Проза : Советская классическая проза : ПРОЛОГ : Иван Лазутин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45

вы читаете книгу




ПРОЛОГ

Несчастье случилось в самый неожиданный момент, когда Саше Коробову, тринадцатилетнему светловолосому мальчугану, нужно было выходить на сцену. Это была предпоследняя, перед прогонами, репетиция спектакля. Стоя за темными кулисами, затаив дыхание, Саша с волнением ждал реплики: «Павлик!.. Павлик!..» Ее произносил слесарь-инструментальщик Владимир Путинцев, исполнявший главную роль в спектакле — краснвгвардейца с завода Михельсона Александра Киреева, который в самый разгар штурма Кремля будет сражен юнкерской пулей.

Но в это время кто-то из рабочих сцены открыл люк. И ведь надумал, когда регулировать тяги поворота круга! Конечно, рабочий не рассчитывал, что через несколько секунд открытый люк окажется на пути Коробова, игравшего в спектакле мальчугана Павлика Андреева, сына кузнеца с завода Михельсона. В баррикадных боях на Остоженке Павлик Андреев вместе со взрослыми красногвардейцами-михельсоновцами дрался с юнкерами, засевшими в Московском Кремле.

Но вот наконец до Саши донесся голос Александра Киреева:

— Павлик!.. Павлик!..

Сжав кулаки, он кинулся из-за темных кулис на сцену…

Но что случилось?.. Почему Павлик так долго не появляется на баррикадах? Почему не видно его выгоревшей на солнце золотистой головенки?

— Павлик!.. Павлик!.. Где ты, черт возьми, застрял?! — Голос режиссера Корнея Карповича Брылева, сидевшего за столиком между рядами кресел, гулко раздавался в пустом зале.

Действие спектакля приостановилось. Непривычные к таким грубым «накладкам», самодеятельные артисты застыли на своих местах.

Все ждали команды режиссера.

— Где же он есть, пострел?! Вытолкните его скорее на сцену! — грохотал Брылев, стоя со скрещенными на груди руками посреди зала.

И вдруг в наступившей тишине все услышали слабенький, как писк, голос Саши Коробова:

— Я зде-е-сь… Я провали-и-и-лся…

Из люка Сашу вытащил Владимир Путинцев. Ему помогала суфлерша Серафима Цезаревна, которая знала все ходы и выходы под полом сцены.

Стараясь не причинить мальчишке боли, Владимир осторожно, на руках, пронес его через весь зал, спустился на первый этаж и бережно уложил на жестком диване в кабинете директора. И пока он звонил в «Скорую помощь», Саша смотрел на него глазами, в которых затаилась такая горечь и такая тоска, будто его навсегда разлучали с боевыми друзьями, с кем ему только что предстояло штурмом брать Кремль.

— Володя, как же Павлик-то?.. Как же без него-то?.. А в больнице… — всхлипывал Саша, — ведь там, поди, продержат не день и не два… А скоро «генералка»…

Саша даже мысли не допускал, что вместо него роль Павлика Андреева сможет сыграть кто-нибудь другой.

— Ничего, Сашок, не горюй, подлечишь ногу и будешь играть своего Павлика. Да так, что публика навзрыд заплачет, — успокаивал юного друга Владимир Путинцев. — У тебя, наверное, даже не перелом, а чепуховая трещинка или просто растяжение связок. У пацанов это быстро проходит. Заживет, как на собачатах.

Саша потихоньку скулил и кулаком вытирал на щеках слезы.

С переломом ноги Сашу Коробова увезли на «Скорой помощи» в больницу.

Брылев был вне себя от ярости. Он метался по сцене, пинал старые, расшатанные и отслужившие свой век стулья и ящики, из которых во время репетиции сооружали «баррикады». Размахивая руками, он чертыхался и настаивал, чтобы пьянчугу рабочего немедленно арестовали и отдали под суд.

— На пятнадцать суток его, мерзавца!.. Чистить общественные сортиры!..

Артисты не расходились. Все участники спектакля собрались на сцене. Никто не лез с советами. Брылева боялись. Он был самым строгим из всех режиссеров, которые прошли через Дом культуры завода за тридцать с лишним лет работы драматического коллектива. Об этом говорили все ветераны сцены, пришедшие в драмкружок еще юнцами, а теперь уже изрядно поседевшие.

Высокий, костистый, с растрепанными, буйными волосами, в которых седина не просто проблескивала серебристой паутиной, а напоминала белые голубиные перья, брошенные в гудрон, Брылев стоял посреди «баррикад» и, потрясая сжатым кулаком, костерил молодого рабочего, который, если бы было можно, готов был в эту минуту провалиться не только под сцену, но и в тартарары.

— Вон отсюда!.. Так и передайте директору — чтобы в Доме культуры не было больше вашей ноги!.. — Последние слова Брылев уже бросал, как подхлесты кнутом, в спину удаляющегося через полутемный зал парня.

Все, кто находился на сцене, молчали. Жалко было Сашу Коробова, жалко было и паренька, рабочего сцены, который с особым усердием играл в спектакле красногвардейца в массовке.

Когда рабочий вышел из зала, Брылев резко повернулся к притихшим «баррикадам»:

— Что же будем делать? Ведь через неделю первые прогоны, а через двадцать дней — генеральная. Премьеру планировали на Восьмое марта. Вы понимаете — я чуть ли не поклялся самому директору и Таранову, что к женскому дню мы подарим работницам завода новый спектакль!.. По цехам уже распределяют билеты… Вы только вдумайтесь: не просто раздают, а распределяют!.. На премьеру придут лучшие люди завода!.. И вдруг… Какой-то шалопай, мамай губастый, срывает все наши планы! Это же неслыханное безобразие!..

Артисты по-прежнему подавленно молчали. Все ждали решения Брылева. А он, развевая длинными полами давно не утюженного пиджака, то принимался расхаживать по сцене, то, окаменев, смотрел в темноту пустынного зала, где на переднем ряду, в самой середине, сидел старик Петр Егорович Каретников. Как ветерана завода (а туда он пришел еще до его последнего хозяина — Михельсона, когда заводом владели братья Гопперы) и как участника баррикадных боев на Остоженке Петра Егоровича пригласили быть консультантом спектакля. А когда при первой встрече Брылев сказал старику, что его имя крупным шрифтом будет красоваться на афише, Петр Егорович разгладил свои жесткие усы, колко ухмыльнулся и ответил:

— Мы, товарищ режиссер, революцию совершали без афиши. Защищали ее тоже без реклам. Так что об этом у вас пусть душа не болит. Чем могу, тем помогу.

Слова эти были сказаны еще в декабре, в кабинете заместителя секретаря парткома завода Таранова, который специально для этого разговора, по просьбе Брылева, пригласил Петра Егоровича Каретникова, проработавшего на заводе до почтенной старости и ушедшего четыре года назад на пенсию. За своим карусельным станком «Кинг» он простоял больше сорока лет. И вот теперь он, Петр Егорович Каретников, бывший командир десятки красногвардейцев, с боем бравший железобетонную вышку, что находилась на расстоянии прицельного винтовочного выстрела от Большого Каменного моста, тот самый Петр Каретников, который стрелял в юнкеров, засевших в Кремле и в сквере перед храмом Христа… сидит в холодном, пустом зале заводского Дома культуры, и перед глазами его — а память еще светла — проходят живые картины боев за Советскую власть.

На репетицию Петр Егорович сегодня пришел не один. С ним уже второй раз приходит его внучка Светлана, ученица седьмого класса.

Прижавшись коротко подстриженной головой к плечу деда и кутаясь в воротник зимнего пальтишка, из которого она давно уже выросла, Светлана смотрела на сцену и с ужасом ждала той минуты, когда Павлика Андреева смертельно ранят и как он в бреду будет звать Сашу Киреева… Но какая нелепая и досадная случайность!.. Репетиция оборвалась. Сашу Коробова увезли в больницу. Рассерженный режиссер, прогнав рабочего, теперь принялся бранить актеров, которые, оказывается, тоже в чем-то виноваты, а сам нет-нет да и посматривал в сторону Светланы, точно опасаясь сказать такое, чего нельзя говорить при детях.

— Нет, это не просто накладка!.. Это провокация!.. Это диверсия!.. — не унимался Брылев. Пытаясь прикурить трубку, он сломал несколько спичек, чем насторожил пожарника Дома культуры, который в массовке играл красногвардейца и несколько раз по ходу спектакля изображал «толпу».

Поймав на себе пристальный взгляд режиссера, Светлана съежилась и еще плотнее прильнула к деду. А Брылев, осененный неожиданно пришедшей в голову мыслью, стоял на авансцене, рядом с суфлерской будкой, и, вытянув вперед шею, в упор смотрел на Светлану.

— Петр Егорович, идея!.. — прогремел со сцены Брылев.

— На идеях мир держится! — донесся из зала бас.

— Что, если на Павлика попробуем вашу внучку?.. А, Петр Егорович?..

По спине Светланы поползли мурашки. Дед круто посмотрел на нее сверху и улыбнулся в усы.

— Да она же девчонка, Корней Карпович.

— Ну и что?

— А играть-то нужно мальчишку… Да еще какого мальчишку! Сорвиголова, огонь!..

— Все это ерунда!.. Во всех, даже академических театрах, мальчишек отродясь играли девушки-травести. — Брылев подошел к самому краешку сцены и, наклонившись вперед, выставил перед собой длинные руки, словно пытаясь дотянуться до Светланы. — Девочка, поднимитесь, пожалуйста, на сцену.

Светлана испуганно посмотрела на деда. Тот кивком головы и какой-то особой, будто благословляющей, улыбкой дал ей понять: «Попробуй… Не боги же горшки обжигают» — это была любимая пословица деда.

— Володя, помоги девочке подняться на сцену! Проводи ее, пожалуйста!.. — попросил Брылев.

Путинцев неподвижно сидел на дубовом бочонке из-под фикуса, в котором цветка уже давно не было, а земля так окаменела, что представляла собой нечто вроде застывшего грязного бетона… и с ужасом смотрел на затею режиссера.

— Ну что ты застыл?! Ведь тебе же играть-то с ней!.. — негодовал Брылев.

Владимир вскочил с бочонка и прыгнул со сцены в зал. Ссутулившись, он нерешительно подошел к Светлане. Так мальчишки-подростки подходят к двухлетним смешным карапузам: одновременно и умиляясь, и опасаясь какой-нибудь неловкостью или даже просто строгим выражением лица причинить малышу неприятность или отпугнуть его от себя.

Владимир протянул Светлане руку и, глядя в ее большие, испуганные глаза, тихо и скорее растерянно, чем вежливо, сказал:

— Давайте вашу руку. Я вам помогу.

Светлана вцепилась в руку Владимира, поднялась на сцену и, ослепленная светом яркой электрической лампы в суфлерской будке, замерла на месте.

— Ну, проходите же, не бойтесь! — Брылев осмотрел девочку с ног до головы и, когда Светлана подошла к нему, как взрослой, протянул ей руку. — Корней Карпович… Как вы уже знаете, ваш покорный слуга — режиссер этой королевской заводской труппы. — Широкой отмашью руки он показал на всех, кто находился на сцене.

Растерявшаяся Светлана почти шепотом пролепетала свое имя и смотрела на Брылева так, словно ожидала, что в следующую минуту тот со вздохом сожаления скажет: «Нет, не то… Явно не то… Извини, девочка…»

Но режиссер этого не сказал. Он только окинул взглядом сидящих на театральных «баррикадах» артистов и, лихо подмигнув сразу всей труппе, сказал:

— А что? По фактуре — в самый раз! И ростом как наш Сашок. — И, повернувшись к Светлане, спросил: — Ведь вы, кажется, уже на второй репетиции у нас с дедом, и содержание пьесы вам известно?

«Вы»… Первый раз к Светлане обращались на «вы». И не кто-нибудь, а режиссер Брылев… Известный в стране актер… И это неожиданное «вы» подавило Светлану, подняло в душе ее такое смятение, что она, полураскрыв рот, растерянно смотрела на Брылева и ничего не могла ответить, пока тот не повторил свой вопрос.

— Да… Уже второй раз.

— Вначале порепетируем под суфлера, а потом, если пойдет, выучите роль и… с богом!..

Светлана повернулась лицом к пустынному залу и встретилась взглядом с дедом. Она ждала, что скажет он. А дед, по-прежнему улыбаясь все той же ранее незнакомой ей благословляющей улыбкой, согласно кивнул головой.

Брылев не стал дожидаться, что ответит Светлана. Достав из папки, лежавшей на тумбочке, фотографию, он показал ее Светлане:

— Вот это и есть герой-красногвардеец Павлик Андреев.

С фотографии смотрел мальчик-подросток в рубашке-косоворотке. Было в лице его что-то такое, что откладывается нелегкой жизнью и тяжким трудом, когда человек очень рано познает цену рабочей копейке. А внизу, под фотографией, стояла подпись:

«Павлик Андреев, подручный кузнеца, член заводского комитета Союза молодежи «III Интернационал». Героически погиб в боях на Остоженке».

— А теперь… теперь я прочитаю вам один исторический документ об этом славном мальчонке, которого Люся Люсинова звала Васильком. Старики с бывшего Михельсона говорят, что у Павлика были синие-синие глаза, а когда он свистел, засунув в рот пальцы, то его свист слышала вся Остоженка. — Разыскивая что-то в своей вытертой и видавшей виды папке, Брылев машинально, словно между прочим, спросил: — Свистеть-то, как мальчишка, умеешь?

— Нет, — еще больше робея, ответила Светлана.

— Научим, — подбодрил ее Брылев и, вскинув голову, взглядом отыскал Владимира Путинцева. Забравшись на самую верхотуру «баррикад», тот сидел на изодранном спортивном коне, с которого свисали клочья клеенки. — Володя!.. Чтобы через две репетиции Светлана свистела так, как ты научил свистеть Сашу Коробова!..

— Будет сделано, Корней Карпович! — гулко прозвучал почти под самым потолком сцены голос Владимира.

Брылев достал из папки листок, бережно положил его на свою широкую ладонь и откинул назад голову.

— Слушайте! Слушайте все!.. — И он грозным взглядом окинул участников спектакля. — Вам тоже не мешает лишний раз пропустить через сердце этот документ-реликвию. Света, слушайте, вот что писали о Павлике Андрееве красногвардейцы с завода Михельсона. — И Брылев, время от времени бросая взгляд то на замерших артистов, то на Светлану, словно проверяя, внимательно ли его слушают и доходят ли до их сердец эти жгучие строки, начал читать: — «Многие рабочие знали смышленого и проворного мальчугана, работавшего мальчиком на побегушках в кузнечном цехе. Павлик завоевал доверие большевиков, прятал от полиции революционные листовки. В отряде красногвардейцев Замоскворечья Павлик Андреев участвовал в баррикадных боях на Остоженке. Во время коротких передышек, когда красногвардейцы поочередно уходили в ближайшую чайную, где был перевязочный пункт и хранились боеприпасы и продовольствие, Павлик Андреев, перебегая вдоль окопа, с разных мест стрелял из винтовки в юнкеров. Создавалось полное впечатление, что в окопах и на баррикадах находится много красногвардейцев. Но однажды винтовка Павлика соскользнула за бруствер окопа. Мальчишка знал, что оружия у бойцов революции мало, и не задумываясь прыгнул через бруствер за винтовкой. Здесь его и настигла пулеметная очередь. Он был тяжело ранен.

Три дня юный герой боролся со смертью, почти все время был без сознания и бредил. Очнувшись, он спросил:

— Добили юнкеров? Взяли штаб?

— Взяли, Паша, взяли. И Кремль захватили. Революция победила.

Павлик пытался улыбнуться, но не мог.

Через несколько минут его не стало».

Брылев закончил читать, но продолжал стоять неподвижно, держа перед собой на вытянутой руке листок.

— Так все это было, Петр Егорович? — прозвучал в глубине сцены голос Брылева.

— Так! — гулким эхом разнесся по углам зала ответ Петра Егоровича.

Брылев устало опустил руку с документом и, глядя в темноту кулис, словно разговаривая сам с собой, проговорил:

— Гроб с телом Павлика Андреева и гроб с телом Александра Киреева были поставлены в гранатном корпусе завода Михельсона, в том самом историческом гранатном корпусе, где в девятьсот восемнадцатом году не однажды выступал Ленин. Почетный караул у гроба Павлика Андреева и у гроба Александра Киреева несли рабочие-красногвардейцы завода. — Брылев замолк и строгим взглядом окинул участников спектакля. — А десятого ноября павших героев Октябрьских боев похоронили на Красной площади, у Кремлевской стены. Петр Егорович, — снова зычный голос Брылева полетел в пустынный зал, — вы были на этих похоронах?

— Был, — отозвалось в зале.

— Расскажите, пожалуйста, как все это проходило. Для общего настроения спектакля нам необходимо представить это скорбное зрелище.

Петр Егорович встал. Прямой, высокий, седой.

— Как вам сказать… Это было не зрелище! Это были похороны. Мы провожали в последний путь лучших людей, наших верных друзей и товарищей по борьбе. Они отдали свои жизни за дело рабочего класса. Московский Совет и Военно-революционный комитет похороны героев революции объявили гражданскими. Вся Москва хоронила. Был облачный, чуть морозный день. Мы, рабочие со всех заводов и фабрик, вместе с шеренгами солдат со всех концов города шли к Красной площади. Шли медленно, с непокрытыми головами. Гробы с погибшими везли на артиллерийских лафетах. Знамена, знамена, знамена… И все с черной каймой. Впереди колонны, с винтовками, шли красногвардейцы нашего завода, из-за Москворечья шли сотни рабочих. Шли вместе с семьями. Тяжело было. Многие женщины, да и мужчины, не выдерживали, рыдали… От самого завода до Красной площади никто не надел шапки. Хор пел «Мы жертвою пали в борьбе роковой…». — Голос Петра Егоровича оборвался. — Мне трудно сейчас говорить об этом. Но… Все это было… Все было… На Красной площади колонны остановились. Гробы подняли на руки и понесли над головами к Кремлевской стене. Между Спасскими и Никольскими воротами виднелись только что вырытые братские могилы. — Петр Егорович снова замолк.

— А дальше? — тихо и словно виновато спросил Брылев, понимая, что старику трудно вспоминать тяжелый и скорбный день.

— Вся Красная площадь… пела… — Голос Петра Егоровича дрогнул.

— Что вы пели, Петр Егорович? Не помните слова этой песни?

— Такое не забывается. — Несколько помолчав, старик распрямил плечи и, глядя куда-то поверх сцены, туда, откуда падает занавес, глухо, но твердо, словно бросая на сцену не слова, а тяжелые булыжники о Красной площади, проговорил: — Мы пели такие слова:


Слезами залит мир безбрежный,
Вся наша жизнь — тяжелый труд.
Но день настанет неизбежный,
Неумолимый грозный суд…

Всем, кто находился на бутафорских баррикадах, на какой-то миг вдруг показалось, что сцена стала ниже, чем пол зала. Старый ветеран завода Михельсона, революционер-красногвардеец Петр Егорович Каретников за какие-то минуты неизмеримо вырос в их глазах.

В зале и на сцене стало тихо. Так порой бывает, когда вдруг неожиданно останавливается киноаппарат и перед глазами зрителей некоторое время стоит один и тот же застывший кадр.

Все, что прочитал режиссер и что рассказал дедушка, Светлана слышала впервые. Теперь для нее уже не было вопроса, играть ей Павлика Андреева или не играть.

Репетиция продолжалась…

Светлана отчетливо и громко произносила фразы текста. Их подсказывала ей Серафима Цезаревна — подслеповатая суфлерша в больших роговых очках. Ее маленькое круглое личико всякий раз судорожно дергалось в сторону, где находился исполнитель роли, которому предназначалась очередная реплика. Это была уже далеко не молодая, с морщинистым и нервным лицом женщина, работница заводской библиотеки. На завод она пришла в двадцатых годах, почти девочкой, которую при ее малом росточке было еле видно из-за библиотечной стойки. Однажды, в тридцатые годы, — а этот вечер Серафима Цезаревна отчетливо помнит и сейчас — ее попросили посуфлировать репетицию спектакля «Платон Кречет». Симочке это понравилось, и с тех пор она не могла смириться с мыслью, что кто-нибудь другой, а не она, будет повергать в напряжение всех, кто находится на сцене ставшего для нее родным Дома культуры на Большой Серпуховской.

По резкому и повелительному взмаху руки Корнея Карповича Светлана, не страшась разбиться и наставить синяки на локти и коленки, стремительно плюхаясь с «винтовкой» в руках (винтовкой служил сломанный деревянный карниз) на грязный пол сцены и вызывая смех у «соратников по баррикадам», по ремарке пьесы, которую отчетливо произносила Серафима Цезаревна, старательно и глубоко засовывала в рот четыре пальца, чтобы «оглушить Остоженку свистом». Но как Светлана ни пыжилась и ни старалась, кроме шипения, у нее ничего не получалось. На помощь ей приходил Владимир Путинцев. Глядя на розовые пузыри щек Светланы, на ее утонувшие во рту пальцы и в ее широко открытые глаза, которые, кроме испуга, ничего не выражали, он неожиданно резким и оглушительным свистом, от которого у всех, кто находился на сцене, звенело в ушах, заставлял вздрагивать Брылева и сердито хмуриться Петра Егоровича.

…А когда репетиция окончилась и Светлана подошла к Корнею Карповичу, позвавшему ее кивком головы, Петр Егорович по выражению лица режиссера, по его улыбке понял, что игрой и старанием внучки Брылев остался доволен.

— Ну вот, а ты боялась… Через две-три репетиции у тебя будет получаться не хуже, чем у самого Павлика Андреева в семнадцатом году. — Освободив плечи Светланы из тисков своих цепких пальцев, он повернулся в зал: — Как вы думаете, Петр Егорович, ведь получается?

— Получается, — донеслось из зала, — только свистеть нужно самой да волосы как следует укоротить, а то смотришь и не понимаешь — слова мальчишечьи, а по сцене бегает девчонка.

— Все это мелочи, Петр Егорович!.. Когда зритель будет смотреть спектакль, сроду не догадается, что Павлика играет девчонка. Важно, чтобы вот здесь горело, — Брылев поднес правую ладонь к левой стороне груди. — А в остальном положитесь на режиссера…

…Уже поздно вечером Светлана и Петр Егорович возвращались домой. Почти всю дорогу оба молчали.

Перед глазами деда вставала молодость. Бои на Остоженке, штурм Кремля, похороны погибших красногвардейцев… Внучка, полусмежив глаза, видела больничную палату, белые халаты врачей, бинты… На койке лежал умирающий Павлик Андреев. В лице его ни кровинки…

На следующий день Светлана, не спросив ни отца, ни мать, пошла в парикмахерскую и постриглась под мальчишку.

А через два дня соседи по лестничной площадке, дворничиха, а также жильцы дома и знакомые по двору, которые знали семью Каретниковых, разводили руками: что случилось с девочкой? Была такая тихоня, а тут вдруг ни с того ни с сего словно что приключилось. Идет с сумкой в булочную или гастроном — засунув в рот четыре пальца, надсадно свистит; поднимается по лестничной площадке — свистит; не успеет закрыть за собой дверь — из квартиры Каретниковых доносится пока еще дребезжащий и неровный, но уже напористый и тревожный свист…

…Восьмого марта в Доме культуры завода состоялась премьера спектакля. Павлика Андреева играла Светлана Каретникова. Ее фамилия в типографской афише стояла третьей. Набрана она была крупными буквами:

«С. КАРЕТНИКОВА».

А когда окончился спектакль и Светлану, растерявшуюся и не знающую, что делать дальше, почти вытолкали на сцену, и она один на один очутилась с грохочущим валом аплодисментов, несущихся из зала, и в лицо ее брызнули яркие лучи световых вспышек лампы фотокорреспондента из заводской многотиражки, Светлана окончательно растерялась. Она видела только мелькание рук над рядами кресел, слышала прибойно накатывающиеся на сцену возгласы: «Браво!.. Браво!..»

Потом — это она успела заметить — к ногам ее упал маленький букетик фиалок.

Первые аплодисменты… Первые цветы в жизни…

До глубокой ночи Светлана металась в бессоннице. Словно в забытьи, перепутав, где явь, а где игра ее воображения, она шептала:

— Добили юнкеров?.. Штаб взяли?..


Содержание:
 0  Родник пробивает камни : Иван Лазутин  1  вы читаете: ПРОЛОГ : Иван Лазутин
 2  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Иван Лазутин  3  ГЛАВА ВТОРАЯ : Иван Лазутин
 4  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Иван Лазутин  5  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Иван Лазутин
 6  ГЛАВА ПЯТАЯ : Иван Лазутин  7  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Иван Лазутин
 8  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Иван Лазутин  9  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Иван Лазутин
 10  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Иван Лазутин  11  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Иван Лазутин
 12  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Иван Лазутин  13  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 14  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин  15  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 16  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин  17  ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 18  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин  19  ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 20  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ : Иван Лазутин  21  ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 22  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Иван Лазутин  23  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ : Иван Лазутин
 24  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ : Иван Лазутин  25  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ : Иван Лазутин
 26  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ : Иван Лазутин  27  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ : Иван Лазутин
 28  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ : Иван Лазутин  29  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ : Иван Лазутин
 30  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ : Иван Лазутин  31  ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ : Иван Лазутин
 32  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Иван Лазутин  33  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ : Иван Лазутин
 34  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ : Иван Лазутин  35  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ : Иван Лазутин
 36  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ : Иван Лазутин  37  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ : Иван Лазутин
 38  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ : Иван Лазутин  39  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ : Иван Лазутин
 40  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ : Иван Лазутин  41  ГЛАВА СОРОКОВАЯ : Иван Лазутин
 42  ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ : Иван Лазутин  43  ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ : Иван Лазутин
 44  ЭПИЛОГ : Иван Лазутин  45  ОБ АВТОРЕ : Иван Лазутин



 




sitemap