Проза : Русская классическая проза : Земля и Небо (Часть 1) : Леонид Костомаров

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Леонид Костомаров

Земля и Небо

(Часть 1)

РОМАН

Гонорар за публикацию автор переводит в редакционный фонд льготных подписок на журнал "Москва" для библиотек, студентов и пенсионеров.

Леонид Петрович Костомаров (по отцу -- из рода историка Н. И. Костомарова) родился в 1948 году в Тбилиси. Окончил Тбилисский авиационный техникум и МВТУ им. Баумана. В 1974 году арестован. В 1984 году освобожден. Автор ряда документальных и игровых фильмов. С 1991 по 1994 год проживал в США, работал на Нью-Йоркскойфондовой бирже. В 1995 году вернулся в Москву и по 1998 год был управляющим банком.

С 1987 года в "Советском писателе" лежали два романа -- "Иной мир" и "Калека", которые до сих пор не опубликованы.

"Москва" публикует первую часть романа "Земля и небо".

Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день.

2 Пет. 3:8

1982 ГОД. СОЮЗ СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК, ЗОНА СТРОГОГО РЕЖИМА В ГОРОДЕ N.

Ворон плавно кружил в багряном небе и лениво оглядывал черную людскую колонну, нестройно бредущую по дороге...

Он знал про них все: вот сейчас начнут копошиться в оре и мате, сливаясь с неприютной в этих краях землей, сметая с нее последние леса. За долгую жизнь ворона они уже столько покалечили их, расщепили, растерли в пахучую пыль, потопили при сплаве в реках, что, если дело так пойдет впредь, бестолковые люди сокрушат весь его мир. Потому и каркают так долго и зло его соплеменники, серые вороны, при гулком падении Древа, отсчитывающего каждому свой Срок.

Беспечные существа внизу, лишенные его вещей мудрости, не понимали грозных последствий для своего рода каждого такого удара и укорного вздоха Земли. Только оплошные, как им казалось, смерти вальщиков под тяжелыми комлями на мгновенье страшили греховным предчувствием, но уже в следующий миг это виделось очередной досадной случайностью и не остерегало их от валки леса.

Ощупывая пахнущие смольем, шершавые бока убитых великанов, они смутно чувствовали личную вину перед ними, но каждый из людей был рабом бригадира, кто руководил казнью. Тому повелевали это делать начальники повыше, а тем -еще кто-то невидимый; цепочка рабов множилась до бесконечности, и уже нельзя было определить - кто и когда приговорил эти леса к смерти. И слава Богу, ежели на последнем Суде Он по заслугам поделит вину меж всеми участниками заговора. Тогда не только бесправный зэк, зарабатывающий на пропитание, будет держать ответ...

Ворон, скосив глаз, изготовился увидеть то, ради чего прилетел сюда. Он все предвидел и наперед знал, что в зарослях можжевельника будет совершен самый дерзкий за последние годы побег из Зоны. Он - Хозяин пространств и должен это запомнить...

ЗОНА. ЗЭК ОРЛОВ ПО КЛИЧКЕ ИНТЕЛЛИГЕНТ

Колонна шла по пять человек в ряд, а бывший морячок Жаворонков, белозубый и веселый здоровяк волжанин, не успевший сломаться в тюремной безнадежности, готовил в эти минуты свой побег.

Два вечера волгарь утюжил в бытовке новые черные брючата, и сейчас они выглядели совсем как гражданские. При его повадках даже в Зоне форсить все восприняли как должное стрелки-бритвы, склеенные им при помощи мыла. Начищенные ботинки вольного образца - немыслимый для Зоны шик - списали на подготовку к любовному свиданию с зазнобой-заочницей. Почему выходит человек в таком одеянии на работу? В Зоне не задают лишних вопросов; конвою же не удалось углядеть на трассе форсистого Жаворонкова, он удачно затерялся в середине толпы. Продуманные штрихи одежды решали всю судьбу побега, были главными в этом веселом, как детская игра, но смертельно опасном предприятии. И вот рядом заветные кусты можжевельника, что скрывали дорогу за поворотом. Жаворонков бесшабашно сплюнул и стал меняться на глазах. Вначале из-за пазухи появились парик и фуражка, затем исчезла в кустах фуфайка, выпустив на волю подвернутый под нее светлый плащ. Белой вороной он пролетел сквозь серую стаю в крайний ряд колонны и молниеносно примостил на стриженую голову парик с фуражкой. Глянул виновато на ошарашенных зэков, дрогнув голосом, попросил:

- Ребята... Подрываю с зоны... Прикройте...

Расправив на себе плащ, он уверенно выбрался из шеренги и быстро поравнялся с идущим впереди него конвоиром. Слегка повернул голову и встретился глазами со скуластым, сосредоточенным солдатом, взглянувшим на прохожего без всякого интереса, мало ли шатается по дороге гражданских лиц...

Конвоир думал о своем.

ВОЛЯ-ЗОНА. СОЛДАТ БОБРОВ

Солдат Бобров не любил этот край, ненавидел службу, а зло вымещал на неблагодарных и подлых зэках, чьи унылые рожи сопровождали его вот уже второй год откровенно паскудной судьбы. Увидев же человеческое лицо вольного, Бобров вначале не совместил его со своей действительностью, вяло, но радостно отметил, что оно заглянуло к нему из той, прежней жизни. Именно таких хороших людей встречал он в родных местах. Лицокивнуло и сдержанно улыбнулось. Бобров машинально кивнул в ответ и... очнулся... в мокрых портянках, с натертым до крови загривком от воротника шинели и с хроническим насморком - единственной наградой за два года службы.

Открытое лицо моложавого и стройного человека в светлом городском плаще было внимательно и загадочно...

- Здравствуйте, - неожиданно доверчиво промолвил конвоир.

Незнакомец приветливо кивнул еще раз и отозвался спокойным, но простуженным голосом:

- Добрый день.

Боброву целую вечность уж никто не желал доброго дня - все одни команды да матюки. Конвоиру захотелось сказать что-нибудь приятное и ласковое свежему вольному человеку, и он вдруг окликнул его:

-- Одну минуточку!..

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ. ЖАВОРОНКОВ

...Если смотреть вечером с ближайшего пригорка на реку, то странное создается впечатление: сонные баржи плывут среди картофельных кустов. Это потому, что противоположного берега реки не видно, и ближнего тоже. Густо пахнуло картофельной ботвой, рекой и детством... Защемило сердце тоской по родине... Как я любил мальчишкой именно с полей прибегать к своей родной Волге!

Подолгу сидел на заветном пригорочке и неотрывно смотрел на снующие по полю баржи, отдаляя сладостное свидание с водой, и только потом ступал босыми ногами на горячую пыль, бежал и бежал через это бескрайнее поле с плывущими по нему белыми кораблями... Оттуда волнами катились песни, какая-то чудная музыка... Эти пароходы и баржи приходили из неведомых мест и уходили в сказочные миры. В сырых же старицах, где зеленела отряски вода, жирная земля щекотно лезла между пальцами босых ног...

...А вот эта земля, по которой шел сейчас, даже летом отдает могильной прохладой, хоть и здесь садят картошку. Ступать по ней босыми ногами опасно для здоровья.

- Одну минуточку! - вихрем взорвала его мысли команда из этого реального мира.

И он, как жаворонок, завис во времени. В пустоте. Хотелось, чтобы все, что было вокруг: и эти сирые небеса, и ботва, и мрачная колонна зэков, и голоса, и шумы, и запахи - все погрузилось в кромешную тьму, в которой он, по-прежнему чувствуя свое напряженное тело, лежал бы свернувшись калачиком, не шевелясь, в неудобной позе -- и уходило-истекало бы от него это чувство стоящей за спиной жгучей смерти, боли и страха...

- ...чку... - эхом отдалось в чистом поле и длилось миллион секунд, миллион долгих лет, как в кошмарном сне...

"Так...- лихорадочно полыхнула мысль. - в этом плаще убежать невозможно, проверено... Пока от него избавишься - поймаешь пулю. А где жизнь? Она в запасном варианте... В уверенности, в спокойствии..."

Он просчитал заранее этот окрик и ждал его, ждал стального лязга затвора, ждал топота сапог за спиной. И ступал начищенными ботиночками осторожно, как босой в горячей бане. Итак, надо сделать поворот, затем сколь возможно распахнуть свой белокрылый плащ - и стремительный прыжок на сонного краснопогонника.

Коль тот успеет полоснуть из автомата - разошьет его плоть на две равные половины, заболит все, лопнет сердце; измажется белый плащ судьбы в грязи и крови. Если замешкается вялый конвоир... выбьет волгарь Жаворонков у него автоматик, потому как всю силу, сберегаемую по капельке три долгих года, всю лютую тоску о жене, детях и матери-старухе вложит в этот отчаянный рывок беглец. Всю свою горечь за нелепую разлуку с любимой Волгой, баржей "Механик Чугуев", где любовно выцарапано на его койке в кубрике: "Люда" имя первой жены; от чудных неподвижных волжских вечеров, когда в тишине сновали сказочные корабли - мимо вот такого же картофельного поля, по которому все бежал и бежал к рекевечерами один и тот же белоголовый мальчонка...

Ради всего этого вырубит невзрачного конвоира Жаворонков, чтобы хоть краем глаза увидеть желанные тихие вечера и того мальчишку - счастливого и свободного, которого хотелось взять на руки из чистого прошлого и прижать бережно к груди... уберечь от себя нынешнего. Бог простит...

Жаворонков повернулся к конвоиру, решительно и твердо встретил его взгляд...

ЗЕМЛЯ - НЕБУ:

Когда перестанут топтать меня эти каторжники, Небо? Я устала от людского горя. Вот сейчас прольется кровь, опять зароют в меня наше с тобой совершенное творение, человек опять превратится в глину, из коей и создал его Бог...

НЕБО - ЗЕМЛЕ:

Увы... Матерь... это есть и будет... Но у этого беглеца небесная миссия Любви, он несет семя, которое даст новую жизнь. Укрой его, накорми и дай воды в долгом пути... Родится от него и взрастет воин Света, великий сеятель Добра...

ВОЛЯ-ЗОНА. ОРЛОВ

И ничего не произошло... Затаив дыхание, колонна украдкой глядела на этот смертельный номер. Я прошагал мимо сцены и с облегчением услышал, что конвоир заботливо посоветовал "артисту" держаться подальше от нас... Он был уверен, что говорит с местным жителем, случайно забредшим на поле. Заключенный Жаворонков прибавил шагу и вскоре вышел на трассу, где удачно поймал попутку и укатил в новую жизнь.

После поворота от можжевельника конвой произвел поверку. Понятное дело, одного недосчитались. Раздался сигнал, команда "Садись!". Мы сидели изнуряюще долго, у всех отекли ноги, кто-то сходил под себя; не то чтобы встать, но даже шевелиться было нельзя. Это расценивалось попыткой к побегу. Сидели около двух часов. Когда прозвучала команда "Встать!", многие попадали. Подняли мы их, потопали в Зону. Все, кроме одного. Беззубый дед задорно прошамкал:

- Улетел ж-жаворонок на травку...

ВОЛЯ. ЖАВОРОНКОВ

"...А как только переступлю порог ее дома, подхвачу Людмилу на руки, прижму к себе, чтоб аж косточки хрустнули, зацелую до смерти... залюблю желанную, закружу, закачаю на пуховых волнах ее горячей коечки..."

Жаворонков взглянул на красномордого шофера, что вез его, самодовольного, сытого, свободного. Зависть подступила: вот, едет, фраерок, вечером домой из гаража притопает - борщ, горчичка, стопарик. Баба...

Помотал даже головой, отгоняя одну и ту же навязчивую мысль: женщина. И зачем ее сотворил Бог на мою погибель! Из Зоны бежал ради нее, на смерть шел ради встречи, чтобы прикоснуться к ней, вдохнуть ее запах, почуять вкус губ и утонуть в глазах ее. А уж потом увидеть свою баржу, привольную Волгу и мальчишку того белобрысого...где он сейчас? Боже... Куда его занесло!

ЗОНА. ОРЛОВ

Смельчак Жаворонков отдыхал на воле всего месяц - к заморозкам на политинформации нам сообщили: взят, на квартире у первой жены. Искали у последней, а он был у той, первой. Не сопротивлялся, улыбался. Когда везли, беспечно распевал песни.

Замполит убеждал: истерика. Старые же зэки возразили, что это состояние лучше знают, говорили верное: душа у него была спокойна, греха на ней не было. Погулял...

А что побег, он и есть побег, какой же это грех? Здесь себя человек не контролирует, это естество его к свободе стремится, меркнет рассудок в этот миг. Он, рассудок, все осмыслит, а потом словно дверцу за собой запирает, перед побегом затаивается. Остаются порыв, страсть, безрассудство. Таков побег.

В Зоне еще долго судачили о дерзком волгаре, что-то завораживающее было в этом побеге. Простота и ловкость. Тут давно усвоили, что побег получается вернее всего там, где его меньше всего ожидают. С хитринкой такой. Идеи же с подкопами или, скажем, ломануться на машине сквозь забор многими здесь считаются изначально дурацкими, скудоумием. А вот раздобыть через жену офицера пропуск, подделаться под вольного и сквозануть на виду у всех через вахту, с папироской! - вот удел настоящего вора, вот это и поддержка отрицаловки на весь срок. Можно Зону на уши своей дерзостью поставить. Можно... без крови. Так рождается быль.

НЕБО. ВОРОН

...Кар-р... Здравствуй!.. Наберись смирения и обозри свой путь... В народе ходит мудрая поговорка: "От сумы и от тюрьмы - не зарекайся"... И от войны тоже, всякое может статься в наше время пришествия... Оглянись кругом, трезво ужаснись бесовскому, неусыпному, бельмастому оку, оно сторожит каждый твой шаг и слово, оно давно уже тобой правит... Опутало колючей проволокой зла, морит голодом и развращает детей, а потом бросает младых сыновей сюда, в Зону, а дочерей на панель...

Вспомни недавнее прошлое и придешь к выводу, что история любит повторяться... И от встречи со мной ты не застрахован никем и ничем... Но не бойся меня и отринь миф о моей кровожадности. Я не серая помойная ворона, а черный ворон! Я спас от голодной смерти Илью Пророка, таская ему в клюве пищу... Я помню распятие Христа и рев погрязшей в грехах толпы: "Распни его!"

Не верь, что я живу триста лет, - я живу всегда.

Я мудрость, я прошлое и будущее твое... Я вещий ангел, и не страшись меня... Я послан Небом к этим отверженным и падшим людям, чтобы зажечь в их душах искры любви и добра. Потому и обращаюсь к тебе: познай судьбу этих людей, ибо они загадочны... Есть среди них отвратительная мразь, но есть и сильные духом, попавшие в мясорубку случайно, по злой воле судьбы. Они не вписались в лживую систему, они не могли врать и лизать пятки сволочам, за что посажены и несут тяжкий крест...

Я помню Голгофу и казнь Христа... Он был слишком чистым для мерзкого мира, Он был послан Отцом вразумить людей и горько за это поплатился... И нет в мире людей безгрешных, кроме Господа... Не минует чаша сия и тебя...

А теперь пора взглянуть с высокого Древа Жизни, с нашего родового Дуба, что же там творится после побега...

Люди внизу не нашли ничего более умного, чем начать вырубать под корень можжевельник: он якобы стал причиной конвоирского недогляда. Те, кто жил за пределами Зоны, с тупым упорством, столь свойственным вашей породе людей, крошили три дня невинные кусты, после чего взялись еще и срывать холм.

Ничего интересного...

Наблюдать глупое занятие тошно, в Зоне дела поважнее - меня ждет там Батя, мой человечий друг, одно из самых светлых пятен внизу. Пролетая над этим местом, я вскоре обнаружил, что планы по изменению ландшафта в очередной раз удались: огромный холм совершенно исчез. Неужто причиной этому землеустройству был лишь тот веселый человек, что тогда ушел в белом, как птица, плаще от черных галок-людей?

Я сижу на своем любимом пристанище, огромном Дубе. Это Древо тоже вечное и мудрое, и мы с ним печально смотрим на разор людской, на разброд их душ, жалеем и стенаем их мирской удел...

ЗЕМЛЯ. ДРЕВО

Я помню крещение Руси и тебя с той поры, Ворон... В моем теле заросли наконечники татарских стрел, пули бердышей и раны других времен... Почему-то людям очень нравится стрелять в свое Древо... убивать Добро... Меня силились и поджечь, и срубить, но слишком живительные соки во мне и крепки корни... Посмотрим еще на свет лет пятьсот, еслилюди совсем не сожгут этот Божий мир... Мимо меня прошли тысячи и тысячи каторжников, много невольников на своей просторной земле... Плодов ее хватит всем, только не ленись вспахать и бросить зерно... Но они норовят украсть, убить, унизить и обмануть другдруга. Что же в их душах, Ворон?

НЕБО. ВОРОН

Тьма.

ЗОНА. ОРЛОВ

Зона расположена у подножия обезлесевшей сопки и с птичьего полета, наверное, напоминала маленький игрушечный городок: коробочки-бараки, опоясанные спичками-столбами с паутиной колючей проволоки и сеток-ограждений (спиралей Бруно). С земли же спираль впрямь была похожа на паутину, в которой не то что человек - воробышек залетный увязнет.

С тыльной стороны сопки - две небольшие заводские литейные трубы горячих и душных цехов, отнимающих здоровье. Высокая труба - котельная, где работа погрязней, зато там можно и передохнуть, и в картишки перекинуться в теплоте и покое.

Завод был небольшой, но нужный великой стране победившего социализма: отливал в тигельных печах чугунные и алюминиевые детали, швейный цех гнал рукавицы с пальцем для автомата -- вероятно, для охранников таких же Зон где-нибудь в Перми или Магадане. Нужное и своевременное производство: количество Зон и их обитателей, идущих вместе со всем народом к коммунизму, не уменьшалось.

Была в Зоне школа рабочей молодежи, что учила зэков грамоте и политэкономии, и профтехучилище, готовившее из воров и насильников электриков и крановщиков.

За холмом раскинулся железобетонный комбинат, в него из Зоны вела трасса-коридор - по нему ежедневно проделывали свой скорбный путь на работу и обратно подневольные. Комбинат был небольшой, но от него зависело все строительство большого северного города, что гнал план, сдавал квартиры, строил детские сады, ясли и пивные бары -- в общем, создавал всю ту инфраструктуру, без которой и вышедшему на волю щипачу, и домушнику тоже не прожить. Таким образом, сидящий здесь уголовный элемент создавал по мере возможностей свой рынок труда.

Как срослись давно в нашей жизни вор и работяга - вместе пили и хоронили корешей, женили детей и отбивали друг у друга жен, так и стало достаточно условным разделение города с поселком-Зоной. Город был недалеко, километрах в десяти, и называли его "новый", а поселок, сросшийся с ним, звали "старым городом".

Новый город наступал на пятки старому, но не мог ни оттеснить его, ни захватить: так уготовано свыше, плохое и хорошее будут всегда рядом, оттеняя друг друга; потому и хибары старого города, неистребимо живучие, умудрялись сохраняться меж новостройками движущегося к светлому будущему города.

ВОЛЯ-ЗОНА. МАЙОР МЕДВЕДЕВ

Дом Медведев построил себе сам на окраине поселка, на теплом пригорке. Когда приехал сюда по направлению на работу, квартир не было, а скитаться по чужим углам уже надоело. Завел огород, построил первым теплицу, собирал завидные урожаи картошки и овощей. Офицеры сначала посмеивались над его затеей, дразнили куркулем, а когда побывали на новоселье в просторном, пахнущем смольем пятистенке, сами взялись рубить домишки и обживаться. Медведев был крепким мужиком, простое русское лицо, курносый, взгляд добрый, но когда допекут - суровый, лучше не лезть под руку.

За перелеском от дома Медведева - Зона: исправительно-трудовая колония строгого режима. Широкая тропинка к ней проторена майором за четверть века работы.

Прошли перед ним тысячи осужденных, сменялись поколения, уходили, иные вновь возвращались. Василий Иванович относился к своему нелегкому труду, как и весь его крестьянский род, старательно. Слова уже покойного ныне отца о его работе были нелестные: "За худое дело ты взялся, сынок! Неблагородное и неблагодарное. Я не неволю. Но постарайся остаться человеком. Честно живи! Это мой наказ. Хоть ты и коммунист, но помни, что ты крещеный, мать тайно тебя под Покров окрестила... Живи с Богом в душе!"

Василий Иванович вышел из дому и направился в Зону. Миновав перелесок, остановился, оглядывая окрестность. Недавно и города-то не было, а теперь вон раскинулся, красивый и большой... А что через десять лет-то будет, как размахнется... Жизнь идет, созидает...

Поселок, "старый город", построен руками моих питомцев; школа, библиотека, больница, клуб - все это зэковские мозоли, досрочные освобождения за ударный труд, пот и возможность забыться в долгих годах неволи. А еще вот те деревянные заборы, вышки, проволочные ограждения, что опоясывают низину у подножья холма, сами же для своей охраны возвели, своими руками... Освободившись, многие остаются работать здесь, это их город...

Ну а страна наша - разве не их страна? Не ей ли во славу они обязаны жить и творить? К сожалению, они "творят" свои преступления во славу себя и дружков, да девок распутных, да своего ненасытного кармана... Но ничего, заставим их работать для других, может быть, единственный раз в их жизни.

Сколько же за четверть века службы в Зоне было у меня бессонных ночей... Да только бы их... Сколько было всего, что изматывает похлеще самой изнурительной физической работы; предотвращение саботажа, драк, побегов, поножовщины - кислорода Зоны, без которого не может жить и дышать она.

...Вот и знакомая вахта... Все здесь по-прежнему, и я такой же, каким был два года назад, когда в последний раз выходил через нее - с раскаленным камнем вместо бешено молотящего сердца, который уже дома швырнул меня на пол огненной вспышкой боли, погрузил во тьму на долгие дни. Инфаркт...

Ничего, оклемался. Только по выписке из больницы ушел на пенсию, в Зону уже не вернулся. Но вот замучила тоска по привычной работе, и напросился... Рапорт о возвращении на службу майора в отставке удовлетворили.

А зачем? Ой, спросить бы у себя чего-нибудь полегче... Старый дурак, заложник своих привычек, своей страшной и нужной работы...

Вот идет навстречу вечный прапорщик, здоровенный жлоб Шакалов, привычный всем дежурный контролер по прозвищу Яйцещуп.

Бдит. Меня не узнает, конечно, занятой.

Ну, Василь Иваныч, поехали все сначала? Поехали...

Здравствуй, Зона.

ЗОНА. ОРЛОВ

Вошел пожилой человек в свой старый, до противности знакомый мир, и пошло-поехало обычное... Зэки шли на работу. Урчали крытые железом фургоны, вяло зевал конвой, сдерживая рвущихся к людям, рыкающих собак, заканчивал перекличку осужденных Шакалов, в тишине утра сипел его навсегда сорванный голос: "...сорок два... сорок три..."

Медведев вошел на вахту, следом открылась дверь, и Шакалов втолкнул пятерых испуганных зэков. Они нехотя и привычно сбились в углу комнаты, с тоской ожидая наказания - провинность была написана на их угрюмых лицах.

- Разделись, быстро! - крикнул на них Яйцещуп, служака, любивший дознаваться и отлавливать нерадивых.

Кликуху свою позорную он получил за маниакальную привычку при входе в Зону щупать каждого входящего зэка за мошну, ища там скрадки-ухороны: табак, анашу и еще что-то запретное. Трудно понять, кому этот ежедневный ритуал доставлял больше сексуальных ощущений - дурному верзиле прапорщику или ухмыляющимся зэкам. Никогда он ничего не находил, но нехитрую эту процедуру превращал для себя в потешный спектакль, в ходе которого ржал и, как ему казалось, острил, что-то наподобие: "Ну что, у тебя пусто все? Небось Синичкина охмурил с утра?" Синичкин, известный в Зоне "голубой", мог стоять здесь же, что еще больше подогревало губошлепа.

Зэки неохотно разделись, прикрывая наготу, подняли глаза к потолку жалкие и униженно-злые.

- Та-ак, шо-о уши развэсилы? Спыной, спыной к нам! - крикнул прапорщик. - Сины-ычкин! Отошел, можешь одеться, пупсик... Ну, дывытесь, товарищ майор, - обратился Шакалов к Медведеву, будто и не было этих двух лет, словно вчера расстались. - Последние художества! - Шакалов сплюнул. Оглядел вдруг майора, и до него дошло. - Так вас с возвращением, что ли, поздравить? Как здоровье?

- Спасибо. Видишь, еще на одну ходку пошел, - грустно улыбнулся майор.

- Дело хозяйское, товарищ майор... - осторожно заметил Шакалов. - Но я после пенсии - сюда ни ногой. Хватит, насмотрелся на этих мазуриков! гаркнул: - Стой нормально! - боковым зрением уловив шевеленье в углу. Подывитесь...

Медведев обернулся, чтобы полюбоваться. Спины над чахлыми ягодицами осужденных вздулись и покраснели до синевы, словно пороли их нещадно кнутом.

Подойдя ближе, майор усмотрел на телах в синюшно-красных отеках свежие наколки: у двоих кресты с распятием Христа, у третьего - большой полумесяц и маленькая мечеть под ним.

- Вчера же всех осматривали. А за ночь уже намалевали! - развел руками, отдуваясь от злости, прапорщик.

Медведев озабоченно кивнул ему, еще раз оглядел красноспинных.

- Фамилия? - спросил спину - обладательницу полумесяца.

- Цесаркаев, - весело ответила с кавказским акцентом спина.

- Почему не крест? - задумчиво спросил Медведев.

- Мусулманын, гражданын началнык... - обидчиво протянула спина.

- Ну да... В изолятор! - кивнул конвою. - И сколько таких? - обернулся Медведев к Шакалову.

- Да с полсотни уже набралось. Но это последние...

Цесаркаева вывели, а Медведев рассматривал следующую спину сгорбленную, стариковскую. Шакалов возмущенно помотал головой:

- Это вообще отдельный случай... Кукушка, повернись!

Дед повернулся, и взорам предстал большой портрет генералиссимуса Сталина. Человеческая плоть словно изгоняла вождя народов - грудь по татуировке была изрезана, шрамы только-только зарубцевались.

Медведев, наклонив голову, рассмотрел лик вождя, поднял глаза на седовласого, ухоженного старика Кукушку. Тот смотрел чистыми голубыми глазками - ну прямо ангел...

- Чего это ты вдруг? - осторожно спросил майор, показав на сурово хмурившегося вождя, поросшего седым волосом по впалой груди зэка. Одевайся...

- Дак я сводил ее, - радостно сообщил старик. - И крест на спине... тоже сводил.

- Тоже... мусульманином заделался! - выдохнул Шакалов.

Кукушка реплику пропустил мимо ушей, продолжал говорить деловито-рассудительно, одновременно неспешно одеваясь.

- Это я в тридцать седьмом наколол. Чтоб не расстреляли. Тогда ведь как было: если... он у меня на сердце, - показал на грудь, - стрелять, значит, не будут. А теперь-то зачем? На волю скоро. Вот ляписом и ножичком решил свести со своего сердца мавзолей. Не совсем удачно, согласен.

- А крест зачем сводил?

- Я свой крест уже относил... - серьезно ответил зэк.

- Никто не спасался... никаким портретом, - вставил злой Шакалов. Расстрел - и хана.

- Спасался, еще как спасался, - упрямо, надув губы, как маленький ребенок, возразил дед.

- В санчасть, - показал Медведев на него вошедшему конвоиру, тот грубо подтолкнул на ходу одевающегося старика. - Повернулись! - приказал стоящим. - Фамилии?

- Бакланов... Кочетков... Синичкин... - ответили голые вразнобой.

У последнего спина была чистая, Медведев, оглядев его, отметил: наколка-родинка на щеке, припухла красно-синяя точка. Майор знал, что этот знак на щеке означает приниженность в среде заключенных.

Синичкин странно тушевался под внимательным взглядом майора.

- Ты чего? - спросил, увидев это, Медведев. - Ну, кто тебе это поставил? - указал на родинку.

Худощавый, женственно мягкий в движениях, чуть жеманный Синичкин совсем растерялся, покраснел; заходили руки, приоткрыв наготу, которую он старательно прятал. Бакланов и Кочетков, стоявшие спокойно и открыто, улыбались ехидно.

- Что за смешки? - перевел на них суровый взгляд Медведев.

Лица у обоих мгновенно стали пусто-отсутствующими.

- Опустили они его, что... - безразлично махнул рукой Шакалов. - вот и пометили. Ему через три дня выходить, воля тоже пидоров должна знать...

- По делу можно, товарищ прапорщик, без комментариев... - раздраженно махнул на него майор. - Доложите об осужденном.

- Можно и по делу, - обиделся Шакалов, продолжил жестко: - У него срок был два года. Говорят, сознательно сел, чтобы здесь погулять с мужиками.

- Это как? - не понял Медведев.

- Работать, видать, не хотел.

- Кем же вы работали? - оглядел фигуристого красавца Медведев.

- Учителем... - хрипло сказал тот, отвернув голову.

- Во-во. Бального танца! - поднял палец Шакалов. - Детей портил, резюмировал он, - за то и сел.

- Танцуете? - без улыбки спросил Медведев.

Двое рядом стоящих голых зэка прыснули.

Синичкин покраснел, гордо и красиво повел головой:

- Н-нет.

- Кликуха Мотылек, все порхает, - оглядел бычьим взглядом учителя балета Шакалов. - Тут тоже... мотыля, наверно, бо-о-ольшого поймал...

Опять залыбились, еле сдерживая смех, зэки, стоявшие рядом с закатившим мокрые глаза от унижения и злости, уронившим безвольно руки, смирившимся со всем Синичкиным.

- Да прекратите вы! - раздраженно бросил Медведев Шакалову. - Ясно. В изолятор! - приказал, отворачиваясь от голышей. - И врача туда вызовите.

Когда зэки оделись и тронулись к выходу, Медведев окликнул старого знакомого:

- Кочетков! Я ж помню письма от матери твоей, помню...

Кочетков, остановившись, набычился:

- Умерла мать...

Медведев оглядел его - вдруг сразу ставшего согбенным и рыхлым. Поморщился, как от боли.

- Да? А жена... дети?

Кочетков неопределенно пожал плечами. Бакланов смотрел на Медведева, криво сморщившись: мол, чего пытаешь, курва, человека?

- Вижу, за два года ничего в тебе не изменилось. жаль... - сказал после паузы Медведев. - Помню, как объяснял ты на политзанятиях, кто такой козел... Помнишь?

Уходящий Синичкин вздрогнул, Бакланов подозрительно посмотрел на Кочеткова. Медведев поймал этот взгляд.

- Раньше, как я помню, вы все дрались, а теперь - не разлей вода? оглядел обоих.

Бакланов опустил глаза, пожал плечами: как хочешь думай, начальник, твое право.

- Так вот, объяснял ты нам, что козел - это тот, кто ведет баранов на бойню. На мясокомбинатах ты это видел. Козлы - значит предатели. Это ты относил ко всем активистам... Ты - не баран, не козел... Ты себя волком звал. Ах, как страшно! - язвительно помотал головой Медведев.

Кочетков стоял не двигаясь, кажется, готовый броситься на майора.

- Этакий продолжатель волчьего племени воровского... - Медведев презрительно оглядел его. - Ну, что молчишь, волчара?

- Не буду я вам говорить ничего, - не поворачивая головы в сторону Медведева, пробасил Кочетков.

- А то, что вы здесь предателей воспитываете, которые жрут друг друга, как в волчатнике, - это без вопросов, - неожиданно звонким голосом встрял Бакланов.

Пялился на Медведева взглядом дерзким, ненавидящим.

- Вломить? - уверенно спросил Шакалов, показывая дубинкой на говоруна.

Майор еле заметным кивком не разрешил, медленно оглядел Бакланова с ног до головы, что-то себе отметив в памяти.

- В изолятор. Бакланову еще пять суток.

- Во-от... - зло начал тот.

- И еще пять, - перебил его властно майор, поворачиваясь от зэков к выходу, мгновенно уставший.

Бакланов окаменел. Синичкин уже давно стоял лицом к дверям, напрягшийся, будто ждущий удара. Кочетков пялился в стену.

Медведеву отчаянно захотелось быстрей выскочить с вахты в обратную сторону - на волю и побежать домой, а там скинуть галифе, китель, встать под душ и долго-долго мыться, постепенно забывая про Зону и Баклановых, Синичкиных...

Он даже помотал головой, отгоняя жгучую эту потребность, кашлянул, быстро прошел мимо замерших зэков - опять в лагерную, закрытую зону жизни, от которой никак он не мог отвертеться...

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

Все, нюни нельзя распускать... вернулся - терпи. Бегу-бегу и стараюсь не думать ни о чем. Ну, Иваныч, хватит ныть...

- Товарищ майор! - наперерез шел коренастый капитан Волков, оперативник. - Опять к нам? Рад, рад.

Ну, пожали друг другу руки. Как же, рад ты, ага...

- Думаю, что теперь дружнее будем работать, а? - заглянул мне в глаза Волков. - И вообще... кто старое помянет?.. - спросил осторожно, ожидая моей реакции.

Ах ты сука продажная, заелозил, "кто старое помянет"... Знаешь мой характер покладистый, а то бы не подошел, только на летучке бы издали и зыркал, как обычно и было.

А взгляд-то затравленный - чует свою подлость. Знает, что ему не прощал я никаких выходок в колонии и теперь его методы могу предать гласности. Отвратная рожа была у этого капитана, мясистая, без шеи, она лежала у него на широкой груди. Маленькие ломаные ушки и поросячьи глазки на конусной голове с ежиком жестких, смоляных волос, которые росли от самых бровей... Уголки рта всегда загнуты подковой вниз, что придавало этому шкафу пугающую свирепость.

Намылился этот Волков, гений оперативной работы, ага, однажды в краевое управление - штаны протирать да баб в кабинетиках щупать. Те кабинеты-то почище, понятно, да и академия поближе. А если дальше с такими же успехами можно и в столице остаться, и генеральские погоны отхватить, а почему бы и нет? Тогда и не засидишься в нашем медвежьем углу. А вот сидишь, потому что я, майор Медведев, рапорт подал на тебя, дорогой товарищ оперативник, за шашни с зэками и поборы бакшиша с них, чего не стыжусь и что, как коммунист и коллега, должен был сделать. Чтобы не плодить генералов-чудаков на букву "м"...

Что ж ты на меня так усмешливо глядишь? Ничего, я потерплю. Но выходки твои мерзкие как не прощал, так и прощать не буду, как бы ты меня ни уговаривал, а сломать, знаешь же, невозможно. Так что живи рядом, халявщик, и старайся человеком наконец стать, это никогда не поздно, капитан. А если подтвердится то, о чем были у меня большие подозрения на твой счет, дорогой оперативничек, - но не успел я их проверить, - будет тебе тогда вместо хлеба с маслицем баланда, обещаю.

- Разрешили, значит, вернуться? - оглядывая меня, обронил скороговоркой, а сам, видать, думает: опять проблемы с этим майором Блаженным - так он меня пару раз называл.

До зэков сразу кличка эта дошла. Хорошо, что другая прилипла раньше Мамочка. И я не знал, обижаться или себе в заслугу ставить. Вон прапорщика Шакалова как позорно зовут, а Мамочка им почти родня... Уважительно...

А вот и начальник колонии собственной персоной - подполковник Львов...

ЗОНА. ОРЛОВ

Что ж, бывать на офицерских планерках в Зоне мне, понятное дело, не приходилось - зэков как-то не принято на них приглашать. Но представить, что же происходит на этих скорбных анализах пороков Зоны, в общем-то нетрудно.

Ну, вначале моложавый наш начальник - хозяин Зоны Петр Матвеевич Львов, увидев Медведева, наверное, спросит в своей обычной расторопной манере:

- Никак, майор?

Ну, а так как они в давних приятельских отношениях, наш майор пожмет ему руку и ответит по-дружески, что-то типа такого:

- Здравствуй, здравствуй, Петр.

Поглядят они друг на друга, полюбуются, отметят, что будто и не было двухлетнего перерыва в их служебных отношениях, будто просто из очередного отпуска вернулся в колонию Медведев.

- Не сидится? - улыбнется Львов.

- Не сидится, - согласится Медведев. - Думаю отряд взять.

- Ну и бери, - улыбнется начальник колонии. - Кому как не тебе? Ну а пока давай-ка на планерку, друже, опаздываем...

Встретят Медведева там давние знакомые объятиями, посмеются, похлопают его по брюшку. И вся атмосфера незримо наполнится неким единым слиянием этих часто красивых и сильных мужиков, предощущением ими какого-то большого общего дела. А всего-то дело это - охранять нашу зэковскую компанию. Чудно. Ну что ж, рассядутся они за большим, зеленого сукна столом, лица вмиг посерьезнеют, деловые мужики станут. Ведь рядом бюст Ленина, портрет Дзержинского, библиотека политической литературы, кубки да грамоты идиллия, а не Зона. Живи да радуйся.

- Начнем, товарищи! - окинув всех строгим взглядом, скажет Львов.

И доложит дежурный помощник начальника колонии, что за время его дежурства, скажем, произошло:

две пьянки, одна драка - без тяжелых травм, синяки;

незаконная покупка тушенки в столовой из общего котла, восемь банок.

И верно, утверждаю, за отчетный период других важных событий в жизни Зоны не случилось. Да, Бакланов, Цесаркаев и Кочетков набили морду уходящему скоро на волю Синичкину, и было бы странно, если бы этого не случилось: к нему отношение у всех однозначное - неважное.

- А что за пьянки? - грозно спросит Львов. - Откуда водка?

- Разбираемся, - вздохнет дежурный.

Кто ж из зэков признается, откуда водка? Нет, лучше пойманный в изоляторе отсидит, но сдать того, кто водяру ему пронес, - западло, нельзя.

- Передадим дело в прокуратуру, - на всякий случай говорит Львов.

Но кто ж за пьянку передаст? Это он так, чтобы разбирались, не бросали это дело.

- Что там с Синичкиным?

- Что, что, морда набита, наколку, говорит, поставил себе сам, - мрачно буркнет дежурный, - но заявление в прокуратуру он писать отказывается.

- Правильно, себе дороже, ему через три дня выходить.

Ну, расскажет дотошный майор Баранов, что, мол, раньше Цесаркаев защищал Синичкина и того не обижали. Но за это он, попадая вместе с Цесаркаевым на личное свидание, якобы закрывал глаза на то, что мать его принимала ночью этого самого защитника...

- Что значит - якобы? Так принимала или нет? - вопрошает начальник колонии.

Пожимают плечами офицеры - сие есть тайна.

Присуждает взволнованный начальник сладострастцу-кавказцу шесть месяцев, всем остальным упомянутым, кроме уходящего и неразгаданного Синичкина, - по десять суток изолятора. Нет, говорит, дайте-ка и этому Кочеткову шесть месяцев, он созрел для более весомых сроков. Фиксируют все офицеры и клянутся бдить денно и нощно за комнатой свиданий, что так легко становится местом столь мрачного разврата. А Баклановым займется Волков.

Похмурится Львов, почешет за ухом.

- Ну а с планом как?

- Как... как обычно: перевыполняем. А также заготавливаем картоху и овощи на зиму.

- Правильно, - смягчается тогда подполковник Львов, говорит мудрое: готовь сани летом, а телегу зимой.

Все радостно кивают.

- А вот, - выскочит какой-нибудь вздорный лейтенантик, - вопиющий случай! Во вторую смену в промзоне, в швейном цеху, одели душевнобольного Стрижевского в женскую одежду!

- Как так в женскую одежду? - вскинется радетель моральных устоев Львов. - А подать мне переодевших!

Все тут потихоньку посмеются, а лейтенант, возможно, растеряется, он-то уже свой суд свершил.

- Виновный, Чирков, что сшил ему женскую косынку и платье, уже в изоляторе! - доложит.

- Вот так... В женскую одежду... - успокоится Львов. - Правильно, изолятор. - Но тут вспомнит, может быть, и о стебанутом Стрижевском. - А чего ж этот Стрижевский у нас делает? Почему не отправлен в психбольницу?

Похмельный майор медслужбы тут как тут.

- Нет, - говорит, - разнарядки на этап на данного больного. Ждем... - и икает при этом майор медслужбы, - не первый месяц... Бывает, и больше года ожидаем.

- Да они ж за год его в Софи Лорен приоденут!

Посмеются офицеры шутке Петра Матвеевича.

- Да, вот еще раз представляю тем, кто у нас недавно. Остальные-то хорошо его знают... - покажет Львов на героя моего повествования. - Медведев Василий Иванович, опытный товарищ, бывший замполит Зоны, он со всеми пятнадцатью отрядами справлялся, а вы сейчас мне ноете тут, что тяжело. Направляем его в шестой отряд, там он сейчас будет нужнее всего.

- Если доверите, не откажусь! - встанет, оглядит всех орлом старый служака, поведет перебитым крылом-рукой, еще в войну простреленной, плохо сгибающейся.

- Как не доверить? - любовно оглядит верного служаку своего начальник наш. - Родина оценила труд Василь Иваныча орденом, это ли не доверие?

Доверие, доверие, только второй орден на нас уж не заработаешь, мог бы и приусадебным хозяйством заняться или эти, как их... корни и сучья затейливые-крученые собирать, тоже дело, больно их много в близлежащих лесах - корежит лес природа в этих местах, будто мстит за что... Нет, поди-ка - снова к нам, затуманивать головенки зэкам байками о всеобщем благоденствии, что наступит, ежели они бросят озоровать-грабить... Ну, давай дерзай, Василь Иваныч, мамочка наша, мать вашу...

И выйдут все на свежий воздух, закурят под плакатом "На свободу с чистой совестью" и подумают: нет, не зря утро прожито, а жизнь удивительна и прекрасна по большому счету. А вечерком можно по случаю прихода Иваныча и сообразить шашлычка на природе, она ведь шепчет, шепчет... Ну а пока разбредались по Зоне, по уготованным им судьбой и штатным расписанием местам...

ВОЛЯ. ОРЛОВ

Для неприхотливого взгляда Зона - не худшее из подобных поселений могла бы показаться этаким небольшим городком-пансионатом: тут тебе и волейбольная и баскетбольная площадки, турники и брусья, летняя эстрада, где в эти дни по выходным показывали веселые и патриотические фильмы из жизни советского народа. Зимой же зэки окунались в сладкую киношную жизнь в зимнем клубе, в мир мудрых мыслей - круглогодично в библиотеке, в мир грез от распаренного тела - в бане, а в наиболее сладкий мир чревоугодия - в столовой.

Весь этот, казалось, вполне пригодный для человеческих экземпляров мир окаймляли чистые асфальтовые дорожки, что вели невольников в центр Зоны, где возвышались два ухоженных фонтана в окружении аккуратно подстриженных газонов и цветочных клумб - ну прямо дворянское гнездо...

Все это не могло, безусловно, хоть на миг заглушить им тяжкое состояние неволи - безнадеги, под стать которому складываются и мысли, и чувства. Одному состояние это нашептывает раскаяние, а от него и к высотам нравственным, к очищению - один шаг. Другому здешняя жизнь-нежизнь нашептывает остервенелое убеждение, что главное - не попасться, в другой раз сделать умнее, но отказываться от прежних жизненных ценностей, воровских скажем, упаси Боже...Но и над теми и над другими ежедневно висит тоскливое осознание своей отверженности, ненужности, и тем унизительнее становится существование. Именно в такой миг чаще и раскрывается вся человеческая сущность, старательно скрываемая на воле.

Рядом с фонтанами стоял большой стенд наглядной агитации с портретами членов политбюро ЦК КПСС, именуемый - зверинцем. В верхнем левом углу стенда покоились медные барельефы трех бородатых основоположников "Берендеева царства" - коммунизма. Их ласково звали "три мудака". Черный ворон по своему преступному умыслу выбрал именно этот стенд для оправки естественных надобностей. Жирные белые полосы на бессмертных ликах приводили в исступление замполита. Зверинец усердно драили тряпками шныри, смачно плевали на вождей, с трудом удаляя засохшую клейкую массу проказника. А на рассвете ворон обязательно садился на стенд и прицельно помоил великих коммудистов... Дурной пример птицы подмывал зэков сделать то же самое, но на зверинце сидеть - западло...

А душевнобольной Стрижевский, бывший выпускник юридического факультета Ленинградского университета, любивший больше всего прозаика "серебряного века" Ремизова, читавший запрещенного Бердяева и лично знакомый с великим подводным странником Жак-Ивом Кусто, в двадцать пять лет прошедший с экспедицией через Каракумы, а в тридцать один чуть было не защитивший диссертацию по "Принцессе Турандот" и творчеству Станиславского, умница, путешественник, убивший свою сквалыгу тещу, сидел в черном от грязи белье и улыбался, вспоминая, какой он был красивый днем, когда его кружили в танце и улыбались ему...

А душевно здоровый и насмерть запуганный джигитом Цесаркаевым балерун и романтик Синичкин, любимец курса, позер, человек тонкий и нервный, любитель девочек и крепкого столичного кофе, лежал в углу барака, предвкушая близкую волю, готовый на все ради нее. Да, его опять побили эти двуногие свиньи и предлагали ему самое ужасное. Но он выдержал, он не поддался им, как поддался тогда, когда пришел в Зону, и еще много раз. И когда отдавал в дни свиданий свою мать этому подонку, и тот ночью приходил к ней, а он, Синичкин, сидел в соседней комнатке-кухоньке и плакал как ребенок. И мать терпела, потому что знала: это ради него, сына, чтобы ее кровинушку не трогали в этом проклятом месте. И он терпел, потому что знал это все ради того, чтобы однажды выйти на волю целым и невредимым, сохранить зубы и ребра и увидеть свой балетный класс.

Могли ли помочь этим - душевнобольному и здоровому душой - те, что заседали утром? Конечно же, нет, это только им кажется, что что-то в их власти...

А в чьей же? Ну вы же сами знаете, зачем эти вопросы?

Во власти Того, кому было угодно потом распорядиться жизнью этих двоих самым лучшим образом, - возможно, с учетом тех мук, что приняли здесь эти две грешно-безгрешные души.

Стрижевскому Он дал скорое успокоение на уютном кладбище в Ленинграде, а перед уходом туда осветил его мечущуюся во мраке душу, отчего за две недели до смерти блаженный человек читал на память Велемира Хлебникова и Алексея Толстого, пел красивым голосом, очаровав этим чудесным явлением все равно любившую его жену. И, похоронив убийцу своей матери рядом с ее могилкой, красивая седая женщина ходила к почившему, снова любимому мужу, скорбя о столь безвременном уходе проснувшейся великой, по ее мнению, души.

Душа Синичкина нашла утешение в одном из престижных театров, где он, занимая должность не столь великую, упивался искусством, глядел на своих и чужих кумиров и насыщался большой любовью ко всему прекрасному, что было в нем всегда. Он стал большим теоретиком сцены и вскоре написал диссертацию о творчестве Станиславского, которую приняли на ура, потому что ничего подобного о мастере театроведы еще не читали. Синичкин стал вхож в большие дома столицы, пока давняя порочная страсть не привела его в лоно себе подобных, и он забылся в их кругу, почитаемый, гонимый, талантливый и непонятый. Он ни о чем не жалел, и его никто не жалел. Мать умерла, не простив ему ничего. И он не простил ей ее второго мужа, что однажды ночью налег огромным своим животом на прямую, уже балетную спину пасынка, разжигавшего его похотливые фантазии округлыми обтянутыми формами. Оправившись тогда от страха и боли, он со сладостным ужасом ждал снова нечто подобное, и в балетной среде пришло оно к нему неизбежно и, как оказалось, навсегда... часто он вяло думал, что лучшие годы его жизни прошли в тюрьме, где он хоть к чему-то стремился - к воле, скажем...

ЗОНА. ОРЛОВ

"Кар-р-р-р!" - здоровенный черный ворон сел на подоконник зэковского барака и, выпучив свой иссиня-черный глаз на стеклянную банку с янтарной жидкостью, распушив на шее перья, склонил голову набок, изучая этикетку с надписью "Золотой улей".

- Привет, Васька! - окликнул его Лебедушкин, крепкий зэк лет двадцати, бережно раскладывающий на тумбочке нехитрую снедь, приобретенную в колонийском ларьке: хлеб, пару банок кильки в томате, несколько пачек сигарет, пачку чая и банку сиропа "Золотой улей". Много ли купишь на восемь рублей месячной отоварки. - Батя, кишкодром готов!

- Ну и нюх у него на эту патоку, - ласково проворчал средних лет осужденный Воронцов с изуродованным глубоким шрамом лицом. Он степенно подошел к своей койке, небрежно швырнул на нее сетку с отоваркой, сам тяжело уселся рядом. - Сгоняй пока в каптерку, отнеси лишний харч, - он кивнул на сетку, - да чай поставь, а я банку открою.

Минут через двадцать они сидели друг перед другом и пировали... втроем... Ворон глотал кусочки хлеба в сиропе, закусывал килькой, а потом опять клянчил у Лебедушкина "Золотой улей".

- Не балуй мне птицу, - строго сказал Воронцов. - Больше ему от нашего стола не перепадет, самим мало, а ну, кыш...

Ворон укоризненно посмотрел на хозяина, словно понимая его речь, и принялся пить воду, налитую ему в консервную банку, провожая голодным взглядом исчезающую с тумбочки снедь.

Никому в руки, кроме Бати-Квазимоды, ворон Васька не давался. Лишь изредка дозволял себя погладить, но при попытке его взять и насильно подчинить своей воле тут же пускал в ход весь свой оборонительный арсенал: хищно клевал, бил мучителя крыльями по лицу, когтями раздирал в кровь жесткие зэковские руки.

Свобода была этой птице милее любого угощения, и маниакальное к ней стремление вызывало у зэков сколь уважение, столь и глухое недовольство: они чувствовали, что птица сильнее их, ворон в любую минуту может взлететь и послать свысока и подальше. Он был вызовом в этом мире, где все были несвободны.

Единственный, кому ворон прощал все, с кем был покладист и несвоенравен, это его высокий страшноватый хозяин. Кличку Квазимода (на русский манер, с твердым окончанием вместо утонченного французского) разменявший пятый десяток вор-рецидивист Иван Воронцов получил за дефект физиономии: ее портил рваный шрам, он рассекал все лицо - от скулы по брови до лба, придавая Ивану сходство с известным литературным персонажем. Поврежденная пулей кожа исказила не только лицо - левый глаз теперь смотрел куда-то вверх.

Выгодно отличали побитого жизнью Воронцова мощный треугольный торс да огромные кулачищи размером с кувалду. Все это было от привычки с детства к тяжелому физическому труду, что сделал его чуть согбенную фигуру сухой, а кожу от работы на воздухе - гладкой. Столь же ослепительно гладким был его всегда выбритый до полированного блеска череп, что вкупе с резко и мужественно очерченным подбородком, правильным, почти римским носом и ровными морщинами на лбу придавали Квазимоде ту степенность и свирепую резкость одновременно, что так ценятся здесь, в Зоне.

НЕБО. ВОРОН

Влияние его не распространялось на мои умственные занятия и метафизические наклонности, но характер мне Квазимода передал свой: нетерпимость, жестоковластие над слабыми и пустыми. Это и отталкивало теперь от меня моих добродушных и вялых серых ворон, с которыми я общался вне Зоны. Я буквально заражался от общения с хозяином жестокой силой, что меня, по большому счету, не радовало, иизбывать ее приходилось потом в одиночестве, долго и не всегда успешно.

Я чутко улавливал настроение своего хозяина, знал, когда надо просто позабавить нехитрыми своими уловками, а когда просто тихо умоститься на широком его плече, прильнуть к шее, щекоча его мягким крылом, и сделаться молчаливым и всепонимающим слушателем-собеседником. В такие минуты Батя выкладывал мне все самое сокровенное, в единственно же доступном языке нашего общения, умещающемся с моей стороны в хрипловатом "кар-р" да одобрительноурчащем "ках-х", были все оттенки моего согласия или недовольства, веселья, страха и понимания - главного, чего ждал от меня хозяин. Он слышал меня, и этого ему было довольно для успокоения своей жесткой души. Я же видел, как теплел его взгляд после моих разговоров, как сходила вечная угрюмость. В минуты этой наивной откровенности даже казавшийся устрашающе-безобразным шрам как бы распрямлялся на посветлевшем лице. Тогда был заметным и настоящий его возраст - за сорок лет. Это золотое время в жизни мужчины, когда молодость еще не ушла, но коль расслабится человек, испугается возраста, и начинается - исподволь, едва заметное -угасание организма, его движение к исходу. Батя, похоже, событие это в своей душе прозевал, не заметил и теперь неуклонно двигался всторону заката. Хотя была во всем еще крепкая мужская закваска, тело у таких и в шестьдесят выглядит на сорок лет. Мудрые женщины таких чувствуют, для них возраст не помеха, важно осознание мужика молодым и вечно сильным. Впрочем, это теория. что я могу знать о земных женщинах? Все и ничего. Ках-х...

ЗОНА. ОРЛОВ

Батя в последние годы как бы увял, его существование определялось только одним - работа, работа, работа... Работы властно требовал каждый мускул его поджарого тела, и только тогда пульсировала в ней по-настоящему живительными силами кровь; ее, работы, настоятельно требовал мозг, дабы хоть так немного забыться от дум и окружающей мерзкой действительности.

В иные же дни ошалелая страсть к работе вдруг остывала и Батя наглухо замолкал и все свободное время валялся на койке, тщательно выискивая в журналах приключенческие рассказики.

Читал их запоем, по два-три раза. Он блуждал в своем воображении по тем странам-океанам, куда уводили лукавые врали-рассказчики или суровые бытописцы своей непростой, полной отваги и приключений судьбы. Прочитав очередной такой рассказ, Батя закидывал руки за голову и мечтательно, по-детски восторженно восхищался: вот это люди! Вот судьба так судьба!..

В такие дни ему никто не мешал, никому не позволено было тревожить Квазимоду дурацкими расспросами, только новичку, салаге Володе Лебедушкину позволялось в эти священные минутки быть рядом с Батей, который неожиданно щедро для своей закрытой натуры делился с салажонком открытыми им островами и необычайными приключениями.

Лебедушкин мотал срок в Зоне всего девять месяцев, не догуляв на воле и полгода после первого срока. На него он попал по малолетке, по дури. Не видавший за свои неполные шестнадцать лет ни приличной одежды, ни внятной трезвой жизни родителей, он шатался по улицам, пока с таким же дружочком-камсой не побил парнишку, c которого в знак победы над робким врагом на глазах его ревущей девчонки юные хулиганы содрали вначале часы, а затем джинсы и почему-то ботинки не своего размера. В суде эти дела о снятых ботинках исбитых зимними вечерами шапках решаются споро и без особых разбирательств - преступник должен быть наказан по всей строгости закона.

Но и то правда - нужно ли что-то объяснять строгим теткам народным судьям, да и поймут ли они страдания юного пэтэушника, что столь долго в зыбких и пугливых своих грезах форсил перед знакомыми девчонками в этих самых джинсах - мечте каждого пацана семидесятых. Ни за какую пэтэушную стипешку не купить было вожделенные портки. Дружку-переростку достались часы и никчемные ботинчонки, а ему, Володьке, - рабочие штаны американского ковбоя. "Небось папочка купил козлу", - успокаивал себя джинсовый Робин Гуд, когда жестоко мантулил богатенького парнишку. Девчонка привела милицию, и Володьку взяли. Поносить обновку не успел - укатилна "шестерик" в детско-воспитательную колонию. Совершеннолетие справил там, перевели во взрослую, но был там недолго: глухонемая мать вымычала ему помилование в высоких ментовских кабинетах, отпустили к ней родного сыночка повзрослевшего, хриплоголосого, злого на жизнь и беззащитного внутри.

Был на воле недолго: опять какая-то глупая драка, в которой вчерашнему зэку хотелось показать себя мужчиной, защитником угнетенных. Не сдержался, когда услышал в свой адрес матерщину, проломил головы двум козлам.

По-другому быть-то и не могло. Это стоящий рядом робкий человек в шляпе или мнительный одногодка Володьки отмолчался бы, а он, Лебедушкин, прошел школу Зоны, где первым делом у людей крепких воспитывается обостренное, маниакальное иногда чувство собственного достоинства, гордости. До болезненной мнительности доводит в этом плане себя здесь зэковский люд, и тогда любое вскользь вброшенное слово может стать на воле причиной драки, поножовщины и убийства.

И потому когда на свободе задел честного фраера Володьку случайный гнус-пьянчуга, Лебедушкин ринулся в драку.

На этот раз суд дал строгий режим...

НЕБО. ВОРОН

Кар-р! Необузданный гнев, ощущение физического превосходства служат дурную службу многим, кто на моем веку слыл в Зоне настоящими парнями, рыцарями без страха и упрека. Выходя на волю, где взаимоотношения людей строятся часто на подлости, открытой лжи и оскорблениях, эти умеющие постоять за себя братки Зоны без лишних объяснений расправляются с обидчиком. Часто это случается глупо, можно бы отшутитьсяили просто уйти от гадливого человека. Но у них всё всерьез и на полном накале страстей. Результат - все та же Зона, откуда и сунулся браток в вольный мир со своим уставом.

Этот же Лебедушкин, озлобленный на весь белый свет, поставивший крест на своей молодости, появился в Зоне уже как ее человек, которого воля отторгла потому, что в ее подлые законы он не вмещался. Лебедушкин пришел в Зону уже окрепшим бойцом, которого предыдущее зло в его нескладной жизни вынуждало на постоянный отпор. И чем это могло закончиться среди не менее горячих голов здесь - неизвестно, не будь он вовремя для своей судьбы замечен моим хозяином. И это предопределило, что остаток своей беспутной жизни неплохой, по сути, человек Володька Лебедушкин провел без диких драк, к которым уже был готов его переполненный горем и силой молодой организм. Именно сила и притянула к Бате его - "Сынку", как ласково звал не склонный к сентиментальности Воронцов этого озлобленного парня, видя в нем себя молодого, готового смывать оскорбления кровьюи только кровью.

А что в этом плохого; кажется, именно так всегда и было там, внизу; на том и живет человек...

ЗОНА. ОРЛОВ

Но не за ту силу - физическую, что было немерено в коренастом Квазимоде, прибился к нему Лебедушкин; чувствовал он иную, сокрытую в тайниках души того нерастраченную мощь, и она влекла его к угрюмому стареющему зэку.

Вдвоем они предавались в свободное время каким-то только им понятным заманчивым мечтаниям, разгоняя фантазию свою до небывалых и абсолютных высот. Зэки вокруг посмеивались: вот новая парочка образовалась, подавил Квазимода молодого и дружит с ним, услаждая его и себя мечтаньями. Говорить вслух об этом тяжелому на руку Бате, конечно же, боялись, иное же что-то домыслить в отношениях двух мужчин, тихо воркующих после отбоя, испорченность зэкам мешала. Сошлись на том, что живут эти двое безгрешной, но очень странной друг к другу любовью, как отец и сын...

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Ох, оторва Васька, чернокрылый плут!.. Когда в последний раз за незаконку - пронос чая в Зону - я две недели сидел на киче, опухнув без курева и оглохнув без человечьего слова, и Сынка не "телился" передать мне с кем-нибудь хоть малость табачку, я злился на него, а оказалось - зря: не было у него ну никакой возможности, дубаки-звери в охране попались.

И только Васька прилетал каждый день; смотрел на меня через решетку ШИЗО, будто раздумывая, как помочь хозяину. Наконец Сынка дотумкал: привязал к клюву поддавшегося ему Васьки - уважал тот моих друганов - пакетик с махоркой. Ворон прилетел радостный, посидел вдумах, что делать.

- Ну, иди ко мне... - ласково позвал я глупую птицу. - Пролезь вот здесь, - показал на зазор меж сеткой.

Васька посмотрел туда и - божья тварь-то! - просунул голову в дыру, а затем через решетку в открытую форточку сбросил прямо в руки пакетик с махрой.

У меня слезы на глазах навернулись от разумных его действий. Он, поняв, что сотворил большое дело для хозяина, тоже закаркал, будто возликовал.

Тут уж я испугался, зашикал на него:

- Ч-шь, ч-шь!.. Замолкни... Увидят -- пристрелят, стерва!

А он, видать, обиделся на мою грубую интонацию, оскорбился и сразу улетел - Володьке жаловаться. За утешением подался.

И после этого семь дней, сколько я досиживал, носа не показывал серчал на меня. Вот же гордая птица, не скажи ей ничего...

Мириться прилетел, когда отбыл наказание, в первый день. Мы с Сынкой выкурили по сигаретке после моей кичи, прилегли в бараке, а он, Васька, тут как тут - нарисовался. Меня-то небось и не ожидал увидать, на ночлег прилетел - ночевал только под нашей с ним кроватью, даже когда и не было меня.

Обиделся, но ждал. Так и сейчас, в руки-то сразу не пошел, пролетел мимо, залез под койку, каркнул оттуда легонько и затих.

- Ничего, явится... - успокоил я Володьку. - На измор берет... не тронь его пока.

ЗОНА. ОРЛОВ

Отношения между вороном Васькой и зэком Иваном Воронцовым простыми назвать никак было нельзя. Бывало у них всякое - неделями дулись в обидах, сидя в двух метрах друг от друга. Васька в такие дни больше внимания уделял Сынке, стараясь возбудить в Бате ревность. Батя был глух к такому чувству, тупо смотрел на них, щебечущих, зная: все одно в конце концов ворон прилетит к нему. Квазимода напоминал старого мужа единственной в округе молодухи, которая в отместку ему гуляла с красавцем соседом, но приходила ночевать к старому козлу, что осыпал ее дорогими дарами. Он бы очень удивился, узнав о таком сравнении, как удивился бы, что изо дня в день я методично записываю его жизнь, равно как и никчемную жизнь Лебедушкина и других персонажей Зоны, в которой имею честь находиться уже пятый год.

Это треть срока из положенного мне городским народным судом столицы нашей великой Родины - Москвы. Столь большой срок не особо, а точнее, никак не соответствует деяниям, что привели меня сюда, отмеренным мне этим самым справедливым судом в мире. Но ничего не поделаешь - теперь скорбные сии обстоятельства я могу спокойно и очень долго излагать вот на этом листе бумаги да в прошениях о помиловании, что, подобно другим зэкам насильникам, убийцам и ворам, шлю с завидной педантичностью в высокие инстанции, символизирующие в нашей великой стране победившего навсегда социализма законность и справедливость.

НЕБО. ВОРОН

Да, кстати, вот этот персонаж Театра Жизни - Зоны, коему за писание в тетрадках и умные разговоры вскоре прилепят кличку Достоевский.

И весьма точно, ибо я читаю его опусы на расстоянии и должен заметить, что пишет он жесткий реализм и сам несколько отличается от всех. Интеллигент, светлая голова, на воле - предтеча новых направлений в чудной науке биокибернетике, он в силу воистину невнятных причин зачем-то помещен их репрессивной машиной в этот приют скорби и пороков. Ценность такового шага для страны сомнительна, сообразность наказания содеянному относительна, только лукавый в силах объяснить его здесь нахождение.

Взяв на себя скорбный труд быть в меру сил Утешителем сидящих тут, я не вправе судить (наподобие нелепых в большинстве своем земных судов) о правомерности явления сюда того или иного персонажа Большого Театра Жизни. Судьбой начертано быть на сцене каждому типажу, роли расписаны, занавес распахнут, гремит на плацу Зоны из репродуктора маршевая музыка, сотворенная незримым дирижером с хвостом и копытами... Действо началось... а потому, где должен быть пишущий Орлов и достоин ли места здесь - не нам решать...

Другое дело, что мои личные предпочтения и симпатии восстают против такого нерационального использования столь незаурядного человека, но... тому, видать, есть причина. В дальнейшей же его судьбе я вижу счастливые перемены, что позволят ему в полной мере реализовать свои способности и знания, обретенные в престижном московском вузе. Потому я за него спокоен, более того - впереди в жизни его ждут большие и приятные неожиданности, а падение на дно, равно как и хроника здешних событий, очень поможет создать Картину Жизни, для чего и я тоже послан в Зону.

ЗОНА. ОРЛОВ

Я отвлекся и нарушил данное себе слово - не писать о собственных переживаниях. Изменю же свое решение, коль скоро здешняя жизнь не будет давать мне уже никаких импульсов для ее изучения.

Итак, история отношений Квазимоды и ворона насчитывает уже несколько лет. Самое странное, что за это время черная птица, о существовании которой вяло догадывается администрация Зоны, не была ею отловлена, посажена в карцер или торжественно расстреляна при всем честном зэковском народе. Только чудом я могу объяснить ее удивительную неуловимость.

Подобрал же ее Батя когда-то израненной, кем-то до того мучимой. Ворон был явно не жилец, что прибавляло зэку еще больше решимости выходить его. Ведь любая птица в Зоне - это символ воли, счастливой возможности увидеть, как кто-то взмывает в небо на глазах у изумленной конвоирской шатии.

Выходить птицу, дать ей возможность взлететь - шаг своего рода мистический, что предопределяет как бы и твою здесь судьбу.

Квазимода чуть ли не силой вталкивал тогда в клюв ворону размоченный в сухом молоке - где его брал?! - хлеб, ежедневно перевязывал чистой тряпицей перебитое крыло. И выходил-таки немолодого уже подранка. Ворон вначале пытался сорвать клювом повязку, пока не почувствовал, что стрептоцид утоляет боль.

НЕБО. ВОРОН

Да какой там ваш "стрептоцид", позвольте! Я просто не мог долететь к лесу и вылечиться там, и тут уж конечно любой земной "стрептоцид", для несведущих воспринимаемый как панацея от болезней, помог мне.

О том, в какую я попал переделку, в результате чего чуть не потерял крыло, а значит, жизнь, даже вспоминать не хочется. Ну а будущий мой хозяин действительно проявил терпение и ловкость в обращении со мной, вольной птицей, отчего получил мое безусловное расположение. И я поклялся служить ему в этом пропащем месте.

ЗОНА. ОРЛОВ

Взъерошенный, с тонкой после болезни шеей, ворон походил на маленького злого чертенка. Долго спорили зэки, отгадывая неразрешимую загадку: ворон это или ворона - но так и не уразумели, кто ж перед ними, потому решили дождаться, когда выздоравливающая птица закаркает по-настоящему - пока из ее горла шли лишь жалкие всхлипы.

Если не будет крякать, как утка, значит, ворон он, батюшка. Так и вышло. И когда закаркал, что вызвало суды-пересуды среди людей, у которых ничего неделями в жизни не случается, как ни противился этому Квазимода, барак порешил: назвать подранка Васькой. Бате хотелось чего-нибудь экзотического, скажем Сигизмунд или Ричард, но глупая птица уже начала откликаться на Ваську. С другой стороны, рассудил Квазимода, птица-то вроде русская, ну какая же она Сигизмунд?

Зато сродни она ему по фамилии, одна только лишняя буква, он Воронцов, и если бы птицам давали фамилии, то эту нарекли бы Вороновым. Успокоился Батя, своя.

Приучил ко многому ушлую птицу ветеран Зоны Иван Воронцов, не мог лишь отучить гадить где не следует. А когда произошел очередной таковой казус, уткнул ворона клювом в помет, и, как тот ни противился, пришлось ему нанюхаться собственного. Когда отпустил наконец провинившегося, ошалелый ворон метнулся в форточку и долго, сидя на улице, чистил клюв и негодующе каркал...

ВОЛЯ. ВОРОН

Я после этого гадливого случая долго не прилетал к Квазимоде, решив покончить с нашей связью и найти себе более приличного хозяина. Но странное чувство: приглядываясь к людям внизу в поисках лучшей для себя доли - а не служить кому-то я, хотел этого или нет, но уже не мог, - я мысленно сравнивал очередного претендента на мою бескорыстную помощь и поддержку с Квазимодой, и каждый раз любой уступал в человеческих качествах моему суровому другу. Так и вернулся к уроду, проклиная на чем свет стоит эту свою дурную привязанность и вообще нелегкую судьбину, что уготована мне на этой грешной земле.

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Покаркал он, мстительно так, недельку под окнами, затем - смотрю пришел. Но, подлец, быть аккуратным до конца так и не научился. На людях, конечно, сдерживался, а под кроватью моей нет-нет да и наделает, разрешает себе слабинку. Ну что - лазил я с тряпкой под койку, а его в эти дни не кормил - приучал таким образом к порядку. Птица-то понятливая, выправилась. Ну а Васькой-то его назвали в честь кота Васьки, что тихонько жил в Зоне, развлекая зэков, пока не пришиб покладистое и умное животное дубак прапор. Не думали мы, что рука у него поднимется, а он гундосил все: "Не положено, не положено" - и вот выбрал момент, загубил живую тварь. Жалели ребята котяру, любили его все. И ворона в честь его назвали.

А птицу вообще, ворона, знаете, в честь кого назвали? А легенда здесь такая: вор-он, вор-он, ворует. Они ж любят стырить что-нибудь, если кто зазевался. Хитрая птица, смышленая. Вор он. Народ уж как окрестит - хоть стой, хоть падай... всегда точно.

А мой тоже - вор еще тот. Но все по мелочи, то вот десять копеек приволок, как сорока, на блестящее позарился. Чудной.

ЗОНА. ОРЛОВ

Больше всего боялся Квазимода, что Васька однажды бросит его - улетит к своим, что ж ему, весь век свой коротать среди зэков? Когда это случится гадал он и отдалял это событие, старался не думать о нем. Мысль эта словно придавливала его к кровати намертво, наваливалась такая тяжесть-кручина, что руки немощно, по-бабьи опадали и глаза сами собой закрывались. Словно помирал.

Ведь это потеря Надежды на волю... С другой стороны, не ему ли, Квазимоде, знать, что такое воля и как стремится к ней любая животина. Счастье Васьки в том, что птичьим умом не постиг, что тянет срок вместе со своим хозяином, а то бы и духу его враз тут не стало...

А может, и не улетит, сроднились человек-зэк и ворон. И для него, наверное, Батя стал ближе, чем какая-нибудь вздорная ворона, - успокаивал себя Воронцов.

Не доверился он даже Володьке в самом своем сокровенном желании загадал он на Ваську, крепко загадал.

И с каждым годом все больше проникался суеверной навязчивостью загаданного. Теперь он уже и не мог точно сказать, сам ли этот загад придумал или судьба подтолкнула его и сделал интуитивно, не понимая. Смешалось все от постоянных о том мыслей.

А загад был таков: улетит Васька на свободу - освободится и он, Квазимода. А нет, то не доведется Воронцову вдохнуть вольного воздуха.

Ответ на вопрос "улетит - не улетит" пугал Батю. Нет, не смерти он боялся - ее-то он повидал, свыкся. Воли желал Батя, воли - манящей своей недостижимой близостью, далекой и жгуче желанной. Одного и хотел: последний раз пробежать как пацан по заветной балке у реки своей, а потом - плыть, плыть и плыть... А уж после того и смертушку с радостью примет его зарешеченная годами душа...

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

После работы я собрал в кабинете начальника колонии весь актив шестого отряда: бригадиров, завхоза, председателя, членов совета коллектива, руководителей и членов секции правопорядка. Вот, значит, сколько людей будут помогать мне - думал, оглядывая недоверчиво косившихся зэков. Они небось размышляли: как будет мести метла нового начальника? Хотя какой же Мамочка новый? Со старыми дырами этот новый. Сидят тут многие подолгу, а майора и не было-то два года - для Зоны это не срок, она ломает обычное, вольное ощущение времени.

И все же каким он вернулся - злым, равнодушным, старым? Да и зачем вернулся? Средь людей побыть или с новыми закидонами?

Так-так... актов здесь навалом, в основном за нарушение режима. И получается, что из пятнадцати отрядов Зоны мой, шестой, самый хреновый. Спасибочки... Может, еще не поздно - домой свалить?

Понятно. Бедокура больше всех, работы - меньше. Каждому хочется не вкалывать, а балдеть. Это мы проходили... Ну что ж, надо вычислять тех прилипал, что втесались в актив, чтобы льготы получить, а самим сачкануть. Потому и катится все ни шатко ни валко, абы как. А льготы, я вижу, стали немалые: поощрительное питание, свиданки, бандероли и посылки, благодарности и главное - беспрепятственное прохождение судов, когда за тебя ходатайствует администрация об отправке на "химию". А "химия" - это уже почтиволя.

За один день эту кучу дерьма, всех этих актов не разгрести. Тут главное - не дать активу утомиться, они ведь с работы, надо дать отдохнуть людям.

Ну что, поехали. Акт номер один.

- Сычов сидит в ШИЗО?

- Двенадцать суток, - уточнил председатель совета коллектива Сорокин, спокойный работяга, севший за беспечность. кого-то там где-то задавило. кто виноват? Бригадир Сорокин, не инженер же по технике безопасности, тот отмазался, понятно...

- Что-то мне здесь неясно... Ну, и почему он ударил парикмахера Иволгина? - Оглядываю их. Молчат. Хорошенькое начало, так мы до китайской пасхи разбираться будем. - Почему? - вопрос мой повис в воздухе. - С кем дружил?

- С Дробницей вроде... - неуверенно пояснил кто-то.

Приказал я привести этого Дробницу, а сам продолжаю давление на них, решил все расставить сразу по местам.

- Что ж это вы? - говорю. - Смелее надо быть. Вы посмотрите на себя со стороны. Да таких отрицательный элемент скоро под стол загонит, а может, и загнал уже. - оглядываю, глаза отводят, точно - загнал. - Вы, наверное, думаете: раз сказал о человеке что-то, значит - сдал, предал? - Молчат, но уже кое-кто глаза поднял. Не понимают, к чему я клоню. - Но ваша честь, если уж вы вступили в актив, то ваша роль не в молчании, а в противодействиях всему гнусному, что творится и может произойти. И здесь сами вы мало что можете, а вместе мы можем все. Мы можем свою силу применить, основываясь на чьей-то помощи. В данном случае на вашей - и только вашей! - я завелся. Человек должен ощущать себя в коллективе, тогда он и вас уважать больше станет. Чтобы это молчание было в последний раз, - закончил достаточно мягко, чтобы последние слова запали в их души.

Напряглись, затаились, ждут. Тут и Дробницу привели. Независимый, походочка блатная, волосы взъерошенные, отросшие - к воле готовится.

- Здрасьте, гражданин майор, - наигранно спокойно так, через губу здоровается, сопляк.

Все ему здесь нипочем, и в сторону актива даже не взглянул. Помнил я его, как же, нарушитель был ярый - дрался, выпивку находил, кололся - в общем, весь набор...

Смотрю по списку - да, ему через две недели на свободу, звонком освобождается - срок до конца досидел. А мог на два года раньше выйти, но это не про него, этот - не мог. А что ж он подстрижен-то так, под черта какого-то?

- Известно, кто подстриг... парикмахер ваш, - уязвленно отвечает этот Дробница.

- А скажи мне, почему Сычов в изоляторе? - спрашиваю.

- Ну, парикмахеру надавал пачек, - юлит. - Только я-то тут при чем? У них свои разборки... - пробует возмутиться, но тут же сникает под моим взглядом.

- А может, и при чем, а? Он в зависимость к тебе попал, верно?

- Какая зависимость? - взвился. - Ну, говорил ему, чтобы на глаза не попадался, а то кочан сверну. Ну и что, мало такого у нас говорят...

Все я понял, цепочка замкнулась, а вялые враки на лице у него написаны.

- Понятно, - говорю, - пять лет отсидел и ни хрена не поумнел. А ведь тебе уже сколько?

- Двадцать восемь, - бурчит.

- Ну вот. И двадцать восемь нарушений у тебя... а тут притих, волосы отращиваешь, на свободу навострился...

- А чё? - снова бурчит. - Положено, срок вышел.

- Выйдет, а пока две недели посидишь в ШИЗО, да обреем заодно. То-то девкам будет на загляденье - лысый кавалер.

- За чё-о?

- За подстрекательство, осужденный... за него.

- Я не подстрекал! - заорал уже в истерике. Слезы на глазах. - А если б он порешил себя, тоже я виноват, да?!

- Помолчи, ботало, - сморщился я, не жалко его было - противно. Сопит, убить готов, глаз красный на меня косит, гаденыш. - Ничего ты не понял, говорю. - Еще тебе надо посидеть, наверно. Впрочем, гулять с твоим характером на воле недолго придется. Вернешься... А на воле вот радость-то матери: сын алкаш... Помню, как она плакала, образумить тебя хотела. Куда там, сам с усам. Драгун!.. - оглядел я его сутулую фигуру: не мальчик и не мужчина, одно слово - зэк. - Жена-то сбежала от тебя? - давил на больное, сам уже не знаю почему - остановиться не мог.

- Не ваше дело, - огрызнулся, сверкнул волчьим глазом.

И тут случилось то, ради чего сегодня я и собрал всех, и тираду эту закатил сейчас этому долбану Дробнице. Прорвало моих активистов!

- А ведь напрасно говоришь ты, что невиновен... - вдруг неожиданно осмелился, прокашлявшись, завхоз Глухарь. - Я ж слышал, как ты грозил Сычову: мол, если глаза мои тебя завтра увидят - морду расквашу... -Глухарь набрал воздуха, все же решился на поступок. - А когда он к тебе на поклон пришел, тут ты уже барин. Набей рожу парикмахеру - приказываешь. Слышал я, что говорили...

Ай да завхоз, ай да передовик совхоза имени Ленина!

- Иди... Дробница. - а когда он вышел, к активу обратился: - А если бы он поставил более жесткие условия Сычову? И тот бы пошел убивать человека? А вы бы промолчали... Вот потому для этого же Сычова не вы, актив, а отрицаловка - авторитет, к нему бы он за помощью обратился. Подумайте, говорю. - Я буду собирать вас всю эту неделю, каждый день.

И собирал. Пока не вошли в рабочий ритм, пока не забрезжило впереди, пока туманно, но - забрезжило ощущение от злополучного моего отряда не как от кучки, бредущей неизвестно куда, в лучшем случае в изолятор, но как от коллектива, где каждый думает о другом. Какое сообщество людское без коллектива? Ну и что, что Зона, но люди-то остались - людьми...

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

С утра я побеседовал с тремя осужденными, и картина нарушений в моем злополучном отряде хоть чуть стала проясняться.

Сознался в драке еще вчера дерзкий, но уже потухший в изоляторе Бакланов; Кочетков и Цесаркаев отмолчались: понятно, зачинщики. Последний, откликавшийся на кличку Джигит, заинтересовал меня особо. Знал я таких лихих кавказцев, кто удары судьбы принимал стойко и даже с юмором. Этот не страшился самых жестоких наказаний, а значит, если возвысится в Зоне, обрастет преданными дружками, то натворит немало бед, много крови попортит. А возможно, что здесь кроется и наркота. Тогда дела принимают более серьезный оборот...

Может, самому мне покурить анашу, чтобы понять, за что зэки могут убить друг друга, что за сила такая в этих обкурках?

Вот и Кляча. Что ж он такой злой-то? Скоро на волю, надо бы злость зэковскую тут оставить. Скоро с нормальными людьми будет общаться... Вон глазом как водит, грозный...

-- Здрасьте, -- буркнул, не глядя, и плюхнулся на стул, а сам готов прямо броситься -- только тронь. Ничего, это мы тоже проходили...

-- А что у тебя за фамилия такая, редкая? -- начал я издалека.

-- Дятел по-хохлячьи, -- нехотя буркнул зэк.

-- Что собираешься делать на свободе? -- спрашиваю после тягостного молчания.

-- Ну работать... ну...

-- А без "ну"? Надолго на свободу, сам-то как думаешь?

-- А хр... шут его знает... -- И тут сразу его как прорвало. -- Ты, начальник, зубы не заговаривай! Я не фрайер! Стричь пришли -- стригите, и дело с концом! Шерсти же в стране не хватает -- нас, как баранов, корнаете. Стригите. И все, остального ничего не знаю. Ни кто парикмахера вашего бил... ни ваших цитатников слушать не хочу. Хватит, наслушался... за пять лет. Лишь бы выудить побольше из человека, а потом бац! -- и в клетку птичку. Чего щеритесь?

Я улыбался, смешно за ним было наблюдать -- сгорбленный, злой, взъерошенный, ну прямо артист-комик из водевиля. Кричит тоже как клоун...

-- Чего ты кричишь? Сам во всем и виноват, -- отвечаю ему спокойно.

-- Да? -- взвился он. -- А семерик по малолетке за какой-то паскудный ларек -- это нормально, да?

-- И что?

-- А то. Тогда все у меня и покатилось...

-- А чем ты недоволен? -- тут уже я злиться стал: тоже мне жертва. -Грабил-грабил, бил людей -- правильно посадили. Заслуженно.

-- "Заслуженно"... -- язвительно передразнил Дробница. -- В этом-то вся ваша справедливость -- семь лет за "чистосердечное признание", -- опять комично передразнил судью, вынесшего ему когда-то приговор.

-- Ну а во второй раз? -- даю ему излить слова, потом легче будет с ним говорить.

-- Поумнее уже был второй раз. Уж без явки с повинной, это оставьте для придурни, которые завтра у вас приторчат. Пять лет, как видите. Но все ж на два года меньше, чем с повинной вашей...

Нет, не получился у нас разговор. И не получится. Я всякий интерес к нему потерял. Пусть живет как хочет...

-- Понятно, значит, не веришь теперь никому? Ни признаниям чистосердечным, ничему...

-- Да. Ничему не верю. Молодости не вернешь.

-- Мать одна живет? -- перевожу на более теплое для него.

-- Ну...

-- А друзья?

-- Чего друзья? Друзья... Был у меня один, вместе и спалились, я его отмазал, ушел он из зала суда... -- обреченно махнул рукой Дробница. -- А ведь выросли вместе, в одном дворе. Расколись я тогда на суду -- все, сам Бог его бы не отмазал...

-- Ну? Жалеешь, что ли?

-- А... -- скривил рот. -- Вышел когда я на свободу, так он со мной и здороваться не захотел. Как же -- инженер, он за то время институт закончил. А мне даже на завод устроиться не помог...

-- Врал, значит, суду. Какая ж это явка с повинной?

-- Да какая разница... взял на себя все паровозом. Спас эту шелупень.

-- Ну а теперь хоть он по-людски живет?

-- А я -- не по-человечьи? -- вскидывается он. -- Копейка такому корешу цена. Хотя друганы есть на воле.

-- Воры?

-- А хоть бы и так! -- с вызовом роняет Кляча.

-- Понятно...

ЗОНА. КЛЯЧА

Кивает: понятненько, мол. Понятливый. Знай, что у меня твои байки вот уже где сидят, дайте спокойно освободиться.

А он все накатывает: злобы, говорит, в тебе много, зависти. От зависти все зло и преступления. Мол, у другого получилась жизнь, а у тебя нет, вот ты и бесишься.

Я смотрю на него, как на пустое место.

-- Вижу, -- говорит, -- что не любишь ты эти лекции. Так чем займешься на воле?

-- Что, не грузчиком же мне ишачить... Там водка опять... А на завод с моим здоровьем тоже не в жилу, носилки поднять не могу, там своих халявщиков море.

-- Ну так куда?

-- Не знаю... Не пытай.

-- Хорошо. Я устрою тебя на завод.

Не врет, вижу.

-- А вы кто -- дед Мороз, всем подарочки принес? -- ехидничаю, уже из вредности... зря, вдруг и впрямь поможет чем.

С другой стороны, видал я его фуфлыжную помощь, есть еще на воле друганы, в обиду не дадут, не сдохну с голоду.

-- Жена где?

Совсем в душу лезет, а я, как завороженный, отвечаю, не могу его на место поставить.

Устал просто хорохориться, вышел весь.

-- Замуж... уканала...

Тут и говорить не о чем стало. Ну он, правда, на прощанье хоть одно доброе дело сделал.

-- Выходить на свободу лысым -- не дело, -- говорит, -- понятно, люди сторониться будут: зэк. Прическу оставим -- это раз. Второе: выпускать из изолятора не будем, не умрешь. А выпусти тебя сейчас... Знаю, соберетесь, вся отрицаловка, скопом, начнете проводины делать -- чифир трехлитровыми банками мутить и квасить...

Киваю: а как же.

-- Последнее: что у тебя с Сычовым? Скажи мне, и это будет последний твой разговор со мной здесь, следующий -- на воле. И здесь больше ни с кем ты не свидишься, они для тебя -- отрезанные ломти... С изолятора на свободу выйдешь.

Ишь куда гнет... Ну ладно, если так, все одно выхожу, и никого бы из этих рож не видеть...

-- Сычов, как пришел, таблетки обещал достать... -- говорю.

-- Наркоты?

Зацепился. И я не рад уже, что начал этот разговор. Киваю.

-- У него сестра... в Москве в аптеке работает. Ну, месяц прошел. А ничего. Коль не выполнил обещание -- значит, штраф, ну знаете... А тут этот парикмахер обчекрыжил меня... Думаю -- нарочно, сука... У нас с ним старые счеты.

-- Ясно, -- говорит, -- ну а с Сычова штраф снял?

-- Снял, конечно.

-- Иди... Что обещал, сделаю.

Посмотрим, товарищ Блаженный.

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

Вроде ко всему я здесь привык, но после этого разговора долго еще не мог прийти в себя. Иному покажется: что сложного -- сиди да чеши языком. А нет... Горький осадок от разговора остался, и сердце мое больное защемило. Вот, из-за Клячи не хватало второй инфаркт схватить... А с другой стороны, какая разница -- из-за Клячи или еще из-за кого. Раз уж вернулся, других здесь не будет... Готовь валидол...

НЕБО. ВОРОН

Зоны строгого режима имеют свою особую специфику. Если в зонах усиленного общего режима содержится контингент с первой судимостью и ЗК разграничиваются в зависимости от тяжести преступления, то здесь, на строгом режиме, их не разграничивают. Тут дело в том, что человек вновь вернулся в Зону. А почему? Есть ходоки, которые и по три, и по шесть, и по восемь раз сюда возвращаются. Это особый род людей. Для них воля -- отпуск в промежутках между работой в колонии.

По закону человеколюбия, которым жил Медведев-Блаженный, и к ним надо бы относиться без предубеждения, а просто терпеливо ждать, когда ж образумится человек.

Для одних такая пора наступает в тридцать пять, для других -- в шестьдесят. Неизбежно одно: каждый из этих людей век свой хочет закончить не в Зоне, а на воле. Потому и каждый раз, идя на обдуманное преступление, оценивает вор свое здоровье и лета... Не пришлось бы встретить смертушку у "хозяина". Желающих помереть в Зоне почти нет. Но вот с одним редкостным таким экземпляром и придется встретиться майору, с валидолом под языком.

ЗОНА. ОРЛОВ

Посреди кабинета замполита Рысина сидел старый зэк Кукушка.

У прожженного волка Зоны всегда была масса претензий к администрации. Но суть сегодняшних его обвинений была столь неожиданна, что растерявшийся замполит решил прибегнуть к помощи опытного Медведева, дабы выйти из неожиданного тупика.

-- Я такого не встречал, -- вздохнул замполит. -- Хоть уж не мальчик, всякое было в практике. Вы же знаете, я на Крайнем Севере служил...

-- Знаю... -- перебил словоохотливого политработника майор.

Замполит чуть обиделся, но, посмотрев на невозмутимого Кукушку, продолжил:

-- Не хочет освобождаться...

Медведев удивленно глянул на старика. Тот утвердительно кивнул.

-- Шестьдесят четыре года, девять судимостей...

Майор присвистнул.

-- Родственников нет. На свободу через три дня. Плачет, -- докладывал замполит, -- последний срок отсидел звонком -- десять лет. Грозится, если насильно будем освобождать, что-нибудь натворит...

-- Вспомнил я вас, -- сказал задумчиво майор и печально улыбнулся. -- Я вас уже освобождал когда-то. На предыдущем сроке вы, между прочим, рвались на поселение.

-- Рвался... тогда. Но вы ж бортанули... -- мрачно бросил Кукушка.

-- Не мы, а медкомиссия вас завернула, -- мягко напомнил майор.

-- А теперь мне там уже делать нечего, я ж рассказал об еще одном деле, что на мне висит. Явка с повинной.

Майор посмотрел на замполита, тот вздохнул.

-- Да липа все эти явки... с повинной. Не подтверждаются, уже третья. Наговаривает просто на себя.

Кукушка, шаркнув рукой по седому ежику на голове, заныл:

-- Вот бля...

-- Без бля! -- осадил его замполит.

-- ...всю жизнь, -- не слыша его, запричитал старикан, -- был в несознанке, а тут как начал открывать масти, в трепе вините! Не подтверждается!.. Ну конечно, менты на других мой магазин повесили и балде-е-еют. Кроме тех ребят, что за меня кичманят срок безвинно... Ничё-о, на вас управа тоже есть... Как это так: иду на сознанку, а не подтверждается?! На хрен вообще тогда свечусь? А?! Шесть краж у меня еще есть, два магазина ломанул -- отвечаю! Где ж советска власть?!

Офицеры смотрели на этот дешевый спектакль с изумлением и жалостью.

-- Кукушка... -- тихо сказал майор. -- Успокойтесь. Очень смешно все это, поверьте. Если бы не ваши седины... Лучше скажите по правде, почему на свободу не хотите? Может, боитесь кого-нибудь? Давайте по душам.

Кукушка мелко заморгал, лицо обрезалось морщинами, вздохнул и с надсадом махнул старческой ладонью:

-- Никого я не боюсь. Но подумайте: ни дома, ни семьи у меня, а ведь шестьдесят четыре шваркнуло. Случись, захвораю... или вглухую ласты заверну? Куда, в ментовку за помощью грести?

-- Ну что вы все на милицию? Что, людей вокруг вас не будет?

-- Будут люди. Только кому выпотрошенный в Зоне зэк нужон? Одни проблемы. Нет, гражданин начальник, не могу я идти туда. Боюсь...

-- А здесь? Это же...

-- Это -- все нормально, -- перебил майора Кукушка. -- Жратва есть, славу Богу, и плацкарта в бараке, и простынухи чисто нам стирают, и банька гуртовая с парком. Такого догляду нигде не будет.

Офицеры переглянулись.

-- Не выпихивайте из казенки меня... -- взмолился Кукушка, на глазах заблестели слезы, он утирал их скрюченной ладошкой и не стеснялся. -- Летом вот сторожем запрягусь в промзоне, шелестуха упадет в ксивник на мой счет... За хавалку вычитают, как у инвалида, мелочь...

-- Деньги все ж у вас есть, устроитесь... -- предложил несмело замполит.

-- Ну и чё я с этими гумажками? Ни кола ни двора. В общагу хилять? Там пьянь... Нет, начальнички... Пенсион не положен, да если и добьюсь, стажа-то нет. С гулькин нос она, двенадцать тугриков, что мне на нее? -- настроение Кукушки менялось ежеминутно, он уже стал серчать на вольтанутых офицеров, не желавших понять элементарной арифметики.

-- Не знаю... -- развел руками замполит. -- Куда ж я вас дену? Госхарчи проедать не положено...

-- Да какие харчи, я на свои буду гулять! -- обрадованно сообщил Кукушка. -- Ничего ж не прошу. Да, не был я на войне, но сколь за это время лесу покрушил, вот этими лапками, домов сколь понастроил. Неужто мне за это не положена старость кайфовая?

-- Попробуем помочь, -- задумчиво сказал Медведев, разглядывая старика. -- Но не обещаю.

-- Если выпустят -- смотрите! -- разошелся зэк. -- Берете ответственность на себя! Убью кого-нибудь -- и баста! -- грозно закончил он. -- Знайте: замочу!

-- Даже если не пристроим вас на воле, все равно придется вас освободить, -- спокойно заметил майор, пропустив мимо ушей угрозы. -- Закон есть закон.

ЗОНА. ОРЛОВ

На шестидесятилетие кто-то угостил старика, и Кукушка важно ходил вразвалку по зоне, куролесил в бараках, распевая песни своей молодости. Гоголем шарахался. Ржали зэки, улыбались офицеры при виде пьяного дуралея.

Тех, кому за шестьдесят, в изолятор уже не сажают, но больно уж вызывающ был Кукушка. Посадили, но выпустили на восемь суток раньше.

Он вышел тихий и покорный и впервые осознал, что никогда в его жизни не будет больше праздников, а юбилей -- лишь пьяный кураж, и был он шутом гороховым.

И тогда впервые задумался старик Кукушка о смерти. Она однажды придет, и никому ты не будешь нужен и станешь помирать, как подыхают одинокие туберкулезники в своих зараженных бараках: в слезах, нечистотах и полном забвении.

Мысль эта не отпускала уже три года, и потому он более всего теперь боялся воли, где он будет совершенно один в мире людей.

НЕБО. ВОРОН

Дедка я этого помню, как же. Сталкивался с ним уж сколько десятков лет, и все это время он с достаточным оптимизмом нес, как ему казалось, единственно верную жизненную повинность -- сидеть в Зоне. Почему он считал это геройством -- непонятно. Годы сложились в десятилетия, сроки -- в жизнь, единственную...

Знал я, что вспоминал этот старый человек себя молодым, когда он был любим красивой и рослой напарницей по воровскому промыслу. Ничего не жалел для нее тогда жгучий брюнет Кукушка, имевший воровской стаж и неистребимое желание жизненного куража. Вдвоем воровали, вдвоем кутили -- сидеть срок пошел он. Не обижался, нес свою ношу, помня о своей крутобедрой крале. Выйдя, уж не нашел ее. Были другие, и были вновь воровские приключения и скорые посадки -- время рваное, быстрое, и долго с ворами не разбирались. Но он всегда сидел за дело, чем гордился и воспринимал как должное. Только выходил вновь, и некому было похвастаться на воле, какой он правильный вор. Другие люди вовлекали в другие дела, и вновь -- этап, тюрьма, Зона. По-другому жить не мог да и не интересовался иной жизнью, полагая ее скучной и пригодной лишь для людей, плывущих дерьмом по течению.

Был ли он счастлив, идущий против течения? Безусловно. Много раз -- и на воле, и в Зоне. Был ли он несчастлив? Всегда. И спасение было его в том, что до поры не осознавала его душа тяжкого бремени, на которое обрекла себя. Но вот пришла расплата. Он не роптал -- кураж угас, душа молила о милосердии... Его слепая жизнь была понятна и близка ему. Но только ему: он был Богом оставлен, вычеркнут из списка заслуживающих милости или кары. Он -- исчез при жизни, и это печально.

ЗОНА. ОРЛОВ

Вырвавшись из неволи туч, полыхнуло свободно солнце, заскользили вдоль трассы горячие живые лучи, разгоняя полуденные тени, белесой синевой вспыхнули угнетенные северные одуванчики на обочинах дороги. Духмяный ветерок объял окутанную тьмой колонну, пахнуло свежестью, и захотелось сойти с трассы и, вдохнув полные легкие воздуха, ломануться без страха через картофельное поле к огромному Древу-Великану, Древу Жизни, растущему вне нас, зэков...

Только там можно увидеть настоящее небо, во всю его ширь. Только там по-особому легко восторгнется сердце, а глаза взлетят по размашистой кроне, и польется небесная музыка жизни, и сладостный дурман дубового листа закружит голову, и ключевая вода от Корней Дуба утолит вечную жажду души... И услышатся ее неясные толчки, ее стоны, и проснется величие духа... И уйдут в небытие суета Зоны, опаленная искусственным светом прожекторов, вой сторожащих сирен, лай псов... и падет в прах колючая проволока, и люди вспомнят, что они творение мира иного... в коем так привольно живет этот дуб, и летающие пчелы, и подземные невидимые жители, и обитатели лесов, и нив, и вод, и повелители неба. Всего того мира, осязаемого и невидимого, пахуче-ядреного и тонко-неуловимого...

НЕБО. ВОРОН

...Он главный в той Картине Жизни, что текла миллионы лет. Но с завидным упорством люди пренебрегали основным, ради чего они созданы. Я был приставлен к их сложной жизни Прокуратором, чтобы не растерять им ее вовсе, не расплескать -- единственную, красивую, волшебно могучую... Чтобы вспомнили они о Любви и Добре...

Бог талантом своим сотворил всех равными, но бес попутал многих гордыней и завел на лихую дорогу Тьмы... По ней они и шли...

ЗОНА. ОРЛОВ

Руку ломило -- барометр его, Медведева, -- к дождю и холоду. Заторопился к заводу, чтобы быстрым шагом отвлечься от боли. Под густо осевшими тучами, закрывшими все пространство, не оставившими и клочка голубого неба, окутало серое марево: гроза висела в воздухе. Тьма побеждала Свет...

Завод встретил давно знакомой, защекотавшей в носу цементной пылью, уханьем невидимых могучих механизмов, матюками прапорщиков в проходной.

Лязг колес движущихся кранов, помноженный на многократный шум моторов, удары кувалд по железным формам придавали вкупе со свинцовой тяжестью неба ощущение адова предбанника.

Весь шестой отряд обслуживал этот завод. Вольному руководству с большим напряжением приходилось контролировать спецконтингент. Не всегда можно предугадать, что на уме у вчерашнего убийцы, как себя поведет он в обычной, казалось бы, ситуации. Перед злыми языками зэков тушевались и опытные мастера, и начальники цехов. Да и директор завода часто хватался за сердце: "Не позволю вам со мной так разговаривать!" Ухмылялись зэки и снова за свое. Приходилось позволять, и вольные стоически терпели вечные брань и досаду.

Медведев остановился у стеллажей, разглядывая полигоны. Завидев его, многие зэки заработали посноровистее: вот, мол, какие мы старательные, гражданин начальник. Таких он не любил, от таких все и рушится в его работе. Отвернулся. И увидел, как коренастый зэк, попрощавшись с вольным водителем, поспешно сунув под мышку небольшой сверток, заспешил прочь. Медведев окликнул его, но тот даже не обернулся, быстрыми прыжками пересек открытое пространство и исчез меж штабелями панелей.

"Приехали, -- горестно отметил Медведев, -- уже и на оклик офицера не реагируют..."

Убежавшего он еще не видел в отряде, но что-то знакомое показалось ему в жутком, на все лицо шраме.

Медведев двинулся в административный корпус, но тут небо рухнуло вниз потоками теплой воды, и он, спасаясь, заскочил под кромку пропарочной камеры.

Огляделся, глаза привыкли к полумраку, и тут увидел того же человека -за работой. Голый по пояс Воронцов -- а этот был, конечно, он, Квазимода, -стоял спиной к майору, не замечая никого, ритмичными ударами кувалды отбивал с формы остатки ссохшегося бетона.

Столь прозаическое занятие было подсвечено красотой могучего мужского тела. Играли сильные мышцы на лоснящейся коричневой спине, движения четки и размеренны, а волна силы, исходившей от него, была столь мощной, что Медведев невольно залюбовался.

НЕБО. ВОРОН

И вспомнил наконец, где видел эту могучую фигуру, и резкие черты лица, и непокорное напряжение мышц, диктовавших ритм его жизни... А я попробую прочесть без ошибок его воспоминания...

...Случилось это в далеком уже пятьдесят шестом в Краматорске. Медведев в числе других офицеров вошел там в Зону -- утихомирить взбунтовавшийся народ. Народ этот требовал комиссию из Москвы, менты же, как всегда, обманули, подсунули местную, из своих.

Ну Зона и не вышла на работу -- взбунтовалась.

Служака Медведев идеально подходил для переговоров: лояльный, вызывающий у зэков доверие, не зря же прозвали они его по месту службы уже тогда Мамочкой: поднимал по утрам, носился с ними, допекал -- почему матери не пишешь, почему немытый? Мамочка, одним словом.

Приехал туда Медведев по делу, впрямую не связанному с Воронцовым, хотя именно из-за него и подняли осужденные бузу. Подстрелили Ивана с вышки, причем не охрана, а свои, такие же зэки.

В то время в Зоне странное было нововведение: стояли на вышках, охраняли и в конвое ходили... сами осужденные, точнее, те, кому всецело доверяла администрация, "хозяин" доверял. Какой-то умник посчитал, что этакое новое самоуправление -- самая прогрессивная форма воспитания спецконтингента.

Бред, конечно же, полный. Зона сразу разбилась на два лагеря: отрицаловка ошалела от наглости новоиспеченных ментов, а те, в свою очередь, стали волки волками; для многих из них то был реальный шанс близкой свободы.

Люди на вышках-скворечниках стали истинные звери, им показалось, что они стали ближе к небу и оторвались от пропахшей кровью и потом зоновской земли. Поступки их приобрели оттенок вершителей судеб. Вышковые люди безбоязненно брали на себя смелость выносить приговоры зазевавшимся, забредшим без умысла побега на запретную полосу, и рисковым хитрованам, что дерзко желали проверить: выстрелит ли мне в голову вчерашний корешок или нет?

Еще как стрелял этот самый корешок! И стреляли без предупреждения, без крика -- исподтишка. Потому что знали: каждый выстрел-попадание в зэка -шаг к воле, выстрел в сторону живого человека -- минус год срока, капля крови его, тобой добытая, -- день твоей свободы. Как тут не попробуешь -заманчиво было для многих козлов...

Только вот одни ли они были повинны в расправе над себе подобными? Более -- тот, кто дал им оружие-власть, лукаво определив, что не устоят слабые духом перед соблазном за счет крови другого осуществить свою главную мечту -- волю. Земными пособниками дьявола были здесь солидные люди в погонах, говорившие вроде бы правильно, но выполнявшие явно бесовский умысел.

ЗОНА. ОРЛОВ (СО СЛОВ ВОРОНЦОВА)

Не все так просто, по ранжиру -- те и эти, охраняемые и охранники. Как и все в Зоне, нововведение обросло за счет хитроумия зэков разного рода тайными подземными течениями: в активисты вступали, глубоко ненавидя саму эту идею, и, оставаясь какое-то время "вашим-нашим", решали по ходу, что здесь светит.

Шли и по убеждению, тогда стреляли с вышки, будто бы уже отделяя себя от тех, кто внизу.

Ступали в скворечни и расчетливые, отважные парни, чтобы получить в руки автомат и уйти, прихватив с собой пару дружков.

С политработников летели звездочки, они не спали ночей, проклиная дьявольское новшество. В регламентированную тайным внутренним кодексом жизнь Зоны бросили самую сладкую кость -- волю. И слабые открывали огонь.

Однажды под него попал и Воронцов, тогда еще не Квазимода, а восемнадцатилетний паренек Ваня. В Ваню выстрелили, а дело администрация прикрыла. Зона встала на дыбы: судить стрелявшего! Вошедших в Зону начальника колонии, замполита и начальника отряда заперли, чтобы получить за них комиссию из Москвы.

Вместо нее прилетел генерал Слонов, начальник управления, его замы, тогда молодой еще старлей Медведев да помощник прокурора по надзору. Вошли в Зону, и их тоже задержали, а предыдущих заложников тут же выпустили на вахту.

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

То был пятьдесят шестой, и офицер в Зоне был уважаем. Нас не пугали заточками, не грозились убивать по одному, напротив -- выдали чистое белье, приготовили обед и ужин, баню даже протопили.

Уважительно, одним словом, отнеслись. Объяснили, что мы будем тут находиться до прилета комиссии из столицы нашей родины, доставили в камеру шахматы и книги и гордо удалились, лукаво предоставив нам возможность побывать в своей шкуре. Камеру закрыли.

Мы передали на вахту сообщение, что никакого насилия над нами совершено не было, все спокойно, оставалось только ждать. Ночью, конечно, спать никто не смог. Кто-то догадался пригласить парнишку, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Пришел этот Ваня, русенький чубчик, только пушок появился на верхней губе.

И сейчас он такой же, не изменился. Уже тогда сильный, торс у него был атлетический, ручищи мужские, ухватистые. Не понравился он нам сразу, хитрый какой-то, злой. Голова наискось в бинтах, торчит нос, да глаз один, наивно-детский, испуганно бегает по нашим лицам -- что же теперь будет?

ЗОНА. ОРЛОВ

-- Ходил я к ручью, за водой. Опустил чайник, и тут -- очередь, -рассказывал нехотя, не веря в наше участие. -- Ну, прошли пули мимо. Одна вот, -- потрогал голову, -- срикошетила от камня в лицо.

-- Что врач говорит? -- обернулся генерал, стоявший все это время к ним спиной, -- очень уж он сердился, что попал в такое нелепое положение, места найти не мог.

-- Ничего...

-- Ну! -- генерал еле сдержался. -- Ну что с глазом-то -- серьезно? -спросил зло.

Глаз в разрезе бинта сощурился.

-- Не знает врач, -- коротко бросил парень. -- Он гинеколог. Сказал, глаз не манда -- проморгает.

-- Что-что? Какой гинеколог?! -- рассвирепел генерал.

-- Сидит за аборт. Врача нет, в отпуску... -- осторожно подсказал начальник колонии.

-- "В отпуску-у"! -- передразнил генерал.

Все происходящее генерала выводило из себя -- задержание это дурацкое, неспокойные зэки, своя бессонница, возраст и вообще выбор жизненного пути.

Повисло молчание.

-- Садись, -- терпеливо предложил Медведев, понимая, что в таком тоне ни разговора, ни разрешения ситуации не произойдет.

Юный Воронцов сел.

-- Ручей уже на запретке? -- спросил Медведев главное.

-- Нет, -- четко ответил юнец, он поверил этому старлею и с ним мог говорить не через губу. -- Спросите у наших, все туда ходят, было всегда спокойно.

Медведев оглядел всех. Стало ясно: он прав. Оставалось только играть в шахматы и молить о том, чтобы Москва пошевелилась.

-- Что скажешь? -- грубо спросил генерал начальника колонии.

Тот пожал плечами.

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Как не помнить... Зона неработающая, бродячая, стала жить полусвободной жизнью. Давление в бунте изнутри не нарастало, и зэки готовы были "спустить пар" убийствами активистов. А они словно растворились, забились тараканами в щели, никого не видно. Знали участь свою. Просили забрать из Зоны. Куда там...

Войска вокруг стянули, и те без промедления готовы были приступить к нашей ликвидации. Случись бойня, много бы народу покосили. Сколько уж раз так подавляли бунты... Я сам не рад уже был начавшемуся, но отступать некуда, да и теперь ведь паханы отрицаловки решали все, а не менты.

НЕБО. ВОРОН

На моем веку такое противостоянье всегда заканчивалось в пользу тех, кто окружал Зону. Иногда они входили туда с приказом стрелять в людей, и судьба зэков была незавидной. Сейчас могло случиться то же самое. Я не любил наблюдать кровавые забавы (вопреки устойчивому мнению людей о кровожадности воронов, слетающихся к месту битвы) и собирался улететь, коль скоро это начнется.

На воронов грешат, что они там, где льется кровь. Это не так... мои соплеменники всегда слетаются на поле брани, когда все кончено. Духи смерти, властвующие над убивающей друг друга толпой, нам столь же страшны. Хотя бы потому, что мы их видим.

Когда же души ими унесены, вороны приступают к прозаическому земному действу -- санитарной уборке трупов. Чем при этом мы отличаемся от людей, что любят смаковать трупы кур, коров или свиней, ума не приложу. Устойчива злоба человека к ворону, поедающему точно такое же павшее мясо, как и он в ресторане вырезку из насмерть кувалдой убитой коровы...

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Да все шло спокойно, пока один из ментов чуть не столкнул лбами Зону и войска. Помощник прокурора Лисин попросился у охранявших его зэков в туалет. В туалете он как-то изловчился пролезть через заднее окошко, выскользнул в темь и -- вперед на запретку. Зачем бежал? От страха...

Ну а там, понятное дело, в эти дни стреляли без предупреждения. Хорошо, что окликнули его, сразу не убили. А он все равно прет на колючку. Солдатик на вышке прокурорскую душу честно отправил бы на тот свет, к тому и шло, и заработал бы свой отпуск.

Повезло всем, что оказался рядом с ним полковник Рысаков, он узнал плачущий голос Лисина и не дал солдатику нажать курок.

А когда залез в скворечню беглец, тут у него мозги совсем поехали. Этот идиот приказал немедленно стрелять по Зоне: мол, все офицеры уже там убиты, он чудом остался в живых, и вообще сейчас зэки начнут прорыв.

Вот мразь! А "убитые" мирно спали в это время после баньки.

Повезло, что полковник Рысаков был человеком трезвого ума и догадался позвонить в Зону, связь была с арестованными...

ЗОНА. ГЕНЕРАЛ СЛОНОВ

Если сложить все часы моего пребывания в зонах СССР, набежит солидный срок. Отмотал я уже много, пахан, считай...

Зоны разные -- где-то чувствуешь себя с первой минуты запертым в ржавой клетке зверем, но бывает, что идешь, и не покидает ощущение домашнего уюта.

Тысячи людей прошли передо мной, сотни рассказывали, как им сидится, но никогда я не ставил себя на их место, мысль даже такая не приходила. У них же своя жизнь, у меня своя.

И вот мы поменялись местами. Вначале казалось все забавным, страха не было: за мной войска, вся мощь страны за моей спиной. Но приключение крайне неприятное, конечно, когда зэк громыхает за тобой дверь и говорит ехидно: "Отдохни, генерал..." Скоты все ж они, как только чувствуют, что сила, их державшая, ускользает, лезут из них дешевая блатота и гонор.

Но все бы ладно. Не думал я, до чего ж мерзко сидеть в камере. Никогда я так не маялся. Какой там сон, я как заводной мотался из угла в угол. И злость на них копилась, не знаю, что бы сделал...

В управлении секретарша-дура, наверно, всем растрезвонила: "Николай Степаныч захвачен!" По всем курилкам сейчас это событие обсуждают, хихикают, вспоминая про мой диабет. Жена наверняка примчалась на работу, сидит там у телефона... Кошмар! Детям сообщила небось. Еще одна дура. А у меня в пятницу обследование, там один раз в неделю этот знаменитый уролог принимает, а на будущей неделе я уже не смогу. Беда-а... Сволочи, кто ж все это нагородил? Ваня этот, щенок забинтованный, которому зря башку не прострелили. Может, тогда бы и разговору было меньше... Сидит, лыбится небось: жри, генерал, нашу пайку, приобщайся. Приобщаюсь, сынок.

Хорошо, хоть связь есть, одно успокоенье. И вот звонит мне полковник Рысаков:

-- Товарищ генерал, разрешите доложить: помощник прокурора по надзору Лисин дошел благополучно.

-- Куда дошел? -- спрашиваю. -- В сортир, что ли? -- рассвирепел я тут совсем.

В сортир его только что увели из соседней камеры, я слышал переговоры.

Тот помолчал, говорит:

-- До вышки дошел. И сообщил, что вас уже вроде как в живых нет.

Сбежал, соображаю, этот Лисин; лишних вопросов не задаю: подслушивают, поди.

-- Понял, -- говорю.

-- Я считаю, -- осторожно предлагает Рысаков, -- что стрельбу и штурм сейчас начинать неудобно: темно.

-- Какой... штурм? -- похолодел я. -- Какой штурм?!

-- Ну вот Лисин ваш приказ передал -- штурм начинать. Офицеры, мол, все убиты... он один спасся.

Я тут и онемел. Как... убиты? Что значит -- убиты?

-- Дайте-ка его мне!

Тот его найти не может, спустился с вышки и ушел.

Слушал я, холодея, и понял, что сейчас может случиться то, за что не придурку Лисину, раздающему такие команды, придется отвечать, а мне, захваченному генералу. Вне меня сейчас идет какая-то дурная игра, итоги которой припишут все равно мне -- старшему по званию.

Еле сдержался, чтобы телефонную трубку не разбить в ярости.

-- Так, понятно. Теперь слушайте меня, полковник. Значит, так... Успокойтесь!

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

Отчаянный генерал проявил в ту ночь максимум благоразумия, у него как бы открылось второе дыханье, и к рассвету, не спавший, но свежий и волевой, сумел добиться у зэков разрешения на обращение к Зоне через рупор.

-- Сегодня ночью чуть не стряслось непоправимое, -- сказал он. -- Из-за несогласованности чуть было не начался штурм... Мне удалось убедить командование, что тут все в порядке, ситуацию контролирую лично, и вы не хотите бойни. Крови сегодня ночью не случилось, хотя вполне могла быть. Войска стоят в готовности номер один. Чье-то неосторожное или провокационное действие, и это послужит сигналом к началу атаки, в Зону ворвутся танки и перемесят тут всё... Ясно?

Зона слушала молча.

-- Думайте! Пока еще можно и нужно остановиться. Больше говорить я не буду -- решайте. -- он положил рупор и ушел.

ЗОНА. ОРЛОВ

Зэки тоже в эту ночь не спали в ожидании стрельбы, носа не высовывали из бараков. Бузить уже и не хотелось, но и отступать вроде было нельзя. Идеологи восстания растерялись и покорно ждали развития событий, не снимая требований.

Великая же заслуга генерала в эту ночь была в том, что он не знал, живы офицеры или действительно убиты, -- они содержались в другом помещении, -но мудро не упомянул об этом в обращении к осужденным и не сделал это формальным поводом для начала штурма... Приказ этот зловещей, смертной тенью висел над притихшей Зоной всю ночь...

После его выступления зэки пришли к генералу с мировой. Но он встретил их жестким вопросом:

-- Правда, что мои офицеры убиты?

Парламентеры растерялись, кто-то побежал в штаб, и через минуту оттуда появились живые офицеры, прокричали через площадь:

-- Все в порядке, товарищ генерал!

У генерала задрожал голос:

-- Слава Богу!..

НЕБО. ВОРОН

Только я это видел, как уже потом, когда кончилось все, генерал вызвал Лисина. Явился он весело, ожидая похвалу за геройский побег от зэков. Генерал вышел молча из-за стола и со всего размаху ударил его, сбил с ног.

-- Мало тебе, козел... была бы моя воля...

Он сжимал большие крестьянские кулаки, привыкшие с детства к дракам. И Лисин с визгом рванул из кабинета и Зоны.

Боевой генерал... я видел, как он за сутки до этого смело вошел в Зону без сопровождения, в штатском, предъявив на вахте генеральское удостоверение.

Слонов пересел из камеры в кабинет начштаба, а приезжий генерал в отдельной комнате до ночи перебирал дела осужденных.

Отложенные им двадцать дел были отправлены на пересмотр срока и правильности судебного решения, стрелявшего в Ивана Воронцова отдали под суд, а у Лисина нашли другие серьезные грешки, вплоть до присвоения липовых заслуг партизана, посадили вскоре в такую же Зону... Там, на его счастье, не узнали о недавнем "подвиге" помощника прокурора...

ЗОНА. ОРЛОВ

Воронцов, отбросив кувалду, ловко и быстро смазал соляркой форму и ушел в будку, утепленную пенопластом, -- там в холод отогревались и сушили мокрые рукавицы на печке, летом же дверь туда не закрывалась.

К ней тихо подошел майор и услышал пару добрых слов в свой адрес:

-- Ну, Мамочка если застукает -- хана! За чифир отдерет, банку расколошматит, ну и в очередь на изолятор запишет.

Медведев утвердительно кивнул головой: безусловно. Насмехаются, черти лысые. Только никогда не разбивал он их банки, не опускался до этого, как Шакалов или Волков. Шагнул в будку, тесно сидящие работнички мгновенно и воровато встрепенулись. Банка с чифиром в мгновение ока исчезла. Приподнялись бритоголовые, сидевшие вокруг печки-чугунки.

-- Ну что ты, продолжай келешуй, -- вычислил Медведев самого испуганного, он верным делом и переливал чай в кружку и обратно -келешевал.

Но тот находчиво зачерпнул кружкой из ведра и, невинно моргая, крупными жадными глотками выпил ее до дна. Будто и вправду только что насилу добрался до теплой и прогорклой заводской воды. Чай пить в Зоне не запрещается, но вот только не на работе.

На завод драгоценные пачки чая провозили водители самосвалов и панелевозов, а отсюда он проносился в Зону. Ну, коль есть чай, значит, есть и связи с вольными, а это водка, наркотики -- да все, что угодно...

Когда промерзнешь до костей, еще куда ни шло согреться стаканом чая. Но этот густющий чифир вязок, как деготь, от него сворачивает язык. Тонизирует, на мгновения вливает силу, а человека высушивает необратимо.

-- Перекур? -- спросил усмехнувшийся майор.

-- Д-да, -- слегка заикаясь, ответил за всех звеньевой.

ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ

"Старый знакомый", -- угадал Медведев. Вот он, былой Ваня Воронцов, а теперь уже Иван бывалый... Равнодушно оглядывает печную трубу и вряд ли узнает меня. Да и сколько лет прошло... А может, все мы, менты, для него стали на одно лицо...

Да, время его не пожалело -- вон шрамище какой, сутулый, матерый, злой... непросто будет с ним заговорить по душам... Да и стоит ли напоминать ему тот эпизод... он его уж и забыл, наверное, а я тут ему ворохни юность...

-- Почему не откликнулись, когда я вас звал? -- строго обратился к нему.

Все напряглись. Воронцов поднял глаза, смерил меня невидящим взором, холодно бросил:

-- Не слыхал такого.

-- Что в свертке было?

-- Это мое дело, -- поднялся он, как бы давая понять: разговор окончен.

-- Может, водку несли? -- не отстаю. -- Фамилия?

-- Воронцов. Водку, начальник, не употребляю, -- ответил как равный равному и наконец внимательно меня осмотрел.

Выдержал я его тяжелый взгляд.

-- Это что за фамильярность, осужденный Воронцов? -- вскипел наконец я. -- Положить вот сюда сверток! -- показал на их столик из ящиков.

Смотрю, проняло...

-- В свертке... -- замялся, почуял, что не на того нарвался, затем нагло ухмыльнулся и похлопал себя по животу. -- Что было -- сплыло и уже здесь, гражданин начальник.

-- На наказание напрашиваетесь?

Ага, взор-то орлиный как негодованием праведным полыхнул... и наткнулся на теперь уже мой тяжелый взгляд. Дерзость стала гаснуть. Накинул телогрейку, пробурчав:

-- Это ваше личное дело. А мне работать пора. -- отвернулся и смолк.

Фрукт. Но чувство собственного достоинства все же сохранил, с таким несладко, но если уж его пробьешь, он не подведет, разобьется, но сделает, не обманет. Трудная задачка всегда приятней; посмотрим, Ваня Воронцов, кто кого... Ты же, видать, -- авторитет. Ну и я тоже. Поборемся.

-- Хорошо, Воронцов. Зайдете ко мне после работы, поговорим. Ведь мы давние знакомые...

Никакой реакции... Ну ничего, вспомнит. А и не вспомнит... что мне с ним -- детей крестить? Гуляй, Ваня, со всеми своими принципами воровскими. Проходили, надоело.

ВОЛЯ. ВОРОНЦОВ

Работа после обеда стала посноровистее -- спешили залить оставшийся бетон. Тяжелые дождевые капли дробно ударили по спине, потекли пузырящимися лужами. зэки с радостным гиком скрылись в спасительной будке: есть повод сачкануть...

Но я любил под дождичком работать: струи воды приятно щекотали горячее тело, успокаивали меня. Хотя грохот вибратора не располагал к утешению, но тут уж и чифирок помогал -- глушил эти звуки, и работалось как в полудреме. Кайф...

Когда отшвырнул надоевший вибратор в конце смены, сразу перед глазами встал этот новый майор. Где ж видел-то его? этот тихий голос, рука как подбитое крыло... Ну да хрен с ним, мало ли ментов перевидел на Зонах. Если и знакомы, кому и какой с этого приварок?

Присел на порожек каморки, а все этот красноперый из головы не выходил -- просто интересно стало: вспомню, или голова уже дырявой стала?

Так, на особом режиме? Нет, на особом такого не было. Да и пришел я оттуда сюда чуть более года, забыть бы не успел. Воля? Нет, тоже не помню. Последние годы, когда люди шарахались от взгляда моих перекошенных глаз, помнились хорошо. Там этого подбитого не было.

Строгий режим? Крытый?

Зоны, зоны, зоны... Да сколько ж их было? Да ну их к чертям, всех майоров, вместе взятых, лучше о чем бы хорошем вспомнить.

О маме...

Имя его мама произносила любовно и ласково: И-ван, Ива-н, Ванюша. Каждую буковку она пестовала, оглаживала, как песню дорогую пела его имечко, что сама и придумала, без отца, в честь своего деда, ею особо чтимого. Столько любви вкладывала в своего первенца -- Ванечку, столько не растраченной в лихолетьях великой страны добра душевного изливала эта кроткая женщина, что казалось -- дал бы ей Бог десятки русочубых детей, то на всех бы хватило неиссякаемой любви, сострадания к их маленьким и большим бедам, ласки -- той, что может дать только русская простая женщина, -волшебной и долгой, как воля, что простиралась вокруг нее: и широководная великая река, и поля, что сливаются с небесами у горизонта, и густые леса с цветастыми лугами. Вся неизбывная сила, принятая ею от матери-земли, давала этой женщине возможность отдавать немереное количество своей души миру и людям...

Умерла мать молодой и красивой, ушла в тяжких муках болезни, но еще мучительней ей было расставаться с детьми -- к тому времени появилась и младшенькая, Настена, белобрысый цыпленок.

Жить бы да радоваться... кончилась страшная война, но словно что-то оборвалось с ее окончанием внутри у матери сразу, резко. Может, великая струна судьбы, что держала ее в холод и голод тыловой жизни, помогавшая тянуть лямку, выбиваясь из сил, "ковать победу" слабыми женскими руками. Победа выковалась, а вот женщины, ее сладившей, не стало, надорвалась.

Билась последние дни в кровати, как молодая подстреленная лань, уходя из жизни и ругая горькую судьбу, с великой тоской озирая испуганных детей, остающихся круглыми сиротами, и словно видела наперед тяжкую Ванечкину долю... В безутешном горе, уже на хрупкой грани жизни, просветленная каким-то смертным прозрением, она с отчаянным упорством выдохнула сыну странные слова: "Я вымолю твою душу у Бога!"

Оставались одни с сестренкой... отец не вернулся с великой войны. Помнится досель, как мать, напоследок держа его ручонку, рассказывала, как счастливо они жили с его отцом, как любили друг друга.

Так кончилось все, или не внял Бог ее молитвам, но жизнь у Вани пошла своим сиротским чередом, словно и не было за него заступничества материного, и не жалели его никогда и никто, не дарили добра... В жестоких драках за кусок хлеба стал волчонком...

ЗОНА. ОРЛОВ

Стихал парной летний дождь... вытер Квазимода рукавом мокрый лоб, достал сигаретку, закурил. Руки все еще дрожали от усталости, тело ныло в приятной истоме. Он любил это состояние после зверской работы...

Жизнь проходит... старею -- явственно осознал матерый зэк.

Еще пять лет сидеть... Вроде бы и немного после двадцати шести... а уже и много, если в душе усталость ворохнулась... и прошило сознание чувство страха перед новым сроком, что тихонько стоит за каждой думой о воле. Теперь он -- рецидивист, после строгого режима приклеен ярлык навек. А новый срок может и последним стать...

НЕБО. ВОРОН

Человек внизу все время пыжится создать собственное сладостное убеждение, что весь подлунный мир пошел с него и начался отсчетом с его деяний. А заслуги Вседержителя имеются в виду, не более. Всё Человек: мерило времени, пространств, управитель вод, разрушитель и созидатель. И часто рядится в тогу бедной жертвы бездумной природы, за что зло и подленько мстит ей, невольно или заведомо.

Увы, ничто из баек о человеке как первоначальной точке отсчета не выдерживает никакой критики.

Акула -- сильная и хитроумная тварь, негромко несущая свою тайну и негласное первенство в мировом океане, безусловно, главнее людей в рациональной картине мироздания. Все же суша, где хозяйничает человек, меньшая на Земле территория, нежели океан. Акула сотворена намного раньше и, по всей вероятности, переживет хрупкий и истово стремящийся к самоистреблению людской род. По меньшей мере странно называть убийцей дерзкую красивую рыбу, всего лишь добывающую себе пропитание, как и всякая биомасса на Земле, путем пожирания более слабых. Что же тогда есть ваши (тех, кто внизу) эскалопчики, шницеля и отбивные, как не меню человека-убийцы? Я уж не заикаюсь об убийстве как средстве развлечения -стрельбе по невинным уткам и рыбной ловле с набитым жратвой и коньяком брюхом.

Хрестоматийный сладкий сюжет о злом волке, перегрызшем ночью в кошаре глотки двум десяткам бедных овечек, якобы доказывающий неуемную кровожадность серого "убийцы", есть не более чем рассказ о невротическом припадке зверя, обусловленном физиологией. Что же тогда есть методичное уничтожение -- тысячами, сотнями тысяч, миллионами -- себе подобных существ в войнах и лагерях? Разве голод можно таким образом утолить?

Поставьте же на другую чашу весов откушенную акулой руку беспечного пловца да пару-тройку жертв среди смельчаков-аквалангистов. Кто же "убийцы"?!

Убийство у человека облагорожено массой оговорок, убийство же людей акулой, у которой лишь одна при этом простенькая задача -- выжить и продолжить свой род, трактуется как проявление изощренной, дьявольской алчности человеконенавистнической стихии-природы. Между прочим, в мире более трехсот видов акул. Если спроецировать это на человеческие отношения с их непрекращающимися родо-племенными бойнями, акулы также могли бы схлестнуться на расовой почве. Но... мудры царицы океана.

В любом случае взбесившееся человечество, скорее всего, исполнит свою мечту о Конце Света. И тогда оставшиеся в живых акулы станут единственными и полноправными хозяевами очищенной Земли.

ЗОНА. ОРЛОВ

Медведев вел очередную проработку своих подопечных... Воронцов смотрел на нового начальника отряда выжидающе-насмешливо: мели, Емеля... Фуфлогон... такое мы здесь уже проходили. Но вот чего не было, так это не просто наказание получать, а с довеском -- с философией: постыдись, мол. Что ж, умный Мамочка бьет по самым больным местам: как ни поверни, все одно тварью выходишь...

-- Хватит, хватит в эту преступную романтику играть! -- звонко и четко в совершенной тишине барака звучит голос Медведева. -- Ну вы ж не дети... Оглянитесь друг на друга -- вон сколько на лицах уже написано. -- он чуть улыбнулся.

Зэки зашевелились, кто-то хихикнул, кто-то показал на сидящего рядом, а кто рожу скорчил. Чуть повеселились.

Майор переждал и продолжил, глядя по-отечески, по-доброму, так мог только он.

-- Я понимаю, вы видите особое мужество в действиях тех, кто борется с нами. -- он оглядел притихших сразу зэков. -- Они для всех -- герои. А мы в таком случае кто, враги?

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Я смотрю -- напряглись все. В первом ряду -- шавки, готовые угодить ему, в рот заглядывают. Вон как смотрят, аж коленки дрожат... Я аж сплюнул, и майор это заметил, покачал головой.

-- А кто ж вам тогда пишет помилование? Кто для вас организует библиотеки и школы? Кто досрочно вас освобождает?!

Э-э, гражданин начальник, не бери на себя так много, не надо.

Кто-кто? Дед Пихто! Ты за то и бабки получаешь, с одеколончиком бреешься и портяночки меняешь каждые два дня. Ты думаешь, только мы твои рабы, да? Не-ет, гражданин Василий Иванович, ты тоже раб. Ты в Зону входишь до подъема и уходишь затемно и с нами один срок тянешь. И ты нас, крепостных, должен этими самыми библиотеками обеспечивать и ублажать, чтобы мы ничего твоим проверяющим при случае не настучали и не бухтели.

А досрочно нас закон освобождает, наша Родина, что сюда засадила. Она за нас в ответе. Это Система, майор, нет у тебя досрочников, значит, плохо работал, потому тебе необходимо из нас досрочников делать, какие бы мы ни были. А то хрен тебе


Содержание:
 0  вы читаете: Земля и Небо (Часть 1) : Леонид Костомаров    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap