Проза : Советская классическая проза : Вариант второй : Даниил Гранин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




Вариант второй

Рассказ

Профессор Сазонов был тяжело болен. Александр никак не ожидал, что старик согласится дать отзыв о диссертации, больше того — даже сам позвонит ему об этом по телефону. Тут было чему порадоваться. Сазонов считался одним из лучших специалистов в стране по выпрямителям тока.

Профессор жил в трехэтажном доме в глубине старого институтского парка. Дом выходил окнами в поле, где до войны был спортивный стадион института. Здесь все еще напоминало о войне: окоп на теннисной площадке, блиндажи — полуобвалившиеся, густо поросшие сорными травами.

Поднимаясь по лестнице, Александр часто останавливался, читал на дверных медных дощечках знакомые по институту имена — имена людей, которыми гордилась советская наука.

Дом ремонтировали. В лестничный пролет, как в колодец, спускалось на веревке ведро, во все стороны летели брызги жидкого алебастра. Сверху кто-то закричал: «Берегись!», и тотчас внушительный голос ответил:

— Для чего орешь? Ну для чего? Я тебе объяснял, кто здесь живет?

— Объясняли, — уныло согласился мальчишеский голос.

— Может быть, ты какого-нибудь ученого человека с мысли сбил своим криком?

Голос был басистый, зычный, он гудел по всем этажам сверху донизу, и Александр рассмеялся от души. Настроение у него было отличное.

Он застал профессора в кабинете, в глубоком кресле, обложенного подушками. Последний раз они виделись еще зимой, и Александр испугался той перемены, которая произошла с Дмитрием Сергеевичем. Перед ним сидел дряхлый, высохший старик. Он не поднялся навстречу, только попросил извинения, что не может встать. Рука, которую он подал Александру, дрожала. Улыбаясь, некоторое время он наблюдал за смущенным лицом гостя:

— Ну, не будем терять времени, — вдруг сухо сказал он. — Для меня оно теперь весьма подорожало. Что у вас?

Александр попробовал отделаться общими торопливыми фразами. Мысленно он упрекал себя за этот визит, за то, что отягощает больного своими делами, думал только о том, как бы замять разговор, уйти так, чтобы не обидеть старика, не дать ему почувствовать вот этой острой, непроходящей жалости. Между тем Дмитрий Сергеевич заставил его повторить выводы, потребовал подробностей, вопросы его все учащались, и вскоре Александр незаметно для самого себя заговорил так, как может говорить только человек, влюбленный в свою работу.

Он откровенно рассказал профессору о недостатках созданного им прибора. Прибор получился маломощный, кривая выпрямленного тока имела частые пики и провалы. Он рассказал все то, о чем считается совершенно непринятым говорить своему будущему оппоненту и о чем нельзя не рассказать без утайки своему бывшему учителю.

Дмитрий Сергеевич кивнул на диссертацию, и Александр осторожно положил ему на колени еще сырую, пахнущую клеем, в картон переплетенную рукопись. Медленно листал Дмитрий Сергеевич страницы, — каждое движение давалось ему с трудом. И он возражал. Он выговаривал Александру сердито, с тяжелой одышкой; он утверждал, что жалобы его — вздор, что достигнутые им результаты имеют уже безусловную ценность для промышленности.

Потом он рассмеялся:

— Вы не находите, что мы поменялись ролями?

Александр смолчал. Его бросило в краску при мысли, что он может быть заподозрен в желании порисоваться.

Разглядывая в рукописи один из рисунков, Дмитрий Сергеевич вдруг перелистал несколько страниц, заглянул в рукопись дальше и опять вернулся назад. Он точно ловил какую-то ускользавшую от него мысль. Александр знал эту его манеру щурить глаза и потирать пальцами веки.

— Мне помнится, — полузакрыв глаза, неуверенно сказал Дмитрий Сергеевич, — что перед войной некий аспирант Николаев работал над схожей темой. Мне говорил… Да, совершенно верно: покойный Борис Алексеевич рассказывал мне, — он был его руководителем… Судьбы этой работы не знаю. Наверное — неуспех, иначе нам с вами было бы что-нибудь известно… Да, Николаев… Вам эта фамилия ничего не говорит?

— Нет. — Александр впервые слышал о Николаеве. — Где он работал?

Дмитрий Сергеевич назвал специальный научно-исследовательский институт.

— Интересно, — сказал Александр. — Попробую разузнать, в чем дело.

— Конечно, надо разузнать. Чем чорт не шутит, еще найдете что-нибудь полезное, — сказал Дмитрий Сергеевич. — А время у вас есть, пока оппоненты читают, вам — что? Ждать да мучиться!

Он проводил его со смешком, с шуточкой по обыкновению, весь так и заколыхался в своих подушках. Долгий разговор вовсе его не обессилил, напротив: впалые, сухой кожей обтянутые щеки сейчас порозовели. И, уходя, Александр с восторгом и с нежностью думал об этом больном старике, который умирал, сам знал про себя, что умирает, и спешил использовать каждую дарованную ему минуту жизни для своего прекрасного и умного труда.

Эта неумолимая расчетливость во всем, что касалось времени, была для Александра, наверное, ближе и понятней, чем для кого-нибудь другого.

Полтора года тому назад на одном памятном партийном собрании профессор Сазонов первым поддержал выступление аспиранта Александра Савицкого.

В институте некоторые сотрудники любили поговорить о том, что научная работа — это творчество, требующее вдохновенных порывов. Существовало слегка пренебрежительное отношение к «старателям». Считалось, что трудолюбие — удел бесталанных. Александр на собрании привел интересные цифры, — он подсчитал, что примерно две трети своего рабочего времени аспиранты расходовали впустую: на поиски приборов и проталкивание заказов в мастерской, на очереди в столовой, на бесконечные совещания при кафедрах.

— Мы с вами работаем, как старые музейные паровые машины времен Ползунова с коэфициентом полезного действия две десятых. Когда-то Николай Островский сказал чудесные слова о том, что человек должен жить так, чтобы ему не было стыдно за свою жизнь. Мало этого. Мы должны жить так, чтобы не было стыдно ни за один бесполезно растраченный или загубленный день.

После четырех лет, проведенных на войне, время приобрело для Александра особую ценность. Он дал себе слово нагнать эти годы.

Он занимался в трамвае по дороге в институт, занимался за обедом, иной раз даже на совещаниях — украдкой. Кандидатские экзамены были сданы отлично, на четыре месяца раньше срока. Диссертацию Александр закончил, обогнав своих товарищей на полгода.

Последнее время ему иногда приходилось сталкиваться с людьми, которые, в погоне за учеными званиями, наспех, с ножницами в руках, «стряпали» свои диссертации. Спешат «остепениться», — шутил про них профессор, руководитель Александра. А среди аспирантов ходило язвительное двустишие:


Ученым можешь ты не быть,
Но кандидатом быть обязан.

К таким научным работникам Александр испытывал глубокое отвращение. Еще более придирчиво проверял он каждый этап своей работы. Товарищи восхищались тщательностью его экспериментов, — он брал на учет все мелочи, исключал возможность малейшей ошибки. Вот почему упоминание Дмитрия Сергеевича о работах некоего Николаева так заинтересовало Александра. Если этот неизвестный ему аспирант работал в том же направлении, что и он, у него появлялась новая возможность еще и еще раз проверить свои выводы. Так он думал, а вместе с тем в душе его поднималось непонятное беспокойство. Он решил завтра же поехать в институт, где занимался Николаев, и узнать судьбу его работы.

В отделе кадров института Александру сообщили, что аспирант Николаев осенью сорок первого года ушел добровольцем на фронт и вскоре погиб в боях под Ленинградом. Александр прошел в лабораторию, где работал Николаев. Сотрудники лаборатории помнили одно: покойный их товарищ добился интересных результатов, разрабатывая новый тип выпрямителя, но окончанию его работ помешала война. Никаких письменных отчетов в институте не сохранилось. С началом войны лаборатория перешла на новую тематику, и где уж тут запомнить характер и подробности работ Николаева! Александра эти сведения не могли удовлетворить. Тогда его послали к Галине Сергеевне.

— Она единственная, кто, может быть, в состоянии вам помочь, — сказали ему, и он с удивлением заметил: те, кто ему говорил это, смущались, как будто вынужденные открыть какую-то семейную тайну.

Галина Сергеевна оказалась молодой женщиной с гладко зачесанными черными волосами. Она выглянула из-за дверей лаборатории, куда был «вход посторонним воспрещен», строго осмотрела Александра, попросила подождать.

Бывает так, что отношения двух людей, без всякой видимой причины, определяются с первого взгляда. Александр посмотрел на захлопнутую дверь и пожал плечами, где-то внутри себя удивляясь своей внезапной и несправедливой неприязни.

Галина Сергеевна вышла, спуская на ходу засученные рукава белого халатика. Александр рассказал, что его привело к ней. При имени Николаева лицо ее вспыхнуло и тотчас потухло.

— К сожалению, я плохо разбиралась в теме Анатолия, я по специальности химик, — сказала она резко. — Но все его записки находятся у него дома, у матери. Я могу вам дать ее адрес, — неохотно добавила она.

— Благодарю. Вы точно знаете, что материалы сохранились? — Александр решил не обращать внимания на ее тон.

Галина Сергеевна усмехнулась, некрасиво растягивая губы.

— Да, точно. А что, ваша диссертация закончена? — вдруг спросила она, глядя в сторону.

Он понял ее мысль и смутился.

— Закончена и сдана. Работа Николаева представляет для меня, пожалуй, архивный интерес. Во всяком случае, если я найду там что-нибудь интересное, я не воспользуюсь этим без ссылки на имя ее автора, — добавил он вызывающе.

Теперь смутилась она. Александр взял нужный ему адрес и поспешил распрощаться.

Раздосадованный этой встречей, он хотел было прекратить поиски работы Николаева. Но привычка доводить до конца всякое начатое дело взяла верх. Он ехал по адресу, который дала ему эта неприятная, неприветливая женщина, и сам себе доказывал, что вся эта его затея ни к чему.

До той минуты, пока Александр не увидел Марию Тимофеевну Николаеву, он ни разу не подумал об Анатолии Николаеве как о человеке, который когда-то жил здесь, в этом городе, входил в эту тесно заставленную мебелью комнату, может быть спал вот на этой потертой плюшевой кушетке. Для него Николаев был с самого начала мертв. Ему не приходило в голову, что для Марии Тимофеевны ее сын еще продолжал жить в неиссякаемом материнском горе. Горе, отстоявшееся годами, виднелось в ее выцветших глазах, в мелкой ряби морщин, в навсегда усталых движениях.

Когда Александр, избегая лишний раз упомянуть имя сына, осторожно объяснил ей, зачем он здесь, Мария Тимофеевна, видно, плохо поняв его, спросила:

— Вы знали Толю?

И Александр, снова повторяя историю своего прихода, вдруг подумал о том, что он, действительно, мог быть знаком с Анатолием.

— Я с удовольствием покажу вам его записки, — сказала Мария Тимофеевна. — Тут их целый чемодан. Я, когда меня эвакуировали, возила их за собой всю войну.

Она вытащила из-под кровати старенький, видавший виды, фанерный чемодан и вышла за тряпкой, чтобы обтереть пыль. Александр осмотрелся. В углу у окна стоял небольшой письменный стол, застланный чистой бумагой, прибранный, какой-то безжизненно-аккуратный. Над столом висела фотография. Александр подошел ближе. Худощавое, слегка угрюмое мальчишеское лицо, очень похожее на Марию Тимофеевну, с откинутыми набок светлыми волосами смотрело со стены. На столе, подле чернильного прибора с давно высохшими чернилами, стоял в рамке под стеклом портрет Галины Сергеевны. Александр сразу узнал ее, хотя тут она выглядела совсем молоденькой девушкой и все было другое: прическа, даже черты лица, — мягче, нежнее. Она так приветливо улыбалась Александру, что от его еще свежей обиды не осталось и следа. Александр подошел к этажерке. Почти те же книги, что и у него в шкафу. Курс электромашин, ионные выпрямители, техника высоких напряжений… Нехватало только нескольких новых изданий, выпущенных после войны.

— Не хочется расставаться с ними, — сказала Мария Тимофеевна за его спиной. Она вошла неслышно. — Остальные я раздала товарищам, целый сундук, а эти оставила. Здесь много пометок его рукой.

Было что-то величественное в том, как храбро жила она со своим горем, не мирясь, не прячась и не забывая ничего.

Мария Тимофеевна открыла чемодан и вынула тщательно перевязанные пачки бумаг.

Александр сел к столу. Он раскрыл первую пачку сверху. Дешевая писчая бумага потемнела по краям и пахла сыростью. Крупным детским почерком на заглавном листе было выведено название темы. Несколько иначе сформулированная, но та же тема, что и у Александра.

Со странным, все возрастающим тревожным и грустным любопытством читал Александр вводную часть. Иногда он непроизвольно отмечал ногтем сомнительные места, со снисходительным удовлетворением убеждаясь, что его обзор гораздо полнее.

Отчеты первых лабораторных опытов он просмотрел без особого интереса. Все это была неизбежная для каждого исследователя кропотливая черная работа по подготовке аппаратуры и накоплению исходных данных. Потом началось главное — поиски, нащупывание новой схемы выпрямителя. Все так! Кончилась проторенная дорожка существующих приборов. Рубеж. Предел. Уже нечего дальше менять, дополнять, дальше начинается творчество.

Александр легко следил за поспешными сокращенными записями Николаева. Здесь все было знакомое, прочувствованное и передуманное им самим. Некоторое время Николаев двигался отличным от него путем, потом их дороги снова сошлись, и Александр испытывал странное ощущение, читая свои же, но искаженные чужим почерком, чужим слогом мысли. В работе Николаева замечалась какая-то неровность, нетерпеливость. Иногда он подолгу топтался на одном месте, повторяя одни и те же опыты, иногда, — и это случалось чаще, — он перепрыгивал ряд звеньев и сразу добивался того, к чему Александр приходил путем долгих и трудных раздумий.

Александр нервничал. Он поймал себя на том, что еле удерживается от искушения перейти сразу к последней папке.

Один раз он недоверчиво рассмеялся: Анатолий Николаев размашисто через всю страницу писал: «Здесь развилка, есть вариант „А“ и вариант „Б“. Пойду по наиболее очевидной дороге варианта „А“, где, мне кажется, получатся худшие результаты. Но я хочу полной ясности». И он вступил на путь, — тот самый путь, который в свое время Александр избрал без колебаний, как путь единственно правильный.

Александр рассмеялся. Это был смех пренебрежительный, нервный, запись показалась ему вызовом.

— Вам смешно? — раздался вдруг тихий голос Марии Тимофеевны. Александр оторвался от чтения. Она сидела рядом с ним, в кресле. Наверное, давно уже сидела так, притаившись, жадно следя за выражением лица его.

— Что? — переспросил он, недоумевая. Слова не дошли до его сознания.

— Вам смешно, как это он, мол, таких простых вещей Не знал? Но ведь прошло семь лет! — Глаза старухи заблестели возрастающей обидой. — Если бы Толя был жив, он добился бы своего. Его профессора говорили, что он уже тогда больших успехов достиг. Для Толи вся жизнь была в этой работе. Вам смешно, а я все думаю о том, как тяжело ему было умирать. Ни трудов своих не закончил, ни войны не закончил. Хотя бы про победу знать! А вот теперь и труды его смешными оказались… Лучше не читайте, молодой человек, и… уходите…

— Нет, нет! — сказал Александр, краснея от стыда. — Простите меня, ради бога, Мария Тимофеевна. Вы не так меня поняли. Разве я…

Не слушая его, она поднялась и вышла из комнаты.

Александр слов не находил, как обругать себя. С поспешностью и отчаянием человека, вынужденного отдать свою находку, открыл он последнюю папку. Во что бы то ни стало он должен был узнать конечный результат работы Николаева.

Он вытащил два последних листа. На первом была вычерчена основная характеристика выпрямителя.

Александр изумленно отпрянул от стола. Он снова наклонился, перевернул лист, вернул в прежнее положение — ничего не изменилось. Очертания заштрихованной площади кривой представляли почти правильный четырехугольник. То, что оставалось на всех его чертежах пунктиром, здесь было вычерчено жирной смелой линией. Он не поверил себе и бросился проверять масштаб. Потом, все еще ища какую-то неточность, может быть ошибку, просчитал таблицу, по которой строилась кривая. Все было правильно.

Александр растерянно и как-то робко оглянулся — в комнате никого не было. Он приоткрыл нижний листок. Вот она — осциллограмма выпрямленного тока. Серая, поблекшая от времени фотография — и кривая на ней тянулась легкой зыбью, почти незаметной для непосвященного человека. Словно итоговым росчерком она венчала собою труд Анатолия Николаева.

Невероятно! Впервые Александр увидел воочию то, о чем он так долго мечтал. Да, это казалось невероятным, как если бы ему показали фотографию его сновидения.

Держа лист в вытянутой руке и не сводя с него глаз, он прошел по коридору на кухню.

Мария Тимофеевна стояла у окна спиной к нему.

— Мария Тимофеевна, вы знаете, что это такое? — блаженным хриплым голосом спросил Александр. — Идеальное выпрямление. Взгляните сюда сами. Разве эта линия кажется вам кривой? Мария Тимофеевна, делайте со мною, что хотите, — я не уйду!

Женщина вдруг заплакала.

— Толя тоже прибежал домой с этой карточкой, стал рассказывать, поднял меня на руки, закружил, а потом…

Она опять отвернулась к окну, точно испугалась воспоминаний.

Теперь нельзя было пропустить ни одной строчки. Александр видел: шаг за шагом подходил Анатолий Николаев к его схеме — схеме Александра. Нетерпеливо следил Александр за его неловкостями и неудачами, забывая о том, что у него их было в свое время еще больше. Ему становилось страшно, как в детской игре в прятки. С каждым опытом круг поисков Николаева неумолимо сужался. Все так, все так! Наступил день, когда Николаев создал схему Александра Савицкого. Тут был предел. Он пришел к этому выводу так же, как и Александр. Да, тут предел тому, что можно достигнуть принятым методом. И тогда он записал:

«Не годится. Возвращаюсь к варианту „Б“».

Тут был предел, и вместе с тем не было тут предела.

Александр пошарил пальцами по дну надорванной пачки папирос, вытащил, смял папиросу, — пальцы у него, наверное, дрожали, — отбросил ее, отыскал в переполненной окурками пепельнице другую — недокуренную. Недоброе, злое предчувствие толкало сложить бумаги, встать, уйти, не читать дальше. Вернуться сюда через неделю, через месяц после защиты, — чем позже, тем лучше.

Два человека точно следили за ним. Один — хмуро, настороженно, с фотографии на стене, другая Галина Сергеевна, с карточки, оставшейся от тех времен, когда она звалась еще Галей. Почти въявь он ощутил сейчас возле себя их обоих, больше того — они упрямо смотрели ему в глаза и видели там то, в чем он сам боялся признаться.

Александр сморщился, точно от боли.

— Я не уйду, — сказал он и сам услышал свой голос.

Новый материал читался медленно. Трудным, извилистым путем пробивалась мысль Анатолия Николаева. Зачастую Александр останавливался и подолгу отыскивал среди торопливых заметок ход неожиданного вывода. Читал с ревнивой придирчивостью, до хруста сжимая под столом переплетенные пальцы, все ждал, все надеялся вот-вот найти ошибку. Робкая лабораторная схема варианта «Б» день ото дня становилась полнее, обрастала «мясом». С ней происходило то же, что происходит с каждым новым прибором. Сначала она усложнялась, приобретая новые вспомогательные узлы. Надежность и простота появлялись позже. Так бывает с выстроенным зданием, — освобождаясь от громоздкой неразберихи лесов, оно постепенно открывается в стройном замысле архитектора.

Наступил день, когда Анатолий Николаев торжествующе записал: «Вариант „Б“ сравнялся по мощности с вариантом „А“, но это только ступенька». И, как на гонках, вариант «Б» стал обходить вариант «А». И, как на гонках, Николаев, уже далеко уйдя вперед, перестал оглядываться, а Александр все считал и считал, как увеличивается между ними расстояние. Разница между мощностями стала две десятых, три десятых… Вот Николаев заменил конденсатор, и Александр, не глядя на кривую, знал, что выиграна еще десятая. В два раза, в два раза окончательный результат варианта «Б» превзошел вариант «А»!

Он положил их перед собою рядом. Какой красивой и простой казалась схема Николаева по сравнению с его схемой…

Дважды неслышно входила в комнату Мария Тимофеевна, — он, не оборачиваясь на ее шаги, притихший, ушедший в свои мысли, все сидел у стола.

Ему представился заводский склад таким, каким он видел его последний раз. Рабочие сколачивали огромные ящики, набивали их пахучей мягкой стружкой и осторожно опускали внутрь неуклюжие хрупкие выпрямители. И вот он входит, неся в руках легкую, сверкающую лаком коробку. Ему даже нем нож ко смешно: на свежем лаке, темном и глубоком, как весенняя вода, он видит свое лицо, то нарочито строгое, деловитое, то расплывающееся в улыбке, которую нет никаких сил удержать. Он открывает крышку. И тотчас смолкает стук молотков, и все бросают работу и окружают его… Молчание. Сколько оно тянется, это молчание, — минуту, три, десять? И он сам молчит, до глубины души опять взволнованный красотой прибора, который держит в руках.

Так он мечтал и улыбался своим мечтам, а воображение уже рисовало ему далекий уральский завод, и вот мастер, повернув послушную рукоять выпрямителя, одобрительно говорит: «Ай да молодцы ленинградцы! С головой народ!..» Народ? Он смотрел и видел перед собой на стене уже знакомое ему, до последней черточки уже изученное им мальчишеское лицо, которое точно отвечало ему попрежнему настороженным, выжидающим взглядом. Народ? Что-то такое поднималось в нем, может быть мысль, еще не успевшая созреть до конца, но такая хорошая, такая счастливая, что у него учащенно забилось сердце. Но тотчас он снова помрачнел и вдруг вздрогнул и с тревогой огляделся вокруг себя.

Часы показывали полночь. Кто-то зажег лампу на столе, а он и не заметил, что уже ночь и светит лампа. Мария Тимофеевна спала на диванчике, прикрыв плечи платком. С краю обеденного стола стоял ужин, накрытый на двоих. Мария Тимофеевна заснула, ожидая, когда он кончит свои раздумья, не смея потревожить его, как это, наверное, бывало с ней не раз при жизни сына.

Александр потушил лампу. Он плотно, без стука, притворил за собой входную дверь, спустился на улицу. Начинались июньские ночи, и он, перейдя Литейный мост, сразу свернул на набережную. По сравнению с пустынными светлыми улицами здесь было людно. Влюбленные, опираясь на гранитный парапет, глядели на белесую Неву. Все было знакомое: говорливые компании десятиклассников, рыболовы на набережной и эта ясная, негаснущая заря в полнеба.

Александр присел на каменную скамью. На другом ее конце сидели двое: юноша, наклонясь, пальцем водил по выщербленной временем плите, что-то с увлечением объясняя своей подруге. Александр с грустью взрослого человека смотрел сбоку на его тонкую загорелую шею в белом воротничке и думал о том, что семь лет назад, может быть вот на этой же скамейке, сидел Анатолий Николаев и рассказывал Галине о своей удаче. Странно, что, думая о Николаеве, он не испытывал больше ни ревности, ни горечи, он только понимал, что случилось что-то бесповоротное, отчего все его сознание перехватывало, как перехватывает дыхание от сильного удара в грудь…

С упорством отчаяния он продолжал ходить к Марии Тимофеевне. Заставил себя пересчитать наново все расчетные таблицы варианта «Б», проверил все коэфициенты. С полудня уезжал в лабораторию и испытывал схему Николаева. Так прошла неделя. Он осунулся, похудел, избегал встреч, расспросов на работе, дома и даже с Наташей не разговаривал.

Сняв последнюю осциллограмму и сличив ее с кривой Николаева, он убедился в их полной тождественности.

Возможно, если бы, проверяя вариант «Б», он нашел какую-нибудь ошибку, ему стало бы легче. Но прибор не нуждался в его помощи, он работал безупречно при самых тяжелых режимах, которые он придумывал еще и еще раз.

Постепенно мудрая простота варианта «Б» стала казаться Александру настолько логически неизбежной, что представлялось непонятным, как он мог в свое время пройти мимо, не заметить его? При воспоминании о том, что ему придется защищать свой вариант «А», он испытывал почти физическое чувство отвращения.

Настал день, когда он захлопнул последнюю папку. Рукопись покойного Николаева обрывалась на полуслове, но по сути дела работа была закончена. Оставалось сделать выводы и литературно обработать ее.

Аккуратно перевязав и сложив бумаги в прежнем порядке, Александр достал чемодан, откинул крышку и задумался.

— Мария Тимофеевна, — сказал он, не поворачивая головы, — разрешите я возьму с собою одну папку, последнюю, вот эту. Я верну ее вам через неделю.

— Бери, пожалуйста, все, что тебе надо. — Она так привыкла к нему за неделю, что звала его просто Сашей.

Александр искоса взглянул на нее.

— Я беру ее для того, чтобы подготовить Толину работу к печати, — сказал он, с трудом выговаривая каждое слово.

— А как же твоя диссертация?

Александр пожал плечами. Ни разу в жизни не было ему так тяжело, как в этот день, когда он закрывал за собою дверь в квартиру Николаевых.

В институте уже получили отзывы оппонентов. Александр без интереса прочел, как они оба в одинаково сухих, запутанных и длинных фразах передавали содержание диссертации, свои замечания и общую оценку: «достоин присвоения степени».

Третий отзыв, от Дмитрия Сергеевича, он получил за два дня до защиты. Не отдавая себе ясного отчета в своих действиях, он ждал и всячески оттягивал время до получения этого последнего отзыва. Может быть, Дмитрий Сергеевич сочтет его работу недостаточной? И хотя он знал, что надежда на это была напрасной, но все-таки она давала ему право ждать, ни принимая никакого решения.

Дмитрий Сергеевич сурово распекал Александра за недостатки схемы, но даже сквозь его упреки просвечивала лукавая радость учителя, уверенного в способностях своего ученика.

Читая его отзыв, Александр думал: «Дорогой мой, как обманул я вас! Сколько времени зря погубил! Ведь вы — старый, больной человек!»

Он решил немедленно повидаться со своим руководителем, профессором Можановым.

Можанов читал курсы одновременно в нескольких институтах, состоял членом множества комитетов, комиссий, обществ, всегда спешил, вел разговоры на ходу, не снимая шляпы, и поймать его было нелегко.

Александр около часа сидел в его институтском кабинете, рассматривая какой-то журнал. Рассматривал и не замечал, что не видит написанного.

Можанов вошел с шумом, кинул пальто на спинку кресла и, отдуваясь, стал искать по карманам платок.

— Ох, что это с вами, Александр Ильич? — спросил он, здороваясь. — Крепко разобрало вас проклятое ожидание. Я тоже волновался перед своей защитой, но вы, кажется, слишком. Впрочем, тут виною отвратная манера нашего брата. Принесут что-нибудь на отзыв, срок — две-три недели. Зачем, спрашивается, три недели? А? Все равно не больше одного вечера потратит, так нет — надо показать, что ты человек занятый… Пожалуй, и я ведь так…

Александр терпеливо слушал, — он знал, что Можанову надо дать выговориться. Когда тот, отдуваясь, наконец опустился в кресло, Александр рассказал о работе Николаева. Как только он показал Можанову новую схему, он сразу позабыл о цели своего прихода. Можанов, захваченный его волнением, прищелкивал языком, охал, вырывал из рук карандаш, и они, перебивая друг друга, искали и находили все новые подтверждения преимуществ варианта «Б». Вдруг Можанов замолчал и как-то странно перевел взгляд с исчирканного листа бумаги на Александра. Только теперь он начал понимать, что произошло.

— Вот так фокус-покус, — растерянно пробормотал он. Потом свирепо раздернул галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и, пыхтя, отвалился на спинку кресла, всем своим видом давая понять, что ничего другого от такого человека, как Савицкий, и нельзя было ожидать. Александр с усмешкой наблюдал его смятение. Ему доставляло едва ли не удовольствие хоть на короткий срок взвалить всю тяжесть положения на чужие плечи.

— Какой чорт вас дернул перед самой защитой заниматься этой археологией? — с крайним раздражением спросил Можанов. — Послушайте, вот что, — продолжал он решительно, — ни я, ни вы ничего не знаете. Все останется попрежнему. Защищайте как ни в чем не бывало. А потом обработаем рукопись этого Николаева и напечатаем за его подписью в трудах института. Как раз с нашими издательскими порядками пройдет три-четыре месяца.

— Я думал об этом, но не могу защищать то, что никуда не годится.

— Чепуха! Диссертация вовсе не обязана быть откровением! Она должна показать способности аспиранта к самостоятельной научной работе!

Он схватил Александра под руку и, волоча за собою — взад и вперед по кабинету, доказывал нелепость его сомнений. Доводы так и сыпались на Александра. Вскоре он и вовсе перестал понимать их, прислушиваясь к невнятной тоске, поднимавшейся в нем.

Внезапно Можанов взглянул на часы и, считая, что вопрос решен, заторопился, накинул пальто, потряс Александра за руку, буркнул что-то ободряющее на прощанье и умчался.

Вечером того же дня Можанов вспомнил странный случай с аспирантом Савицким. Почему-то насупившись так, что даже окружающие это заметили, он вновь, про себя стал проверять свои доводы. Он попробовал поставить себя на место Савицкого и с чувством глубокого смущения ощутил ту силу соблазна, которую пришлось бы ему преодолеть, чтобы не воспользоваться трудами Николаева. «Где-нибудь за границей такой Савицкий был бы счастлив, получив возможность безнаказанно украсть чужое изобретение, а у нас мучается», — подумал он, и сразу отлегло от сердца.

Александру разговор с профессором не принес никакой ясности. Он взвесил все беспристрастно, как мог, с присущей ему добросовестностью. Нет, нечего было и думать об этом. Защищать диссертацию, а потом напечатать работу Николаева? Он знал, что это такое: уловка, сделка с совестью, и скверная сделка, лишь прикрывающая желание заработать ученую степень.

Он зашел к себе в лабораторию. С ним здоровались, участливо расспрашивали, приободряли. По лицам товарищей он заметил, что они искренне встревожены его угрюмым видом. Тогда он взял себя в руки и даже принял участие в чтении ходившего по рукам шуточного наставления для аспирантов.

Михаил Брагин, его товарищ по курсу, весельчак и шутник, изрекал:

— «Не пиши длинно: диссертация не „Война и мир“, а ты не Лев Толстой».

«Проверяй качество диссертации на своих домашних и коллегах. Нормальная диссертация должна вызывать непроизвольную зевоту и последующий глубокий сон».

Александр подозрительно смотрел на смеющиеся лица товарищей, — не устроена ли сцена с чтением для того, чтобы заставить его разговориться?

Александр хлопнул ладонью по столу.

— Я постыдился бы смаковать такую пошлость! — Он хотел еще что-то сказать, но смолчал и вышел, не оглядываясь. Все были ошеломлены. Брагин, человек неуязвимого спокойствия, быстро оправился и крикнул ему вдогонку:

— «После успешной защиты устраивай банкет, после неуспешной — тоже».

По голосу его, веселому и дружелюбному, Александр понял, насколько нелепа его мнительность. И все же ушел и мысленно просил извинения у Михаила и товарищей за свою грубость. Они были хорошими друзьями. Может быть, именно с ними и следовало посоветоваться? Они могли понять его лучше, чем Можанов. А какого он ждет совета? Не есть ли поиски советчиков трусость, желание снять с себя ответственность?

Он даже остановился посредине коридора, пораженный этой обидной мыслью, и сразу же услыхал за собою торопливый знакомый стук каблуков. Он обернулся — его догоняла Наташа.

Волосы ее растрепались, откинутые назад, платье прилипло к ногам, она была полна ветра и движения.

— Как не стыдно, что это за истерика? — сказала она и, не ожидая ответа, взяла его за руку, повела за собой.

От главного входа в институт сразу же начиналась широкая аллея. Они шли по аллее, и Александр все молчал. Тогда, напуганная его безучастностью и необычайной покорностью, она присела рядом с ним на первую попавшуюся скамейку. Густая, сочная зелень молодого лета выплескивалась на дорожки, точно играя, толкала их в спину лапами кустов.

Девушка смотрела на него пристально и настойчиво. Игра теней на ее лице, казалось, говорила о глубокой внутренней тревоге. Больше нельзя было молчать. И Александр, мучая себя подробностями, рассказал все.

— Возможны два решения, — сказал он, первое то, которое предложил Можанов: защищать и потом напечатать; второе — отказаться от защиты и напечатать.

— Да, — оказала Наташа, — третьего нет.

Александр усмехнулся.

— Есть только вариант «А» и вариант «Б».

Она благодарно сжала ему пальцы.

— Боже мой, как все сложно получилось! — внезапно вырвалось у нее. — И винить никого нельзя. Да ты сам загрызешь себя, если согласишься на предложение Можанова. И тот же Можанов в глубине души перестанет уважать тебя.

— Значит, не защищать?

— Почему тебя прежде всего беспокоит защита? — Мучительное недоумение слышалось в ее голосе. — Ведь главное все-таки в том, что создан замечательный прибор, в два раза мощнее твоего. Конечно, обидно, что два человека работали над одной темой, и работа одного из них пошла впустую. И обидно, что это твоя работа, Саша… Правда, — устало добавила она, — ты многому научился, но ведь результат…

— Нет его, — жестко сказал Александр. Нет результата. Зачем ты опять об этом?

— Ты хочешь сказать, что меня не трогает твоя судьба! — Наташа прижала руки к груди, словно защищаясь от его упрека. — Глупый ты мой! Для меня столько надежд связано с твоей защитой. Ты честнее многих других заслужил право на нее. Но делать этого нельзя. Сама толком не объясню почему, но нельзя.

— Мне двадцать девять лет, — сказал Александр. — Двадцать девять, а я, оказывается, еще ничего не сделал. Все беру, беру и не отдаю. Школа, институт, потом война, потом аспирантура. Отказаться от защиты, взять другую тему — это еще год. Бился за каждую минуту, и все насмарку…

Девушка порывисто присела перед ним на корточки, пригнула его к себе, снизу вверх заглядывала ему в лицо.

— Знаешь что? Защищай! Но давай поклянемся, что мы с тобой на год откажемся от выходных, от отпуска, будем работать по вечерам, если нужно — ночами, только чтобы расквитаться с нашим долгом и оправдать потерянный год. Хорошо, милый?

Александр гладил ее по голове, и она чувствовала, что пальцы его слегка дрожат.

— Боюсь, что мне нельзя верить в долг. Я не смог сделать того, что Николаев сделал шесть лет тому назад. Это может означать только то, что я бездарный человек и мне не место в науке. Подожди. Это еще не самое плохое. Хуже всего то, что мне страстно хочется стать кандидатом наук для того, чтобы начать самостоятельно работать, что я ищу себе оправдания, взвешиваю, колеблюсь… и что я, кажется, все, же буду защищать… Ты напрасно меня обвиняла, я доволен, что создан выпрямитель лучше моего, но мне противно потихоньку отступить, чтобы потом какой-нибудь фертик посмеивался: «Да у него, наверное, ничего не вышло! А помните?..» и пойдет. Что, мелко? А стоит подумать про такое, и все мое мужество летит в трубу…

Девушка молчала. Может быть, он по-своему — и опять нехорошо, неверно — понял ее молчание, только вдруг поднялся, сказал: «Ты прости, я пойду, хочу один побыть» и ушел, не оглядываясь, оставляя глубоко вдавленный след на влажном песке аллеи.

А через час, когда Наташа уже вернулась в лабораторию, ее вызвали к телефону. Звонил Александр, и, казалось, он был далеко-далеко, за тысячу километров от нее, так глухо звучал его голос.

— Я ничего не слышу, — твердила она, морщась и продувая трубку. — Громче… Саша, откуда ты? Из автомата?.. Что ты сказал?..

— Я буду… — донеслось к ней… — Я все решил… Я буду — слышишь меня? — я буду защищать…


Пока секретарь ученого совета зачитывал краткую биографию Савицкого, он заставил себя проверить развешенные на доске чертежи. На мгновение он закрыл глаза и почувствовал, как ему плохо.

— Пожалуйста, Александр Ильич, — сказал секретарь.

Он повернулся к залу, в руки ему попалась указка, еще секунду он задержался, с трудом отрывая ее от стола, точно приклеенную, и начал чужим, ровным голосом, очень спокойно.

Проверяя себя, следил за движением кончика указки, в нужных местах делал паузы, подчеркивал голосом наиболее важные выводы. Чем дальше он говорил, тем скорее хотелось кончить. Он стиснул указку так, что пальцы его побелели, и принудил себя не пропустить ничего из того, что ему нужно было сказать.

Закончив, он осторожно опустил указку на стол, и сразу стало легче. Начались выступления оппонентов. Он сел в стороне и, придвинув лист бумаги, приготовился записывать. Кто-то положил перед ним тщательно сложенную, как складывают пакетики для порошков, бумажку. Он развернул, прочел и сразу же стал внимательно оглядывать аудиторию. Шторы на окнах были подняты, солнце освещало возвышающиеся амфитеатром скамьи с пюпитрами. Народу было много. В первом ряду сидели Можанов, Брагин и товарищи Александра по курсу. Можанов, пока говорил оппонент, что-то недовольно записывал. Товарищи тревожно глядели на Александра, он успокаивающе кивнул им головой. Выше несколько студентов-дипломантов, напряженно вытянув шеи, подталкивали друг друга локтями, слушали оппонента. Еще выше он увидел Наташу. Она сидела рядом с его матерью и шептала ей что-то на ухо, не спуская с него глаз. Заметив, что он смотрит на них, они обе ободряюще улыбнулись ему, но улыбки получились такими вымученными, что ему стало жаль их. Он подумал:

«Мать ничего не знает про меня, но скрыть от нее свое состояние я не сумел. И что может ей сказать Наташа? Ведь через час…»

Наташа одета была в новое яркосинее праздничное платье с матросским воротничком. Он знал: она специально шила его к этому дню. Ему становилось все хуже и хуже. В особенности из-за того, что здесь — мать. Зачем пришла мать? Он ее не звал, сказал ей, что посторонним нельзя. Он посмотрел вверх, в дальний угол аудитории. Вот главный конструктор завода выпрямителей. Сергей с женою — его школьный друг. Сергей поднял ладони и беззвучно похлопал ему. Это уже совсем ни к чему. И вот наконец он нашел…

Странно, что они сидели как раз на том месте, где он слушал лекции в студенческие времена. Они обе были взволнованные и печальные, и Александр знал, что между ними произошло: Мария Тимофеевна не велела Галине посылать ему эту записку.

Председатель ученого совета грузно поднялся со своего места и зачитал отзыв Дмитрия Сергеевича. Слова звучали необыкновенно свежо, в каждом слове чувствовалась умная, известная многим в этом зале, стариковская забота. Александр расслышал несколько фраз, на которые раньше не обратил внимания: «Есть старомодное метафорическое выражение: „возложить на алтарь науки“. Это очень хорошо и очень страшно, когда молодой ученый кладет свой первый труд на рабочий стол науки»… И хотя слова эти были в пользу Александра, он невольно пригнул голову, словно пугаясь их жестокой правды.

Потом выступил главный конструктор завода. Он сердечно похвалил диссертацию Савицкого, отпустил несколько комплиментов молодежи, занимающейся такой актуальной темой, и, хитро жмурясь, пожаловался:

— Заказчики наши форменные обжоры. Им подавай мощность. Больше мощности. Вот мы и ходим, снимаем шапочку и кланяемся — помогите нам с мощностью.

Словом, выходило так, что все внимание аспирантов и института надо сосредоточить на выпрямителях. Это первостепенный, можно сказать — государственный вопрос. Главного конструктора проводили дружными аплодисментами.

К моменту заключительного слова Александр уже потерял счет времени. События растягивались для него, как кадры замедленной съемки.

И вот он снова на кафедре. Зачем-то разгладил свои записи, свои возражения оппонентам, как будто бы и в самом деле собирался возражать. Ждали, как он начнет, но он молчал. Он подошел к доске, рывком поднял ее. Она, скользя, взлетела вверх, и под ней на нижней чистой доске он кнопками приколол два чертежа.

— Наилучшим ответом на вопросы оппонентов, — сказал он как можно спокойнее, — будут представленные здесь схемы. Они были разработаны покойным аспирантом Анатолием Николаевым в тысяча девятьсот сорок первом году в его диссертации. Николаеву удалось добиться гораздо лучших результатов и полностью избежать всех тех недостатков, которые справедливо были отмечены в моей работе.

Он стал рассказывать о приборе Николаева. Время было ограниченное: за те считанные минуты, которыми он располагал, нужно было охарактеризовать всю новизну принципа действия, надежность, качество, простоту изготовления, мощность; он глотал концы фраз, ему нехватало дыхания, но теперь-то он говорил своим настоящим голосом.

Однажды он взглянул в зал, и вспышкой магния ему запечатлелись подпрыгивающие очки на потном носу Можанова, ужас и растерянность Сергея, любопытство студентов, мучительная складка на лбу Наташи, испуг матери, благодарное смущение Галины. Мария Тимофеевна сидела, закрыв руками лицо, плечи ее вздрагивали. Главный конструктор лег грудью на парту, приставив ладонь к уху. Вот у кого в глазах была только радость!.. Александр передохнул и, обращаясь уже исключительно к членам ученого совета, объяснил, каким образом ему стало известно о работе Николаева.

— Я считаю, что, таким образом, моя диссертация не имеет никакой ценности, и, стало быть, я не могу претендовать на степень кандидата технических наук. Произошла нелепая случайность, в которой никого нельзя винить, но, может быть, благодаря ей мы получили возможность обнаружить действительно ценную научную работу, большое и нужное стране открытие.

Председатель совета, известный всем электротехникам Союза, член-корреспондент Академии наук, огромный, широкоплечий, с львиным лицом человек, поднялся с места.

— Разрешите узнать, почему вы, товарищ Савицкий, не сообщили об этом в ученый совет до вашей защиты? — холодно спросил он.

— Савицкий ни при чем, — крикнул Можанов. — Он рассказал мне все, и я уговорил его защищать, я считаю…

Можанов хотел еще что-то сказать, но Александр прервал его.

— Я должен был защищать, чтобы доказать, что я честно работал три года аспирантуры.

Было очень тихо. Кто-то глухо раскашлялся, зажав ладонью рот.

— Понятно, — сказал председатель ученого совета. — Я попрошу членов совета выйти в соседнюю комнату. — И, согнув голову, первым прошел в низенькую дверь ассистентской.

Александр закурил и стал снимать и сворачивать чертежи: свои отдельно и прибора Николаева отдельно.

Кто-то пробежал к выходу, быстро-быстро простучали каблуки, хлопнула дверь, и Александр даже не обернулся, — он знал и так: это выбежала Наташа. Не выдержала и выбежала. Он до того устал, что у него хватило сил только с нежностью подумать о ней.

Один за другим вернулись из ассистентской члены ученого совета; не глядя друг на друга, долго рассаживались по своим местам. Секретарь, привстав на цыпочки, что-то зашептал на ухо председателю совета. Тот буркнул, насупил седые брови, отобрал у секретаря бумажку и, отставив ее на вытянутую руку, как это делают дальнозоркие люди, прочел решение.

Ученый совет постановил: степени кандидата аспиранту Савицкому не присваивать, так как его работа не была оригинальной. «В то же время, — читал, раздельно выговаривая слова, председатель, — отмечая несомненные способности Савицкого к самостоятельной научной работе, а главное — что представленная им диссертация заслуживала бы присвоения степени кандидата технических наук, если бы не обнаруженная тем же Савицким работа Николаева, просить министерство о продлении срока аспирантуры на год». Одновременно совет рекомендовал работу Николаева для немедленного опубликования.

Он вернул листок секретарю и подошел к Александру.

— Александр Ильич, — оказал он тихо, и все, кто тут был, встали, — вы совершили благородный поступок, и мне кажется, что он лучше всякой защиты доказывает нам, что вы будете настоящим советским ученым.

Он пожал обеими руками руку Александра, и вся аудитория яростно, давая выход своим чувствам, зааплодировала.

В вестибюле Александра окружила толпа. Здесь были его друзья, знакомые, однокурсники. Он видел мать чуть в стороне ото всех, она так и тянулась к нему. Все стояли несколько смущенные, не зная, как вести себя, что сказать, все только смотрели и улыбались. Вдруг толпа раздалась, освобождая проход. Галина под руку с Марией Тимофеевной подошла к Александру.

— Мы поздравляем вас, Александр Ильич, — сказала она и протянула ему букет цветов.

Он облизнул сухие губы.

— С чем? — хрипло спросил он, решив итти напролом. — С чем вы меня поздравляете?

Брови Галины Сергеевны дрогнули, и лицо ее стало в точности таким, как на карточке на столе у Анатолия Николаева.

— Вы защитили мою веру в человека, — сказала она так просто, что никому слова ее не показались выспренними.

…Они вышли все вместе на широкую площадку перед институтом. В глубине сада Александр увидел Наташу. Он бросился к ней, — в одной руке цветы, в другой — рулоны чертежей, — остановился, хотел что-то сказать, но по глазам ее, печальным и сияющим, увидел, что она уже все знает или догадалась.

— Наташа… — начал он, — только тебе сейчас… — и не договорил, — кто-то настойчиво потянул его за плечо. Он отмахнулся, но рука была хваткая, сильная, она не отпускала. Главный конструктор завода стоял рядом с ним.

— Александр Ильич, дорогой, машина ждет. Едемте на завод. Я хочу, чтоб мы с вами подробно рассмотрели проект.

Александр раздул ноздри.

— Послушайте…

— Так! Все понятно. «Убирайтесь к чорту»? Да? — Главный конструктор со вздохом сдвинул шляпу на глаза и почесал затылок. — Хорошо. Ухожу. Но имейте в виду: завтра с утра я заеду за вами.

Он отошел на несколько шагов, но вернулся.

— Не могу, дорогой, — оказал он, — дайте хоть здесь еще разок посмотреть на чертежи.

Александр молча протянул ему рулон.

Инженер разложил листы тут же на скамье. Теперь он не просил, а приказывал ему, Александру и девушке, которая стояла рядом с ним, держать листы, чтобы их не сдуло ветром. Он согнулся в дугу, близко придвинул к листам свои близорукие глаза. Шляпа ему мешала, он сунул ее Наташе в руки. Его восклицания и ужимки были так забавны, что положительно на него нельзя было сердиться.

Потом он замолчал и выпрямился.

— Отлично, — сказал он. — Цены нет! Только… — он нахмурился точно в раздумьи, — так ли это? — Потом мотнул головой. — Да. Мало!

— Что мало? — Александр недоумевал.

— Мощности. Нам будет мало, мало этой мощности!.. Ну что вы так уставились на меня? — выкрикнул главный конструктор. — Я говорю: машина ждет. Пройдем со мной по цехам, взгляните своими глазами. Откройте газету — сегодня, завтра, любую, я говорю, — ленинградскую или челябинскую!.. Мало!.. «А», «Б» — все это превосходно, но мы будем требовать вариант «В», вариант «Г», чорт возьми! Или это предел?

Наташа почему-то поднялась со скамьи и заглянула в лицо Александру. А он, не замечая ее, вдруг обошел скамью и через плечо главного конструктора сам заглянул в чертежи. «Мало? Мало мощности?» — повторил он шопотом, как бы ловя какую-то внезапную и еще ускользающую мысль.


Содержание:
 0  Победа инженера Корсакова : Даниил Гранин  1  вы читаете: Вариант второй : Даниил Гранин



 




sitemap