Наука, Образование : Политика : Глава третья УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС : Рой Медведев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  10  19  20  21  30  40  50  60  70  80  90  100  110  120  130  140  150  160  170  180  190  200  210  220  230  240  250  260  270  280  290  300  304  305

вы читаете книгу




Глава третья

УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС

Серьезное ухудшение экономической ситуации в СССР, рост недовольства в широких массах населения, неудачи в обосновании и разработке экономических реформ – все это вынуждало руководство КПСС и самого М.С. Горбачева искать выход из тупиков первых лет перестройки в углублении политических реформ и в расширении идеологического плюрализма. На первый план уже в первые месяцы 1987 г. стали выдвигаться лозунги гласности, демократии и нового мышления. Такой поворот в политике руководства КПСС был с воодушевлением встречен всеми почти кругами и группами советской интеллигенции: учеными и писателями, работниками печати и телевидения, художниками и режиссерами, артистами и музыкантами. Иные настроения, однако, вызывал новый поворот в недрах партийного аппарата и в органах власти, отвечавших за идеологию и государственную безопасность. В такой стране, как Советский Союз, именно идеологическая монополия и монополия на информацию являлись главным источником и основой монопольной власти КПСС. Михаил Горбачев не слишком хорошо понимал взаимоотношение между идеологией, информацией и властью в СССР, и он не справился с задачами по реформированию самой идеологии КПСС. В конечном счете идеологические процессы, как и процессы демократизации, вышли из-под контроля ЦК КПСС, и это привело к углублению политического кризиса в СССР и КПСС. Следует рассмотреть подробнее некоторые из деталей и проявлений этого кризиса.

Об освобождении политических заключенных

По данным как западных, так и нелегальных советских правозащитных организаций, в СССР к концу 1986 г. в тюрьмах и трудовых лагерях находилось около тысячи «узников совести», т.е. политических заключенных, и судьба многих из них вызывала тревогу. Эта тревога усилилась после того, как мы узнали о смерти известного правозащитника Анатолия Марченко. Рабочий из Сибири, он оказался в мордовских лагерях еще в конце 1959 г. после неудачного побега за границу. Освободившись из лагеря, он написал книгу «Мои показания», обстоятельно описав в ней порядки в советских тюрьмах и лагерях 60-х гг. Теперь он снова был в заключении – в Чистопольской тюрьме и в условиях строгой изоляции; даже свидания с женой, Ларисой Богораз, были ему запрещены. А. Марченко, тяжело больной и избитый надзирателями, объявил бессрочную голодовку, требуя свидания с женой и наказания виновных в его избиении. Но никто не собирался выполнять эти требования, и состояние узника быстро ухудшалось. 8 декабря 1986 г. А. Марченко умер в тюремной больнице в возрасте 48 лет. Его смерть вызвала протесты во всем мире, и это ускорило пересмотр дел и судьбы других политических заключенных. Первым было решено освободить академика А.Д. Сахарова. 14 декабря 1986 г. в квартире ссыльного академика в г. Горьком был установлен телефон, а 16 декабря раздался первый звонок. Михаил Горбачев лично сообщил опальному академику о прекращении его ссылки и о помиловании его жены Е.Г. Боннэр. «Возвращайтесь к патриотическим делам», – сказал генсек. На следующий день в Горький приехал президент АН СССР Г.И. Марчук, также физик, чтобы обсудить с Сахаровым детали его работы в Москве. Общественность узнала обо всем этом 19 декабря – на пресс-конференции, которую проводил заместитель министра иностранных дел СССР В.Ф. Петровский и которая была связана с проблемами ядерного оружия. 23 декабря 1986 г. большая группа ученых, небольшая группа правозащитников и друзей, некоторые официальные лица и более 200 иностранных корреспондентов встречали Сахарова на Ярославском вокзале в Москве. В своем кратком выступлении А.Д. Сахаров сказал, что он не изменил своих взглядов, что он возобновит не только работу в Академии наук, но и правозащитную деятельность, а также будет бороться против необъявленной войны в Афганистане.

Уже через несколько дней после освобождения Сахарова был освобожден из лагеря Мустафа Джемилев, известный борец за права крымско-татарского народа. В последующие недели освобождения политзаключенных шли одно за другим. Были освобождены врач-психиатр А. Корягин, священник Глеб Якунин, журналист Лев Тимофеев. Были освобождены лидеры небольшого свободного профсоюзного объединения Л. Волохонский и В. Сквирский, врач и поэт В. Некипелов, белорусский публицист М. Кукобака, а также многие латышские, эстонские и украинские диссиденты, обвиненные в национализме. Торжественно встречали в Москве активиста еврейского движения И. Бегуна, а также издателей независимых информационных бюллетеней С. Григорянца и Ю. Шихановича. В Сочи вернулся ветеран войны А. Чурганов, многие годы боровшийся против коррупции местных властей и критиковавший Л.И. Брежнева как «плохого ленинца». В Куйбышев вернулся основатель независимой марксистской группы Г. Исаев. К концу весны 1987 г. этот список насчитывал уже более 200 имен. Однако это освобождение правозащитников не было еще полным и безусловным. Оно не сопровождалось реабилитацией. Напротив, от каждого из недавних политических заключенных требовали написать просьбу о помиловании и обещание не возобновлять прежней «антисоветской деятельности». Многие от этого решительно отказались, и их освобождение было задержано. По данным самих правозащитников, даже в мае 1987 г. в тюрьмах и лагерях содержалось еще около 300 – 400 человек, осужденных по статьям 70 и 190 УК, т.е. по политическим мотивам. Почти все они были освобождены только в конце 1987 г. в связи с амнистией, объявленной по случаю 70-летия Октябрьской революции.

Большая часть диссидентов, освобожденных в самом конце 1986 г. и в первые месяцы 1987 г., возобновила свою правозащитную деятельность, лишь немногие предпочли эмигрировать. Значительная часть недавних узников высказывали, хотя и не безусловно, поддержку новой политике Михаила Горбачева. «Я хочу того же, что и Горбачев, – сказал в одном из интервью А.Д. Сахаров, – но только быстрее». С новым 1987 г. были связаны поэтому многие надежды.

Первые формулы и первые шаги «нового мышления»

На конец января 1987 г. был назначен очередной Пленум ЦК КПСС, который должен был обсудить проблемы кадровой политики партии. Подготовка к пленуму началась еще с ноября 1986 г. Михаил Горбачев, однако, хотел значительно расширить масштабы обсуждения и предложил рабочей группе ЦК готовить доклад генсека под названием «О перестройке и кадровой политике». В рабочую группу вошли А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, Г.П. Разумовский, А.И. Лукьянов, В.И. Болдин, Н.Б. Биккенин. Вместе с ними работали и помощники Горбачева И.Т. Фролов, Г.Х. Шахназаров и А.С. Черняев. Именно эти люди составляли в 1987 – 1988 гг. некий «идеологический штаб» при Генеральном секретаре ЦК КПСС. Подготовленные тексты доклада затем подробно обсуждались вместе с самим Горбачевым в его резиденции в Завидове. По свидетельству как Г.Х. Шахназарова, так и В.А. Медведева, в этих итоговых обсуждениях почти всегда принимала участие и Раиса Максимовна Горбачева, которая не только угощала всех присутствующих чаем и топленым молоком, но и внимательно читала каждую из страниц будущего доклада и делала много придирчивых замечаний. Это вмешательство жены М. Горбачева в подготовку самых важных партийных документов было странным, непонятным, а временами даже оскорбительным для самых видных членов партийного руководства. В.И. Болдин, долгое время руководивший канцелярией и личным секретариатом генсека, писал позднее: «Со временем Раиса Максимовна стала постоянным участником подготовки материалов к съездам и конференциям партии. Иногда я чувствовал, как неудобно Горбачеву, когда редакция двух членов Политбюро ЦК А.Н. Яковлева и В.А. Медведева отвергалась только потому, что супруга вносила коррективы в тексты. Яковлев при этом негодовал и что-то тихо шептал, изредка поглядывая на меня. Медведев крутил головой, ища сочувствия и стараясь отстоять свою редакцию. Но все было напрасно. «Домашняя» редакция оставалась, особенно если это касалось вопросов идеологии и культуры. На протяжении многих лет Раиса Максимовна правила не только домашним хозяйством, но и всем балом перестройки. Она участвовала в формировании политики, где это, разумеется, было возможно, и в расстановке кадров. Из-за своего довольно мягкого характера и неспособности настоять на своем Горбачев часто находился под влиянием решений супруги»[53].

Многие считали Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 27 – 28 января 1987 г., настоящим началом перестройки, «прорывом в демократию», первым крупным шагом к «новому мышлению» и гласности[54]. В этих утверждениях есть и элемент истины, и элемент преувеличения. Гласность и демократизация входили в жизнь страны и партии постепенно и очень часто под давлением как снизу, так и извне. Многие из перемен в этом направлении определялись силой обстоятельств и слабостью руководства. Освободив политических заключенных, было невозможно заставить их молчать или «идти в ногу». Так, например, А.Д. Сахаров сразу же после возвращения в Москву начал давать разного рода интервью, для него были устроены несколько раз телемосты с США, Канадой, ФРГ. К Сахарову на квартиру приезжали не только послы большинства западных стран, но и видные политики, приезжавшие в СССР для того, чтобы оценить на месте масштабы перестройки. Некоторые из этих людей, как, например, Генри Киссинджер и Сайрус Вэнс, встречались как с М. Горбачевым, так и с А.Д. Сахаровым. Проблема состояла в том, что и гласность, и демократизация открывали в первую очередь возможности и каналы для критики, и критики обычно очень острой. Новых и конструктивных идей было не так уж и много, а критика звучала все громче и громче, и на нее далеко не всегда можно было найти убедительный ответ. Надо было изменять и внешнюю политику страны на многих направлениях, и в первую очередь начинать подготовку к выводу советских войск из Афганистана. Это было трудно сделать, не подвергая критике решения 1979 г., хотя одним из главных творцов советской внешней политики был А.А. Громыко, все еще входивший в состав высшего советского руководства.

Сложность и противоречивость ситуации 1987 г. отразились на стилистике доклада и выступлений на январском Пленуме ЦК КПСС. Михаил Горбачев говорил, казалось бы, очень решительно, но также и очень неконкретно. Он заявлял о необходимости «коренных реформ» и «революционного поворота», но тут же сетовал, что «изменения к лучшему происходят все еще слишком медленно», что решительного поворота еще нет, что «дело перестройки оказалось более трудным, а причины накопившихся в обществе проблем – более глубокими, чем это представлялось нам раньше». Генсек замечал, что ему трудно опираться на аппарат партии, особенно на «среднее звено» партийного руководства, которое «продолжает жить прошлым» и «остается на обочине перестройки». Горбачев «с полной откровенностью» говорил о пороках и недостатках эпохи застоя. Но вся эта критика звучала приглушенно, докладчик не указывал реальный адрес своей критики. Были нарушения «партийной этики», «не было притока свежих сил», руководство партии оказалось «вне контроля и критики», «мир показного благополучия и мир реальностей расходились друг с другом». Это было интересно, но эту критику можно было игнорировать. Говоря об «уходе из обществоведения творческой мысли», об «авторитарных оценках, которые становились непререкаемой истиной», Горбачев задевал и режим Сталина, но все это также звучало неконкретно. Можно было критиковать и более резко и более конкретно. Горбачев предложил подумать об изменении порядка выборов в партийные органы – ввести при выборах руководителей партии «открытые списки» и тайное голосование, т.е. предлагать для выбора больше кандидатур, чем нужно в самом партийном органе. Но это было тогда лишь общим пожеланием, которое попытались провести в жизнь только в 1988 г. при выборах делегатов на XIX партийную конференцию. Но дело было не только в порядке выборов. Кадры партии были крайне бедны самостоятельными и самостоятельно мыслящими людьми – снизу доверху, но их обновление не могло быть быстрым делом, так как вторые и третьи секретари обкомов партии были чаще всего не лучше первых.

В общих чертах Горбачев говорил и об изменении порядка выборов в советские органы власти. Эта мысль возникла у Горбачева еще в 1986 г., и теперь он ее излагал в общей форме. Главное предложение состояло в том, что надо избавиться от порочной практики «выборов без выбора» и предлагать при выборах в Советы разных уровней не одного, а нескольких кандидатов, хотя и из одного «блока коммунистов и беспартийных». Речь не шла о разрешении оппозиции или о плюрализме. Принцип выборности Горбачев предлагал распространить также на руководителей предприятий, цехов, отделений, участков, ферм и звеньев, мастеров и бригадиров. Это было бы шагом вперед в развитии производственной демократии. Однако одна лишь система выборов ничего не могла решить, надо было много поработать над изменением атмосферы и политической культуры в обществе. Председатели колхоза всегда избирались в СССР на общих собраниях колхозников. Но почти всегда это было простой формальностью, так же как и выборы заведующего кафедрой, директора НИИ или президента всей Академии наук СССР. Горбачев предложил провести в 1988 г. Всесоюзную партийную конференцию: при тех изменениях, которые происходили в политике и в кадрах партии, проведение большой партийной конференции казалось многим лидерам КПСС желательным или даже необходимым.

Январский Пленум произвел ряд изменений в составе высшего руководства ЦК КПСС. Ушел на пенсию 75-летний Динмухамед Кунаев, член Политбюро и руководитель Казахстана. На пенсию ушел и 73-летний секретарь ЦК Михаил Зимянин, который занимался проблемами международных отношений и идеологии. Секретарь ЦК А.Н. Яковлев стал кандидатом в члены Политбюро. Он становился теперь главным в ЦК человеком, который должен был определять идеологическую работу партии и ее международную деятельность. Секретарем ЦК был избран Анатолий Лукьянов, он возглавил Организационный, или Общий, отдел ЦК КПСС, который принято было называть просто «Отделом». Егору Лигачеву было поручено в Политбюро контролировать работу агропромышленного комплекса, которым на уровне Секретариата ЦК продолжал руководить Виктор Никонов. Е. Лигачев продолжал оставаться и формально, и фактически вторым человеком в ЦК КПСС, и именно он проводил заседания Секретариата ЦК. Членом Политбюро и Первым секретарем ЦК КПУ продолжал оставаться и Владимир Щербицкий. Хотя на Пленуме ЦК рассматривались как тема перестройки, так и тема кадров партии, никаких серьезных изменений в средних эшелонах партийного руководства не произошло. Для большого нового поворота в кадровой политике партии у нее уже не имелось резервов.

На многих совещаниях, собраниях и форумах, которые происходили в Москве в первые месяцы 1987 г., стали формироваться и выдвигаться и первые формулы «нового мышления». Это не была какая-то новая и стройная система взглядов или какая-то новая идеология, хотя потребность в обновлении господствовавшей в партии идеологии научного коммунизма или марксизма-ленинизма была очень велика. Речь шла об отдельных формулах и понятиях, существо которых разъяснялось довольно поверхностно или даже туманно. Нам говорили не только о демократии и гласности, но также об отказе от ядерного оружия и о приоритете общечеловеческих ценностей. Но над чем? Надо было понимать, что над ценностями классовыми и национальными, которым отдавался приоритет в прежние годы. В рамках этого поворота к «новому мышлению» в Москве было решено собрать большой форум «За безъядерный мир, за выживание человечества». Он продолжался три дня, и в нем приняло участие около тысячи представителей из 80 стран мира, а также 350 представителей СССР. В советскую столицу приехали люди, принадлежавшие к разным политическим партиям, к разным общественным и религиозным течениям, ученые из многих отраслей наук, государственные деятели и проповедники, писатели и артисты, врачи и бизнесмены. Предполагалось, что подобного рода объединения смогут оживить почти затихшее движение за мир 50 – 60-х гг. Каждый из участников Московского форума получил персональное приглашение, и здесь было много известных людей. Не предполагалось принимать никаких резолюций и обращений, речь шла лишь о возможности встретиться друг с другом и провести дискуссию. Этим отсутствием парадности и восхвалений «миролюбивой политики СССР» Московский форум выгодно отличался от проведенного в октябре 1973 г. грандиозного Всемирного конгресса миролюбивых сил, который продолжался семь дней и готовился семь месяцев, но был забыт уже через несколько недель. Впрочем, и Московский форум не стал событием, о которых говорят как о «переломных». Внимательно прослушав по телевидению заключительные выступления представителей разных «круглых столов», многие из нас испытали чувство разочарования. В этих выступлениях звучала, конечно, обеспокоенность судьбами мира, но не было каких-то новых и оригинальных идей. Сами дискуссии проводились за закрытыми дверями, а на некоторые важные заседания форума не были допущены даже представители печати и других СМИ, которых прибыло в Москву из всех стран мира более полутора тысяч человек: журналистов было здесь больше, чем полноправных участников форума. На форуме трижды выступал академик А.Д. Сахаров, но некоторые тезисы его выступлений можно было узнать только из передач Би-би-си. Хорошо еще, что глушение западных радиопередач в конце 1986 г. было прекращено. В конце форума с большой речью к его участникам обратился М.С. Горбачев. Он говорил в основном о результатах встречи в Рейкьявике, оценивая эту встречу как «прорыв». По мнению Горбачева, СССР и США были близки к соглашению и были «почти» готовы к достижению «исторического компромисса».

Прогресс в «новом мышлении» с самого начала встретил очень существенные препятствия. Было слишком много завалов и тупиков в официальной идеологии и в первую очередь в оценках некоторых из наиболее важных событий советской истории и истории КПСС. О какой «гласности» и «демократии» могли говорить лидеры КПСС, если многие важнейшие события нашего прошлого по-прежнему замалчивались и фальсифицировались? В отношениях с Польской Народной Республикой самым трудным делом оказалась оценка известного «Катынского дела». В Польше общественность хотела знать правду о судьбе почти 15 тысяч офицеров польской армии, расстрелянных в Катынских лесах: по немецкой версии – в 1940 г. органами НКВД, а по советской версии – гитлеровцами в 1943 г. В нашей собственной истории шла речь о правдивой оценке фальсифицированных судебных процессов 1936 – 1938 гг. над лидерами оппозиции, т.е. о судьбе Н. Бухарина, Г. Зиновьева, Д. Каменева и многих других. И таких проблем, или, как принято было говорить, «скелетов в шкафу», было очень много. Как можно было говорить обо всем этом, не пересматривая всей истории КПСС и СССР и всей идеологии партии? Как можно было извлечь эти «скелеты из шкафа», не нанося ущерба авторитету всей партии и не ставя под вопрос ее «руководящую и направляющую роль»? В 1987 г. руководство ЦК КПСС было еще не готово к такому шагу.

Только летом 1987 г. мы узнали, что для изучения проблем, связанных с «открытыми» процессами 30-х гг., в ЦК КПСС создана специальная комиссия по реабилитациям, которую возглавили Председатель КПК при ЦК КПСС М.С. Соломенцев и А.Н. Яковлев. Имя Н.И. Бухарина уже в 1987 г. стало появляться в отдельных публикациях партийной печати без обычных в прошлом оскорбительных определений и замечаний. Для людей, занятых в сфере партийной идеологии, эти изменения были многозначительны, но они шли медленно и проводились тогда еще по устным директивам. Так, например, издательство «Советская энциклопедия» получило указание – во всех новых изданиях своих словарей восстановить имена всех без исключения видных деятелей Октябрьской революции. В недавнем прошлом имена таких людей, как Троцкий, Зиновьев, Бухарин, просто не упоминались в энциклопедиях. Из печати мы узнали о посмертной «реабилитации» Б. Пастернака, Н. Гумилева, а также таких писателей и поэтов первой русской эмиграции, как В. Набоков, В. Ходасевич, Георгий Иванов, Е. Замятин и других. Но до Бухарина и Зиновьева дело еще не дошло.

1987 г. для СССР и КПСС был юбилейным: осенью мы должны были отмечать 70-летие Октябрьской революции. Готовился большой доклад Горбачева, и этой работой были заняты многие идеологические службы. Доклад был прочитан на совместном торжественном заседании ЦК КПСС и Верховных Советов СССР и РСФСР. Он был озаглавлен «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Мы встретили доклад с интересом, но без воодушевления. Доклад был слишком абстрактным: в нем имелось много правильных слов, но таких слов в разных сочетаниях мы слышали много и раньше. Сам Горбачев позднее писал, что его доклад, прочитанный 2 ноября 1987 г. в Кремлевском дворце съездов, был «взвешенный», даже «очень осторожный» и поэтому он не смог удовлетворить те крайние течения, которые уже начали определяться в стране и в партии. Одни оппоненты Горбачева оценивали его доклад как «очернительство», «неуважение к своему народу», как «потрясение основ» и как предвестие тотального пересмотра истории советского народа и истории КПСС. Другие говорили, что Горбачев «топчется на месте» и что необходим более решительный разрыв с прошлым. На мой взгляд, докладу Горбачева не хватало убедительности и глубины.

Наряду с подготовкой к докладу Горбачев и его ближайшие помощники Г. Шахназаров, но в первую очередь А.С. Черняев стали готовить книгу о перестройке и «новом мышлении». Далеко не все люди из «идеологического штаба» генсека поддержали мысль о написании книги: серьезные книги готовятся долго, они должны быть основаны на ясной концепции, а именно такой ясной теоретической концепции ни у кого из «прорабов» перестройки еще не было – они шли вперед почти вслепую, путем проб и ошибок. Иван Фролов советовал провести курс лекций, а Александр Яковлев полагал, что будет достаточно опубликовать сборник избранных речей и докладов. Но имелось очень привлекательное предложение от двух крупных американских издательств «Харпер энд Роу» и «Саймон энд Шустер» к Горбачеву – написать о своей политике. При этом был предложен очень солидный гонорар. Анатолий Черняев предложил начать работу над книгой, взяв в качестве основы стенограммы бесед М. Горбачева с различными иностранными политиками, а также записи его пространных выступлений и рассуждений на заседаниях Политбюро. «Все это из первых уст и в стилистике самого Михаила Сергеевича. Почему из этого материала не сделать книгу? Будет бестселлер, уверяю вас»[55]. Идея эта была спорная, но Горбачеву она понравилась, и работа закипела. Под руководством А. Черняева семь хорошо подготовленных консультантов и журналистов, близких к аппарату ЦК КПСС, просматривали сотни и тысячи страниц рабочих записей, разбирая их на части и группируя по близким темам. Каждый из скрепленных наспех кусков отсылался к Горбачеву. Работа шла на бывшей даче Максима Горького, недалеко от Николиной Горы, и все консультации с самим Горбачевым проходили по телефону. Из многих тысяч наговоренных страниц получилась машинописная рукопись в 400 – 500 страниц, которую М. Горбачев дал почитать А. Яковлеву, И. Фролову и В. Болдину. Вряд ли весь этот материал мог понравиться таким компетентным читателям, но М. Горбачев уже загорелся замыслом большой книги «о философских основах и о логике политики перестройки». Но если нет такой философии и логики в реальной жизни, как она может появиться на бумаге? Сам А.С. Черняев свидетельствовал, что у всех у них был пока еще огромный ворох бумаги и все они занимались сбором дополнительных материалов. Во время отпуска в Ливадии Горбачев трижды передиктовывал книгу. К сожалению, многие из наших лидеров давно уже разучились продумывать или писать тексты своих статей или выступлений лично. Они или полностью возлагали эту задачу на своих помощников, или надиктовывали, размышляли вслух, а потом правили изготовленный для них текст. Итоговый вариант книги М. Горбачев направил все же всем членам Политбюро. Замечаний почти не было, но и похвал также. Американские издатели получили машинописный текст книги через своих представителей в Москве лично от М. Горбачева. Им было нужно доказательство, что над книгой работал сам Горбачев, а не какой-либо из его помощников. Они попросили два-три дня для изучения текста. Но вывод экспертов был однозначен: это работа самого Горбачева, это его неповторимая манера выражаться. А поэтому не так уж важно, писал ли он текст своей рукой или диктовал стенографистке. Книга М.С. Горбачева под весьма амбициозным названием «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» вышла в свет в ноябре 1987 г. сразу в Москве и в США. Она была быстро переведена на многие языки и издана в разных странах – всех тогда интересовали события, которые происходили в СССР, да и личность нового генсека. В предисловии Горбачев отмечал, что его книга «не является научным трактатом, но она не является и пропагандистской публицистикой. Эта книга написана по просьбе американских издателей, и она обращена к народам всех стран – и СССР, и США, и любой другой страны». Однако именно в этой многоадресности и в отсутствии научного анализа состоял главный недостаток книги Горбачева: она также была слишком абстрактна. Горбачев ничего не опровергал, ни с кем не полемизировал. В книге нет никаких цитат, нет никаких имен политических деятелей – кроме имени Ленина. Горбачев много писал в своей книге о перестройке, оценивая ее как революцию. Он отмечал, что перестройка оказалась более трудным делом, чем представлялось поначалу. Но перестройку уже нельзя остановить, новое мышление необходимо и т.д. Однако в книге не было никакого ясного плана и программы перестройки. Критика прошлого также была слишком абстрактна. Партия, писал Горбачев, не сумела полностью реализовать преимущества социализма: в стране не на должном уровне работают транспорт, здравоохранение, образование, есть недостатки в количестве и качестве продовольствия. Многие руководители партии оказались вне контроля, есть факты взяточничества и очковтирательства, бездуховности и зазнайства. Надо вернуться к Ленину, надо соединить социализм и демократию. Здесь же был выдвинут лозунг, который потом часто можно было встретить в печати: «больше социализма и поэтому больше демократии». Позднее стали писать эти же слова в другом порядке: «больше демократии – больше социализма». Даже в разделе книги «Уроки истории» Горбачев не упомянул ни одного имени, кроме имени Ленина. Заявлялись темы «Молодежь и перестройка», «Интеллигенция и перестройка», «Живая ткань перестройки», «Социальная ткань перестройки», «Перестройка и Советы», «Наш путь к новому мышлению» и т.д., но автор не объяснял читателям, в чем состояла сущность этой провозглашенной им перестройки. Что и как надо перестраивать, а что и почему надо сохранять? В чем именно он видит признаки «старого» и «нового» мышления? В книге приводятся тексты разных писем, которые приходили к Горбачеву, но нет никакой полемики. Странно было бы считать «новым мышлением» рассуждения о важности технического прогресса и о том, что промышленность СССР должна выходить на мировой уровень технической оснащенности. Но почему социализм так сильно отстал в техническом отношении от капитализма? Какие конкретно реформы в экономике надо проводить? В чем конкретно должна состоять политика гласности? Ответа на эти вопросы в книге не было, но было множество абстрактных и пустых рассуждений. Книга М. Горбачева не получила живого отклика ни в СССР, ни за границей. Это была риторика, а не анализ. Мы прочли книгу с интересом, но она не стала ступенью в развитии идеологии и теории, она не вносила ничего нового в развитие социалистической мысли, и ее быстро забыли. На книгу Горбачева сегодня никто не ссылается, ее не цитируют, да и не читают. Кому могут быть интересны глубокомысленные рассуждения о перестройке для всего мира, которые принадлежат политику, не сумевшему разобраться в проблемах собственной страны.

Горбачев утверждал в своих выступлениях, что планы перестройки опираются на выводы лучших ученых и на тщательное изучение ситуации в обществе. Но это было не так, и во многих, если не в большинстве случаев реформы Горбачева были чистейшей импровизацией. Критиковать эти реформы сегодня очень легко: кажется, все принципы разумного политического управления и реформирования были нарушены. Плана вообще не было, а главные направления перестройки непрерывно менялись: не получилось в одном месте, пойдем на другое. Один из известных советских дипломатов и советников Горбачева, Г.М. Корниенко, позднее писал: «Инициаторы перестройки забыли одну из важных мыслей Маркса, которая, в отличие от многих других его мыслей, не устарела и никогда не устареет, поскольку она подсказана здравым смыслом: всякий архитектор отличается от пчелы, создающей идеальной формы соты, тем, что создаваемое им сооружение должно сначала сформироваться у него в голове в виде представления о желаемом, в виде мысленной модели. А ведь перестроить здание, тем более капитально, причем не выселяя из него людей, – отнюдь не менее легкая, скорее более трудная задача, чем построить новое на пустом месте. Конечно, не обязательно заранее решать, какой паркет или какого цвета обои будут в каждой комнате. Но неразумно, да и вообще невозможно начинать перестраивать дом, не определив, надо ли менять или укреплять его фундамент, менять ли несущие конструкции и т.п. Во сто крат все это еще важнее, когда речь идет о перестройке общества»[56].

Корниенко критиковал Горбачева в своей книге в основном с консервативных позиций. Но возразить ему было нечего, ибо он в своей критике был прав. Горбачев действовал не просто по принципу Наполеона: «Ввяжемся в бой, а там будет видно». Он и в бою действовал неумело и нерешительно.

Поворот к новому мышлению в рамках социалистического выбора был необходим. Но этот поворот по природе своей не мог происходить слишком быстро – в духе какого-то политического переворота. Решение таких проблем, как соединение демократии и социализма, рыночной экономики и государственного регулирования, общественной и частной собственности, законности и свободы, а также построение новых отношений между СССР и странами социалистического и капиталистического лагеря, – все это требовало не только провозглашения общих лозунгов, но и тщательного анализа, большой теоретической работы, экспериментальных и частичных нововведений, последовательности и терпения. Может быть, время для такого поворота и было упущено. Но шансы для успеха еще оставались. Это не было, однако, поводом для слишком крутых поворотов – или реформа, или революция. Горбачев был слишком размашист, он говорил об общем, а не о конкретном. Он предлагал новые рецепты сразу всему миру. Но Советский Союз пока еще не показал миру никакого особо привлекательного примера. Поэтому призывы Горбачева к «новому мышлению» повисли в воздухе.

Политика гласности и изменения в области культуры

Политика гласности принесла в 1987 г. гораздо больше изменений в культурной жизни советского общества, чем в области политического мышления и идеологии. По влиянию на публику наиболее значительным событием года стал выход на экраны страны фильма грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Уже в январе и феврале 1987 г. этот фильм только в Москве просмотрело более 2,5 млн. зрителей, но он продолжал идти с успехом во многих кинотеатрах столицы еще много месяцев. На всех нас этот фильм производил очень сильное впечатление, и он стал лучшей картиной года.

Другие фильмы 1987 г. большого успеха не имели, и председатель Союза кинематографистов СССР Элем Климов откровенно предупреждал: «Очень традиционно, преимущественно «серо» складывается у нас не только 1987-й, но и 1988 год. Слишком много времени уходит на преодоление инерции, и наша чугунная кино-телега все еще катится по проторенной колее»[57]. Отсутствие художественных кинолент было отчасти возмещено быстрым созданием нескольких историко-документальных фильмов с использованием кинохроники 20 – 30-х и 50-х гг. Мы могли видеть и похороны В.И. Ленина, и разрушение храма Христа Спасителя, и выступление Н.С. Хрущева на трибуне XX съезда КПСС. Имел успех и фильм «Холодное лето пятьдесят третьего», действие которого развертывалось в Сибири, в одной из близких к лагерным зонам деревень, через несколько месяцев после смерти Сталина.

Существенно расширилась панорама литературной жизни. Уже в самом начале года «Неделя» опубликовала знакомые людям старшего поколения, но неизвестные молодым читателям стихи и рассказы: «Наследники Сталина» Евгения Евтушенко, «Рычаги» Александра Яшина, «Собственное мнение» Даниила Гранина. Вышел в свет роман уже умершего Юрия Трифонова «Исчезновение» – о репрессиях участников революции и Гражданской войны. Ленинградский журнал «Нева» начал публикацию большого романа Владимира Дудинцева «Белые одежды» – о драматической судьбе классической генетики во времена Сталина и Хрущева. Этой же теме была посвящена и повесть Даниила Гранина «Зубр» – о жизни и деятельности знаменитого биолога и генетика Н. Тимофеева-Ресовского, опубликованная журналом «Новый мир». Два московских журнала – «Знамя» и «Новый мир» – опубликовали в 1987 г. поэму Александра Твардовского «По праву памяти». Эта поэма была создана еще в 60-е гг., и сам Твардовский пытался опубликовать ее в 1969 г., но безуспешно. Тема поэмы – судьба семьи Твардовского и всей страны в 20 – 30-е гг., моральные потери народа и общества. К этой же серии посмертных публикаций относился и «Реквием» Анны Ахматовой. Эту поэму многие из нас читали еще раньше в списках – о страшных репрессиях в Ленинграде, начавшихся в 1935 г. и не прекращавшихся до смерти Сталина. Поэму опубликовал журнал «Октябрь».

Всеобщее внимание привлекла повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» – о трагедии чеченского и ингушского народов, выселенных в 1944 г. со своих исконных земель. Зимой и весной 1987 г. в разных журналах были опубликованы повести и рассказы Иосифа Герасимова, Булата Окуджавы, Фазиля Искандера, которые было бы трудно опубликовать в прежние годы. То же самое можно сказать об опубликованных в 1987 г. циклах стихотворений Бориса Слуцкого, Ольги Берггольц, Арсения Тарковского, Бориса Чичибабина, Анатолия Жигулина, Николая Заболоцкого, Расула Гамзатова, Варлама Шаламова. Большая часть этих стихотворений была известна лишь в списках узкому кругу людей, теперь с ними могли познакомиться все.

Из прозы наибольший успех в 1987 г. имел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который был опубликован в №№ 4 – 6 журнала «Дружба народов», а вскоре вышел в свет и отдельным изданием. Первую часть этого романа А. Рыбаков написал еще в середине 60-х гг., но публикация его была запрещена цензурой. Но писатель продолжал работать над своим романом в 70 – 80-е гг. Впервые в советской литературе образ Сталина появился не в отдельных эпизодах, как это было, например, в романах К. Симонова, а как центральный образ романа.

Критические и антисталинские публикации встретили не только одобрение большинства читателей, но и раздраженное неодобрение консервативного меньшинства; особенно активны были Станислав Куняев, Иван Стаднюк и Юрий Бондарев. На одном из пленумов правления Союза писателей РСФСР Ю. Бондарев говорил о лжедемократах, которые «зажгли на краю пропасти украденный у справедливости и правды фонарь гласности. Эта украденная гласность представлена в наших средствах информации и в печати только одной стороной – наступающей, разрушительной, широко открывающей ворота для серости, честолюбцев, бесталанных гениев, фальшивых якобинцев... Я бы определил нынешнее состояние русской литературы как положение, создавшееся в июле 1941 г., когда прогрессивные силы, оказывая неорганизованное сопротивление, отступали под натиском таранных ударов цивилизованных варваров, ударов, рассчитанных на уничтожение великой культуры. Если это наступление не будет остановлено и не наступит Сталинград, то национальные ценности, ставшие гордостью народа, будут опрокинуты в пропасть»[58].

Обсуждения шли открыто, но все чаще и чаще нам представляли крайние точки зрения. Советскую культуру 60 – 70-х гг. мне приходилось еще давно сравнивать с тщательно протертой и лишенной любых приправ однообразной пищей, которую давали всем нам подчас даже принудительно. Между тем для нормального развития общества ему нужна не только здоровая, но и разнообразная духовная пища. Но уже в 1987 г. начинала проявляться другая тенденция – чрезмерное обилие разного рода острых блюд. Отчасти это было понятно: в культурном пространстве страны накопилось очень много нереализованных проектов. Никто не мешал работать в это время и деятелям консервативного направления, но от них уходил теперь как зритель, так и читатель. Когда на экраны страны вышел фильм режиссера Н. Бурляева «Лермонтов», кинотеатры пустовали. Неудача сопутствовала и выходу на экран двухсерийного фильма Сергея Бондарчука «Борис Годунов». Западные фирмы расторгали контракты на покупку этого широко разрекламированного фильма. «Есть фильмы, которые скучно смотреть, – писал один из кинокритиков. – Но «Борис Годунов» – это фильм, на который скучно даже писать рецензию».

В середине 1987 г. мы смогли прочесть знаменитые, но неизвестные нам дотоле романы и повести Андрея Платонова «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море», написанные еще в конце 20-х – начале 30-х гг. Начала открываться для советского читателя и русская эмигрантская литература. Вышли в свет книги И. Бунина, И. Северянина, А. Белого, А. Ремизова. Появились в печати рассказы Евгения Замятина, стихи и очерки Владислава Ходасевича, Георгия Иванова, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Вышло в свет и несколько романов Владимира Набокова.

Конечно, главной тенденцией, которая прослеживалась в 1987 г. в советской культуре, было прямое и косвенное наступление на сталинизм и порядки сталинизма. Сигналы на этот счет шли и из ЦК КПСС. На многих совещаниях главных редакторов и руководителей творческих союзов с поддержкой критического направления в культуре выступал чаще других новый член Политбюро и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев. Но и Михаил Горбачев несколько раз вполне определенно высказался по поводу преступлений Сталина и его режима. «Иногда утверждают, – говорил Горбачев на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, – что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это урок для всех поколений»[59].

Критическое наступление на сталинизм, начавшееся в 1987 г. через образы в кино, в театре, в художественной литературе, было продолжено летом и осенью этого же года в сотнях публицистических выступлений, статей, очерков, рецензий, в письмах читателей. Все более острыми становились советские газеты и журналы – как «толстые», так и «тонкие». Из журналов наибольшей активностью и даже некоторой агрессией отличался журнал «Огонек». Интересна была «Смена», а также приложение к газете «Известия» – «Неделя». Из газет наибольшей критической активностью отличались «Московские новости» и «Литературная газета». Мы узнавали многие подробности, связанные с террором сталинских лет, и новые имена жертв. Печать широко отметила 100-летие со дня рождения Николая Вавилова, классика советской биологии, умершего от голода в 1942 г. в одной из тюрем. Узнавали мы и новые подробности о судьбе таких погибших во времена Сталина людей, как Михаил Кольцов, Николай Вознесенский, Алексей Кузнецов. Газеты писали и о палачах, и не только о Н. Ежове или Л. Берии. Журнал «Наука и жизнь» подробно рассказал о зловещей роли Льва Мехлиса в судьбе военных кадров и подчиненных ему в 1941 – 1942 гг. армий. «Литературная газета» опубликовала большой очерк о А.Я. Вышинском, главном государственном обвинителе на фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг. Аналогичные публикации начали появляться и в таких газетах и журналах, как «Искусство кино», «Театр», «Советская культура», «Аргументы и факты», «Известия», «Правда». С протестами против разоблачения сталинизма в 1987 г. выступал, пожалуй, только журнал «Молодая гвардия».

Тематика критических материалов расширялась, и речь шла теперь не только о репрессиях 30-х гг. Под вопрос ставились разумность и целесообразность всей аграрной политики сталинского руководства в 1927 – 1928 гг., отказ от политики НЭПа, политика раскулачивания и сплошной коллективизации. Стала более критической и глубокой и наша «деревенская» литература. В романах Василия Белова и Бориса Можаева мы видели картины бессмысленного и жестокого разрушения производительных сил в деревне на рубеже 30-х гг., уничтожение наиболее продуктивных хозяйств, произвол властей и разорение крестьянства, нищету и голод в деревне. Ставилось под сомнение и само понятие «кулачество», как оно было сформулировано в 1929 г. Журналист Лев Воскресенский предлагал исключить из школьных программ по литературе изучение романа Михаила Шолохова «Поднятая целина», так как в этом романе оправдывалась именно сталинская интерпретация коллективизации и раскулачивания[60].

Важным событием в этой антисталинской кампании стала полная реабилитация большой группы экономистов-аграрников – А. Чаянова, Н. Кондратьева, Л. Юровского и других, которые были осуждены в 1929 – 1930 гг. по клеветническим обвинениям и погибли в лагерях и в ссылке. Не будучи коммунистами, эти экономисты, среди которых были и выдающиеся ученые с мировой известностью, пытались доказать огромные возможности индивидуального крестьянского хозяйства в сочетании с различными формами снабженческо-сбытовой, производственной и кредитной кооперации. Эти ученые критически отнеслись к сталинской политике в деревне и поплатились за это жизнью. Осенью 1987 г. в советской печати в разной связи стали упоминаться и имена Николая Бухарина и Алексея Рыкова без прежних отрицательных эпитетов. Становилось очевидным, что и реабилитация главных деятелей «левой» и «правой» оппозиций 20-х гг. не за горами. Широкий отклик в обществе получила начатая газетой «Известия» публицистическая кампания с требованием пересмотреть сохранившееся еще со времен Сталина недоверие и замалчивание судьбы миллионов бойцов и командиров, попавших в плен или пропавших без вести в годы Второй мировой войны. Это было непонятно в любой цивилизованной стране, но в Советском Союзе миллионы воинов, оставшихся безвестно лежать на полях сражений, прошедших через плен или погибших в плену, не были вообще внесены в официальные списки участников Отечественной войны. Судьбу этих людей не изменила и установка в Москве у Кремлевской стены памятника Неизвестному солдату в 1967 г.

Наступление на сталинизм шло в 1987 г. в литературе и искусстве, в публицистике, в газетах и еженедельниках, но не в профессиональных журналах по истории или по другим общественным наукам. Из всех известных историков только несколько человек – академик А.Н. Самсонов, член-корреспондент П.В. Волобуев, а также В.Д. Поликарпов – поддержали антисталинскую кампанию. Растерянность царила и среди преподавателей высшей и средней школы. Все прежние учебники уже не подходили для занятий, а новых учебников в вузы и школы не поступало. Большая учебная книга «Русь советская: 1917 – 1987», которая появилась весной 1987 г. на прилавках магазинов, была весьма необычной. Со страниц этой книги, в составлении которой приняли участие почти все ведущие историки Союза, исчезли имена не только Сталина и Хрущева, но также Брежнева и Черненко. Кроме имен Стаханова и Гагарина, здесь чаще всего можно было встретить имена Ленина и Горбачева. Публицистика 1987 г. не оставляла без внимания и текущие проблемы советской жизни. После июньского Пленума ЦК КПСС здесь начали явно доминировать темы экономики, проблемы сочетания социализма и рынка. Немалое внимание уделялось проблемам здравоохранения и народного образования, экологии и молодежной политики, атомной энергетики и партийной жизни. Резкой критике подвергались работа милиции и прокуратуры, судебных органов и адвокатуры, разные системы отбывания наказания. Появился ряд критических очерков о работе психиатрических лечебниц. Начала публиковаться ранее неизвестная нам статистика – о количестве автомобильных аварий, о смертности среди рожениц, о распространении наркомании и венерических заболеваний, о проституции и преступности. Привлекали внимание общественности статьи о злоупотреблении властью и коррупции.

Но начинало расти и сопротивление такому расширению гласности. К журналу «Молодая гвардия» все чаще и чаще стали присоединяться и некоторые другие журналы: «Работница» и «Крестьянка», «Москва» и «Звезда». Даже «Правда» опубликовала в августе 1987 г. большую статью Б. Ткаченко «Родина дана нам один раз», в которой автор решительно протестовал против потока «очернительских» статей в печати. «Невольно задумываешься, – писал автор, – не дискредитируется ли тем самым история Родины – трудная, временами неимоверно тяжелая, трагическая, но и беспримерно героическая?.. Негоже подходить с мерками сегодняшнего дня к той чрезвычайно сложной, запутанной и трудной внешней и внутренней обстановке, которая сложилась в Советском Союзе в 30 – 40-е гг.»[61].

Новый, 1988 г. начался и новой атакой на сталинизм. Журнал «Новый мир» объявил о публикации романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Как известно, этот роман был удостоен Нобелевской премии за 1958 г. Но он был опубликован только за границей, а у себя на родине автор был предан остракизму и исключен из Союза писателей. Но теперь Б. Пастернак был посмертно восстановлен в ССП, и мы могли прочесть опальный роман, даже без большого волнения. Журнал «Октябрь» начинал 1988 г. публикацией книги Дмитрия Волкогонова «Триумф и трагедия» (Политический портрет И.В. Сталина). Ее автор, генерал-полковник и директор Института военной истории, занимавший еще недавно высокий пост в Политуправлении Советской Армии, вводил в оборот немало важных и неизвестных нам документов и свидетельств из труднодоступных для рядового историка архивов. Также в журнале «Октябрь» началась и публикация романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» – романа, о котором давно уже ходили разные слухи и текст которого считался утраченным. Было известно, что еще в конце 1960 г. этот роман был предложен редакции журнала «Знамя», однако он был вскоре «арестован». Специальные оперативные группы КГБ почти одновременно изъяли текст романа у автора и всех его друзей, а также из редакции журнала «Знамя». Были изъяты все черновики, а также архив писателя. В. Гроссман умер в 1964 г., не выдержав оказанного на него давления. Организатор этой травли, секретарь ЦК КПСС М. Суслов, говорил, что роман «Жизнь и судьба» можно будет опубликовать лишь через 200 – 300 лет.

Журнал «Знамя» начал 1988 г. публикацией пьесы Михаила Шатрова «Дальше... дальше... дальше!». Оживились и республиканские журналы. Рижский журнал «Даугава» объявил о публикации романа-хроники Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Мы знали этот замечательный роман по спискам, ходившим в «самиздате». Менее известен был труд бывшего чекиста Сурена Газаряна «Это не должно повториться» – о страшных репрессиях 30-х гг. в Закавказье. О публикации мемуаров С. Газаряна объявил журнал «Литературная Армения».

Поддержка читателями политики гласности отражалась и на результатах подписки на 1988 г. В то время как более осторожная «Правда» потеряла в 1988 г. миллион подписчиков, более смелые «Известия» приобрели 2,5 миллиона новых подписчиков, «Литературная газета» увеличила число подписчиков на 700 тысяч человек, а небольшая еженедельная газета «Аргументы и факты» увеличила свой тираж с 3 до 9 миллионов экземпляров! Журнал «Дружба народов», опубликовавший роман «Дети Арбата» и объявивший о его продолжении, поднял свой тираж со 150 до 800 тысяч, а «Новый мир» всего за один год увеличил число подписчиков с 500 до 1 миллиона 150 тысяч – это был рекорд для наших «толстых» литературных журналов. Значительно возрос тираж журналов «Знамя», «Октябрь», «Огонек». И в то же время остался прежним или уменьшился тираж литературных, политических и исторических журналов, придерживающихся консервативной ориентации. Это был своеобразный читательский референдум, с результатами которого трудно было не считаться, хотя они пугали как многих партийных чиновников, так и многих деятелей культуры консервативного направления. Они пытались отвечать, но даже голос таких влиятельных еще недавно писателей, как Георгий Марков и Петр Проскурин, был почти не слышен.

Движение «неформалов»

После освобождения из тюрем и лагерей нескольких сотен «узников совести» эти люди вернулись, как правило, к прежней правозащитной деятельности, создав множество мелких кружков и групп из числа своих бывших друзей и знакомых. Однако параллельно начало развиваться новое и гораздо более массовое движение, которое получило уже тогда название «неформалов». Призывы к перестройке и демократизации, которые начали звучать с высоких трибун уже в середине 1986 г., находили сначала слабый отклик среди молодежи, главным образом среди студентов гуманитарных институтов и факультетов. Уже осенью этого года во многих институтах и университетах от Москвы до Улан-Удэ и Владивостока возникли небольшие группы молодых людей, которые стремились вести свой, главным образом интеллектуальный поиск путей социального обновления. Деятельность этих групп не встречала тогда никакой поддержки комсомольских или партийных организаций вузов. Были даже случаи, когда активистов и инициаторов подобных групп под разными предлогами исключали из институтов и университетов.

Положение дел изменилось уже в первые месяцы 1987 г. В самых разных городах страны стали быстро возникать тысячи небольших групп и неформальных объединений единомышленников. Это были, как правило, кружки с 10 или 20 участниками, однако многие из них быстро увеличились до 200 – 300 человек. Преобладала здесь молодежь, но имелось немало людей 30 – 40 летнего возраста. Иногда эти группы создавались в каком-либо учебном заведении или при НИИ. Но чаще всего они не связывали себя ведомственными рамками и проводили собрания везде, где это удавалось сделать. Так, например, в Москве образовался дискуссионный клуб «Перестройка», на заседания которого два раза в месяц собирались по преимуществу молодые экономисты, юристы, социологи, но также простые рабочие. Этот клуб обсуждал различные проблемы социально-экономического развития советского общества. Никаких репрессий против работы клуба не предпринималось, и его работу активно поддерживал Московский экономико-математический НИИ. Сходный характер имел и Московский клуб социальных инициатив («КСИ»). Здесь же, в Москве, был образован и Фонд социальных инициатив («ФСИ»), который также был занят поисками путей социального и экономического устройства общества. Клуб «Москва» объявил себя организацией экологической защиты, а группа «Доверие» объявила о поддержке и защите художников неформального и неофициального направлений, которые обосновались главным образом на Арбате и вели свою работу прямо на улице. Своя группа защиты и поддержки появилась и у художников, местом работы и выставок которой стал Измайловский парк. Между различными группами московских «неформалов» существовали какие-то связи. Меня пригласили однажды на дискуссию молодых участников этого движения в большой зал гостиницы «Юность». Здесь было более 500 человек, которые внимательно слушали и бурно реагировали на выступления всех ораторов. Уверенно руководил собранием совсем еще молодой тогда Андрей Исаев – сегодня он депутат Государственной Думы и член руководства партии «Единая Россия». Андрею Исаеву помогал Борис Кагарлицкий. Сегодня он левый радикал и антиглобалист, политический обозреватель «Новой газеты» и критик всех существующих в России политических партий и движений.

Пожалуй, наиболее активными были в 1987 – 1988 гг. неформальные группы в Ленинграде, которые издавали также десятки машинописных журналов и газет. Здесь, в Ленинграде, возник популярный клуб «Эпицентр», в котором к осени 1987 г. было больше 300 членов. Этот клуб провозгласил своей целью защиту культурно-исторических ценностей города. Именно «Эпицентр» организовал движение по защите гостиницы «Англетэр» от разрушения и сноса. Экологическое объединение «Дельта» повело борьбу за очищение Невы и Ладожского озера. Здесь же, в Ленинграде, начали работать экономический клуб «ЭКО», музыкальный «Центр творческой инициативы», историко-политическое объединение «Аделаида», молодежный дискуссионный клуб по общественным наукам «Синтез» и такой же клуб «Этап», заседания которого проходили в Доме культуры завода «Красный Октябрь». Власти города не были готовы к такому взрыву общественной активности, но они и не пытались ее пресечь, ограничиваясь направлением на большие собрания «неформалов» своих представителей. Очень заметными людьми на неформальных дискуссиях в Ленинграде были тогда братья Чубайсы – Игорь и Анатолий.

Очень много неформальных групп образовалось в Свердловске. К лету 1987 г. здесь образовалась и объединившая всех почти «неформалов» Городская дискуссионная трибуна, заседания которой стали регулярными и проводились обычно в Доме культуры «Автомобилист». Об этих заседаниях и о повестке дня оповещала жителей города газета «Вечерний Свердловск». Самое первое заседание клуба было посвящено проблемам сохранения и развития духовной культуры Урала. Свердловский обком партии вначале был явно не готов к такой общественной активности жителей области. По данным обкома, на конец 1987 г. в области действовало 3170 «любительских» объединений и клубов, в которых насчитывалось 120 тысяч человек. Однако позднее обком и горком партии не только поддержали это движение неформалов, но и стали опираться на него. Именно в этом движении получали первоначальный политический опыт такие люди, как Геннадий Бурбулис, Владимир Исаков, Рудольф Пихоя и другие.

Многочисленные объединения и клубы появились в Ярославле, Вологде, Ростове-на-Дону, Новосибирске, Омске и во многих других городах. Молодые люди повсеместно выступали против разрушения памятников отечественной истории и культуры, в защиту природы, их беспокоила явная деградация в СССР общественных наук – экономики, философии, истории. В 1988 г. в Москве образовалось общественное объединение «Мемориал», отделения которого позже возникли по всей стране. Задачей «Мемориала» было сохранение памяти о людях, ставших жертвами незаконных репрессий в годы Советской власти. Но здесь же, в Москве, еще в 1987 г. возникла и другая «Память» – объединение не только националистическое, но и антисемитское, во главе которого стоял Дмитрий Васильев. По тому же образцу в Ленинграде возникла воинственная националистическая группа «Спасение», а в Свердловске – «Отечество». Радикалы другого типа объединились в Москве в «Демократический Союз», во главе которого стояла Валерия Новодворская.

Некоторые из неформальных объединений стали постепенно расширяться до многолюдных региональных, республиканских и всесоюзных организаций с развитой инфраструктурой и собственными органами печати. Это были уже переходные формы к политическим партиям, образование которых происходило в 1989 – 1990 гг. В союзных республиках стали возникать массовые «народные фронты» с откровенно националистической программой – БНФ в Белоруссии, «Рух» на Украине, «Саюдис» в Литве и другие. В Средней Азии и в Казахстане появились группы по возрождению ислама. В конце 1988 и в начале 1989 г. многие из этих массовых объединений начали включаться и в политическую деятельность.

Дела в Москве. Конфликт между Б. Ельциным и руководством ЦК КПСС

На протяжении всего 1987 г. внутри ЦК КПСС развивался скрытый поначалу конфликт между Борисом Ельциным, с одной стороны, и Секретариатом ЦК во главе с Егором Лигачевым – с другой. К осени этот конфликт перешел в открытую форму, и в него должен был вмешаться Михаил Горбачев. Позднее сущность этого конфликта была представлена как противостояние между консервативной частью партийного аппарата и либерально-демократической частью руководства. Однако на самом деле природа этого конфликта не поддается столь простому определению.

Борис Ельцин был приглашен из Свердловского обкома КПСС в Москву еще по совету Ю.В. Андропова и при активной поддержке Е.К. Лигачева. М. Горбачеву Ельцин понравился; они были знакомы и раньше, но очень поверхностно. «Ельцин мне импонировал, – писал позднее Горбачев, – и я предложил избрать его секретарем ЦК. Не скрою, делал это, уже «примеривая» его на Москву»[62]. Борис Ельцин был по профессии строителем, он на протяжении десяти лет возглавлял Свердловскую область, гораздо более трудную и значимую в составе Союза, чем Ставропольский край. Уже тогда амбиции Ельцина простирались далеко, и это был не тот человек, который смотрел снизу вверх на Лигачева и Горбачева.

Еще весной 1985 г. М. Горбачев и Е. Лигачев решили отправить на пенсию первых секретарей Ленинградского и Московского горкомов КПСС Г. Романова и В. Гришина. На пост первого секретаря Московского горкома КПСС и был рекомендован Борис Ельцин. Он занял этот пост в конце декабря 1985 г. Вскоре он был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. У Ельцина уже тогда была репутация человека самостоятельного и волевого, даже крутого и быстрого в своих решениях, неподкупного, близкого к народу, но грубого и не особенно образованного. В московской чиновничьей среде такому новому «хозяину» явно не обрадовались.

По свидетельству самого Ельцина, он принял новое назначение без большой охоты, но работать начал в Москве с энергией и размахом. Его стиль был необычен. С небольшой группой сопровождающих лиц Б. Ельцин непрерывно передвигался по городу, заходя и в небольшие магазины, и в огромные универмаги, проверяя как прилавки, так и подсобные помещения и склады. Много времени он проводил на заводах и стройках. Только в первые два месяца после своего назначения он ознакомился с работой 29 промышленных предприятий Москвы. Никаких рекомендаций и инструкций Ельцин от Политбюро и от Горбачева не получал. Свою главную задачу он видел тогда просто – подчинить новому руководству страны и партии, а стало быть, и себе московскую бюрократию, которая казалась многим в ЦК КПСС слишком самостоятельной. Виктор Гришин работал в Московском горкоме КПСС более 30 лет, и московское руководство уже тогда сложилось по принципу клана и скорее «по правилам», чем по закону. Борис Ельцин никогда раньше не работал в Москве, не знал московских кадров и не имел здесь никаких старых связей. Но для Политбюро это обстоятельство казалось тогда не минусом, а плюсом.

Борис Ельцин начал работу в Москве с решительной замены кадров. Уже в январе 1986 г. были отправлены в отставку все члены бюро МГК и до 40% аппарата горкома партии. К лету 1986 г. были заменены 23 из 32 первых секретарей райкомов КПСС. Но и положение самого Ельцина в Москве крайне усложнилось, так как рядом с ним не было людей, хорошо знавших особенности работы в столице и ее кадры. Быстро обновлялся и состав Моссовета. Председатель Мосгорисполкома В.Ф. Промыслов, строитель по профессии, который работал в московских структурах власти более 40 лет и более 20 лет возглавлял горисполком, был снят со своего поста и отправлен на пенсию почти сразу же за В. Гришиным. Ельцин вызвал Промыслова к себе на следующий день после своего избрания, но отказался с ним даже говорить. «Пришлось его прервать... – писал позже сам Ельцин. – Я сказал достаточно жестко, что ему надо уйти. Он попытался сделать еще несколько заходов в мою сторону, но я сказал: “Прошу завтра к 12 часам принести заявление”. И на прощание добавил: “Не опаздывайте, пожалуйста”»[63].

Перестановки затронули не только структуры МГК КПСС и Мосгорисполкома. Было смещено все прежнее руководство московской милиции, а также большая часть московского управления КГБ СССР. Менялись люди и в управлении московским строительством. Борис Ельцин решительно осудил практику привлечения на работу в Москву «лимитчиков», т.е. иногородних рабочих, получавших через 7 – 8 лет работы право на московскую прописку.

Знакомясь и с городским, и с районным хозяйством, Б. Ельцин работал с утра до поздней ночи, но почти всегда был недоволен и мрачен и больше критиковал, чем хвалил, а многих не только снимал с их постов, но и отдавал под суд, даже приказывал немедленно арестовать. Выступая на большом собрании пропагандистов Москвы, Ельцин открыто и прямо угрожал и партийным работникам, которые «оторвались от народа и завели себе барские квартиры с голубым унитазом», и работникам милиции, «которые работают плохо», и «тунеядцам, которых надо направлять на самые тяжелые работы», и молодежи, у которой «заметно стремление к незаработанному, незаслуженному развлечению», и пьяным, которые «снова начали появляться на улицах города, хотя борьбу с алкоголизмом мы только начинаем». Но главный удар наносился по работникам московской торговли. «За последние месяцы в Москве, – говорил Ельцин, – было арестовано 800 человек, главным образом торговцы. Черпаем, черпаем, а дна в этом грязном колодце пока не видно. Но надо до конца вычерпать эту грязь. Мы стараемся разорвать преступные связи, изолировать руководителей, на их место посадить честных и преданных партии людей, а затем постепенно идти вглубь. Работа предстоит трудная и долгая, но мы твердо намерены вычерпать эту грязь до конца»[64]. Для московской торговой системы это была уже вторая чистка – после андроповской, которая проводилась еще более жестко, но не была доведена до конца. Сотни тысяч людей, занятых в московской торговле, были запуганы. И хотя Ельцин призывал выдвигать и направлять на работу в торговлю «незапачканную молодежь», желающих идти в эту отрасль было мало. Прилавки магазинов пустели, не хватало ни продавцов, ни подсобных рабочих. Почти 200 магазинов в Москве пришлось временно закрыть, так как никто не хотел работать здесь ни главным кассиром, ни директором магазина. Огромные очереди стояли в немногих магазинах за водкой, вином и пивом, и все это вызывало рост недовольства у рядовых москвичей.

Начиная работу в Москве, Борис Ельцин обещал жителям города добиться изменений к лучшему в самом ближайшем будущем. Но положение дел в городе с каждым днем не улучшалось, а ухудшалось. Трудности возникли не только в сфере торговли, но и в строительстве, так как Ельцин существенно ограничил оформление на работу в Москву иногородних – «лимитчиков». Трудом иногородних пользовались и крупные московские машиностроительные заводы. Но и им Ельцин отказал, предложив быстрее переходить на интенсивные методы производства. В Москве начал развиваться кризис, но не столько в экономике, сколько в управлении. Борис Ельцин оказался в изоляции. Он был уверен тогда, что имеет дело с организованным саботажем со стороны «гришинской группировки», и обратился в ЦК к Горбачеву и Лигачеву за помощью в кадрах. В ЦК КПСС было принято на этот счет специальное постановление «Об оказании действенной помощи столице». В соответствии с этим постановлением и вполне в духе того времени несколько десятков человек из министерств и ведомств, а также из других крупных городов страны были направлены на «усиление» Москвы. Среди командированных в московские структуры опытных управленцев в 1986 г. был и Юрий Михайлович Лужков, работавший ранее в Министерстве химической промышленности.

Для налаживания дел в Москве нужно было время, но Б. Ельцин хотел получить все быстро, и его раздражение росло. В Москве он не был таким уж полным хозяином, как в Свердловске. Москва – столица, и здесь находились и работали десятки учреждений и ведомств, которые по своему статусу были выше горкома партии. Не на всякий крупный завод на окраинах города Б. Ельцин мог заявиться со своей свитой. Были случаи, когда то или иное решение, принятое лично Ельциным или бюро горкома партии, на следующий день отменялось Лигачевым или Секретариатом ЦК.

Борис Ельцин работал с раннего утра и до позднего вечера, и для всех окружающих, кроме ближайшего помощника Виктора Илюшина, с которым Ельцин работал еще в Свердловске, он казался человеком с железным здоровьем. Но это было, к сожалению, не так. В середине дня он ехал в специальный центр для членов высшего руководства для отдыха и обследования. Здесь он мог поспать, поплавать и пройти осмотр у врача. Бывший министр здравоохранения СССР и руководитель Четвертого, или Кремлевского, управления Минздрава Евгений Чазов писал в своей книге «Рок» о том впечатлении, какое производил тогда Борис Ельцин на врачей: «Эмоциональный, раздраженный, с частыми вегетативными и гипертоническими кризами, он производил тогда тяжелое впечатление. Но самое главное, он стал злоупотреблять успокаивающими и снотворными средствами, увлекаться алкоголем». Евгений Чазов объяснял это постоянное раздражение Ельцина его карьерными неудачами. Взяв слишком сильный старт, Ельцин начал выдыхаться. «Надо было что-то предпринимать, – свидетельствовал Чазов. – Я обратился к известному психиатру, которого считал лучшим по тем временам специалистом в этой области, члену-корреспонденту АМН Р. Наджарову. Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована не только появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств, но и некоторые особенности психики»[65]. Но это был диагноз, обычный для многих советских лидеров не только 1980-х, но и 1930-х гг. Борис Ельцин действительно страдал от сильных головных болей неясного происхождения, позднее к ним добавились и боли в позвоночнике. Ему было трудно заснуть без снотворных, а боли лучше всего снимались с помощью коньяка. Неудивительно, что Ельцин просто отмахнулся от рекомендаций врачей, главной из которых был переход к щадящему режиму работы. Е. Чазов писал об этом: «Наши рекомендации после консилиума о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается». С полным равнодушием отнесся к сообщениям Е. Чазова и М. Горбачев: в кремлевских медицинских службах не слишком строго относились к профессиональным тайнам. Еще Юрий Андропов регулярно получал сводки о состоянии здоровья своих соратников по Политбюро.

Свои собственные неудачи Ельцин пытался объяснить не только происками «людей Гришина», но и недостатками в работе ЦК КПСС. Еще на февральском Пленуме ЦК КПСС в 1987 г. речь Ельцина изобиловала критикой. «Народ спрашивает, – заявлял Ельцин, – ведь уже прошло два года, а все сделанное до сих пор – выработка стратегии, тактические и локальные сдвиги, это же пропагандистская кампания. Потеряем время, потеряем веру людей, у заводов, перешедших на самофинансирование, дела идут хуже, чем у предприятий, работающих по-старому. Нам надо сломать механизм торможения и в партийной работе. Так как здесь нет изменений, то вера народа в перестройку держится как на искусственном дыхании».

Полемику между Москвой и руководством страны вызвали показательные московские продуктовые ярмарки «с колес», когда в Москву везли фрукты и овощи, мясо и крупы из всех регионов страны и продавали прямо на улицах из кузовов грузовиков. Для москвичей это были хорошие, хотя и разово-показательные распродажи. Однако для Белоруссии или для Краснодарского края прибыли здесь не было, да и торговля велась с нарушением многих правил.

Между Ельциным и Лигачевым возник спор и о порядке проведения в Москве разного рода митингов и манифестаций. Решение на этот счет было принято Моссоветом, но было оспорено и отменено Секретариатом ЦК. Опять был тяжелый разговор с Е. Лигачевым. Нетерпеливый Ельцин написал большое письмо Горбачеву, который отдыхал в Крыму. Ельцин просил обуздать «аппарат», который мешает реформам, и грозил отставкой. «Приеду в Москву – разберемся», – ответил Горбачев. Разговор между Ельциным и Горбачевым состоялся в конце сентября, был напряженным и даже раздраженным и продолжался более двух часов. Борис Ельцин требовал в Москве полной самостоятельности, хотя бы такой, какая была у В. Гришина. Но это было возможно по порядкам того времени только в случае избрания Ельцина полноправным членом Политбюро. Однако против такого быстрого продвижения Ельцина в партийной иерархии выступил Е. Лигачев. «Слишком рано. Еще не созрел», – решительно заявил он. М. Горбачев в таких ситуациях просто откладывал решение.

Борис Ельцин начал провоцировать конфликт. На одном из заседаний Политбюро обсуждался проект доклада М. Горбачева по случаю 70-летия Октября. Этот доклад готовился довольно долго идеологическими службами ЦК КПСС. Текст доклада был заранее разослан членам и кандидатам в члены Политбюро. Замечаний было мало. Неожиданно Ельцин взял слово и предложил серьезно переработать весь доклад, к тексту которого у него было около 20 серьезных замечаний. При этом речь шла не об отдельных формулировках, а о ряде важных теоретических проблем – о соотношении Февральской и Октябрьской революций, о роли в революции Ленина и других партийных вождей, о причинах Гражданской войны и т.п. Никто не был готов к подобному обсуждению, а Горбачев даже неожиданно вышел из небольшого зала в Кремле, где обычно проходили заседания Политбюро. Ему нужно было посоветоваться с помощниками, которые готовили текст доклада. Было ясно также, что и Б. Ельцин готовил свои вопросы с помощью каких-то других людей и в расчете на конфликт. Странно было бы обсуждать вопросы о природе Февральской и Октябрьской революций и о роли Ленина на заседании Политбюро, да еще в том составе, какой был здесь в 1987 г. Когда обсуждение возобновилось, то его участники обрушились прежде всего на Ельцина – зачем и для чего он затевает всю эту дискуссию. Прозвучали и оскорбления: это были тогда закрытые заседания, и члены Политбюро не стеснялись в выражениях, если речь шла не о самом генсеке, а о его оппонентах.

Конфликт был очевиден, и он нашел естественное продолжение уже на Пленуме ЦК КПСС 21 октября 1987 г. Этот пленум также должен был обсудить как доклад, так и подготовку к 70-летию Октября. Сам доклад не зачитывался, выступавших было немного, и председательствовавший Е. Лигачев хотел закрывать прения. Тут-то и поднял руку Борис Ельцин. Выступление Б. Ельцина известно в нескольких редакциях. Материалы пленума не были опубликованы осенью 1987 г. Стенограмма пленума зачитывалась позже – на закрытых партийных собраниях. Это было весной 1989 г. во время избирательной кампании по выборам на Съезд народных депутатов СССР. Свою версию выступления изложил Борис Ельцин в том же 1989 г. в книге «Исповедь на заданную тему». В любом случае видно, что Ельцин говорил не на тему обсуждения, он сосредоточился в первую очередь на стиле и методах работы Секретариата ЦК КПСС и в первую очередь на критике Е. Лигачева. По словам Ельцина, перестройка мало что дала в прошедшие два года, и в этом он был, конечно, прав. Но его предложение – «революционизировать работу партийных комитетов в ближайшие два года» – было неконкретно и непонятно. Ельцин говорил, что в Москве работает более 1000 институтов и большая часть из них бездельничает, их надо закрывать. Но он не привел ни одного примера. Главным же тезисом в этой путаной импровизации было утверждение, что все поражения, которые несла партия, проистекали из того, что партией в стране руководил и продолжает руководить «один-единственный человек, и этот человек огражден абсолютно от всякой критики. В Политбюро нет коллегиальности, и постоянно растет славословие от некоторых постоянных членов Политбюро в адрес Генерального секретаря. Надо говорить критику в лицо, глаза в глаза, а не увлекаться славословием, что постепенно опять может стать нормой и привести нас к культу личности. Мы этого допустить не можем»[66]. После этих слов Ельцин заявил, что он просит освободить его от должности и обязанностей кандидата в члены Политбюро. О работе на посту первого секретаря горкома партии в Москве Ельцин не говорил.

Все то, что говорил на пленуме Ельцин, было, конечно, справедливо. Но это было сказано как-то не к месту, поверхностно, неубедительно. К кому обращался в данном случае Ельцин? Кто мог его поддержать на пленуме? Кто мог его услышать за пределами заседания? Результаты подобного выступления Ельцина было нетрудно предсказать. Пленум ЦК КПСС был продолжен еще на несколько часов. Обсуждение пошло по новому кругу. О скором юбилее Октября все забыли, и почти 20 членов Политбюро и ЦК КПСС выступили с критикой Ельцина. Результаты пленума известны. Было решено вывести Бориса Ельцина из состава Политбюро, но также отстранить от руководства Московской партийной организацией. В печати об этом было объявлено только после юбилея. 13 ноября 1987 г. в газете «Московская правда» был опубликован подробный отчет о заседании Московского горкома партии. На этом заседании с критикой Б. Ельцина и положения дел в Москве выступил М.С. Горбачев, а потом почти все ведущие работники горкома партии. Выступил и сам Борис Ельцин. Он оправдывался, признавал свои непомерные амбиции, свои ошибки и говорил о том, что верит и партии, и перестройке. «Я нанес ущерб московской партийной организации, я нанес ей рану, которую надо залечить как можно быстрее. Я успел полюбить Москву и старался все сделать на пользу Москве и москвичам. Я виновен лично перед Михаилом Сергеевичем Горбачевым, авторитет которого так высок и в нашей организации, и во всем мире». Это было пустое и жалкое выступление, и позднее Б. Ельцин утверждал, что он говорил все это как в бреду. Вполне возможно, что так оно и было. Формально Борис Ельцин до 12 ноября все еще оставался в составе высшего партийного руководства и 7 ноября вместе с другими лидерами стоял на трибуне Мавзолея. Однако 9 ноября у Ельцина началась сильная депрессия, и он ударил себя в грудь канцелярскими ножницами. Бригада врачей, руководимая Е. Чазовым, увезла Ельцина в больницу. По заключению врачей, это была не попытка самоубийства, а симуляция. Ельцину действительно прописали много разных успокоительных лекарств, и на пленум горкома его привезли из Кремлевской больницы. В больницу Ельцина отвезли и после пленума горкома – долечиваться. В январе 1988 г. Борис Ельцин был назначен одним из первых заместителей министра строительства СССР в ранге министра. Он остался членом ЦК КПСС. Позднее М. Горбачев очень жалел, что не направил Б. Ельцина послом в какую-либо страну: вакансии на этот счет имелись, и такой ход соответствовал всей прежней практике внутрипартийной борьбы во времена Брежнева и даже Н.С. Хрущева. Можно предположить, что Горбачев рассчитывал как-то использовать потенциал и популярность Ельцина в назревавшем уже конфликте с Егором Лигачевым. Этот конфликт казался Горбачеву гораздо более сложным и опасным. У Бориса Ельцина в партийном аппарате было мало сторонников, и он сам казался тогда слабым и сломленным. Напротив, Егор Лигачев пользовался большой поддержкой и в составе ЦК КПСС, и среди аппарата обкомов КПСС. На посту первого секретаря Московского горкома партии Ельцина сменил секретарь ЦК КПСС и член Политбюро Лев Николаевич Зайков.

Борис Ельцин работал в Госстрое СССР мало и неохотно. Он часто болел и явно страдал от невнимания к нему публики. «До политики я тебя больше не допущу», – твердо сказал ему Горбачев. Но Ельцин все время думал о возвращении в политику и как-то готовился к этому.

Реабилитация деятелей партийных оппозиций

Политика гласности, а также первые попытки обновления идеологии КПСС, включая политическую экономию, историю КПСС и концепцию научного коммунизма, не могли быть успешными без доведения до конца реабилитаций жертв сталинского террора и многих террористических и репрессивных акций более раннего времени. Эти реабилитации начались в Советском Союзе сразу же после смерти Сталина, но они шли «волнами», одна за другой, и продолжались уже несколько десятилетий. Еще в апреле 1953 г. было принято постановление Президиума ЦК КПСС о реабилитации всех лиц, арестованных по так называемому «делу врачей», а также по делу «о мингрельской националистической организации». В 1954 – 1955 гг. были реабилитированы лица, арестованные по так называемому «Ленинградскому делу», а также все почти генералы и адмиралы, которые были арестованы после войны.

После XX съезда КПСС прошли самые массовые реабилитации жертв сталинского террора. По данным партийных коллегий и прокуратуры, всего за период с 1954 по 1961 г. было реабилитировано 737 182 человека[67]. После XXII съезда КПСС в 1962 – 1964 гг. было реабилитировано еще несколько десятков тысяч человек. При этом по заявлениям родственников были реабилитированы и многие из деятелей внутрипартийных оппозиций. Однако рассмотрение дел главных и наиболее известных деятелей оппозиций было отложено на неопределенный срок. Отдельные реабилитации проводились и в 1965 – 1966 гг., например, среди работников биологической и сельскохозяйственной наук. Однако затем этот процесс заглох.

28 сентября 1987 г. была образована Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30 – 40-х и начала 50-х гг. В ее состав вошли М.С. Соломенцев (председатель), В.М. Чебриков, А.Н. Яковлев, П.Н. Демичев, А.И. Лукьянов, Г.П. Разумовский, В.И. Болдин, Г.Л. Смирнов[68]. Уже в январе 1988 г. Комиссия по реабилитациям, во главе которой с конца 1988 г. стоял А. Яковлев, доложила в Политбюро, что в 30 – 50-е гг. в СССР было незаконно репрессировано 3 778 234 человека, из которых к высшей мере наказания было приговорено 786 098 человек. Эти официальные данные впоследствии много раз повторялись как едва ли не окончательные и полные данные о масштабах сталинских репрессий. Конечно, это огромные и страшные цифры, но и они являются сильно заниженными и неполными. Речь шла тогда о формально вынесенных судебных, а также внесудебных, но задокументированных приговорах. Сюда не были включены данные о репрессированных народах Северного Кавказа, Поволжья и Крыма, а также о немцах, месхах, курдах, корейцах, которые также репрессировались и выселялись на север и восток. Не были учтены тогда жертвы массовых депортаций из стран Прибалтики, из Западной Украины и Белоруссии, проводившихся в 1939 – 1941 и в 1945 – 1947 гг. Не были учтены жертвы жестокой кампании по «раскулачиванию» 1929 – 1930 гг., которая затронула несколько миллионов «кулаков» и «подкулачников» и членов их семей. Комиссия Политбюро не рассматривала дела и судьбы бывших советских военнопленных и «остарбайтеров», которые проходили в 1944 – 1946 гг. через фильтрационные лагеря и в своем большинстве были осуждены на многие годы трудовых лагерей, вместе с теми, кто работал на оккупантов в годы войны на захваченных Германией территориях, или с теми, кто служил в военных формированиях германской армии. В цифрах приговоренных к высшей мере не учитывались и те десятки тысяч людей, которые были расстреляны уже в самих лагерях. Такие расстрелы проводились не только в 1937 – 1938 гг. в порядке «внутрилагерного террора», но и в 1940 – 1942 гг. Так погибло около 20 тысяч польских офицеров и других лиц из числа интернированных в 1939 г. польских военнослужащих. Это «Катынское дело» не рассматривалось в 1988 г.

Комиссия Политбюро уже в конце 1987 – начале 1988 г. рассмотрела дела почти 20 разного рода «центров», «союзов», «групп», «блоков», «правых» и «левых» и после принципиальных решений передавала материалы в Прокуратуру и Верховный суд СССР для вынесения формально-юридического решения. Вопросы решались по упрощенным схемам. Так, например, 4 февраля 1988 г. пленум Верховного суда СССР, рассмотрев протест Генерального прокурора СССР, отменил решение Верховного суда СССР от 13 марта 1938 г. по делу о «правотроцкистском блоке». В новом решении Верховного суда говорилось, что такого «блока» вообще не существовало, а все следствие и судебный процесс по этому делу были фальсифицированы и велись «недозволенными методами». Поэтому «дело в отношении подсудимых прекращается за отсутствием в их действиях состава преступления»[69].

Этим решением Верховного суда не был реабилитирован только Г. Ягода, бывший нарком внутренних дел СССР. Суд отметил, что хотя Г. Ягода и не был членом мифического «право-троцкистского блока», но до своего ареста по данному делу он сам был одним из организаторов массовых репрессий и фальсифицированных судебных процессов.

Ведущими фигурами среди «правых» были Николай Бухарин и Алексей Рыков, принадлежавшие к числу ближайших соратников Ленина. Рыков входил в первое Советское правительство в качестве народного комиссара внутренних дел, затем он стал заместителем Ленина в Правительстве РСФСР. После смерти Ленина именно А. Рыков был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, т.е. занял наиболее важный в те годы пост в системе Советской власти. Н. Бухарин был одним из организаторов вооруженного восстания в октябре 1917 г. в Москве, он был с 1918 г. главным редактором газеты «Правда» и считался одним из видных теоретиков партии. С 1926 г. Бухарин возглавлял Исполком Коминтерна. И Рыков, и Бухарин входили в первый состав Политбюро ЦК ВКП(б). На протяжении 20-х гг. оба они проводили и защищали предложенную Лениным программу и политику НЭПа, выступая против восстановления методов «военного коммунизма», против принудительной и всеобщей коллективизации и насильственного «раскулачивания», а также против поспешной сверхиндустриализации. В этой борьбе тогда победил Сталин, что и привело Бухарина и Рыкова в конце 30-х гг. на скамью подсудимых.

Реабилитация Бухарина и Рыкова была только началом большой серии последующих реабилитаций. И Комиссия ЦК КПСС «по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30 – 40-х и начала 50-х гг.», и Верховный суд работали в 1988 г. почти непрерывно. Были реабилитированы Григорий Зиновьев и Лев Каменев, которые также входили в первые составы Политбюро и руководили в 1918 – 1920 гг. соответственно Петроградским и Московским Советами. Позднее Зиновьев возглавлял Исполком Коминтерна, а Каменев стал первым заместителем Председателя Совнаркома. В 1925 – 1926 гг. они возглавляли «левую» оппозицию, и это привело их также к гибели в 30-е гг.

Судебная реабилитация сопровождалась затем и посмертной партийной реабилитацией. В документах о реабилитации мы встречали имена десятков видных деятелей партии и государства: Михаила Томского, Христиана Раковского, М.Н. Рютина, П. Петровского, А.Г. Шляпникова, Н. Крестинского, Ивана Москвина, Карла Радека, Георгия Пятакова, Евгения Преображенского, Григория Евдокимова. Здесь же были имена сотен известных в 20-е гг. работников партии и государства, ученых и врачей, деятелей культуры и профсоюзных руководителей. Не был формально реабилитирован только Лев Троцкий, один из самых известных деятелей Октябрьской революции и Гражданской войны, лидер многих оппозиций, высланный в 1930 г. из Советского Союза. На процессах 1937 – 1938 гг. Л. Троцкий приговаривался к смертной казни заочно. В 1940 г. он по приказу Сталина был убит в результате тщательно спланированной «спецоперации» НКВД.

Реабилитации бывших деятелей оппозиции сопровождались потоком публикаций о них, об их деятельности в годы революции и в 20-е гг. и об их трагической судьбе. «Михаил Томский – каким он был», «Страницы из жизни Бухарина», «Зиновьев и Каменев. Возвращение к правде», «Николай Крестинский. Был и остаюсь коммунистом», «Жизнь и борьба Григория Зиновьева», «Штрихи к политическому портрету Каменева» – статьи с такими и подобными заголовками начали десятками публиковаться в газетах «Правда», «Известия», «Советская культура», «Труд» и других. В «Комсомольской правде» была в мае опубликована и большая статья о Троцком – «Я не гожусь на вторые роли», с фотографией Троцкого из времен Гражданской войны, когда именно он был председателем Реввоенсовета республики и народным комиссаром по военным и морским делам.

В советских издательствах стали в это же время срочно готовить сборники очерков о реабилитированных большевиках. Первый такой большой сборник в двух книгах «Возвращенные имена» был подготовлен к лету 1988 г. Агентством печати «Новости». При этом авторами многих статей и очерков о погибших деятелях оппозиции были нередко те же самые историки и публицисты, которые в предшествующие годы писали разоблачительные работы о «правом» и «левом» уклонах в ВКП(б). Готовились и сборники произведений Бухарина и Рыкова. Журнал «Вопросы истории» начал подготовку к публикации известной в свое время книги Л. Троцкого «Сталинская школа фальсификации». Этот процесс нарастал. Быстро менялась вся привычная ранее картина не только истории КПСС, но и всей советской истории. Рушились прежние идеологические стереотипы и догмы. Преподаватели общественных дисциплин в вузах, а также учителя истории в средней школе были в растерянности: они не знали, какую историю СССР и историю КПСС теперь преподавать. Прежняя и привычная этим людям картина истории всего XX века рушилась на глазах как недостоверная, но новой концепции и картины истории пока еще никто не смог им предложить. Для многих людей, и не только профессионально занятых историей и идеологией, это было шоком, который им очень трудно было пережить.

Март – апрель 1988 г. Попытка идеологического поворота

Весной 1988 г. в растерянности пребывали не только преподаватели вузов и учителя истории в средних школах. Явная растерянность и недовольство царили во всех наиболее важных идеологических учреждениях КПСС: в редакциях большинства партийных газет и журналов, в издательствах, в учреждениях цензуры, в партийном аппарате райкомов, горкомов, обкомов, да и самого ЦК КПСС. Были дезориентированы органы политического воспитания в Вооруженных Силах и в КГБ. Изучение истории КПСС было стержнем всего идеологического и политического воспитания кадров партии и государства, основой самого понятия и представления о партийности. Советский Союз был идеологическим государством, и та жесткая дисциплина, которая существовала и насаждалась как в партийном, так и в государственном аппаратах, была основана не только на иерархии, но и на единстве взглядов, на единстве идеологических и политических ценностей. Именно партия была несущей конструкцией всего государства, и поэтому партийные постановления и идеологические доктрины были во многих отношениях важнее законов. Однако теперь сами эти доктрины начали подвергаться сомнению. Критика преступлений Сталина и сталинизма была убедительной, и ее поддержали многие. Однако одних лишь призывов к открытию исторической правды было недостаточно. Правда сама по себе не открывается, если мы убираем неправду. Правду надо исследовать и доказывать, это процесс познания, которым ни в 1987-м, ни в начале 1988 г. реально никто не занимался.

Политика гласности и массированная критика сталинизма встречали еще в 1987 г. множество скрытых препятствий в аппарате и отделах ЦК КПСС. М.С. Горбачев старался открыто не вмешиваться в эти споры и в эту борьбу. Руководство текущей деятельностью идеологических служб осуществляли в то время как А.Н. Яковлев, так и Е.К. Лигачев. Контроль за печатью осуществлял также секретарь ЦК КПСС В.А. Медведев. Этот контроль к началу 1988 г. не был особенно жестким, и статьи консервативного направления были нередки в разных изданиях, но не в директивной партийной печати. Положение, однако, изменилось, хотя и ненадолго, в марте 1988 г.

13 марта 1988 г. в газете «Советская Россия» было опубликовано большое письмо преподавателя одного из ленинградских вузов, кандидата технических наук Нины Андреевой. Это было, в сущности, не простое письмо, а статья, и она появилась в газете в необычном оформлении. Статья заняла всю третью полосу в газете, и ее заголовок был напечатан большими буквами. Не было никаких примечаний от редакции насчет того, что материал публикуется «в порядке обсуждения». Не случайным был, вероятно, и день публикации. Михаил Горбачев в этот день вылетал почти на неделю в Югославию. С ним был и Вадим Медведев. Все утренние газеты ему принес уже в самолет помощник Г. Шахназаров. Александр Яковлев был в Монголии, и «на хозяйстве» в Москве оставался Егор Лигачев. От него и поступили по многим каналам указания на то, что данная статья в партийной газете является примером того, как партия должна решать принципиальные идеологические проблемы. Нет необходимости разбирать здесь все содержание статьи Н. Андреевой. Над текстом статьи, которая была написана еще 1 февраля, немало поработали в редакции газеты, во главе которой стоял Валентин Чикин. Сотрудник газеты и добрый знакомый Лигачева Владимир Денисов выезжал для этого в Ленинград. По свидетельству В. Денисова, Егор Лигачев внимательно следил за этой работой, разговаривая с Чикиным по специальному телефону – «вертушке»[70]. Газета «Советская Россия» выходила тогда в свет тиражом в 5 миллионов экземпляров. Уже на следующий день – 14 марта, проводя в ЦК КПСС большое совещание по национальным проблемам в Закавказье, Егор Лигачев посоветовал в конце общего разговора прочесть «вчерашнюю статью Нины Андреевой – этот во многих отношениях замечательный документ». «ЦК не допустит дестабилизации обстановки в стране», – сказал Лигачев, имея в виду и события в Нагорном Карабахе, и на «идеологическом фронте». С похвалой отозвались о статье Н. Андреевой и члены Политбюро и Секретариата ЦК В. Воротников, О. Бакланов, В. Никонов. Еще через день статью Н. Андреевой по рекомендации Эриха Хонеккера перепечатала газета «Нойес Дойчланд» в ГДР. Было очевидно, что речь идет не о рядовой статье, каких тогда было немало, а о заранее подготовленной идеологической акции. Во многих редакциях немедленно прекратили подготовку разного рода острых критических материалов «в духе перестройки».

Статья Н. Андреевой под заголовком «Не могу поступиться принципами» была составлена очень умело и профессионально. Ее автор решительно протестовал против раздувания «дежурной темы репрессий», о которых-де раньше многие «даже не слышали». Не существует никакой «вины» Сталина перед народом и армией. Нельзя возвращать в нашу историю любые позитивные оценки Троцкого и принижать тем самым роль Ленина и Сталина. Не было ни в 20-е, ни в 30-е гг. никакой «трагедии народа». Да, были репрессии, и ответственность за них несет «тогдашнее партийно-государственное руководство». Но это не может снизить заслуг «первопроходцев социализма». Время Сталина было «грозовым», и тогда даже Черчилль высказывался о Сталине с восхищением. В статье Нины Андреевой приводилась цитата из одной статьи Черчилля, в которой он вспоминал о временах 1945 г., когда Сталин представлялся как Черчиллю, так и Рузвельту «могучим и сильным». «Эта сила, – вспоминал Черчилль, – была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов. Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали. И, странное дело, держали руки по швам. Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием». Но у Черчилля было много очень разных высказываний о Советском Союзе и Сталине, и даже самые ужасающие репрессии в СССР не казались британскому премьеру какой-то трагедией. Во время одной из встреч со Сталиным Черчилль спросил о том, сколько русских крестьян погибло в годы коллективизации. Сталин, подумав, ответил: «Около 10 миллионов человек». Черчилль отнюдь не ужаснулся, а скорее восхитился масштабами этих жертв. Именно Черчилль не раз повторял известное изречение: «Когда гибнет один человек, это трагедия. Но когда гибнет миллион – это статистика». Тем более когда эти миллионы гибнут не в Британии, а в далекой России.

«На трудах Сталина, – заявляла Нина Андреева, – воспитывалось героическое поколение победителей фашизма, а скромность Сталина, доходившая до аскетизма, была нам примером». «Кого смущают сегодня, – восклицала Андреева, – личные качества Петра Первого, который вывел Россию на уровень великой европейской державы».

«Советская Россия» получила от своих читателей множество откликов с поддержкой, и Валентин Чикин, отобрав наиболее выразительные письма и телеграммы, отправил их Егору Лигачеву. Отклики в другие газеты и журналы были иными, и их направили М. Горбачеву и А. Яковлеву. После множества узких совещаний и бесед обсуждение как самой статьи в «Советской России», так и общей ситуации в «идеологическом обеспечении перестройки» было решено вынести на Политбюро. Заседание Политбюро продолжалось два дня – в четверг и пятницу, 24 и 25 марта. «Заседание Политбюро, – вспоминал позднее Егор Лигачев, – проходило на Старой площади два дня, по 6 – 7 часов в день. Для меня заседание это было совершенно неожиданным и произвело гнетущее впечатление. С самого начала я понял, что речь идет и о «Советской России», и о Лигачеве. Кстати говоря, и это я хотел бы особенно подчеркнуть, до этого были опубликованы сотни антисоветских пасквилей в центральной прессе, которая выходила тогда миллионными тиражами. Ни один из этих пасквилей не обсуждался на Политбюро и не осуждался. Теперь было иначе, и тон всему задавал Яковлев. Он сразу и в крайне резких выражениях обрушился на статью Андреевой, а также на «Советскую Россию». Статья была названа манифестом антиперестроечных сил, рецидивом сталинизма, главной угрозой перестройке. Заявлялось, что эта акция была организованной, и не кем-нибудь, а именно Лигачевым. Яковлева поддержал Медведев. Но с ходу это не удалось»[71]. На следующий день первым выступил Николай Рыжков, и он в крайне резких выражениях осудил публикацию «Советской России». Его поддержали В. Чебриков, Э. Шеварднадзе, а также сам М. Горбачев. Назревавший конфликт пытались как-то сгладить А. Лукьянов и В. Никонов. В конечном счете Е. Лигачев должен был уступить. «Мне выкручивали руки», – оправдывался он позднее. Как и обычно, итоговое решение было принято в Политбюро единогласно: выступление газеты «Советская Россия» осудить и поручить газете «Правда» выступить с критикой. Было указано также на необходимость подготовки специальной записки на этот счет для обкомов КПСС.

Статья-отповедь была подготовлена помощниками и советниками А.Н. Яковлева и им лично отредактирована. Она была опубликована в «Правде» 5 апреля 1988 г. под заголовком «Принципы перестройки: революционность мышления и действий». Вслед за этим М. Горбачев в три приема провел совещания с секретарями обкомов и национальных компартий всей страны. Речь шла формально о подготовке к XIX партийной конференции, но основной разговор шел и здесь вокруг статей в «Советской России» и в «Правде». Выступления Горбачева на этих совещаниях не публиковались, но многие из отрывков позднее опубликовал помощник генсека Анатолий Черняев. Так, например, на одном из совещаний в Кремле Горбачев говорил: «Когда мы не знали, что происходило, – другое дело. А когда узнали и узнаем все больше, двух мнений быть не может. Сталин – преступник, лишенный всякой морали. Для вас только скажу: один миллион партийных активистов был расстрелян. Три миллиона отправлено в лагеря, где их сгноили. Списками выбивали лучших людей. И это не считая коллективизации, которая погубила еще миллионы. А Нина Андреева, если пойти по ее логике, зовет нас к новому 1937 г. Вы этого хотите? Вы – члены ЦК? Вы должны глубоко думать о судьбе страны. И постоянно помнить: все мы за социализм. Но за какой? Такой, как при Сталине, нам не нужен». Довольно резко высказался Горбачев по поводу окружения Сталина, поддержав жителей г. Калинина с их просьбой о возвращении городу его древнего названия Тверь. «А что, товарищи, правильно, – сказал Горбачев. – Сталин его жену посадил, назвал «врагом народа», а он продолжал его восхвалять, ползать перед ним. Какая же это мораль? И с Брежневым то же. Его зять набрал взяток почти на миллион по всему Союзу. Да и вообще вся семья. Как же мы можем препятствовать людям переименовывать города, районы, заводы, названные его именем?»[72]

Эти суждения М. Горбачева были справедливы, но поверхностны и эмоциональны. Они не содержали никакого анализа и не давали никакой альтернативы. М. Горбачев сам узнавал только сейчас очень много крайне негативной информации о прошлом страны и ее лидеров, и он не знал, как справиться, как регулировать или куда направлять этот поток критики, размывающий и без того уже сильно подмытый фундамент марксизма-ленинизма. По свидетельству А. Черняева, еще весной 1987 г. М. Горбачев сомневался: а нужно ли публиковать такой роман, как «Дети Арбата» А. Рыбакова? Но теперь и в сознании, и в деятельности Горбачева произошел перелом, и он сам стал устранять одно за другим многие из еще сохранившихся ограничений и запретов на свободу получения и распространения информации.

Идеологические плотины прорваны

Марксизм как научная доктрина сам по себе был большим шагом вперед в познании общества, его истории и законов его функционирования. В России марксизм-ленинизм также стал важным стимулом революционных перемен в обществе и в государстве. Однако, превратившись затем в оторванную от реальной жизни догматическую идеологию, марксизм-ленинизм, отредактированный и укрепленный Сталиным, стал препятствием для развития как общественных наук, так и самого общества. Постепенно он деградировал в примитивный культ личности Сталина и превратился, таким образом, в светскую форму религиозного учения, в которое можно было только верить и не подвергать сомнению. Попытки сокрушить эти плотины или как-то изменить ситуацию в партийной идеологии были предприняты еще во времена Н.С. Хрущева, но затем они были свернуты. Идеологические плотины сохранились, а кое-где они были даже подправлены и укреплены. Однако после событий весны 1988 г. все шлюзы для критики в этих плотинах были открыты, да и сами они стали разрушаться.

События в области идеологической критики и культуры начали обретать с апреля 1988 г. почти стихийный характер. Даже многие из людей, считающих себя весьма образованными, мало что знали о реальной истории нашей страны и КПСС в XX веке. Но и для многих партийных работников и работников «идеологического фронта» гласность становилась какой-то большой ударной кампанией, подобной подъему целинных и залежных земель. Мы с удивлением начинали убеждаться, что и историческая наука, а также такие науки, как политэкономия, история партии, научный коммунизм, – все это также в основном невозделанная целина, на которой росло множество сорняков, но очень мало полезных и нужных растений. Предполагалось, вероятно, что возделывание этой целины смогут возглавить руководители КПСС, что эта работа будет происходить по какому-то плану и относительно организованно. Но удержать ее в этих рамках не удалось. Мало кто и среди руководителей партии, и других руководящих структур предполагал или понимал, какой накопился в обществе критический потенциал. Кроме того, за многие десятилетия застоя не только в эмиграции, но и в самом советском обществе накопилось большое количество книг, художественных произведений, научных исследований с разоблачениями сталинизма и преступлений прошлого. Эти работы ждали своего часа. Теперь этот нескончаемый и бурный поток критической информации хлынул на страницы массовой печати и в другие СМИ. Я отмечу ниже лишь некоторые эпизоды этой необычной и беспрецедентной критической кампании, которая имела некоторое сходство с «пражской весной» 1968 г., но была во многих отношениях гораздо более широкой и мощной.

Уже в апреле 1988 г. масштабы и характер критики Сталина и сталинизма изменились, а многие прежние запреты были отменены. Невозможно дать здесь полный обзор всем публикациям 1988 г. по проблемам сталинизма. Были, например, опубликованы посмертно заметки о Сталине Федора Раскольникова, материалы из архива писателя К. Симонова и из архива адмирала Н. Кузнецова.

Появилось много публикаций об окружении Сталина и о его семье – о жене Надежде и о дочери Светлане, о сыновьях Якове и Василии.

Было много статей о Молотове, Ворошилове, Вышинском, а также о Калинине, Кирове, Кагановиче и других. Появились статьи о Ежове и Берии. Внимание публики привлекла статья Юрия Карякина о Жданове – «Ждановская жидкость», опубликованная в журнале «Огонек». Такие авторы, как Г. Куницын и М.П. Капустин, пытались разобраться в природе сталинизма.

В этот поток разоблачительных публикаций попытались как-то встроиться и руководители официальных идеологических учреждений – Академия наук СССР, Союз писателей СССР, Академия общественных наук при ЦК КПСС, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и другие учреждения. Большое совещание историков и писателей на тему о «правде истории» возглавил в конце апреля вице-президент АН СССР Павел Федосеев, ведущий автор книг по истории марксизма и ленинизма. Но поток обгонял их, оставляя где-то на обочине. Включиться в публикации в массовой прессе эти люди не могли, а в большинстве своем и не хотели. Но и противиться этому потоку уже не могли.

Журнал «Огонек» начал публикацию большой книги А. Орлова – бывшего деятеля НКВД, оставшегося в США еще в 1937 г., – «Тайная история сталинских преступлений». Эта книга была опубликована в США после XX съезда КПСС, переведена на многие языки. Она требовала, конечно, очень критического к себе отношения, но теперь было не до этого. Важна была тема и направленность книги Орлова.

Большая часть публикуемых в 1988 г. произведений была создана еще в 50 – 60-е гг., и чаще всего это были посмертные публикации. Немало таких же, может быть, менее известных среди публики работ все еще дожидались своей очереди. Началось переиздание работ, хорошо известных людям старшего поколения, но неизвестных тем, кто вырос в эпоху «застоя». Журналы «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Знамя», «Нева», в меньшей степени «Москва», «Дон» как бы соревновались друг с другом в публикации наиболее острых антисталинских материалов. Много публикаций по тем же темам можно было найти в журналах «Наука и жизнь», «Искусство кино», «Вопросы литературы», «Литературное обозрение», «Мир и XX век», «Советский экран». Из газет наибольшим успехом в 1988 г. пользовались «Московские новости», «Аргументы и факты», «Литературная газета», но также «Известия», «Советская культура», «Советская Россия». Вне конкуренции был «Огонек».

Конечно, было много газет и журналов, которые решили просто не включаться в эту полемику и воздерживались от публикации острых материалов и по проблемам истории, и по проблемам текущей политики. Не слишком последовательную линию проводил журнал «Наш современник». Активно против критики Сталина и сталинизма выступал в 1988 г. только журнал «Молодая гвардия».

Обращаясь к трагической истории сталинизма, советская пресса поднимала как вопросы, которые уже звучали в начале 60-х гг., так и многие новые проблемы – о голоде начала 30-х гг., об извращениях и насилиях в годы коллективизации, об убийстве С.М. Кирова, о губительном вмешательстве Сталина в дела общественных и естественных наук. Мы узнавали многие подробности о судьбе крупных политиков, писателей, ученых. Помимо людей из самого близкого круга Сталина, в его преступлениях участвовали и многие другие. Нам подробно рассказывали теперь не только о Н. Ежове, Г. Ягоде и Л. Берии, но и о Л. Мехлисе и об А.Я. Вышинском, главном государственном обвинителе на фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг.

В поле зрения печати попадали и другие лидеры. Часто писали о Н.С. Хрущеве, но в первую очередь как о реформаторе, как о человеке, который хотел положить конец сталинизму и провести прогрессивные реформы. Гораздо меньше писали о Брежневе – и в первую очередь как о лидере «застоя», положившего конец хрущевской «оттепели».

Очень много публикаций 1988 г. было посвящено Отечественной войне и особенно просчетам и ошибкам Сталина перед войной и в первые два года. Речь шла не только об истреблении военных кадров в 1937 – 1938 гг. Мы узнали много новых фактов о поражениях в советско-финской войне 1939 – 1940 гг., о тяжелых поражениях лета и осени 1941 г., которых можно было избежать. Мы узнавали о судьбе советских военнопленных, о масштабах военных потерь страны в 1941 – 1945 гг. Более подробно говорилось и об отдельных битвах Второй мировой войны.

Публикаций было очень много, и они появлялись в самых разных изданиях. Но в 1988 г. возникла идея собрать наиболее важные или наиболее «громкие» публикации и издать их в форме больших сборников. Первым таким сборником стала книга «Иного не дано», которая вышла в свет летом 1988 г. под редакцией Юрия Афанасьева и при участии Т. Заславской, Д. Гранина, М. Гефтера, Н. Моисеева, Ю. Черниченко и других. Началась подготовка и других сборников – более узких по тематике: «Осмыслить культ Сталина», «Армия и общество», «Право и власть» и другие.

Наибольшее количество материалов было связано с репрессиями 30-х гг. и проблемами Отечественной войны. Но появились и первые большие публикации об извращениях и ошибках времен коллективизации.

Еще в 1987 г. начали создаваться новые авторские коллективы и комиссии для подготовки нового, хотя бы временного учебника по истории КПСС. Эта работа началась в 1988 г. и велась главным образом в Институте марксизма-ленинизма, но с участием многих ученых из Института истории СССР. Общее руководство всей этой работой осуществлялось, естественно, из ЦК КПСС. Главной инстанцией был во всем этом в 1988 г. А.Н. Яковлев. Работы, совещаний и согласований было много, но дело так и не вышло из стадии набросков и обсуждений. Почти ежемесячно менялись многие оценки и исчезало одно-два из «белых пятен» в истории. Но тем не менее этих белых пятен оставалось еще очень и очень много. Было принято решение о создании новой 10-томной «Истории Великой Отечественной войны», и в этой области шло быстрое накопление новых знаний и новых оценок. Удалось издать новые энциклопедии об Октябрьской революции и о Гражданской войне. Это были однотомники, которые существенно отличались от ставших негодными прежних изданий. Особую активность при этом проявлял Институт военной истории при Министерстве обороны СССР, во главе которого стоял Д. Волкогонов.

Среди новых авторов, имена которых стали появляться в советской печати с апреля 1988 г., оказалось и мое имя. На протяжении почти 20 лет я мог публиковать свои критические материалы только за границей. Но в апреле 1988 г. ко мне обратились журналисты из еженедельника «Собеседник» с просьбой об интервью. Наша беседа была опубликована в № 18 еженедельника под заголовком «Из реки по имени – Факт». Этой публикации была предпослана краткая биографическая справка. Вскоре последовали интервью и для других газет и журналов. На протяжении года я опубликовал более 20 статей и очерков и заключил несколько договоров об издании книг, которые выходили раньше только за границей. С осени 1988 г. меня стали приглашать для выступления в самые различные коллективы в Москве и в Ленинграде. Хорошо запомнились мне встречи в Военно-Воздушной академии им. Жуковского, в штабе ПВО Московского военного округа, в главном здании МИД СССР, в МГУ, в Министерстве сельского хозяйства, в коллективах Театра на Таганке и Театра им. Вахтангова, в Доме кино. Встречи проходили по одинаковой схеме. Вначале я минут 40 – 50 читал отрывок из какой-то своей книги, которые в стране еще не были известны, потом часа полтора или даже два отвечал на вопросы, которых всегда было очень много. Во всех аудиториях слушателей было не менее тысячи человек, иногда 1500, 1700 – столько, сколько вмещал зал. На большом вечере в Центральной школе комсомольских работников я делал доклад «Какой социализм нам нужен?» – и затем опять ответы на вопросы. В Ленинграде я выступал в Доме ученых и техников, в Доме композиторов, в клубе для писателей и перед студентами гуманитарных факультетов ЛГУ.

В публикациях 1988 г. доминировала историческая тематика – и главным образом острокритические материалы. Один из руководителей отделения истории в АН СССР, Ю. Поляков, писал позднее: «Общество все решительнее вставало на путь преобразований, и для успешного движения вперед надо было отрешиться от всего негативного, что накопилось в прошлом. Марш к прозрению был стремительным. Общественное сознание было смущено, растревожено, взволновано тем, что открылось в прошлом. Обществу нужен был толчок, импульс, побудитель для того, чтобы прийти в движение. Нужен был информационный шок, который бы встряхнул всех. Информационный шок включал в себя удар по настоящему и по прошлому. Шок был осуществлен, и он оказался болезненным»[73].

Явная односторонность происходившей в печати дискуссии начала беспокоить многих. Где конструктивный подход? – спрашивали некоторые авторы. В прошлые годы у нас в стране было очень много плохого. Но что надо делать в будущем, чтобы это плохое снова не пришло в нашу жизнь? «Гласность надо оберегать как зеницу ока, – писал Александр Гельман. – Но вопрос о гласности, о большей самостоятельности и независимости средств информации нуждается в обсуждении и изучении. Люди плохо знают исторический путь демократических ценностей, которые были открыты не вчера, а в ходе исторического творчества. Но и демократия не выше разума, ничего нет в жизни людей выше разума, потому что и сама демократия – это дитя разума, дитя мудрости человеческой. Мы видим, конечно, что исчерпывающий критический анализ прошлого, сталинщины наносит удар по авторитету партии как руководящей силы общества. Но партия, открывая обществу возможность критиковать себя, лишать себя некоторых страниц липовой славы, одновременно открывает возможность к обретению новой, незапятнанной славы. Надо думать не только о прошлом, но и о будущем партии. Прошлое не вернешь, а будущее партии закладывается сегодня на очищенном фундаменте правды. Нравственное ядро партии никогда не умирало...»[74]

Это было разумное предостережение, но оно не было реализовано. Нравственное ядро в партии надо было еще собрать и консолидировать, а этим никто не занимался. М. Горбачев использовал поднявшуюся волну критики против консервативного аппарата, но та же волна подняла вверх не только конструктивные силы, но и очень много пустого и вздорного. Дискуссии в стране были важными, острыми и интересными, но было также очевидно, что КПСС и ее руководство эти дискуссии явно проигрывают. Партия и в 1988 г. располагала гигантской базой для пропаганды, ее газеты и журналы выходили в свет многомиллионными тиражами. Однако сформировавшиеся в этой сфере кадры и их идейный багаж были крайне убоги. Никто не знал, что и как делать, и вся дискуссия была пущена на самотек.

Михаил Горбачев часто собирал весной 1988 г. большие группы интеллигенции. Все говорили о наболевшем – и очень откровенно, но ясности это не приносило, и общая растерянность, даже тревога нарастали. Не приносили ясности и большие выступления самого М. Горбачева. «Мы должны жить по Ленину, – восклицал он на одном из таких совещаний в ЦК КПСС 7 мая 1988 г. – Сколько он отдавал и страсти и здоровья для того, чтобы объединять, сплачивать, консолидировать людей на принципиальной основе! Так и мы должны действовать, отдавая все во имя перестройки. Сейчас начинается второй, разгонный этап перестройки. Для нас как бы открылись двери в новое, необычное жизненное пространство. И оно, это пространство, оказалось огромным, во многом незнакомым. Мы движемся путем первопроходцев, значит, мы движемся вперед. И отсюда неоднозначность реакции людей на происходящие процессы. У многих в умах сумятица и внизу и наверху. Решено было сделать выступление генсека – чтобы он внес ясность. Кто-то запаниковал – не ведет ли перестройка к разрушению социализма? Паника эта имеет основания. Не должно быть понятия «враг перестройки». Через перестройку мы хотим восстановить ленинский облик социализма и раскрутить гуманистический потенциал социализма. Мы не меняем ведь формы собственности. Мы ведем перестройку с людьми, выросшими во время социализма, и мы должны брать с собой всех людей, никого не отбрасывая. Нам необходимо сплочение, а наш главный враг консерватизм. Он происходит не только от косности мышления, но и от корысти. Каковы границы гласности? Это интересы социализма. Да, мы все еще с вами не перестроились. Но мы всем даем шанс. Главный акцент, который мы должны делать, – это благосостояние народа и его настроения. Мы должны вернуть социализму революционный характер и историческую перспективу. Нужно избавиться от псевдосоциализма и вычленить элементы социалистичности. Нам необходим политический плюрализм, но только в рамках социализма. Партия должна оставаться авангардом общества, и она должна завершить создание социалистического правового государства. Мы закладываем механизмы, в рамках которых наше общество будет существовать десятилетия. Необходимо дать «второе дыхание» перестройке»[75]. Это были хорошие слова, но по большей части только слова. Все эти рассуждения были слишком абстрактны, и они не давали ответа на множество конкретных вопросов и проблем, которые волновали общество.

XIX Всесоюзная конференция КПСС

Вопрос о проведении Всесоюзной партийной конференции поднимался в партийных кругах еще в начале 1987 г., однако формальное решение на этот счет было принято на июньском Пленуме 1987 г. При этом реальная подготовка разного рода документов, связанных с таким форумом – тезисов для обсуждения, доклада генсека, инструкций о выборах делегатов конференции, повестки дня и проектов ее решений, – началась только с февраля 1988 г. Практика общепартийных конференций возникла еще до Октябрьской революции. Конференции проводились между съездами партии, когда возникала необходимость если не изменить, то откорректировать политический курс партии. До середины 30-х гг. партийные конференции проводились почти так же часто, как и партийные съезды. Однако после 1934 г. в Советском Союзе была проведена только одна, XVIII партийная конференция – в марте 1941 г. Теперь было решено возродить проведение конференций. Обстановка в стране менялась очень быстро, и эти изменения в политической и экономической жизни общества носили по преимуществу стихийный характер. В партии не было формальной оппозиции, так как Устав КПСС запрещал создание внутри ее каких-либо фракций и групп. Но не было и фактического единства, в том числе и в самом ЦК КПСС, и в Политбюро. Сам М.С. Горбачев говорил тогда о двух течениях в руководстве КПСС – о реформаторах и консерваторах. На самом деле политическая ситуация в партии была гораздо более сложной, запутанной и неопределенной. Во многом это проистекало из-за неопределенности и неясности самой программы намеченных реформ. Многие поэтому ждали, что именно партийная конференция сможет внести в деятельность партии необходимую ясность. Этого, к сожалению, не произошло.

Тезисы ЦК КПСС к XIX Всесоюзной конференции КПСС были приняты на Пленуме ЦК КПСС 23 мая и опубликованы в «Правде» 27 мая, т.е. всего за месяц до начала конференции. Эти «Тезисы» звучали как умеренно-критический документ. Было очевидно, что они стали результатом многих компромиссов. Очень многие из проблем внешней и внутренней политики, которые уже активно обсуждались в обществе, не нашли никакого отражения в «Тезисах», так как составители этих «Тезисов» просто не знали, как их сформулировать. Для кадровых партийных работников наиболее важной частью «Тезисов» было все то, что касалось предложений о регулярных ротациях или сменяемости партийных руководителей на всех уровнях партийной иерархии. Эти предложения принимались еще при Н.С. Хрущеве на XXII съезде КПСС, но после его отставки они были прочно забыты. В новых «Тезисах» содержались требования о том, что никто из партийных руководителей не может и не должен оставаться на своем посту больше двух сроков. Для секретарей ЦК КПСС это означало два срока по 5 лет, но для первых секретарей обкома – только два срока по 2 года. В райкомах и в больших первичных организациях выборы проходили, как правило, ежегодно.

Для работников идеологических учреждений КПСС было наиболее важным содержащееся в «Тезисах» положение о «социалистическом плюрализме». Речь шла о свободе слова и печати, о свободе дискуссий и информации, но в пределах общего социалистического выбора. Никто не должен был в этих дискуссиях подвергать сомнению сам социализм. Однако реальная дискуссия в стране уже в апреле – мае 1988 г. далеко вышла за очерченные «Тезисами» рамки.

Самой важной, но также самой неопределенной частью «Тезисов» было требование передать всю полноту власти в стране Советам – снизу и доверху. Что мог означать этот лозунг, повторяющий лозунги Ленина во времена 1917 г.? Структура органов Советской власти была уже совсем другая, и в этой системе не было никакой ясной «вертикали власти». Так, например, Моссовет не подчинялся Московскому областному Совету, и они оба не подчинялись Совету Министров СССР. Верховный Совет СССР являлся в этой системе только органом законодательным и не имел никаких возможностей по текущему управлению. Партийные органы – от райкома до ЦК КПСС давно уж выполняли функции государственного управления, и в условиях однопартийного идеологического государства не могло быть иначе.

Общая дискуссия по «Тезисам» пошла активно только через газеты и еженедельники. Везде проходили дискуссионные партийные собрания. Протоколы этих собраний отправлялись в райкомы и горкомы. Дискуссия шла по всем вопросам сразу, а также по многим вопросам, которые даже не ставились в «Тезисах». Было, однако, неясно, кто, как и когда сможет обобщить это бесчисленное количество выступлений. Никаких противостоящих платформ не было, и речь шла в первую очередь о том, чтобы люди могли просто высказаться, сказать, хотя бы и в кругу своих товарищей, то, что наболело.

По решению ЦК КПСС выборы делегатов на партийную конференцию должны были происходить на партийных собраниях или районных конференциях, но на альтернативной основе. Это было также одно из нововведений. В прежние годы выборы делегатов на съезд партии происходили по спискам, которые составлялись в аппарате ЦК КПСС совместно с аппаратом обкомов и крайкомов партии. Теперь единого списка не было, и на каждое делегатское место на некоторых районных конференциях претендовало 5 – 6 человек. Конечно, аппараты райкомов и горкомов КПСС могли и в таком случае контролировать общий исход выборов, но не на 100, а на 80 – 90%. В ряде областей и районов мандаты делегатов XIX конференции получили люди, которые при ином порядке выборов таких мандатов получить не могли. Так, например, на одной из партийных конференций в Свердловске мандат делегата получил Борис Ельцин. Он не надеялся получить такой мандат в Москве, но в Свердловске уже никто не мог ему помешать, так как его популярность здесь все еще была очень велика. Но и от Москвы мандаты делегатов XIX конференции КПСС получили Юрий Афанасьев и Юрий Черниченко, Леонид Абалкин и Григорий Бакланов, Элем Климов и Михаил Ульянов, Отто Лацис и Евгений Примаков, которых в аппарате ЦК КПСС уже причисляли к оппозиции.

За ходом выборов на XIX партийную конференцию очень внимательно наблюдали западные эксперты: политологи, советологи и кремлеведы. Михаил Горбачев уже пользовался во всех западных СМИ большой симпатией, ему открыто отдавали предпочтение и самые влиятельные из политиков. «В наших интересах, как и в интересах советских людей, – заявляла в одном из интервью Маргарет Тэтчер, – чтобы Горбачев добился своих целей». В пользу М. Горбачева и его «перестройки», которая была не слишком понятна, но очень симпатична, высказывался премьер-министр Индии Раджив Ганди. Государственный секретарь США Джордж Шульц подчеркивал энергию, напористость и «более высокий интеллектуальный уровень господина Горбачева. Это новое явление в советской политике, с которым нам приходится взаимодействовать». Подобного рода высказывания собирали не только послы СССР в западных странах, но и советские спецслужбы. Получив очередную порцию этих материалов, руководитель канцелярии М. Горбачева Валерий Болдин приносил их самому генсеку вместе с множеством сувениров, которые также шли в это время из разных стран на адрес «Москва. Кремль. Горбачеву».

Оценивая общие итоги выборов на партийную конференцию, немецкая газета «Вельт» писала: «В советской провинции верх взяли консервативные силы. Но все же западные политические наблюдатели считают, что дело не дойдет до серьезного сопротивления перестройке и ее курсу. Ибо вынесенные на обсуждение тезисы ЦК КПСС уже содержат предварительный компромисс». Еще более обстоятельный анализ соотношения сил в советских верхах попыталась дать французская газета «Монд»: «Значение конференции таково, что предыдущие недели были отмечены скрытыми, но очень упорными дебатами по всей стране по вопросу о том, кто примет участие в этой конференции. В этих столкновениях участвовал, с одной стороны, партийный аппарат, враждебно настроенный к любым потрясениям, которые поста


Содержание:
 0  Советский Союз. Последние годы жизни. Конец советской империи : Рой Медведев  1  Часть первая КАК НАЧИНАЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА : Рой Медведев
 10  Международные дела : Рой Медведев  19  О состоянии дел в советской экономической науке : Рой Медведев
 20  вы читаете: Глава третья УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС : Рой Медведев  21  Об освобождении политических заключенных : Рой Медведев
 30  О переменах в руководстве ЦК КПСС : Рой Медведев  40  Чернобыльская катастрофа : Рой Медведев
 50  Культура и идеология в 1985 – 1986 гг. : Рой Медведев  60  Ухудшение экономической ситуации в 1985 – 1987 гг. : Рой Медведев
 70  Политика гласности и изменения в области культуры : Рой Медведев  80  Прорабы перестройки : Рой Медведев
 90  О переменах в руководстве ЦК КПСС : Рой Медведев  100  Обострение социальных проблем и начало рабочего движения : Рой Медведев
 110  Тревога в странах Восточной Европы : Рой Медведев  120  Образование политической оппозиции : Рой Медведев
 130  1989 г. Утрата надежд : Рой Медведев  140  Ухудшение экономической ситуации в СССР : Рой Медведев
 150  Тревога в странах Восточной Европы : Рой Медведев  160  Горбачев и Ельцин в первые месяцы 1991 г. : Рой Медведев
 170  Тревога в Москве растет : Рой Медведев  180  Смерть министра : Рой Медведев
 190  Урочище Вискули. Беловежская Пуща. 7 – 8 декабря 1991 г. : Рой Медведев  200  Распад социалистического лагеря : Рой Медведев
 210  Экономика страны в режиме свободного падения : Рой Медведев  220  Референдум о судьбе Советского Союза : Рой Медведев
 230  18 августа 1991 г. Форос и Москва : Рой Медведев  240  Самоубийство в Плотниковом переулке : Рой Медведев
 250  19 августа 1991 г. : Рой Медведев  260  Самоубийство в Плотниковом переулке : Рой Медведев
 270  Михаил Горбачев уходит : Рой Медведев  280  Михаил Горбачев уходит : Рой Медведев
 290  Холодная война и давление Запада : Рой Медведев  300  Распад социалистического лагеря : Рой Медведев
 304  Некоторые дополнительные соображения : Рой Медведев  305  Использовалась литература : Советский Союз. Последние годы жизни. Конец советской империи



 




sitemap