Наука, Образование : Юриспруденция : Исследование о смертной казни : Александр Кистяковский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Устрашает ли смертная казнь или нет? Уменьшает ли она число преступлений? Может ли смертная казнь уничтожить известный род преступлений?.. Автор поднимает эти вопросы, когда прослеживает развитие на протяжении веков проблемы смертной казни. Таким образом, предмет сочинения, касаясь основных проблем государственной жизни, возбуждает самый живой общественный интерес, и предлагаемая книга, как по свойству собранного в ней материала, так и по его обработке, настолько же соответствует научным запросам специалиста, как и общественным потребностям обыкновенного читателя.


Воспроизводится по изданию 1867 г., Киев

А.Ф. Кистяковский

Исследование о смертной казни

Предисловие автора

Ни один вопрос уголовного права не пользуется такою известностью и таким свойством привлекать к себе дух исследования, как смертная казнь. Литература этого вопроса сравнительно громадна. Уже в 1838 г. Капплер в своем «Руководстве к литературе уголовного права» приводит 232 больших и малых сочинений, статей и отрывков, трактующих об этом предмете.

Такое обилие сочинений и общеизвестность этого предмета, вследствие которой даже неспециалист считает себя вправе иметь докторальное о нем мнение, дают иногда повод думать, что смертная казнь — вопрос избитый и не стоящий дальнейшей работы специалиста. Когда я принимался за мой труд, я не разделял этого мнения; теперь, по окончании его, я вдвойне не разделяю его; я еще более убедился в том, что этот вопрос долго будет привлекать внимание криминалиста как предмет высокого интереса и не вполне исследованный. Конечно, с отвлеченно-схоластической точки зрения нельзя сказать о смертной казни ничего нового, о чем бы в сотнях сочинений и статей не было прежде говорено и переговорено. Возобновлять вечный и безысходный спор о справедливости и несправедливости смертной казни — бесполезная и пустая работа. Но зато с философско-исторической стороны смертная казнь есть мало разработанный и потому богатейший материал исследования.

Взявшись за исследование этого предмета, я обратил большую часть внимания и работы на историческую сторону смертной казни, на связь этого наказания с общественным и умственным развитием человека. При исследовании я старался не о том, чтобы заявить мое личное мнение, а чтобы отыскать взгляд народов на это наказание. На вопрос, который каждому специалисту не раз приходится слышать: каково ваше мнение о смертной казни, считаете ли ее наказанием справедливым или нет, я отвечаю: спрашивайте не меня, мнение которого, как всякое одиночное мнение, не может иметь силы и значения, а выслушайте более полновесное и имеющее более прав на внимание мнение народов.


Киев 1867 г.

Первая глава

Начало специальной разработки вопроса о смертной казни. Беккариа. Философско-метафизическое направление исследования этого вопроса во Франции и в Германии. Бесплодность этого рода исследований. Философско-позитивный способ исследования: главная заслуга его употребления принадлежит англичанам; влияние их на французскую и немецкую науку. Труды и заслуги Миттермайера. Неудачные попытки приписать заслугу разрешения этого вопроса философско-метафизическому способу исследования. Недостаток исторических работ по этому вопросу. Свойство и разделение этого исследования.

I. Появление сочинения Беккариа о преступлениях и наказаниях (1764 г.) вызвало специальную разработку вопроса о смертной казни. «Эта бесполезная расточительность казней, которые до сих пор не сделали людей лучшими, побуждает меня, — говорил Беккариа, — исследовать, в самом ли деле смертная казнь полезна и справедлива в правительстве, хорошо организованном». Результатом своего исследования он выставил следующие общие положения:

а) смертная казнь не опирается ни на каком законном праве, потому что человек, вступая в общество, не уступал права на свою жизнь;

б) она бесполезна и не нужна, за исключением тех случаев, когда жизнь гражданина и лишенного свободы может произвести революцию и нанести вред общественной безопасности или когда смертная казнь есть единственная узда, могущая воспрепятствовать новым преступлениям;

в) она бесполезна потому, что никогда не останавливала злодеев, решившихся на преступление;

г) она менее действительна, чем лишение свободы, соединенное с тяжкими работами, потому что и на преступника, и на посторонних несравненно сильнее действует менее жестокое, но продолжительное наказание, каковы тяжкие работы, чем жестокое, но моментальное, какова смертная казнь;

д) она даже пагубна для общества, потому что представляет гражданам пример жестокости тем более опасной, чем с большею аккуратностью и с большими формальностями ее совершают; безумно, для отвращения граждан от убийства, установлять публичное убийство;

е) оправдывают смертную казнь тем, что ее, за известные преступления, назначали все народы и во все времена; но зачем же оправдывающие эту казнь не одобряют человеческих жертв, которые были в употреблении у всех народов.

Такова сущность доводов против смертной казни писателя, вызвавшего последующую разработку этого предмета. Прошло сто лет со времени появления сочинения Беккариа, очень многие брались за разрешение этого вопроса с теоретической точки зрения, но в сущности мало сказали нового: с этой стороны, до сих пор спор вертится почти на тех же самых общих положениях, которые высказаны Беккариа; новое, принадлежащее последующим писателям, состоит в специальном развитии вышеизложенных положений, да иногда в темном и отвлеченно-схоластичном изложении того, что так ясно, сжато и конкретно высказано Беккариа.

II. Первое положение Беккариа: смертная казнь не опирается ни на каком законном праве, и, следовательно, она несправедлива, — послужило темою для последующих писателей. Но то, что Беккариа высказал только вскользь и чему он не придавал первостепенной важности, принято было многими последующими писателями за весьма существенное; вследствие этого исследование вопроса о смертной казни вырождается в метафизический спор: давал ли или не давал человек другим право себя убивать; ненарушима или нарушима жизнь человеческая; справедлива или нет смертная казнь; полезно или бесполезно для человечества пролитие крови, в виде смертной казни? По какому направлению пошло исследование вопроса о смертной казни и какими способами хотели его разрешить — покажет нижеследующее изложение.

Выше сказано, что Беккариа утверждал, что человек, вступая в общество, не уступал ему права на свою жизнь. Мабли и Фиданджиери доказывали противное, опираясь так же, как и Беккариа, на естественное право. Мабли говорил: «В естественном состоянии я имею право смерти против того, который нападает на мою жизнь; вступая же в общество, я только передал это право судье». «В состоянии естественной независимости, — говорил другой, — я имею право убивать несправедливого человека, на меня нападающего; а если я имею право его убить, то он потерял право жить; общество не создает нового права, а только пользуется старым, становясь, при употреблении смертных казней, на место частного лица». Позднее являются целые трактаты на подобную тему. В 1827 году французский адвокат Люкас издал большое сочинение о смертной казни, под заглавием «Об уголовно-карательной системе вообще и о смертной казни в частности». В первой части этого сочинения автор вслед за североамериканским писателем и государственным человеком Ливингстоном, автором предварительных соображений к проекту уголовного кодекса для штата Луизианы, 1822 г., почти исключительно занимается защитою отвлеченного положения: жизнь человеческая священна, неприкосновенна, дар Божий; поэтому сам человек не может уступить другому право на свою жизнь, и никакой общественный закон не может распоряжаться ею. Горячим последователем Люкаса является Румье, автор сочинения «Долой эшафот, или немедленная и полная отмена смертной казни» (1833 г.). Первая глава этого труда трактует о ненарушимости человеческой жизни и незаконности смертной казни; глава эта не представляет, впрочем, ничего самостоятельного и состоит большею частью из заимствования у Люкаса и его противников. К подражаниям Люкасу принадлежат также сочинения Селлона: «Письма о смертной казни» (1833 г.) и «Диалог о смертной казни и об исправительной системе» (1834 г.). Против Люкаса вооружился Силвела, автор сочинения «О сохранении смертной казни» (1832 г.). Изложивши опровержения против Люкаса словами Броли, который написал критику на теорию ненарушимости жизни в пятом номере «Французского обозрения», и словами Уртиса, издавшего сочинение «Необходимость сохранения смертной казни» (1831 г.), Силвела построил новую теорию договора, на котором он основал справедливость смертной казни. «Сохранять себя, — говорил Силвела, — и разрушать себя — два совершенно противоположные представления (images), если их рассматривать как абстрактные признаки (signes); но будучи рассматриваемы как такие факты, которые присущи всем органическим существам, как людям, так и животным, они не исключают друг друга и не абсолютно противоположны, потому что эти существа, напротив, сохраняют себя теми же самыми средствами, которыми они себя разрушают». «Человек, как существо разумное, не может ничего делать по благоволению, без причин и побуждений. Но когда его побуждения к действию справедливы и согласны с разумом, все ему позволительно, даже себя разрушать, т. е. согласиться потерять жизнь. Каким образом он может обойтись без этого, если жить для него есть не что иное, как употреблять свои жизненные силы, тратить их посредством употребления». Подобным же образом человек в обществе для сохранения своей жизни заключает договор разрушения, который можно выразить в следующих немногих словах: «Уважайте мою жизнь, защищайте ее, с своей стороны я буду точно так же действовать в отношении к вам. Согласимся взаимно быть уничтоженными, если мы несправедливо лишим жизни одного из себе подобных». К писателям, восстававшим против теории ненарушимости жизни человеческой, принадлежит также Комперио, автор сочинения «Будет ли убийство наказываемо смертной казнью?». Какой же результат всех этих изобретений новых и новых договоров, всех споров и толкований естественного права и какие полезные открытия для решения вопроса о смертной казни сделаны этим путем? Решительно никакого. И понятно: когда одни утверждают одно, а другие совершенно противоположное, выходя из одного и того же основания, выходит, что это основание никуда не годно в научном отношении, и что прежде, чем строить на нем какие-нибудь выводы, необходимо исследовать свойство самого этого основания и определить, может ли оно в данном случае к чему-нибудь служить. Естественное право, или право человека в безобщественном состоянии, не знает никаких договоров; для противников смертной казни оно крайне неблагоприятно как состояние полного произвола, грубости, жестокости и звероподобного пролития крови человеческой, оно меньше всего знакомо было с понятием ненарушимости жизни человеческой. Но и противники не могут на нем опереться и сколько-нибудь крепко стоять, иначе им пришлось бы отвергнуть все то, до чего человек достиг благодаря тому, что он не остался в естественном состоянии, а перешел к созданию общественности.

Тем же метафизическим способом хотели решить вопрос о смертной казни многие ученые Германии, бравшиеся за его исследование. Они хотели доказать состоятельность или несостоятельность смертной казни, выходя из абстрактных положений, и преимущественно из идеи справедливости. Так, Титман, задавши себе вопрос, справедлива ли смертная казнь, решает его следующими метафизическими соображениями: справедливость смертной казни самой в себе (аn sich) не может разумным образом быть подвергнута сомнению. Ибо, если правовой закон (Rechtsgesetze) дозволяет вообще наказание для безопасности области права, то неоспоримо должно быть дозволено также и уничтожение оскорбителя. Потому в государстве смертная казнь, рассматриваемая сама в себе, совершенно справедлива. Рассмотрению этого вопроса с метафизической точки зрения особенно способствовал гамбургский профессор Громан, издавший сочинение «Об уголовно-правовом принципе — государство не имеет никакого права наказывать смертью» (1832 г.). Смертная казнь, говорит он, несправедлива, потому что она поражает жизнь, этот посредствующий принцип между сверхчувственным и чувственным бытием, принцип, при помощи которого человек должен образоваться для высшей жизни; она несправедлива, потому что впечатление, производимое исполнением казни на зрителей, вредно для справедливости. Жизнь человеческая есть сама в себе (an sich) бесконечная величина, которая простирается в вечность, и никакой человек, никакое государство не имеет права сокращать или перерезывать эту линию. На жизни человека лежит высокое призвание образоваться для вечности. Никакое наказание не должно быть противно принципу улучшения. Смертная казнь несправедлива с точки зрения христианской философии и религии. В своем предисловии к сборнику статей о смертной казни «Христианство и разум как защитники отмены смертной казни» (1835 г.) и в своей антикритике на Абегга, помещенной в том же сборнике, он тоже почерпает доказательства главным образом из разума. Против Громана восстал Абегг, защищавший справедливость смертной казни следующими доводами: «Придают жизни тела бесконечную цену для самой себя (fur sich) и вместе с тем смерть считают бесконечным злом. Без сомнения, смерть есть тягчайшее наказание, и немногие преступления могут вызвать необходимость примирения с справедливостью посредством смерти, в этом случае смертная казнь, будучи истинным освобождением, разрешает страшное противоречие, которое виновный чувствует в самом себе и которое он, как только пробудится и придет в полное сознание своей вины, не может сносить, — в этом случае она, как вообще наказание, есть благодеяние». «Смертная казнь не может быть оправдываема особенными целями; скорее значение ее состоит в том, что она есть уничтожение земного бытия, спасение духовного посредством погибели телесного; она поражает не жизнь как жизнь, но временное, преходящее тело в чувственном мире». Если это так, то в вопросе о смертной казни дело касается не цели и средств, а существования необходимости, вследствие которой высшему должно быть принесено низшее, временному — преходящее, идее, которая есть жизнь справедливости, — то, что уже умерло и без дальнейшего правомочия не может существовать. Это не месть, не внешнее возмездие, не несправедливость за несправедливость, не насилие за преступление, — нет, это есть уничтожение несправедливости, которая олицетворялась в своей высшей потенции, так что без противоречия не может далее существовать. Весьма близко по взглядам к Абеггу подходит Дауб. По его учению, источник закона есть любовь, а наказание, будучи средством уничтожения вины и способом примирения с законом, является благодеянием. Смертная казнь справедлива; ибо кто совершил убийство, тот впал в тяжкую вину; а так как только одна смертная казнь уничтожает вину, то она есть дело любви и справедливости, есть благодеяние. В свою очередь, Абеггу возражал Меринг; идя тем же путем и руководствуясь тем же способом исследования, он пришел к совершенно противоположному результату. Смертная казнь, по его мнению, есть признак еще несложившегося в целом объема своей области, не осуществившегося государства, есть отрицание государства в самом государстве, отношение сил природы, из коих одни силятся обеспечить свое существование уничтожением других. Государство в смертной казни употребляет свою силу, но не свое право, в смертной казни оно простирает свою власть так далеко, как может. Кант и Гегель защищали смертную казнь во имя справедливости принципа материального возмездия: равное за равное. Кестлин старался опровергнуть их, доказывая, что если этот принцип принят, то во имя его следовало бы признать сообразным с справедливостью назначение изувечивающих наказаний за телесные повреждения. С своей стороны, он построил свою теорию, на основании которой смертная казнь должна быть вычеркнута из ряда наказаний. В преступлении, он говорит, нарушение имеет свое бытие (ihre Existenz) не в объективном происшествии, но только в воле нарушителя. Мера наказания ни в каком случае не должна быть определяема только по объекту нарушения, который может быть принят при этом только как второстепенный, соопределяющий момент. Поэтому, если хотят остаться верными понятию о наказании как стеснении воли нарушителя и другому основному понятию, что для государства жизнь совпадает с личностью, то должны вычеркнуть смертную казнь из ряда уголовных мер. Всецелое уничтожение личности было бы справедливо, если бы в преступлении вся субъективность являлась неизлечимо злою. Но так как это невозможно, то государство должно оставить существовать личность, в которой всегда лежит возможность нравственного восстановления (1855 г.). Глюнек доказывал, что смертная казнь нисколько не противоречит идее справедливости (1855 г.). Выходя из принципа справедливости, также оправдывали право государства назначать смертную казнь такие писатели как Рихтер (1829 г.), Цум-Бах (1828 г.) и Россгирт (1828 г.). Напротив, Геффтер находит, что справедливость смертной казни не есть истина абсолютная, а только гипотетическая (1854 г.). Наконец, Бернер уже решительно утверждает, что справедливость не требует смертной казни ни за одно преступление, ни даже за убийство (1852 г.).

Итак, каждый из приведенных писателей ссылается на справедливость, но одни доказывают, что смертная казнь согласна с справедливостью, другие — что она не согласна, — и даже более: Меринг находит, что она есть проявление силы, а не справедливости, а Громан почти не видит различия между убийством и смертною казнью и готов поставить судей наряду с убийцами вроде Равальяка. Каждый из этих писателей заявляет, что решение этого вопроса только и возможно с точки зрения отвлеченной справедливости, и каждый старается опровергнуть других, выходящих из этой же точки зрения. Гегель критикует Канта; Кестлин — их обоих, а кроме того, Абегга и Рихтера; Абегг опровергает мнения Громана, Меринг — Абегга, и т. д. Что же это за общая справедливость, которая приводит к двум противоположным выводам и одним говорит: смертная казнь есть святое учреждение, она соответствует моим требованиям; другим — смертная казнь мне противна, она основывается на силе, а не на правде. Если эта справедливость, как утверждают те, которые на нее ссылаются при решении вопроса о смертной казни, есть начало неизменное, истина, всеми признанная, аксиома, подобная той, которая говорит, что дважды два — четыре, а не больше; то откуда происходит между опирающимися на нее такое разногласие, которое похоже на то, если бы одни утверждали, что дважды два — пять, а другие — дважды два — шесть. Не есть ли это только субъективный взгляд на справедливость тех, которые на нее ссылаются.

Дело в том, что у человечества нет другой справедливости, кроме той, которая выразилась в его законах; а эта справедливость не есть нечто целиком данное и неизменное, а есть явление постоянно, хотя и крайне медленно, развивающееся и усовершенствующееся тысячелетнею жизнью народов. Человек постоянно стремится к водворению более справедливых отношений: то, до чего он добился теперь в области права, было никогда ему неизвестно и совершенно чуждо его понятиям; то, до чего он достигнет будущими тысячелетними усилиями, в настоящее время или гадательно, или неизвестно. Если бы человек обладал неизменяющимся понятием справедливости, то он бы давно и всецело его осуществил, и не было бы права диких племен, права варварских народов, права средневекового, а было бы одно право, которое бы во все времена одинаково решало частные вопросы, и в том числе вопрос о смертной казни; тогда бы и криминалисты, ссылаясь на понятие справедливости, не высказывали бы двух противоположных взглядов, не спорили бы друг с другом. Криминалисты и философы, решавшие рассматриваемый нами вопрос с точки зрения справедливости, совершенно выпустили из виду действительную, человеческую справедливость, изменяющуюся и усовершенствующуюся, а соображались с субъективною, составленною каждым из них, на основании логических соображений; оттого справедливость, по понятию одних, говорила в пользу смертной казни, справедливость, по понятию других, против. Оттого, сколько ни усиливались разрешить вопрос о смертной казни, выходя из произвольно составленного понятия справедливости, в результате пришли только к совершенно противоположным выводам; оттого исследование этого вопроса превратилось в личный спор, в составление туманных трактатов, не подвигающих ни на волос уяснение дела. Однако ж подобный ненадежный способ исследования смертной казни до того был ходячим в Германии, что в 1833 г. прения в саксонском сейме в значительной степени состояли из подобных метафизических тонкостей. Депутат Аммон, первый говоривший по поводу сделанного профессором Громаном предложения о необходимости отмены смертной казни, занял внимание собрания: а) рассмотрением уголовных теорий о праве наказания; б) опровержением положения Громана: правовое наказание не должно нарушать ни одного права человека, а так как человек имеет право жить, следовательно, наказывать человека смертью есть несправедливость и даже преступление; в) защитою положения: несправедливость преступника может быть так велика и тяжка, что его право — долее жить в человеческом обществе — совершенно прекращается, и смертная казнь в этом случае есть не преступление, а необходимое восстановление нарушенного права, и потому не может быть поставлена на одну линию с убийством, как то утверждает Громан. Во второй камере[1] Эйзенштюк объявил, что смертная казнь несправедлива, противорелигиозна, безнравственна и бесполезна.

Примечание. В Германии особенно много написано сочинений в таком духе, сюда принадлежат:

1) Райдель «Справедливость смертной казни» (1839 г.). Это — критика на сочинение Цепфля, противника смертной казни. Автор в первой части своего сочинения доказывает, что только смертная казнь есть справедливое восстановление принципа права, что всякое другое наказание за убийство не соразмерно; поэтому убийца должен умереть на службу разума, идеи, нравственности, религии, так как нет для него другого средства примириться с Богом, с людьми и самим собою; пока люди веруют, что сам Бог должен был умереть за грехи мира, до тех пор, по убеждению народа, великий грешник должен умереть посредством смертной казни.

2) Мессершмидт «О справедливости смертной казни посредством обезглавления» (1840 г.). Автор этого сочинения — врач — излагает теорию наказаний, философию справедливости смертной казни, и притом, в частности, только посредством отсечения головы, и, наконец, предлагает им изобретенную машину, считая меч, топор и гильотину неудовлетворительными.

3) Петэч «Безнравственность смертной казни» (1841 г.). Большая часть этого сочинения состоит из предварительных рассуждений — philosophische Vorkenntnisse, — не вяжущихся с вопросом о смертной казни; в остальной — автор доказывает весьма неубедительными метафизическими соображениями безнравственность смертной казни; по его мнению, Спаситель своею смертью избавил человечество от смертной казни, таким образом, он утверждает совершенно противоположное мнение Райделю, хотя оба они опираются на одно и то же основание.

4) Нейбиг «Неправомерность смертной казни и справедливое наказание» (1833 и 1850 г.). Автор — противник смертной казни; по его мнению, справедливое наказание должно пробуждать сознание вины, которое бы вело к исправлению; никакая вина не может быть наказываема внешним чувственным способом; смертною казнью, которая уничтожает всякую возможность исправления, менее чем всяким другим наказанием искупается вина.

5) Дистель «Попытка научно разрешить вопрос о смертной казни» (1848 г.). Сочинение это, состоящее из 195 страниц, с великими претензиями на ученость, трактует о многих философских отвлеченностях и меньше всего о смертной казни; автор думает разрешить вопрос о смертной казни посредством цитат из Фихте, Шеллинга, Гегеля, Гербардта, Тренделенбурга и других о предметах, не вяжущихся с смертною казнью. Справедливость смертной казни он доказывает следующим образом: прощение достигается только смертью. Принесение в жертву естественной жизни на алтарь духа, на алтарь Божий, есть единственное средство для излечения смертельной раны в груди человека (т. е. преступления). В государстве алтарь этот есть эшафот. Преступник чрез свое преступление делается животным; будучи принесено в жертву, это животное опять делается человеком.

6) Шлаттер «Несправедливость смертной казни» (1857 г.). Это сочинение одно из лучших и наиболее ясных в ряду философско-метафизических.

7) Христианзен «Вопрос о количестве и качестве наказания, особенно по отношению к смертной казни» (1865 г.). Автор находит, что смертная казнь удовлетворяет абсолютным требованиям справедливости, и вместе с тем, что ее легко заменить другим наказанием.

Вследствие того, что целое столетие длится чрезвычайно однообразный, останавливающийся на одних и тех же неизменных пунктах теоретический спор, без открытия новых сторон и новых оснований, самый вопрос о смертной казни может с первого раза показаться избитым полем для бесполезных метафизических, не ведущих ни к каким плодотворным результатам словопрений, а не предметом серьезного научного исследования. Действительно, это было бы так, если бы разработка этого предмета ограничилась одними метафизическими соображениями, если бы до сих пор продолжали спорить только о том, давал ли человек другим право на свою жизнь или не давал, полезно ли для человечества пролитие человеческой крови или бесполезно, или если бы до сих пор силились разрешить, на основании одних логических соображений, без пособия опыта, задачу: устрашает или нет смертная казнь. Но этого не случилось: научная разработка вопроса о смертной казни приняла более плодотворное философско-позитивное направление, которое, независимо от высоконаучного интереса, с каждым годом дает прочные основы для разрешения задачи нашего времени: быть или не быть смертной казни.

III. Уже Беккариа, как писатель, не любивший абстрактных теорий, не подтверждаемых опытом, старался, в основание своих возражений против смертной казни, приводить доказательства опытные, почерпнутые из жизни народов: так, в доказательство бесполезности смертной казни, он указывал на то, что она не делает людей лучшими и не устрашает злодеев; в подтверждение того, что государства стоят и развиваются и без смертной казни, он приводил пример Рима и России в царствование Елизаветы. Впоследствии, когда монах Фашинеи в своих замечаниях на его книгу обвинил его в том, что он оспаривает у государей право наказывать смертью, Беккариа ссылался на старание современных ему государей ограничить и уменьшить употребление смертных казней, указывал на греческих императоров: Маврикия, Анастасия и Исаака Ангела, которые отказывались делать употребление из своей власти, когда дело шло об осуждении на смерть, а также на деятельность христиан первых веков, которые гнушались смертной казни. Принятые с энтузиазмом мысли Беккариа о смертной казни дали возможность, решимость и теоретическое основание современным ему законодателям приступить к отмене смертной казни на самом деле. Хотя отмена эта в Тоскане, Австрии, Бадене не устояла, но тем не менее ею блистательно были подтверждены на опыте теоретические доводы Беккариа: никто даже из самых горячих сторонников смертной казни не мог, в защиту необходимости ее, привести хотя малейший факт, который бы доказывал, что отмена ее в упомянутых государствах повлекла за собою увеличение преступлений, что она сделала менее безопасными общественный порядок, жизнь и имущество граждан. Упомянутая отмена естественно низводила исследование о смертной казни из заоблачных сфер теории на почву здравого и нелживого опыта. Со времени этого события в истории уголовного права, противники смертной казни получили точку опоры в виду защитников, которые имели за себя тысячелетнюю жизнь человечества. В 1789 г. и в следующих, во время великого переворота во Франции, вопрос о смертной казни сделался предметом живых прений в национальном и законодательных собраниях. Прения эти были большею частью повторением того, что высказал Беккариа и другие писатели XVIII века, как то: Монтескье, Руссо, Мабли; в них нельзя не заметить большой доли риторики и толкований о правах человека. Тем не менее многие ораторы старались поставить вопрос на почву здравого опыта, как ни бедны были на самом деле их попытки. Лепеллетье Сен-Фаржо указывал, в доказательство бесполезности смертной казни, на следующие факты: а) смертная казнь существует во Франции за домашнее воровство, и однако ж кто в свою жизнь по крайней мере раз не был обворован неверным слугою; б) в Англии закон грозит смертною казнью почти за всякое воровство, и нигде воровство не совершается так часто, как в Англии; в) в Риме преступления никогда не были так редки, как в то время, когда смертная казнь была изгнана из Кодекса свободных римлян, и стали умножаться по мере введения смертной казни; г) в Тоскане с отменою смертной казни последовало уменьшение преступлений. Робеспьер требовал уничтожения смертной казни на том основании, что где казни расточаются, там преступления часты и жестоки, как, например, в Японии и в Риме при императорах, и, напротив, умеренные наказания и смягчение казней влекут за собою уменьшение преступлений, чему служат доказательством республики Греции, республиканский Рим и Россия; смертная казнь должна быть уничтожена, потому что при сохранении ее неизбежны судебные ошибки и казни невинных; идея убийства внушает менее ужаса, если сам закон дает пример обществу, казня преступников. Дюпор, один из самых благоразумных противников смертной казни законодательного собрания, прямо сказал, что не намерен входить в решение метафизического вопроса: имеет или нет общество право жизни и смерти над своими членами, а занялся защитою двух положений: а) смертная казнь не способна подавить преступления, за которые она назначается: б) будучи далека от того, чтобы подавить, она, напротив, способствует их увеличению.

Дальнейшей опытной разработке вопроса о смертной казни наиболее способствовали англичане. С 1807 по 1812 г. сэр Ромильи, один из знаменитейших адвокатов своего времени, внес в Палату депутатов несколько биллей об отмене смертной казни за разные виды воровства. Вместе с другим депутатом, Аберкромби, он в доказательство необходимости этой отмены приводил целый ряд опытных доводов, как то: положительное отвращение от назначения смертной казни за эти преступления обвинителей, свидетелей, присяжных; ненаказанность, отсюда происходящую; увеличение количества осуждений после отмены смертной казни за некоторые преступления, — и в подкрепление всего этого он представил статистические данные. Тем же самым методом пользовался Макинтош, внесший в 1822 году билль в парламент о необходимости исправления жестоких уголовных законов своего отечества: для доказательства того, что смертная казнь не способствует безопасности и уменьшению преступлений, он ссылался на статистику преступлений в Англии и Франции — и находил, что в Англии, где смертная казнь расточается с средневековым обилием, количество тяжких преступлений при меньшем народонаселении несравненно больше, чем при несравненно большем народонаселении во Франции, где законы гораздо менее расточительны на смертную казнь. Еще в 1819 г. в Англии учреждена была комиссия, которой поручено было пересмотреть все постановления относительно преступлений, угрожаемых смертною казнью, и определить, насколько это наказание соответствует важности того или другого преступления. Вследствие предложения Макинтоша образована была вторая комиссия для той же цели. Вместо того, чтобы пускаться в отвлеченные споры, что смертная казнь не есть преступление, а судья — не Равальяк, или наоборот, обе эти комиссии исследовали этот вопрос при помощи позитивного метода. Во-первых, они привели в известность современное состояние уголовного законодательства в Англии вообще и в частности законы о смертной казни. Во-вторых, они призывали в свои заседания и выслушивали мнения экспертов, как то: директоров тюрем, врачей, тюремных священников, которые наблюдали осужденных в последние минуты, а также судей, государственных прокуроров и адвокатов, имевших сношения с осужденными на смерть, наконец, граждан из различных классов общества. В-третьих, они пересмотрели реестры, истребовали отчеты, собрали статистические сведения. Опираясь на все эти материалы, они сделали выводы о необходимости отмены смертной казни за разные преступления. Труды этих и затем следующих комиссий 1829, 1836 и 1847 г. были обнародованы. Главнейшие законы, коими отменена была смертная казнь за многие преступления, как то: законы 1832 и 1837 г., были изданы согласно изысканиям этих комиссий. Рядом с этими трудами, предпринятыми с чисто законодательными целями, являются в Англии подобного же рода и направления работы о смертной казни, предпринятые частными лицами. Сюда принадлежат:

1) Собрание сочинений, изданное обществом, составившимся в Дублине с целью содействия уничтожению смертной казни, под заглавием «Общество Гоуарда» (1832 г.).

2) Такое же собрание, изданное другим подобным же обществом, носящим название «Общество для распространения сведений, касающихся смертной казни». В изданных этими обществами сочинениях, большею частью речах, много, по уверению Миттермайера, декламации, но много и дела: таково сравнение наказаний, налагаемых за важнейшие преступления в Англии и Америке; таковы история английского законодательства о подлогах, сведения о действии смертной казни.

3) «Анти-Дракон, или основания для отмены смертной казни за подлоги» (1830 г.), сочинение, доказывающее неуместность смертной казни за подлог.

4) Отчеты (Raport) (1830 и 1832 г.) собраний, сходившихся по поводу петиции о смягчении наказаний; во втором рапорте изложено 12 оснований против смертной казни.

5) Замечательна, по уверению Миттермайера, статья против смертной казни, помещенная в «Юристе» — журнале правоведения и законодательства. Автор этой статьи приводит четыре довода против смертной казни: а) народ в виде присяжных, свидетелей и т. д. более и более отвращается от смертной казни; б) она не устрашает; в) она поддерживает в народе грубые и жестокие инстинкты; г) она уничтожает возможность исправления.

6) Андрюс «Уголовный закон, комментированный Бентамом по отношению к вопросу о смертной казни» (1833 г.). Смертная казнь не уменьшает числа преступлений, казни невинных, произвол в помиловании — вот главнейшие доводы автора против этой казни.

7) Векфильд «Факты, касающиеся применения смертной казни в столице» (1831 г.). Автор, сидя в тюрьме, имел случай наблюдать приговоренных к смертной казни. Доводы его: смертная казнь не только не достигает цели, но и ведет к безнаказанности тяжких преступлений и их увеличению; смертный приговор на большинство осужденных не производит никакого благодетельного действия, чаще же служит поводом к обнаружению грубости и цинизма.

8) Ольд Бейлея «Опыты уголовного правосудия и нынешнее действие нашего уголовного кодекса» (1833 г.). Автор этого сочинения, имевший случай в качестве защитника наблюдать способ осуждения на смерть и самих осужденных, сообщает множество фактов, доказывающих бессилие смертной казни уменьшить преступления, содействие ее увеличению их, невознаградимость ошибки, произвол помилований.

9) Райтсон «О смертной казни» (1834 г.). Автор восстает против смертной казни как наказания, не достигающего цели; в доказательство чего приводит судебно-практические и исторические факты и статистические данные.

10) «Сборник статей о смертной казни», 2 т. (1837 г.). Это — собрание статей, которые помещаемы были в Morning Herald выше упомянутым вторым обществом отмены смертной казни; этот сборник содержит богатое собрание статистических данных по разным вопросам, относящимся к смертной казни, а также петиций, речей, случаев, доказывающих несправедливость приговоров, вредное действие казней, произвол помилований и т. п.

11) Вульрих «История и современное положение смертной казни в Англии с приложением полных таблиц приговоров и исполнения их» (1832 г.). Сочинение, сколько можно судить по отчету Миттермайера, очень замечательное по богатству исторических и статистических данных; автор излагает законы с древнейших времен относительно отдельных преступлений и статистические данные, доказывающие несостоятельность и даже вред существования смертной казни за разные преступления, как то: контрабанду, изнасилование, содомию, воровство, разбой, поджог и подделку монеты.

Из новейших, явившихся в Англии сочинений о смертной казни особенно замечательно:

12) Альфреда Даймонда «Закон на опыте, или личные воспоминания о смертной казни и о ее противниках» (1865 г.). Это богатейшее собрание фактов и опытов, доказывающих бесполезность и несправедливость смертной казни.

Философско-позитивное направление, данное англичанами исследованию рассматриваемого нами вопроса, имело решительное влияние на работы французских и немецких ученых. Вторая и третья часть вышеприведенного нами сочинения Люкаса, видимо, составлена под этим влиянием: ссылка на Ромильи, Аберкромби, Макинтоша, статистические цифры, у них заимствованные, цитаты, касающиеся английской и американской жизни — все это подтверждает высказанное положение. Еще сильнее упомянутое влияние и опытный метод исследования проявился у Дюкпетье в его сочинении «О задаче человеческого правосудия и несправедливости смертной казни» (1827 г.). Дюкпетье в первой части этого сочинения повторяет теорию Ливингстона и Люкаса о ненарушимости и неотчуждаемости жизни человеческой, хотя он не претендует на не совсем надежную глубину философствования; он проще и яснее. Вторая половина его сочинения чрезвычайно богата — несравненно богаче, чем у Люкаса, — статистическими соображениями, приведенными в доказательство «о бесполезности и пагубных последствиях смертной казни» (de l'inutilitе et des effets pernicieux de la peine de mort). Оба эти писателя расширили объем опытных доказательств тем, что кроме статистических данных, касающихся английской юстиции, они собрали такие же и относительно Франции, что было им легко сделать, так как во Франции с 1825 г. стали ежегодно выходить официальные отчеты о ходе юстиции, чрезвычайно богатые статистическими цифрами. В подобном же духе написаны и другие труды Дюкпетье. Несмотря на большую склонность к фразе, Румье, подражатель Люкаса, преимущественно в двух главах, III и IV своего «Долой эшафот», употребляет тот же метод, приводя, кроме статистических данных, опытные доказательства, преимущественно из современной ему судебной практики. Наряду с этим последним сочинением следует упомянуть сочинение Гизо «О смертной казни за политические преступления» (1822 г.). Гизо в этом сочинении широковещателен и богат на громкие, мало определенные слова и фразы; с этой стороны сочинение его не могло бы быть поставлено наряду с Дюкпетье и другими однородными трудами. Но склонность к риторике не помешала, однако ж, Гизо сделать чрезвычайно верный и основательный анализ характера политической жизни народов прежних веков и нынешнего времени и вывести заключение, что изменившиеся обстоятельства не требуют смертной казни за политические преступления. В последнее время изданы на французском языке труды ассоциации, образовавшейся в Литтихе с целью содействовать отмене смертной казни; труды эти носят заглавие: «Издания ассоциации защитников отмены смертной казни» (1863–1865 г.). В этих трудах особенно замечательны работы профессора Тониссона, Ниппельса, доктора Дезора и Фишера.

В Германии одним из самых ревностных последователей опытного метода исследования является Миттермайер. В этом отношении ему принадлежит большая заслуга: среди потока самой туманной произвольной и лишенной реальной основы философии, самонадеянно выдававшей себя за голос самой истины, он остался трезвым и толковым исследователем вопроса о смертной казни. В течение пятидесяти лет он внимательно следил за успехами исследования этого вопроса во всех государствах Западной Европы. С 1828 г. до настоящего времени идет ряд его работ, большею частью помещенных в юридических журналах, но также и отдельно изданных. В 1862 г. Миттермайер издал отдельное исследование о смертной казни под заглавием «Смертная казнь по результатам научных исследований успехов законодательства и опытов». Затем следует ряд его статей, напечатанных во «Всеобщем немецком уголовном журнале» (Allgemeine Deutsche Strafrechtszeitung) Голтцендорфа. Работы Миттермайера представляют богатейшее собрание сведений и опытов относительно смертной казни; здесь находится отчет о всех, или почти всех, сочинениях, вышедших в этот период времени в Европе и в Америке; ни одно обсуждение этого вопроса, происходившее в законодательных Палатах, ни одна законодательная перемена, можно сказать, ни один сколько-нибудь замечательный новый факт для оценки этого предмета не оставлены им без внимания; он собрал и свел в одно целое множество статистических данных не только относительно смертной казни в Англии и Франции, — что было сделано до него, — но относительно того же в Германии и в других странах Европы, — труд, одному ему принадлежавший. Чтобы судить, насколько Миттермайер обязан направлением своих работ трудам англичан и их последователей, вроде Дюкпетье, я приведу слова знатока английской литературы этого предмета, доктора Дезора из Литтиха: «Миттермайер, — так говорит он в своем отчете о стремлении к отмене смертной казни в Англии, — почерпнул большинство фактов в Англии… Достаточно перелистать его книгу, чтобы судить, какою великою помощью служили для него английские документы». Только тем, что Миттермайер подвигнул рассматриваемый нами вопрос опытному исследованию, и можно объяснить то внимание и те похвалы, с которыми принято было во всех странах Европы отдельно изданное им исследование «Смертная казнь по результатам научных исследований» (1862 г.). Поставь он вопрос на шаткую точку произвольно изобретенных теорий или сделай он из него предмет полемических упражнений — его труд, подобно многим, написанным в этом духе в Германии, остался бы незамеченным и без всяких результатов; тогда как теперь он переведен на главнейшие языки Европы: французский, английский, итальянский и русский; в английском переводе Муара он куплен Лондонским обществом уничтожения смертной казни и распространен в большом числе экземпляров. Труд его в Германии не имеет себе подобного: при общем направлении германской науки вдаваться в изобретение теорий, не оправдываемых опытом, только немногие германские ученые пошли по дороге, пробитой в Германии Миттермайером; к ним можно причислить отчасти Бэмера, Геппа, Нэллнера, Маркардсена и Бернера.

Но прежде чем Миттермайер окончательно усвоил опытный метод исследования, прежде чем решился признать добытые посредством его результаты, он долго колебался и хотел примирить непримиримое. Вследствие этого взгляд его на смертную казнь первоначально далеко отступал от того, что он впоследствии стал утверждать, хотя опыты и тогда и теперь оставались почти одни и те же. В двадцатых и тридцатых годах он допускал смертную казнь с некоторыми оговорками; он порицал то, за что позже стал ратовать. В критическом отчете, написанном в 1828 г. о разных сочинениях, посвященных смертной казни, он утверждал: а) смертная казнь справедлива, как только, по общему убеждению, она является мерою, полезною против действий, угрожающих существованию государств; б) увлекаются сентиментальностью и впадают в крайность, когда утверждают, что смертная казнь не устрашает: говорить, что смертная казнь не устрашает, потому что где меньше смертных казней, там и меньше преступлений, значит утверждать: post hoc, ergo proptеr hoc,[2] доказывать, что она не устрашает, потому что тяжкие преступления совершаются под виселицею или непосредственно после казней, значит забывать, что смертная казнь удерживает не всех, а только некоторых, и что дело идет не о мнениях некоторых, а о мнениях большинства граждан, которые считают смертную казнь устрашительною; в) смертную казнь не может заменить система исправительных тюрем; есть преступники, на исправление которых рассчитывать почти нет возможности; раскаяние некоторых в минуту высшего потрясения не надежно: ловкий преступник, заметивши, чего от него требуют, станет лицемерить.

В 1832 г. в своей обширной статье «О новейшем состоянии уголовного законодательства» Миттермайер опять объявляет себя защитником смертной казни. Обозревши мнения разных писателей, как то: Ливингстона, Росси, Броли и многих других, он делает следующие общие выводы: 1) Если бы была доказана несправедливость смертной казни, то не следовало более сохранять это наказание: простая полезность не есть доказательство за ее сохранение. Нетрудно доказать несостоятельность учения об общественном договоре, сомнений в нравственной природе наказания как реакции справедливости материалистического взгляда на жизнь индивидуума — учений, из которых делают выводы о несправедливости смертной казни. 2) Слабо также доказательство Росси против смертной казни, состоящее в том, что она неделима; неделимости можно избегнуть, если определить смертную казнь за тягчайшие из смертных преступлений, например, за тяжкие виды поджога, и если уполномочить судью, при существовании смягчающих обстоятельств, определять вместо смертной казни лишение свободы. 3) Несправедливо мнение тех, которые, доказывая, что некоторые роды смертных казней не причиняют никакой боли, выводят заключение, что смертная казнь не устрашает. Кто поручился, что там, где смертная казнь вовсе уничтожена, не увеличится побуждение к преступлению и оттого не уменьшится чувство гражданской безопасности, вследствие уверенности людей, способных к преступлению, что это ужасное наказание не будет более применено, и вследствие надежды их на возможность освободиться из тюрьмы. 4) Вопрос о смертной казни находится в тесной связи с пенитенциарной системой. Но сделанные до сих пор опыты над всеобщею способностью преступников к исправлению не вполне достаточны. Притом же зло исправления и наказание не могут заменить друг друга, и принцип справедливости, требующий соразмерения величины наказания с величиной преступления, будет нарушен, если, например, с убийцами и поджигателями тягчайшего разряда станут обращаться так же, как с теми, которые сделали покушение на то и другое. Ни ливингстоново пожизненное, одиночное, как в гробу, заключение, ни стромбекова гражданская смерть, как суррогаты смертной казни, не могут быть приняты как меры, противные чувству человечности. Спустя два года, в заключение двух новых своих специальных статей о смертной казни, Миттермайер опять повторил те же, или почти те же, доводы за смертную казнь с некоторыми вариациями. Недостаточны попытки доказать несправедливость смертной казни, говорит он. Не убедительны также доказательства против смертной казни, почерпнутые из Библии. Смертная казнь оправдывается не тою справедливостью, которая требует восточного возмездия, хочет крови за кровь; равным образом и не тою, которая хочет преступника принести в искупительную жертву разгневанному божеству или, муча себя мистическими формулами, старается наказанием уничтожить нравственное зло, внесенное преступником в нравственный мировой порядок, а тою справедливостью, которая одобряет только то наказание, которое, соответствуя величине вины, представляется необходимым и посредством других наказаний незаменимым. Если бы у известного народа заведомо существовало отвращение от смертной казни, то дальнейшее ее существование нельзя было бы одобрить. С другой стороны, отменить смертную казнь в то время, когда народ считает ее необходимою, значило бы поступить вопреки справедливости и чувству общей безопасности. Смертная казнь не должна быть определяема безусловно; этим устраняется два возражения против смертной казни, именно: что ею отнимается возможность исправления и что смертная казнь не допускает постепенности. Уголовною статистикою должно пользоваться осторожно: пользующиеся ею доказывают, что продолжение смертной казни увеличивает число преступлений, а уничтожение уменьшает, тогда как уменьшение может произойти от энергии правительства. В сороковых годах взгляд Миттермайера на смертную казнь несколько изменяется: он колеблется еще более между противниками и защитниками смертной казни и, по-видимому, готов стать на сторону первых, хотя он хочет доказать, что и их доводы не все и не совсем убедительны. Проследивши в четырех статьях (1840 и 1841 г.) тогдашнее положение этого вопроса, он делает следующие выводы: 1) Способы, которыми защитники смертной казни хотят ее оправдать, не удовлетворительны; сюда принадлежат: теория экспиации, теория спасения души посредством погибели тела, разные другие мистические доводы и поверхностные фразы и, наконец, ссылка на тысячелетнюю практику. Также не имеет доказательной силы положение, что убийство, как тягчайшее преступление, требует уничтожения преступника. 2) Христианская церковь гнушалась пролитием крови и не сомневалась в исправимости преступника. Представлять казнь религиозным актом — значит считать божество способным по-человечески гневаться на преступника и находить удовольствие в кровавых жертвах. 3) Пока преклонялись пред теорией устрашения, оправдание смертной казни было легко; как не основательны выводы, по которым смертная казнь должна основываться на теории устрашения, доказано итальянским писателем Карминьяни. 4) Теория исправления имеет также влияние на вопрос о сохранении смертной казни: те, которые признают некоторых преступников неспособными к исправлению, основываются на обманчивом, не согласном с опытом предположении. 5) Много таких писателей, которые признают справедливость смертной казни, но оспаривают ее целесообразность. Этим они подвергают сомнению саму справедливость, потому что справедливость смертной казни может быть признана только тогда, когда доказана ее необходимость, и наоборот: справедливость смертной казни падает, если доказана ее нецелесообразность.

Затем он повторяет некоторые свои сомнения против доводов тех, которые стоят за отмену смертной казни. Прошло двадцать лет со времени появления первой работы Миттермайера о смертной казни. В промежуток этого времени к 1848 г. в Германии обнаружилось сильное желание общества произвести необходимые реформы и в том числе отменить смертную казнь. Под влиянием общественного мнения, собравшийся тогда народный сейм во Франкфурте внес в число прав немецкого народа и отмену смертной казни; на этом сейме вотировали за эту меру специалисты, которые прежде решительно стояли против нее: Миттермайер мог легко пристать к отмене, потому что, как видно из вышесказанного, убеждения его за семь лет перед тем явно клонились к этому. В 1862 году он издал вышеупомянутый отдельный труд. Труд этот ни относительно способа исследования, ни в значительной степени относительно материалов не представляет, в сущности, ничего нового против его многочисленных статей о том же предмете; но зато он нов относительно самого автора, который является в нем решительным противником смертной казни. В конце этой работы он делает следующие соображения в доказательство того, что это наказание и бесполезно, и не нужно: а) прежде тысячи гибли на эшафоте, тогда как теперь нам стыдно за подобное варварство, которое освящено было законом; б) предложения об отмене смертной казни с каждым днем увеличиваются и исходят не от кабинетных теоретиков, не от людей, желающих потрясти все основы общества или надеющихся избежать смертной казни, а от людей благороднейших, почтеннейших, высокопоставленных и опытных в общественных делах; в) число лиц, сомневающихся в справедливости и целесообразности этого наказания, во всех странах и во всех классах народа с каждым годом увеличивается и грозит подорвать уважение к закону, признающему его; г) определяя смертную казнь, законодатель вторгается в область Божества, которому только одному и принадлежит право распоряжаться жизнью человека; д) смертная казнь противна духу учения Христова и стремлениям отцов церкви; е) после того, как доказано, что каждый преступник способен к исправлению, смертная казнь становится неуместною; ж) она гораздо слабее действует, чем другие наказания, потому что преступник имеет более надежды избежать наказания тогда, когда закон угрожает смертью, чем тогда, когда он угрожает другим наказанием; з) она не устрашает, или почти не устрашает, потому что количество преступлений при ее существовании не только не уменьшается, но еще и увеличивается; и) смертная казнь есть наказание неотменимое и невознаградимое в том случае, когда открыто, что казнен невинный; к) она имеет деморализирующее действие на народ.

Некоторые упрекают Миттермайера за непостоянство убеждений: вчерашний защитник смертной казни, он сегодня восстает против нее. Этот упрек не совсем основателен. Правда, Миттермайер, по силе и проницательности ума, не принадлежит к первостепенным мыслителям вроде Бентама, Стюарта Милля, Фейербаха; читая его произведения вообще и в частности труды по вопросу о смертной казни, иногда поражаешься его эклектизмом, его слабостью мысли, его противоречиями и шатаниями в ту и другую сторону; все это указывает на качества его ума, которые обусловили отчасти, но только отчасти, то, что он из защитника смертной казни превратился потом в решительного ее противника. Но было бы крайне несправедливо это явление приписывать только личным качествам писателя; причина его лежит несравненно глубже — в свойстве общественных наук и отношении к ним общества. Открытия, делаемые общественными науками вообще и наукою уголовного права в частности, тесно связаны с видоизменением жизни человечества, так что только то или другое видоизменение и делает возможным подтвердить несомненными доказательствами то или другое открытие. Эту возможность не в состоянии восполнить никакая частная сила ума, никакая проницательность, никакой гений. Далее: новые открытия всегда являются большим или меньшим опровержением старых убеждений, представителями которых служат старые вековые порядки, привычные обществу, любезные ему, как все знакомое, и представляющиеся ему единственно благонадежными и полезными. Вследствие этого, общество относится подозрительно к новым открытиям, боится от них беды и начинает считать людьми опасными тех, которые сделали это открытие. Это-то отношение общества к новым открытиям не может не иметь запугивающего, притупляющего влияния на ум исследователя; оно прямо гонит его из области объективного исследования во временные и субъективные соображения. Наукам общественным предстоит еще труд отыскать и упрочить объективный метод исследования и вместе ту независимость от каких бы то ни было партий, без которой немыслимы будущие их прочные успехи.

Итак, только благодаря тому, что исследование о смертной казни стало опираться на опыт, на факты из жизни народов, разработка этого вопроса представляет прочные результаты. Если от будущих работ можно ожидать дела, то только под условием, если эти работы будут направлены по указанному пути. Не так, впрочем, думают некоторые германские криминалисты, из числа коих мы назовем известнейших: Кестлина и Бернера; сам Миттермайер, который успехами своих работ единственно обязан опытному методу, заплатил в этом отношении дань общераспространенному среди ученых Германии мнению. Кестлин в своей системе немецкого уголовного права, при рассмотрении вопроса о смертной казни, высказал мысль, что решение этого вопроса возможно преимущественно только с точки зрения права. Под этою точкою зрения он разумеет главным образом абсолютные теории Канта, Гегеля, Абегга и Рихтера. «Здесь (т. е. при рассмотрении вопроса о смертной казни), — говорит он, — скорее необходимо отправляться от точки зрения абсолютных теорий — это будет тем беспристрастнее, что именно на этой почве стоят важнейшие защитники смертной казни». Он считает не стоящими никакой цены приводившиеся против смертной казни следующие основания: смертная казнь не нужна ни для устрашения, ни для безопасности; она отнимает у государства, может быть, способных к труду членов; она действует неравномерно, не приносит никакой пользы пострадавшему от преступления; она неделима; она невознаградима и невозвратима в случае ошибки. Трудно понять, на каком основании Кестлин считает юридическою точкою зрения теории Канта и Гегеля, защищавших положение: равное — за равное, кровь — за кровь; или теорию Абегга, оправдывавшего смертную казнь тем, что она есть служба идее. Чем эти теории заслужили большее право на название юридических, чем, например, теория, отвергающая устрашимость этого наказания, к которой Кестлин относится с полным презрением. Юридическою точкою зрения единственно следует называть ту, которая действительно опирается на законы человеческие. Трудно также понять, на основании каких данных он считает Канта и Гегеля важнейшими защитниками смертной казни: разве потому, что они считаются первостепенными философами. Важнейшим защитником или важнейшим противником никого нельзя назвать, кроме целых народов или человечества; один, два мыслителя — это капля в море. Если же можно назвать какого-нибудь писателя важным защитником, то только по важности его работ. Что же сделали Кант и Гегель для разработки смертной казни? Оправдывали это наказание положением: равное — за равное, жизнь — за жизнь. Но в этом положении нет ничего принадлежащего Канту и Гегелю: это теория, которой держалось первобытное человечество несколько веков и тысячелетий; следовательно, почтенным философам принадлежит только то, что они навязывали своим современникам те теории, которые — живые и деятельные в первобытное время — потеряли или почти потеряли главнейшую часть силы и устойчивости в новейшее время. Вот ошибки Кестлина, вытекшие из его главной ошибки; отсюда же происходит то, что, посвятив две страницы самой убористой печати вопросу о смертной казни, он употребил весь свой труд на полемику, не имеющую особенного значения; собственно, от себя он высказал одну мысль о смертной казни, именно: государство должно оставить существовать преступную личность, в которой всегда лежит возможность нравственного восстановления, т. е. основал свое опровержение смертной казни на теории исправления, теории относительной, к которой вместе с другими подобными теориями он неблагоприятно относится. Бернер в заключение своего небольшого труда о смертной казни счел нужным между прочим доказывать ненадежность и несостоятельность опытного способа исследования смертной казни и в частности статистических работ. Он говорит: «Результаты статистических выкладок в этой области останутся всегда крайне ненадежными, и путем простой эмпирии в вопросе о смертной казни никогда не придут к основательным выводам. Статистике и эмпирии оказывают много чести, когда от них ожидают отмены смертной казни. И не прозирают в глубину, когда вопрос о смертной казни выдают за простой вопрос пользы, относительно которого будто философия не может произносить своего голоса. И если придут к постепенной отмене смертной казни, то потомство припишет этот результат не статистикам, а тем благородным, блестящим философским умам, которые обняли вопрос о смертной казни в его отвлеченном корне (Gedankemwurzeln), напали на нее в принципе, исследовали ее правомерность, с убедительною серьезностью выставили святость жизни человеческой; от них движение против смертной казни получило свой первый толчок, и в их смысле оно должно быть приведено к концу». Бернер очень ошибается, когда хочет приписать отмену смертной казни каким-то блестящим философским умам, которые только выставили святость жизни человеческой и т. п. Большинство самых замечательных писателей, выставлявших святость жизни человеческой, отвергавших справедливость смертной казни и т. п., как то: Беккариа, Ливингстон, Люкас, Дюкпетье, в то же время прибегали к пособию заподозреваемой Бернером эмпирии, а последние три — статистике; лучшее и прочнейшее, что сказали эти писатели о смертной казни, было то, что основывается на опыте. Опытному исследованию англичане обязаны тому, что у них смертная казнь доведена до минимума, тогда как французы, несравненно раньше начавшие толковать о смертной казни с отвлеченной точки зрения прав человека, до сих пор не добились отмены смертной казни. Бернер напрасно пророчит, что потомство припишет отмену смертной казни блестящим философским умам; писатели и их поклонники, по склонности к самообольщению и идолопоклонству, пожалуй, могут себе, или тому или другому, приписать исключительную заслугу отмены смертной казни.

Потомство, как всегда более беспристрастное, отдавая честь некоторым умам за их особенно по этой части почтенные труды и благородные усилия, по всей вероятности, посмотрит на дело несколько иначе и найдет, что: а) главная заслуга отмены смертной казни должна быть приписана коренным переменам, совершившимся в умственной, общественной и экономической жизни народов, переменам, в осуществлении которых принимали участие не единицы, а миллионы, и что этому, а не другому фактору обязаны своим появлением даже блестящие философские умы, защищавшие святость жизни человеческой; б) если кому, в частности, и следует приписать заслугу постепенной отмены смертной казни, то уже никак не одной какой-либо личности, а совокупным усилиям тех писателей и государственных людей, которые словом и делом способствовали уменьшению смертных казней и веры в необходимость и полезность этого наказания. Потомство, вероятно, не забудет в этом деле таких имен, как имя Ромильи, Эварта, Брайта, которые доказательства против смертной казни исключительно основывали на эмпирии и статистике. Оно высоко поставит также заслуги ассоциаций, образовавшихся с целью содействовать отмене смертной казни, к коим принадлежат прежде всего общества, образовавшиеся издавна в Англии, именно: «Общество Гоуарда», «Общество для распространения сведений, касающихся смертной казни» и «Общество для отмены смертной казни»; затем, «Общество христианской нравственности», действовавшее в тридцатых годах во Франции и старавшееся распространить здравый взгляд на смертную казнь и способствовать ее отмене, и, наконец, «Общество отмены смертной казни», образовавшееся в 1863 г. в Бельгии, в Литтихе. Все эти общества имеют особенное значение в истории отмены смертной казни, потому что они издают сочинения, распространяют их в публике, собирают ученые собрания и митинги и таким образом стараются в массе народа распространить такие основанные на опыте понятия, которые рано или поздно сделают невозможным дальнейшее существование смертной казни. Самая главная несообразность слов Бернера с делом заключается в том, что он при написании своего труда о смертной казни именно пользовался и ненадежною статистикою, и нелюбимою им эмпирией; большая часть его труда основывается на опыте. Если он убежден, что статистика ненадежна и эмпирия не приводит к основательным выводам, ему бы следовало от них отказаться и ограничиться одною метафизикой. Наконец, сам Миттермайер, в п.3 о ходе научных исследований по вопросу о смертной казни с 1830 г., говорит: самыми важными научными исследованиями, в доказательство неправомерности смертной казни и в опровержение возражений, мы обязаны Кестлину, Бернеру и Мерингу; этим, конечно, Миттермайер или косвенно признает великую заслугу за метафизическим методом, или соглашается с теми, которые приписывают ему эту заслугу. Выше мы показали, как бедно то, что Кестлин на двух страницах сказал о смертной казни; его полемика с Кантом, Гегелем, Абеггом и Рихтером и высказанная им собственная мысль о смертной казни ни в каком случае не заслуживают названия исследования; это несколько брошенных заметок, и то крайне скудных и не представляющих ничего нового после того, что еще в 30-х годах проповедовал Громан. Сочинение Бернера толковое, краткое, ясное и написанное с некоторым воодушевлением, но оно также, после трудов самого Миттермайера и других, вышедших гораздо раньше его, не может быть названо важнейшим исследованием, потому что ни факты, ни выводы его отнюдь не новы и в собирании их он не принимал никакого участия. Выдержка из сочинения Меринга о смертной казни выше приведена: она может отчасти служить опровержением мнения о нем Миттермайера. Меринг среди даже метафизиков, вообще не отличающихся ни ясностью, ни простотою речи, один из туманнейших и бесплоднейших писателей о смертной казни. Наконец, если уже Миттермайер считал важнейшими научными исследованиями то, что писали упомянутые три писателя о смертной казни, ему бы следовало показать их научное достоинство, доказать, в чем именно заключается их особенная важность. Разбираемое мнение Миттермайера служит доказательством того эклектизма, которым он всегда отличался, которым отличаются и его труды о смертной казни. Главная сила его всегда заключалась в громадной эрудиции, в богатстве фактов и опытов, почерпнутых из жизни — и, наконец, в том, что в своих трудах он никогда не терял под собой действительной почвы; этим можно объяснить ту прочную пользу, которую он принес науке уголовного права, и то уважение, каким он пользовался у целого ряда поколений, как ни один из его собратьев. Но он также платил, хотя и слабую, дань философско-метафизическому направлению, которое господствовало и отчасти до сих пор господствует в германской науке. Оттого у него легко заметить механическое соединение этих двух направлений; оттого у него видны колебания и переливы вследствие соединения несоединимого. В введении к своему сочинению «Смертная казнь» он прямо говорит, что по примеру естественных наук он для разрешения вопроса о смертной казни собирал в течение пятидесяти лет достоверные опыты, и действительно в этом и других сочинениях он представил богатое собрание опытов. Но это ему не мешает приписывать великие заслуги в разрешении вопроса о смертной казни тем ученым, которые чуждались опыта и почти считали его делом, недостойным науки. Из того же самого источника происходит то, что он в деле исследования везде отличает результаты научных работ от тех, которые добыты при обработке законов: как будто исследования, изложенные в книге, написанной в ученом кабинете, чем-нибудь отличаются от тех, которые пересказаны в устной речи в законодательном собрании или изложены в материалах, собранных законодательными комиссиями для целей практических; как будто Дюкпетье и сам Миттермайер писали что-нибудь иное, а не то, что говорилось в парламенте Ромильи, Росселем или Эвартом. Тем же характером его работ можно объяснить те противоречия, которые нередко встречаются в его трудах… Он утверждает, что многие лица, имевшие наклонность к совершению преступления, не совершили их только из боязни подвергнуться страшному наказанию смертью; далее он уже утверждает, что это только исключения; на следующей странице он решительно говорит: опыты доказывают, что казни вовсе не удерживают от совершения преступления.

Несмотря на то, что литература о смертной казни богата как собранными материалами, так и их обработкою, нельзя сказать, чтобы было сделано все для исследования этого важного предмета уголовного права. Остается еще не исследованною ее история — сторона предмета чрезвычайно обширная и могущая доставить многочисленные данные, даже для практического решения этого вопроса. За исключением разбросанных по разным трудам, посвященным истории уголовного права, отрывочных исторических сведений и трех-четырех отдельных сочинений, которые более или менее касаются исторической стороны этого предмета, другого нет ничего цельного. Вследствие такого низкого уровня подобной разработки происходит то, что писатели из поколения в поколение повторяют пущенные в обращение ошибочные исторические сведения. Редкий, например, писатель о смертной казни не делает ссылки на порциевы законы, с одной стороны, в доказательство отмены в Риме смертной казни, с другой — в подтверждение положения, что государства могут стоять и процветать и без смертных казней, не обращая внимания на то, что в то время, как незначительная часть граждан римских действительно была изъята от смертной казни, многочисленный класс рабов и провинциалов платился жизнью даже за незначительные преступления. Часто также в число законодателей, отменивших смертную казнь, ставят Альфреда Великого и Вильгельма Завоевателя[3] давая законам, посредством которых государственная власть стремилась ограничить объем частной мести, чуждый им смысл отмены смертной казни. А Дюкпетье к государям, отменившим смертную казнь, причисляет сыновей великого князя Ярослава I Владимировича. В таком положении находится историческая разработка. К историческим трудам принадлежат:

1) Вышеприведенное сочинение Бемера о способах совершения смертных казней, обильное историческими фактами.

2) Ваксмут «Историческое рассуждение о случаях смертной казни, применявшихся у древнеевропейских племен», (1839 г.). Краткий (28 стр.) и малозначащий очерк истории смертной казни у греков, римлян и германцев.

3) Вульрих «История и современное положение смертной казни в Англии» (1832 г.). В начале своего труда автор излагает законы и наказания, которые с древнейшего времени существовали в Англии относительно каждого преступления.

4) Вильгельм Гете «О происхождении смертной казни» (1839 г.). Дельный труд, хотя не представляющий полной и документальной истории; в нем собрано довольно интересных сведений о первобытных временах.

5) Пиетро Эллеро «Об историческом возникновении права наказывать». Очень хороший исторический анализ происхождения смертной казни, помещенный в N 3 «Журнала в пользу отмены смертной казни» (Giornale per l'abolitione della реnа di morte), издаваемом автором той же статьи (1862 г.).

Сознавая важность исторических изысканий, я обратил большую часть моего труда на эту сторону исследуемого мною предмета. Я не имел намерения написать полную историю смертной казни — труд, который требует многолетней работы и полной юридической библиотеки; ни того, ни другого я не имел в своем распоряжении. Историческая часть моего труда есть не больше как опыт исследования некоторых только периодов истории смертной казни, как то: периода мести, влияния рабства и привилегий на историю смертной казни, наибольшего развития этого наказания в период государственный, возникновения сомнений и постепенной отмены смертной казни. Но так как вопрос о смертной казни до сих пор был исследуем главным образом для решения практического вопроса: быть или не быть смертной казни в современных кодексах, и с этой стороны представляет большую важность, то я также обратил внимание на доводы против и за смертную казнь. Поэтому моя работа распадается на две половины: а) на изложение доводов состоятельности или несостоятельности смертной казни — это вторая глава; б) на изложение и анализ исторических материалов относительно смертной казни — это остальные главы.

Вторая глава

Доводы против и за смертную казнь. Учение о ненарушимости жизни человеческой; возражения против этого учения; оценка того и другого. Смертная казнь не устрашает; возражения; оценка. Она имеет деморализирующее влияние на народ: средства, предлагаемые защитниками для уничтожения этого действия; насколько состоятельны эти средства. Смертная казнь неотменима и невознаградима; возражения защитников; значение тех и других доводов. Она лишает возможности исправления; доводы защитников; оценка их. Народ считает смертную казнь справедливою; что говорят на это противники; сила и вес тех и других доказательств.

I. Противники смертной казни говорят, что жизнь человеческая есть благо ненарушимое и неотчуждаемое, поэтому смертная казнь несправедлива.

Одни из противников (Беккариа) выводят ненарушимость жизни человеческой из договора, который будто бы человек заключил при вступлении в общество. На основании этого договора каждый человек, по их мнению, уступил обществу часть своей свободы для охранения и безопасности остальной свободы и прочих благ; но жертвуя этим, человек ни в каком случае не хотел предоставлять другим людям права на свою жизнь и тем самым подвергать риску драгоценнейшее из всех благ.

Другие противники (Люкас) выводят ненарушимость жизни человеческой и вместе несправедливость смертной казни вообще из естественного права. Более обстоятельная аргументация общего их положения состоит в следующем.

Так как один человек обладает характером личности, то жизнь, разлитая во всем мире, священна и неприкосновенна только в нем одном. Животное не имеет никаких прав и даже права на существование; если налагаются обязанности к животным, если требуют к ним уважения, то не во имя самого животного, а во имя Бога; при этом имеется в виду не само живущее существо, а существование как дар Божий. Совершенно другими качествами обладает человек: он есть не простой канал, чрез который течет жизнь, а существо, одаренное разумом и свободою, словом, он есть личность; поэтому он имеет право на существование, которое заслуживает двойного уважения, как дар Божий и как собственность бытия.

Человек, далее, не только имеет право на существование, но и на существование в том виде, в каком он создан. Создан же он свободным, деятельным и разумным: как без жизни нет творения, так без этих качеств нет человека. Таким образом, собственность личности, или человека как творения Божия, составляют: жизнь, свобода, деятельность и разум; эти блага всем равно принадлежат, они священны и неотчуждаемы. Они составляют право каждого и вместе с тем и обязанность. С одной стороны, обладатель их не может уступать их посредством каких бы то ни было сделок. С другой — сознавая их характер, он обязан уважать их не только в себе, но и в других.

Так как упомянутые блага получены человеком от Бога, то они от него одного и зависят: общественный закон их не дал, поэтому он не может ими и распоряжаться. Для пользования ими нет нужды делать договоры или установлять правила отношений; необходимо только предупреждать насилия. Общественными законами не создаются и не распределяются права и обязанности, а только предупреждаются нарушения. Поэтому человек не имеет никакого права на существование как свое, так и тем более себе подобных, потому что оно есть дар Божий.

Если человек бессилен защитить свою жизнь от нападений, на помощь ему приходит общество. Но вмешательство общества имеет свои естественные пределы, за которые оно не должно переходить; предел же этот есть охрана и гарантия права, а не нарушение его.

В необходимой обороне позволительно убивать нападающего. Но право необходимой обороны вытекает не из права на жизнь другого, но из права на сохранение своей жизни. Врожденное чувство самосохранения заставляет человека защищать себя против всякого нападения. Если в борьбе погибнет убийца, гибель его не есть проявление права, принадлежащего защищающемуся на жизнь нападающего, а только результат защиты собственной жизни со стороны подвергшегося нападению. Как только жизнь сего последнего вне опасности и убийца обезоружен, он должен уважать ненарушимость жизни. Подобно сему, если общество в лице полиции подоспевает на помощь тому, который подвергся нападению со стороны разбойника, и убивает сего последнего, вмешательство его вполне законно. Но если помощь эта пришла в то время, когда убийца уже обезоружен, общество не должно идти далее, чем имеет на то право подвергшийся нападению; оно не должно убивать разбойника. Право на жизнь делается ненарушимым в безоружном разбойнике.

Напрасно утверждают, будто общество имеет специальное назначение, какого не имеет частный человек, — назначение не только восстановлять материальный порядок, но и защищать и покровительствовать порядок нравственный. Выполняя это назначение, общество имеет право предавать смерти тогда, когда частный человек не вправе это делать. Право это ему принадлежит, во-первых, по праву защиты, так как общественная опасность не прекращается с опасностью частною; во-вторых, вследствие совершения преступления, так как наказание должно последовать даже тогда, когда нет причины бояться врага. Смертная казнь в руках общества не есть оружие законной защиты: когда общество строит эшафот или виселицу, преступник уже обезоружен, он арестован, скован, допрошен, осужден. После ареста убийцы в обществе может оставаться тревога, но для него уже нет настоятельной, неизбежной опасности, которая узаконила бы смертную казнь как единственное средство спасения собственного существования. Подобно тому, как общество не имеет права предавать смерти враждебный, но побежденный народ, оно не вправе убивать безоружного убийцу. Что же касается уголовной миссии общества, то нет сомнения, оно имеет неоспоримое право на юстицию предупреждения, репрессии и исправления, но для достижения этой цели смертная казнь не только не нужна, но даже составляет препятствие. Обществу не может принадлежать право юстиции, состоящее в том, чтобы наказывать смертною казнью для самого наказания, карать в лицах испорченность. Вечно ошибаются приверженцы смертной казни, когда воображают, что смертная казнь есть верховное средство, всеобщая панацея, которая одна может исцелить раны общественные и обеспечить частную и общественную жизнь граждан. Отсюда те мнимые договоры между обществом и членами его о праве на жизнь, отсюда эти дикие слова: мне нужна ваша жизнь для гарантии моей. Как будто общество есть куча подлых разбойников, диких убийц, договаривающихся между собою на случай и с сознанием своих будущих злодеяний. Как будто, когда совершено преступление, несмотря на ужасную угрозу, для восстановления порядка и успокоения тревоги достаточно только послать виновного на эшафот, как в бойню.

Возражения защитников. Против теории договора как основания несправедливости смертной казни одни из защитников этого наказания выставляют свою теорию договора, по которому будто бы человек именно предоставил другому право на свою жизнь в известных случаях. Другие приверженцы смертной казни, отвергая существование вышеупомянутого договора, выводят смертную казнь из естественного права необходимой обороны; общество, подвергая преступников смертной казни, не изобретает новое право, а только пользуется тем, которое принадлежало человеку в естественном состоянии и которое перешло к нему от сего последнего. Третьи, наконец, оспаривают ненарушимость жизни человеческой, а вместе с тем и все доводы против смертной казни. Если жизнь священна и неприкосновенна, то, говорят они, не может быть ни права необходимой обороны, ни права войны. Но отвергать то и другое не решился ни один мыслитель. Говорят: жизнь, свобода, деятельность, разум суть дары Божии, и потому они ненарушимы; но почему они ненарушимы, где доказательства? Достоверность этого мнения подрывается уже одним тем, что оно находится в противоречии с законодательствами всех времен и всех народов. Смертная казнь, утверждают, несправедлива, потому что жизнь человеческая есть благо, данное Богом, и потому никто не имеет права его взять. Но, по уверению защитников ненарушимости жизни человеческой, и свобода, и деятельность — блага также первобытные, данные Богом человеку. Следовательно, они должны быть также ненарушимы? Следовательно, государство должно вовсе отказаться от всякого наказания, так как нет такого наказания, которое бы не поражало какого-нибудь из первобытных благ? Выводов этих не решаются защищать сами противники смертной казни. Если жизнь человеческая ненарушима, потому что она дар Божий, то пусть человек боится раздавить змею, пусть он откажется от употребления в пищу мяса животного, потому что и змее, и животному жизнь дана Творцом. Между человеком и животным нет сравнения, утверждают защитники жизни человеческой. Но кто может сказать, что Бог заботится только о более совершенном создании и оставляет все другие творения на произвол разрушительных капризов человека. Притом же общество имеет право жизни и смерти не над всеми гражданами без различия, а только над закоренелыми злодеями.

Жизнь человеческая есть благо в строгом смысле личное — она есть сама личность. Человек ее получил. Совершенно основательно выводят из этого заключение, что самоубийство не законно, что убийство есть самое тяжкое преступление. Но выводить из этого абсолютную ненарушимость жизни человеческой — значит высказывать положение без доказательств. Отец, защищая жизнь своего сына, муж, спасая честь своей жены, могут в известном случае отнять жизнь у человека, и не только могут, но и должны. По тем же самым причинам общество обязано охранять право, поддерживать порядок, для достижения чего главным средством служит наказание. Если же предположить, что смертная казнь есть единственное наказание, способное остановить руку убийцы, могущее произвести действие на окружающих, можно ли утверждать, что жизнь не может быть отнята у убийцы? Совесть человеческая отвечает на этот вопрос утвердительно. Выставляют против смертной казни личность хотя виновную, но человеческую. Но в отношении ненарушимости личности преступник находится в том же самом положении, как и нападающий, которого убивают. Если нападающий теряет право на жизнь потому только, что сделал нападение, возможно ли думать, чтобы он мог сохранить за собою это право тогда, когда он не только нападает, но и совершает убийство. И нападающий, и убийца сделали свое существование несовместным с правом; один — с правом лица, подвергшегося нападению, другой — с правом общества. Эти права равнозаконны и священны; ибо и то и другое берет свое начало в обязанности; одно — в обязанности сохранять свою жизнь, другое — в обязанности творить юстицию и охранять порядок. И если бы пришлось делать выбор между этими правами, то во всяком случае должно отдать преимущество праву общественной юстиции пред правом частной защиты; во-первых, потому, что первое так же рационально, как и второе; во-вторых, порядок во всяком случае будет менее поколеблен каким-нибудь нападением на личность, хотя бы это нападение и не было отражено, чем слабостью, до которой доведена общественная юстиция.

Внимательная оценка изложенных доказательств против и за приводит к следующим заключениям:

а) Учение об общественном договоре, отвергающем будто бы смертную казнь, и учение о ненарушимости жизни человеческой и о несправедливости вследствие того смертной казни — чисто метафизические теории. Если есть в них что-нибудь историческое, жизненное и, если можно так сказать, опытное — это их происхождение: они, как все так называемое естественное право, представляют реакцию против средневекового общественного устройства, основанного исключительно на привилегиях, где личность и жизнь человеческая сами по себе не пользовались никаким уважением, а только по тому положению, которое человек занимал в общественной иерархии. Учители естественного права, подметившие одну черту этого порядка — происхождение его вместе с образованием обществ, — стали искать основание нового улучшенного общественного устройства или в разуме, или в естественном состоянии обществ. Но так как они почерпали новые положения из разума, без всяких справок с жизнью, так как естественное состояние человека они представляли себе не в том виде, в каком оно явилось бы после внимательного изучения, а только так, как представляло их воображение, на основании скудных данных, то очевидное дело, естественное право их явилось слишком идеальным и не подкрепляемым жизнью. К этому разряду положений принадлежат: учение об общественном договоре и учение о ненарушимости жизни человеческой. Нет сомнения, эти учения, как сами были вызваны новыми потребностями общества, так в свою очередь не остались без влияния на общество, способствуя распространению уважения к жизни человеческой, а вместе с тем и уменьшение смертных казней. Однако ж не более.

б) Но эти учения не выдерживают критики, если их рассматривать со стороны соответствия действительной жизни народов. Хотя нельзя вовсе отвергать договорного начала в образовании государств, но оно всегда играло тут самую ничтожную роль. Что же касается той статьи договора, по которой будто бы человек не предоставлял другим права на свою жизнь, такой статьи никогда не существовало ни писанной, ни подразумеваемой. Нужно совершенно забыть целые тысячи лет жизни народов, чтобы решиться утверждать, что жизнь человеческая свята и ненарушима. Не говоря уже о войнах, — этот предмет нас не касается, — заглянем в историю уголовного права, отнимающую почти всю жизнь человечества, за исключением самого незначительного сравнительного периода времени. Бесчисленные и многообразные казни за религиозное и политическое разномыслие, сожжение сотен тысяч ведьм, смерть за легкие вины — вот документы, свидетельствующие о степени ненарушимости жизни человеческой. Не подлежит, наконец, сомнению, что никогда кровь человеческая не лилась обильнее в виде наказания, как в те времена, к которым так любят обращаться учители ненарушимости жизни человеческой, — когда человек находился в первобытном состоянии, т. е. был дик и груб. И вот почему вся аргументация, основанная противниками смертной казни на подобном фундаменте, представляется слабою и нелепою; потому-то и защитники смертной казни одержали над ними в этом пункте совершенную победу.

в) Если, однако ж, учение о ненарушимости жизни человеческой не подтверждается ни прошедшею, ни настоящею жизнью народов, это еще не означает, чтобы оно было противно природе человека и, следовательно, неосуществимо. Напротив, с тех пор, как оно явилось на свет Божий, оно имеет уже свою, хотя и скудную, историю. Выше было сказано, что оно вызвано было новыми потребностями, совершенно противными тем, которые поддерживали такую низкую цену на жизнь человеческую. С тех пор уважение к жизни человеческой значительно возросло, а вместе с тем крепнет надежда на возможность осуществления в системе наказаний учения о ненарушимости жизни человеческой. Подтверждением всему этому служит постепенное изгнание, в течение последних полутораста лет, смертной казни из европейских и американских кодексов, громадное уменьшение в действительности количества смертных экзекуций в Европе и Америке, все более и более возрастающее нерасположение европейского человека к отнятию жизни у преступников. Если в жизни народов есть движение вперед, то нет сомнения, что идя тем путем, которым они до сих пор шли, они дойдут до полного изгнания смертной казни и вместе с тем до признания ненарушимости жизни человеческой даже в лице преступника. Этого-то не хотят замечать защитники смертной казни. С ними может случится то же самое, что с их противниками: те, увлекшись идеалом будущего, забыли все прошедшее и построили здание на воздухе; эти, устремляя свои взоры только в прошедшее, могут потерять под собою почву настоящего, которое — что шаг вперед, то оказываешь больше уважения к жизни человеческой.

г) Сравнение общества, карающего смертною казнью убийцу, с честным человеком, убивающим того, который на него нападает, есть сравнение фальшивое, натянутое и неверное. Общество в отношении к преступнику находится совершенно в другом положении, чем лицо, подвергшееся нападению, в отношении к нападающему. Если это лицо не убьет своего противника, оно само может лишиться жизни; оно поставлено в такое крутое положение, в котором общество есть единственный исход для сохранения собственной жизни. Если бы даже был другой идеальный исход, время так коротко, подвергшийся нападению находится в таком ненормальном положении, что ему рассуждать некогда, и остается единственное спасение — убить своего противника. Не так поставлено современное государство к преступнику и, в частности, к убийце. Преступник, как бы тяжко ни было его преступление, слишком слаб и ничтожен по своим силам в сравнении с государством; захваченный преступник уже не опасен государству, само преступление, как бы тяжко оно ни было, будучи исключительным явлением в нормальной общественной жизни, не ставит в опасность существования государства. Как поступить с преступником, какими способами сделать его безвредным на будущее время?.. Для решения этого вопроса государство имеет и время, и независимость духа; совершенно в его власти, не прибегая к крайнему средству — смертной казни, — ограничиться отнятием у преступника свободы. Возражение, что лишенный свободы убийца может убежать и совершить новые убийства, лишено серьезного основания. Большинство самых тяжких преступников, особенно убийц, совершают преступление не по ремеслу, а в минуту данной настроенности, под влиянием известных обстоятельств, так что для совершения нового подобного преступления нужно предположить возобновление того и другого, а это в большинстве случаев дело немыслимое; подобные преступники, по совершению преступления, нередко приходят к сознанию тяжести своего преступления. Притом же от государства зависит сделать тяжких преступников совершенно безвредными посредством строгого содержания их в таких тюрьмах, из которых бы они не в состоянии были бы уйти.

д) Считают смертную казнь необходимою для защиты порядка нравственного. Но почему только смертная казнь может защищать этот порядок, а не тяжкое тюремное заключение? Очевидно, на этот вопрос не может быть специального ответа, а разве — общие фразы или ссылка на то, что так принято, так всегда считалось. Если под нравственным порядком разуметь известный строй общественный, то очевидно, что наказание вообще и без смертной казни, наряду с многими другими общественными учреждениями, действительно способствует защите этого порядка. Но если под нравственным порядком разуметь собственно убеждения, ту внутреннюю деятельность человека, которая незрима для глаза, но которая составляет источник деятельности, то здесь смертная казнь и бессильна, и не нужна, и даже опасна. Бессильна, как всякое грубое физическое средство, не способное развить добрые мысли и честные побуждения; наказание только тогда может быть мерою, способствующею утверждению указанного нравственного порядка, когда в него действительно внесены известные качества для достижения этого, — что хотят сделать из тюремного заключения. Не нужна, потому что главная нравственная сила государства заключается в здоровой части общества, которая и служит хранителем нравственных убеждений и главною опорою общественной жизни. Нравственные убеждения этой части общества живут и крепнут помимо не только жестоких казней, но и всяких наказаний. Странно строить силу нравственного порядка на казнях и преступниках; на этом фундаменте не может существовать ни одно общество. Опасна смертная казнь для защиты нравственного порядка потому, что для этой цели опасно употреблять и вообще наказание: не напрасно современная наука права проводит твердую границу между правом и нравственностью, занимаясь исключительно первым и предоставляя вторую на долю других отраслей общественной деятельности.

Итак, смертная казнь не необходима для безопасности государства. Но, может быть, казнь преступника полезна в том отношении, что она воздерживает от преступлений других, будущих преступников; может быть, лишение жизни одного виновного сохраняет жизнь многим невинным? Решение этого вопроса составит предмет следующего параграфа.

II. Противники смертной казни положительно утверждают, что смертная казнь не устрашает и не удерживает людей, наклонных к тяжким преступлениям. В подтверждение этого положения они приводят целый ряд опытных доказательств. Именно: история народов и судебные летописи не только не говорят за устрашимость смертной казни, а напротив, доказывают, что где были жестокие законы, там и преступления были часты. В Англии еще в первой четверти нынешнего столетия статуты содержали более 200 угроз смертною казнью за самые разнообразные роды и виды преступлений; однако ж не было страны, где бы при равной степени цивилизации относительно совершалось столько преступлений, сколько в Англии. В то же самое время во Франции, стране с гораздо большим народонаселением, но с законами более мягкими, тяжких преступлений совершалось несравненно меньше. С другой стороны, с отменой смертной казни в Англии за многие преступления количество их не только не увеличилось, но даже уменьшилось, чему доказательством служат статистические данные. То же самое явление повторилось и в других странах, где смертная казнь была отменена или за некоторые преступления, или же вовсе. Ливингстон представил неоспоримые доказательства того, что в Луизиане количество тяжких преступлений во время существования смертной казни было больше, чем тогда, когда она была отменена за многие преступления. Во время довольно продолжительной, сначала фактической, потом и по закону, отмены смертной казни в Тоскане (с 1774 по 1786 г. смертная казнь хотя не была отменена, но ни один приговор не был исполнен, с 1786 по 1790 г. она была отменена законом) и в Австрии (с 1781 по 1787 г. была приведена в исполнение одна только казнь, с 1787 по 1796 г. смертная казнь была отменена законом) количество тяжких преступлений не увеличилось; этот факт был заявлен относительно Тосканы губернатором ее в донесении Наполеону I, а относительно Австрии — в самом императорском Декрете 1803 г., которым снова была восстановлена смертная казнь. В трех штатах Северной Америки смертная казнь была отменена: в Мичигане в 1847 году, в Род-Айленде в 1852 г., в Висконсине в 1853 г. По уверению президентов этих штатов, со времени этой отмены число уголовных преступлений не увеличилось в этих государствах. То же самое подтверждено и относительно швейцарского кантона Фрейбурга, в котором смертная казнь отменена в 1848 г. По свидетельству министра внутренних дел Швейцарской конфедерации, официальное исследование, произведенное с специальною целью узнать результаты действия фрейбургского уголовного кодекса, удостоверило, что ни преступления вообще, ни насилия против лиц в частности не были в течение последних 15 лет (с 1848 г., со времени уничтожения смертной казни, по 1863 г.) многочисленнее, чем в предыдущие 15 лет. Миттермайер, спрошенный в 1864 г. Лондонским обществом для отмены смертной казни относительно результатов отмены этой казни в Ольденбурге и Нассау, отвечал, что по новейшим письмам, полученным им от представителей юстиции этих герцогств, число как предумышленных, так и простых убийств не потерпело никакой перемены от этого обстоятельства и что отнюдь не чувствуют нужды восстановить смертную казнь. Если перейдем от общих явлений к частным случаям, то найдем в них подтверждение того же самого. Многие преступники прежде совершения смертного преступления, за которое они были казнены, присутствовали при казнях других преступников: священник Робертс из Бристоля уверяет, что из 167 человек, которых он напутствовал пред казнью, 161 объявил, что они до совершения преступления присутствовали при казнях. В Англии и Франции нередко встречаются целые семьи, которые из поколения в поколение являются, так сказать, поставщиками для эшафота; в этих семьях деды, отцы, братья сложили голову на плахе или пошли на виселицу. В больших городах время и место совершения казней считаются ворами за самые благоприятные обстоятельства для совершения воровства.[4] Совершение убийств в самый день казни или в скором времени после, когда еще народные толки не замолкли об этом событии, есть самое обыкновенное явление. Богородский упоминает об убийстве на другой день казни, Ливингстон же приводит случай убийства в самый день казни. Комиссия законодательного собрания в Массачусетсе в 1835 г. указала, в доказательство, что смертная казнь не устрашает, на нескольких преступников, совершивших преступление непосредственно после казни, при которой они присутствовали. В 1824 г. в Ирландии палач, который часто исполнял смертные приговоры, сам совершил воровство, за которое он подлежал смертной казни. Много случаев совершения убийства пред казнью или после казни приведено в 4-й тетради трудов Бельгийской ассоциации для уничтожения смертной казни.[5]

Те, которые считают смертную казнь устрашительною, обыкновенно судят о преступниках по себе, основывают доказательства на своих собственных чувствах, или еще чаще на чувствах предполагаемого ими существа, живущего в их воображении: они представляют его боязливым, трусливым и вечно рассчитывающим; вследствие этого им кажется, что чем угроза жестче, тем узда могущественнее. Но на деле выходит не так. Когда человек замышляет преступление, в его душе преобладает не страх наказания, а надежда на ненаказанность. Хотя человеку врождено чувство самосохранения, которое побуждает его избегать неприятностей, лишений и смерти, но это чувство нисколько не подавляет в нем других страстей. Если бы страх смерти абсолютно господствовал над человеком, не было бы ни самоубийц, ни солдата, ни матросов; человеческий род не знал бы ни рискованных и опасных предприятий в отдаленные страны, ни ремесел, мало благоприятных здоровью. Человек часто поступает так, как будто он ничего не боится; он злоупотребляет своими силами, он играет своею жизнью, как будто он никогда не может умереть. Причина, отчего человек так поступает, лежит в случайности опасностей, располагающей человека к забвению, и в непреодолимой силе природных побуждений и страстей, которые ослепляют человека и за близким настоящим скрывают опасное будущее. Потому-то рудокоп, работник на пороховом заводе, солдат, матрос часто в виду смерти пренебрегают ею за умеренное содержание. Потому-то и преступник, несмотря на угрозу смертной казни, совершает, под влиянием других побуждений, преступление. Страх смертной казни имеет одинаковую силу как над честным человеком, так и над преступником, и как первого он не удерживает от опасных предприятий, так последнего не останавливает на пути к преступлению.[6] Так как смерть есть удел всех людей, то отвлеченный страх смерти не может поражать сильнее преступника, чем честного человека, которому каждую минуту может приходить мысль о смерти. Какое действие может иметь угроза смертью на отчаянного человека, душою которого овладевает какое-нибудь исключительное чувство, как например: зависть, ревность, мщение, корысть, — чувство постоянное, повелительное? Для такого преступника смерть теряет значение; иногда он сам по совершении убийства или отдается в распоряжение правосудия, или налагает на себя руку.

Говорят, преступник, которого ведут на эшафот, считает особенною милостью самую жестокую тюрьму, самые тяжкие работы, постоянное рабство; отсюда выводят такое заключение: страх этих последних наказаний не может удерживать от совершения преступлений в такой степени, в какой смертная казнь. Во-первых, не всякий преступник чувствует подобное желание. Во-вторых, хотя бы подобное желание было и всеобщее, все-таки оно не говорит в пользу той устрашимости смертной казни, которая бы обладала свойством удерживать от преступлений. Конечно, ожидания насильственной смерти тяжелы для осужденного; по мере того как воображение работает, тяжесть эта возрастает. Медленность и методичность приготовлений, исполнение разных формальностей и предписаний, холодность исполнителей — все это доводит до высшей степени муки осужденного. Но этот страх смертной казни есть страх, ощущаемый осужденным пред совершением казни, а не преступником пред совершением преступления; это запоздалый страх, который, правда, увеличивает — и притом бесполезно — тяжесть наказания, но который все-таки бессилен удержать от совершения преступлений.

Допустим даже, что смертная казнь по своей природе есть наказание устрашительное, удерживающее от преступлений. Все-таки она в настоящее время лишена этих качеств вследствие того, что она применяется гораздо реже в действительности, чем определена в законе. Еще писатели XVIII в. заметили такое разногласие между законом и жизнью и ослабление вследствие того угрозы закона. В XIX столетии разногласие это сделалось еще резче. Пострадавшие от преступлений не хотят обвинять, когда знают, что обвинение их может повлечь смертную казнь; свидетели не хотят в таком разе свидетельствовать; присяжные часто в этом случае или отвечают: не виноват, или признают существование смягчающих обстоятельств; наконец, монархи нередко спешат давать помилование, единственно из желания избавить от смертной казни. Отсюда-то происходит огромная разница между количеством обвинений в преступлениях, влекущих смертную казнь, и количеством действительно казненных. Вследствие этого закон, грозящий смертною казнью, потерял силу и люди, которых интерес стоит на стороне наказания, боясь ненаказанности, просят иногда, во имя наказания, отмены смертной казни. Оттого-то люди, склонные к преступлению, зная, как редко закон, грозящий смертною казнью, применяется на деле, ободряемые надеждою на ненаказанность или снисхождение, совершают еще с большею дерзостью тяжкие преступления.

Говорят, что смертная казнь внушает зрителям отвращение к убийству. Это также несправедливо. Человек от природы чувствует это отвращение. Если бы было иначе, он был бы хуже самого лютого зверя. Общественные учреждения должны только укреплять в сердце человека это чувство. Но именно смертная казнь делает противное. Государство, запрещая убийство, сохраняет за собою, по словам Дюпора, право исключительного его употребления; т. е. оно запрещает не убийство, а только незаконность его. Отсюда происходит то, что основания нравственности действий для частного лица и для государства не остаются одни и те же. При существовании смертной казни убийство перестает быть действием жестоким, потому что государство позволяет себе совершать его; только одна формальность отделяет убийцу от палача. Смертная казнь, вместо того чтобы внушать отвращение к убийству, в слабой и развращенной душе только ослабляет это чувство; тот, кто расположен к убийству, скорее удержится от совершения его врожденным чувством отвращения, чем запрещением закона и метафизическими соображениями.

Возражения защитников смертной казни. Противники смертной казни говорят: в тех странах, где часто прибегают к смертной казни, гораздо больше совершается преступлений, чем там, где законы отличаются мягкостью и казни бывают редки. Из этого явления они выводят заключение, что смертная казнь не только не имеет устрашительного действия, но и способствует увеличению преступлений. Подобные выводы не основательны. Не потому совершается больше преступлений в известных странах, что там часто прибегают к смертной казни, а наоборот: потому там часто прибегают к смертной казни, что много совершается преступлений. Таким образом, не увеличение преступлений есть результат частых казней, а увеличение казней есть результат частых преступлений. Вместо того чтобы представлять себе законодателя, производящим увеличение преступлений безумною расточительностью казней, не основательнее ли было бы со стороны противников смертной казни поискать причины преступления несколько глубже. Увлекаясь одною видимостью, противники забывают действительных деятелей преступлений, как-то: фанатизм, бедность, невежество, испорченность нравов, политические страсти и, наконец, все низкие наклонности, свойственные природе человека.

Основываясь на рапорте Ливингстона Сенату Луизианы, говорят, что в настоящее время в этой стране преступления, за которые теперь положено простое тюремное заключение или ссылка, совершаются гораздо реже, чем тогда, когда они были наказываемы смертною казнью. Итак, потому только, что эти явления совпадают, противники смертной казни добродушно думают, что одно родилось от другого. Но это — ошибка. Состояние Луизианы в то время, когда там существовала смертная казнь, было совершенно иное, чем тогда, когда она была отменена за многие преступления. Сначала Луизиана состояла под владычеством то Испании, то Франции; прежде она не пользовалась ни самостоятельностью, ни миром, ни благосостоянием, имеющим столь могущественное влияние на нравы; находясь под игом метрополии, она была не управляема, но эксплуатируема, как и большая часть колоний, людьми жадными к деньгам и к господству. Потом она сделалась самостоятельным штатом североамериканской республики, принадлежащим самому себе: земледелие, торговля, промышленность — все в ней развилось с беспримерной силою и способствовало уничтожению причин преступления. Нетрудно также найти причины, почему в Англии совершается больше преступлений, чем во Франции, несмотря на жестокость законов. Хотя Англия есть, без сомнения, классическая страна политической свободы, тем не менее богатство в ней распределено хуже, чем во Франции. В Англии богатство находится в руках немногих; низший класс народа английского страдает более, чем французский; в этой стране честный, сведущий, деятельный, рабочий человек часто остается без работы. Есть также разница и в характере обоих народов, которая не остается без влияния на количество преступлений. Характер англичанина холодный, мрачный, озабоченный; англичанин некоторым образом имеет привычки морского жителя, он находит удовольствие смотреть на бой петухов и боксеров. Француз — характера мягкого, веселого и легкого. Указывают особенно на отмену смертной казни в Тоскане, имевшую самые счастливые результаты: по уверению Пасторе и Берлингиери, во время этой отмены в Тоскане совершалось менее преступлений, чем прежде и после нее. Но из совпадения отмены смертной казни и уменьшения преступлений нельзя ничего иного вывести, как только то, что во время отмены, в царствование Леопольда, были причины, способствовавшие уменьшению преступлений и делавшие излишними строгие уголовные наказания, как то: в Европе господствовал всеобщий мир; царствование в таком маленьком государстве, как Тоскана, государя-философа, отца великой семьи, способствовало улучшению благосостояния подданных; в это время здесь царствовали сердечные нравы, довольство простого человека; религия и нравственность сохраняли свою силу; словом, не было большей части тех причин, от которых происходят преступления. Если с введением смертной казни опять появились преступления, то ничего нет удивительного: в это время опять исчезли причины, способствовавшие уменьшению казней. Ужасы Французской революции, от которых каждое государство хотело себя гарантировать, грабеж армии, военные опустошения, деморализация как следствие этих конвульсивных движений общества — факты, которые совпадают с восстановлением смертной казни и которые произвели увеличение преступлений. Таким образом, из совпадения двух явлений: уничтожения смертной казни и уменьшения преступлений, и наоборот, хотя бы эти совпадения повторились не раз, а тысячу раз, никаким образом нельзя вывести заключения, что смертная казнь способствует увеличению преступлений: на основании здравой критики и наблюдения, из одновременного существования двух фактов нельзя заключить, будто один из них есть причина другого, другой — следствие первого; для установления подобного отношения необходимо открыть его в известном действии. Но этого-то и не делают те, которые хотят взвалить увеличение преступлений на смертную казнь.[7]

Смертная казнь не препятствует совершению убийств, следовательно, говорят, ее нужно уничтожить и заменить каторжными работами. Но если страх смертной казни не воздерживает от убийств, неужели страх каторжных работ может этого достигнуть? Благодаря всемогуществу присяжных, из десяти убийц восемь избегают смертной казни и попадают в каторжные работы, и однако ж убийства совершаются. Следовательно, и каторжные работы не останавливают убийц; следовательно, и это наказание должно уничтожить? А идя далее по тому же пути, не следует ли уничтожить и тюрьмы и изобрести такое гомеопатическое наказание, которое заменит и эшафот и все прочее? Конечно, смертная казнь не останавливает всех убийц, подобно тому как медицина не вылечивает всех больных, пожарные трубы не тушат всех пожаров. Но она положительно останавливает многих. Кто может сказать, что без нее число преступлений не было бы больше против того, которое теперь совершается? Из того, что на месте и во время совершения казней совершаются преступления, — ничего не следует; частные случаи — не доказательство. Напрасно думают, что преступники не взвешивают получаемае выгоды от преступлений с наказанием, положенным за оные. Есть воры, которые, несмотря на то, что ночное время благоприятствует воровству, никогда не воруют ночью, потому только, что ночное воровство ведет за собою более тяжкое наказание.[8] Воры-убийцы составляют исключение по той же причине. Итак, страх смертной казни есть самый действительный для противодействия преступлениям. Он был бы еще действительнее, если бы присяжные не оказывали снисхождения и сожаления убийцам, если бы они не находили смягчающих обстоятельств там, где разум бессилен их отыскать.

Когда-то Монтескье сказал: опыт убеждает, что в тех странах, где существуют мягкие наказания, ум граждан поражается ими в такой же мере, в какой в других странах он поражается великими казнями. В этих словах противники смертной казни видят подтверждение того, что смертная казнь не производит устрашительного действия. Но этот вывод неверный. Слова Монтескье должно понимать в том смысле, что на граждан, более образованных и более нравственных, мягкие наказания производят такое же действие, как жестокие казни на граждан другой страны, отличающихся грубостью и невежеством. Из этого не следует также выводить заключения, что по принципу — наказания мягкие производят то же самое действие, как строгие, а только то, что систему наказаний должно приводить в соответствие с состоянием просвещения и характером народа. Допустить противоположное, т. е. принять за абсолютную истину положение: мягкие наказания производят то же самое действие, что и жестокие, значило бы признать, что, следуя этому принципу и только смягчая более и более наказания, можно довести наказуемость до нуля.

Утверждать, будто люди не боятся смерти, — значит утверждать ложь, восставать против природы, заявлять верх бессмыслицы. «Войдите, — говорит Броли, — в первую тюрьму и предложите осужденному на смерть заменить казнь, его ожидающую, всяким другим наказанием, как бы жестоко оно ни было, — вы увидите, как вы будете приняты со всех сторон. С другой стороны, попытайтесь под видом человеколюбия и сострадания послать на казнь человека, осужденного на вечные каторжные работы, — общественное негодование поднимется против этой ужасной иронии. Самый жар, с которым противники смертной казни домогаются ее отмены, свидетельствует о том ужасе, который она внушает. И если этот ужас велик в тех, которым она не грозит, то крайне смешно доказывать, что он мал в тех, которым она грозит». Поэтому совершенно ложно положение Люкаса, что на десять осужденных по крайней мере девять не обнаруживают никакого признака страха. Для восстановления истины следует сказать, что только некоторые осужденные показывают презрение к смерти; все же остальные в страшную минуту казни обнаруживают больший или меньший ужас. Человек боится наказаний; он избегает некоторых действий, чтобы не потерять известных благ. Странно предполагать, что он презирает самое большее, самое ужасное из всех, словом, то, которое разом и навсегда лишает его всех прав и всех благ и которое низвергает его, покрытого бесславием, в страшную и неизвестную вечность.

Оценка доводов за и против устрашимости смертной казни приводит к следующим заключениям:

а) По-видимому, нет ничего нагляднее, проще и очевиднее, как устрашимость смертной казни. Человек чувствует ужас при одном мысленном представлении этого наказания. Наблюдения над осужденными, за немногими исключениями, так же подтверждают, что эта казнь производит страх и ужас на душу человека. И однако ж эта очевидность похожа на ту, которая удостоверяет нас, что солнце ходит вокруг земли: первобытная вера в устрашимость смертной казни столько же достоверна, как убеждение простого человека, что солнце идет с востока на запад. С прошедшего столетия стали замечать, что разнообразные виды смертной казни нисколько не способствуют уменьшению тяжких преступлений; это — первое возникновение сомнений касательно устрашимости смертной казни. И в самом деле, нельзя было не усомниться в силе смертной казни, если после стольких столетий ее применения в самых ужасных и изысканных формах преступление со своей стороны ничего не потеряло ни в количественном, ни в качественном отношении. Но вывод этот в то время имел за себя недостаточные и односторонние доказательства. Преступления не уменьшаются, когда преступников карают самыми жестокими казнями: но кто поручится, что число их не увеличится, когда отменить эти казни? Этот вопрос был разрешен последующими переменами в области уголовного законодательства. Уничтожение во всех европейских кодексах квалифицированной смертной казни, отмена ее за большую часть преступлений, редкость исполнения смертных приговоров, наконец, полное изгнание ее из кодексов некоторых государств — эти важные перемены отнюдь не сопровождались ни увеличением тяжких преступлений, ни уменьшением общественной и частной безопасности. Таким образом, к прежним опытам, доказывавшим, что смертная казнь в самых даже жестоких формах не способствует уменьшению казней, прибавились новые, подтверждающие, что отмена ее не имеет никакого влияния на увеличение преступлений. Уже в прошедшем столетии убеждение, что смертная казнь не устрашает, шло рука об руку с возникавшим тогда мнением о том, что количество преступлений не есть случайное явление, а результат более или менее постоянных, более или менее неизбежных причин, скрывающихся как в природе человека, так и в природе обществ. В нынешнем столетии Кетле, Гери и Вагнер самыми неопровержимыми статистическими цифрами подтвердили эту истину и таким образом нанесли окончательный удар теории устрашения вообще и устрашимости смертной казни в частности.

б) Эти научные опыты как будто не существуют для защитников смертной казни. Одни из защитников продолжают отстаивать смертную казнь, ради ее специальной устрашимости, единственно потому, что им не знакомы ни история смертной казни за последние сто лет, ни статистические работы новейшего времени. Другие, более знакомые с новейшими наблюдениями над действием смертной казни, не могут не признать их опасения; но по старой вере в силу смертной казни и по особенному взгляду на уголовную статистику хотят примирить новое со старым, отделываясь такою голословною фразою: если смертная казнь не удерживает от преступлений всех, к ним склонных, то все-таки она удерживает многих или, по крайней мере, некоторых. Эта фраза давно пущена в обращение и сделалась у всех защитников общим местом; лет тридцать тому назад, когда Миттермайер стоял в противоположном лагере, он любил повторять эту фразу. Защитники смертной казни, которые твердят об устрашимости смертной казни на основании разных проявлений между людьми страха пред этим наказанием, похожи на того человека, который, несмотря на научные доводы о вращении Земли вокруг Солнца, все-таки твердит: не Земля, а Солнце ходит вокруг Земли, меня в этом убеждают собственные мои глаза.

в) Некоторые противники смертной казни, увлекаясь желанием доказать бесполезность этого наказания, впадают в крайность: так, одни приписывают ей увеличение преступлений; другие готовы даже доказывать, что смертная казнь вообще не имеет ничего страшного и даже более, что отнятие жизни посредством гильотины или веревки не только безболезненно, но сопровождается некоторыми приятными грезами. Первое мнение достаточно основательно опровергнуто вышеизложенными доводами о происхождении преступлений, принадлежащими Силвеле, который не замечает, впрочем, что его доводы столько же опровергают его противников, сколько говорят и против него самого. Метафизические же доводы о том, что смертная казнь совершенно не страшна, потому что она есть удел каждого, и что разные мудрецы считали ее успокоением, а также физиологические соображения о безболезненности и даже некоторой приятности отнятия жизни посредством гильотины или виселицы, хотя бы они в научном отношении и были справедливы, противоречат общему ощущению, общей настроенности.

г) Защитники смертной казни готовы навязать своим противникам намеренное или ненамеренное стремление доводами против действительности и полезности смертной казни подорвать необходимость и пользу других наказаний. Повод к этому подают отчасти те из противников смертной казни, которые, отвергая устрашительность смертной казни, признают, однако ж, это качество за другими наказаниями; таким образом, защитникам не стоит большого труда, применив аргументы своих противников против смертной казни к другим наказаниям, доказывать, что эти аргументы подрывают основание вообще всех наказаний. Но дело в том, что как смертная казнь, так, очевидно, и другие наказания не имеют той устрашительной силы, чтобы удерживать от преступлений других; и те противники смертной казни, которые доказывают бессилие страха смертной казни и силу страха других наказаний, сами себе противоречат и подрывают силу собственных доводов. Но отрицание устрашимости наказаний не есть еще отрицание вообще наказаний.

Наказания необходимы и полезны и помимо устрашительной и сдерживающей силы, которую им прежде приписывали, но которая при более глубоком изучении дела оказалась не существующею: они полезны тем, что они отнимают возможность у самого преступника делать преступление и причинять вред обществу; они отнимают или физическую, или нравственную возможность вредить. Если, правда, на деле наказания не всегда способствуют возрождению в преступнике нравственной невозможности делать преступления и даже производят обратное действие, то это зависит от дурной организации тюрем, а не от самого наказания. Все стремления современных обществ направлены в деле наказаний к тому, чтобы сделать из них орудие нравственного перерождения; если эти стремления не имели вполне удачных результатов, то это еще не значит, чтобы они были неосуществимы.

Из изложенного следует второе положение относительно смертной казни: это наказание не только не необходимо для общественной безопасности, но оно и не содействует охранению жизни отдельных граждан.

III. Смертная казнь не только бесполезна, но она еще приносит положительный вред, говорят противники. Совершение смертных казней действует самым пагубным образом на нравы народа. На людей нежной организации, одаренных добрыми чувствами и развитым умом, которые по своей натуре не способны к преступлению, исполнение смертного приговора производит болезненное, подавляющее впечатление; оно заставляет их страдать; оно возбуждает в их душе чувство ужаса, бесконечную жалость и сострадание к участи несчастного, падшего человека, у которого отнимается возможность загладить свое преступление деятельным, а не формальным покаянием. Нередко во время казней можно видеть слезы сожаления и искреннюю печаль на лицах зрителей;[9] некоторые даже падают в обморок. Особенно потрясающее действие производят казни тогда, когда они совершаются над осужденным, впадшим в бесчувственное состояние, или таким, который был болен и которого вылечивают для казни или, наконец, когда казнят того, который до последней минуты утверждает свою невинность. Как болезненно отзываются казни на некоторых личностях, об этом собрано много фактов. Один крестьянин не раз видел исполнение смертных казней, впадает в сумасшествие, его начинает преследовать мысль, что он будет казнен; ничто не может его разуверить, и он испытывает ужасные муки, подобно тому, как осужденный на смерть. Во время господства революционных трибуналов во Франции, страх до такой степени овладел одним молодым человеком, что он потерял всякую власть над собою: один вид чиновника до того действовал на него, что его речь и его голос совершенно изменялись; постоянная меланхолия, ослабление духа, упадок мыслительной способности, непобедимая страшливость, стеснение груди и другие болезненные припадки — таковы были признаки его помешательства. Пьеркен приводит и другие случаи помешательства зрителей, судей, палачей, самих осужденных, вызванного и


Содержание:
 0  вы читаете: Исследование о смертной казни : Александр Кистяковский  1  Предисловие автора : Александр Кистяковский
 2  Первая глава : Александр Кистяковский  3  Вторая глава : Александр Кистяковский
 4  Третья глава : Александр Кистяковский  5  Четвертая глава : Александр Кистяковский
 6  Пятая глава : Александр Кистяковский  7  Шестая глава : Александр Кистяковский
 8  Седьмая глава : Александр Кистяковский  9  Общий вывод : Александр Кистяковский
 10  Использовалась литература : Исследование о смертной казни    



 




sitemap