита» одежда так ветха, что брось ее в огонь — не загорится... Да, так как же с войной? Когда она закончится, и кто победит? Ничего Иван не говорил об том? Артык ответил:

— Иван сказал так: «Войну ведет царь, баяры и генералы. Купцы и баи тоже стоят за войну: им она выгодна. А народу война не нужна. Солдаты — это те же дейхане, те же рабочие, взятые на войну по приказу царя. Зачем им воевать? Дейханские хозяйства разорены, рабочие семьи голодают. Если царь и баяры не захотят кончить войну, весь народ поднимется против них, как во время войны с японами. Но тогда будет конец не только войне, тогда и самому белому царю останется жить недолго», — сказал Иван, а он знает, что говорит. После войны с японами он сам... — Артык хотел еще что-то сказать, но вдруг замолчал.

— Вон он какой, Иван, оказывается! — удивленно проговорил Ашир. — Такие слова западают в голову...

Гандым все время, пока рассказывал Артык, молчал и внимательно слушал. Но тут его словно прорвало.

— Клянусь аллахом! — воскликнул он. — Эти слова бьют прямо в сердце. Между небом и землей у меня всего-навсего был один верблюд, — я радовался его реву. Только об одном думал: придет весна, отведу его в Мары, продам, и, может быть, поставлю себе кибитку. Да разве дадут до весны дожить!.. Теперь и дрова таскаю на своем горбу, и по-прежнему сидим в черном шалаше, давимся дымом.

— Ну так кто же тебе ближе, — спросил Артык, — Иван или Халназар-бай?

— Я не знаю Ивана, — ответил Гандым, — но в словах его — гнев моего сердца.

Долго еще изливал Гандым свои жалобы, не обращая внимания на то, слушают его или нет. Горестное сожаление о буро-красном верблюде давило его, только что начавшая заживать рана вновь заныла.

Гандым был старшим из четырех братьев. Всех их словно преследовала судьба. Один был подпаском; в зимние холода он обморозил руки и ноги, сильно простудился и заболел какой-то трясучей болезнью. Другого брата конь Меле-бая сбросил с седла, нога его застряла в стремени, и конь долго волочил по земле его мертвое тело. Третий брат пошел на заработки и пропал без вести. После всего этого сам Гандым несколько тронулся в уме, стал припадочным. Временами он терял рассудок, говорил бессмыслицу, дико и страшно смеялся.

Когда приезжали в аул за зерном караванщики-йомуды, Гандым купил у них двухгодовалого верблюжонка и вместе с женой и дочкой стал выхаживать его. Весной зеленая трава, зимой ветвистая колючка всегда лежали в кормушке верблюжонка. Рано утром и поздно вечером его кормили отрубями, скатанными в комочки, похожие на клубки шерсти. Верблюжонок рос, шерсть на нем стала буро-красной и вилась, как каракуль, на спине образовался горб. Скоро красный верблюд стал пригоден для работы: он таскал Гандыму хворост, пахал его землю, при перекочевке на другое место мог поднять в


Содержание:
 0  вы читаете: Решающий шаг : Берды Кербабаев  1  Глава первая : Берды Кербабаев
 5  Глава пятая : Берды Кербабаев  10  Глава десятая : Берды Кербабаев
 15  Глава пятнадцатая : Берды Кербабаев  20  Глава двадцатая : Берды Кербабаев
 25  Глава двадцать пятая : Берды Кербабаев  30  Глава тридцатая : Берды Кербабаев
 35  Глава тридцать пятая : Берды Кербабаев  40  Глава сороковая : Берды Кербабаев
 45  Глава сорок пятая : Берды Кербабаев  50  Глава вторая : Берды Кербабаев
 55  Глава седьмая : Берды Кербабаев  60  Глава двенадцатая : Берды Кербабаев
 65  Глава семнадцатая : Берды Кербабаев  70  Глава двадцать вторая : Берды Кербабаев
 75  Глава двадцать седьмая : Берды Кербабаев  80  Глава четвёртая : Берды Кербабаев
 85  Глава девятая : Берды Кербабаев  90  Глава четырнадцатая : Берды Кербабаев
 95  Глава девятнадцатая : Берды Кербабаев  100  Глава двадцать четвёртая : Берды Кербабаев
 105  КНИГА ТРЕТЬЯ : Берды Кербабаев  110  Глава шестая : Берды Кербабаев
 115  Глава одинадцатая : Берды Кербабаев  120  Глава шестнадцатая : Берды Кербабаев
 125  Глава двадцать первая : Берды Кербабаев  130  Глава двадцать шестая : Берды Кербабаев
 135  Глава первая : Берды Кербабаев  140  Глава шестая : Берды Кербабаев
 145  Глава одинадцатая : Берды Кербабаев  150  Глава шестнадцатая : Берды Кербабаев
 155  Глава двадцать первая : Берды Кербабаев  160  Глава двадцать шестая : Берды Кербабаев
 163  Глава двадцать девятая : Берды Кербабаев  164  Глава тридцатая : Берды Кербабаев
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap