Наука, Образование : Научная литература: прочее : Пещера у мёртвого моря : Генрих Штоль

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Генрих Александр Штоль

ПЕЩЕРА У МЕРТВОГО МОРЯ

Сокращенный перевод с немецкого М. А. ТУЛОВОЙ

Новейшие открытия и публикации рукописей из района мертвого моря

Прошло семнадцать лет со времени случайной находки Мухаммеда Эд-Диба, и с тех пор во всем мире не прекращается поток исследований, посвященных новооткрытым рукописям. Среди этих работ, число которых приближается к шести тысячам, видное место занимают книги, написанные непосредственными участниками дешифровки рукописей и первыми их исследователями, такими, как Аллегро, Берроуз, Кросс, Милик, Ядин, Дюпон-Соммер, Бардтке и др. Написанные высококвалифицированными специалистами, эти книги счастливо сочетают строгую научность (что не исключает, разумеется, дискуссионности ряда их положений) с живостью изложения. И тем не менее они далеко не всегда доступны читателю, не имеющему подчас даже минимально необходимой подготовки в этой области.

А интерес к рукописям Мертвого моря пробудился огромный. Естественно, что запросы массового читателя стали удовлетворять популяризаторы-неспециалисты. К ним прежде всего относятся нью-йоркский журналист Эдмунд Вильсон, книга которого, вышедшая в 1955 г., вызвала много откликов и переведена на ряд языков, а также Генрих Штоль, немецкий журналист и популяризатор 1, автор книги "Пещера у Мертвого моря".

Явно следуя талантливому популяризатору К. Кераму, который дал своей широко известной книге "Боги, гробницы, ученые" подзаголовок "Роман археологии", Штоль назвал свою книгу "Романом о рукописях Мертвого моря". Здесь не место входить в обсуждение принципиальных вопросов научно-художественного жанра, родоначальником которого можно считать Поля де Крюи, автора всемирно известной и любимой миллионами читателей книги "Охотники за микробами". Такого рода произведения создавались выдающимися учеными и в других областях, например научно-популярная и научно-фантастическая книга по истории земли академика В. А. Обручева. Известны увлекательные книги для детей и юношества, написанные большими знатоками истории и культуры древней Греции и древнего Египта профессорами С. Я. Лурье и М. Э. Матье. Блистательным образцом научно-художественного жанра является обаятельная книга академика И. Ю. Крачковского "Среди арабских рукописей". Ираклий Андроников с блестящим мастерством страстно увлеченного "охотника за рукописями" вовлекает читателей в мир новых открытий. Достоинство этих произведений не только в их научной достоверности; на них лежит печать исследовательской работы их авторов, сочетавших в себе талант ученого и литератора.

Книга А. Штоля посвящена в основном истории открытий древних рукописей в пещерах Кумрана и археологических раскопок центрального строения кумранской общины - Хирбет-Кумрана. Несмотря на то что все участники этих открытий, за исключением проф. Э. Сукеника, еще живы, наука вряд ли будет когда-либо в состоянии установить достоверность деталей и последовательность событий, связанных с открытием кумранских рукописей. Избранная А. Штолем форма "романа" позволяет ему отказаться от общепринятых версий даже тогда, когда в этом, как кажется, нет особой необходимости, когда это логически и психологически не диктуется развитием "романа".

В конце концов для истории открытий кумранских рукописей совершенно безразлично, соответствует ли истине рассказ самого Мухаммеда, что он метнул камень в отверстие пещеры, надеясь спугнуть козу, если она забралась туда, или версия Штоля, что потерявшаяся коза была найдена Омаром, другом Мухаммеда, а Мухаммед вне связи с козой заинтересовался неведомой ему ранее пещерой. Можно возражать против произвольного изложения истории покупки свитков у митрополита Афанасия, поскольку история этой покупки засвидетельствована главным действующим лицом этой "операции" - профессором Ядином. Можно не соглашаться с рядом других вариантов, придуманных Штолем, отступившим от общеизвестных версий. Все это в большинстве случаев касается деталей, не изменяющих картины событий в целом и по существу. А в изображении этой картины у Штоля имеются и удачи. Живо нарисован образ злого гения кумранских находок - Кандо, убедительно показана его роль во всей этой истории. Автор воздает должное деятельности Ланкестера Хардинга, Юсуфа Саада и Ролана де Во. Их энергии и самоотверженности наука обязана спасением ценнейших рукописей. Несомненно оправдано включение Штолем в рамки рассказа о кумранских открытиях печальной повести о Шапира, теперь уже почти забытом неудачливом продавце древних рукописей, жившем в XIX в. Одним словом, читатель этой книги получит живое представление об одном из величайших открытий.

Однако никогда не следует упускать из виду, что это "роман" о рукописях Мертвого моря. Читатель не вправе обращаться к этой книге за справками, на которые можно положиться. Особенно это касается второй части, в которой излагается содержание документов и характеризуется община, их создавшая. Здесь нет ни возможности, ни надобности входить в подробное рассмотрение всех необоснованных утверждений автора. Приведем лишь отдельные примеры. Штоль несколько упрощенно и не на уровне современных знаний рассуждает о библейской археологии и ее открытиях. Не вполне правильно оценивается им и значение найденных библейских рукописей. Наличие различных вариантов текста объясняется, конечно, не "свободой писцов по отношению к традиции", а тем, что в то время сосуществовали различные версии, и это имеет огромное значение для изучения истории библейского текста и становления его канона.

Весьма поверхностно излагаются некоторые важные исторические события. Так, Маккавейские войны рассматриваются только как следствие религиозной политики Антиоха IV Эпифана и игнорируются коренные социально-политические причины, обусловившие возникновение и ход Маккавейского восстания, которое было одновременно и освободительной войной и социальной борьбой против внутренних и внешних угнетателей народных масс.

Особенно упрощенно излагаются проблемы возможных связей кумранской общины с раннехристианским движением, черты сходства и различия между ними. Подчас в духе сенсации приводятся весьма сомнительные черты сходства, в то время как о действительно интересных и важных совпадениях и о существенных различиях почти ничего не говорится.

Наконец, слишком мало внимания уделено жизни кумранской общины: ее организации и социальному строю, характеризующемуся общей собственностью, обязательным совместным трудом и коллективным бытом, разрывом с храмовым культом, введением своего собственного календаря и др.

За выяснением всех этих и многих других вопросов как решенных наукой, так и неясных пока еще читателю следует обратиться к специальной литературе.

Материалы, послужившие основой книги Г. Штоля, как правило, не моложе 1955 г. Представляется поэтому целесообразным информировать читателя, насколько это позволяет размер краткого предисловия, о некоторых новых публикациях документов и о новых открытиях хранилищ рукописей, которые не могли быть известны автору этой книги.

* * *

Начиная с 1958 г. продолжались как предварительные публикации отдельных документов2 из пещер 4-й и 11-й, так и официальные издания серии Discoveries in the Judaean Desert ("Открытия в Иудейской пустыне"). Из отдельных документов 4-й пещеры большой интерес представляют следующие.

В 1961-1962 гг. Лихтом и Аллегро независимо друг от друга были изданы дополнительные фрагменты комментария на Нахума (4Qp Nahum)3. Первый фрагмент этого документа был опубликован Аллегро в 1956 г.4 и сразу же привлек к себе всеобщее внимание и вызвал оживленную научную дискуссию. Среди кумранских рукописей этот документ занимает совершенно особое место: в нем, пока единственном из всех опубликованных материалов, названы имена двух сирийских царей: Антиоха и Деметрия (от последнего имени сохранилось только окончание: ...трий). Но ведь из исторических источников известно, что среди сирийских царей было девять Антиохов и три Деметрия, живших в III в. до н. э.- I в. н. э. Между тем от правильного отождествления упомянутых здесь Антиоха и Деметрия зависят и правильная датировка этого документа и определение времени, к которому относятся описываемые в нем события.

Да и сами события, о которых идет речь, ставят перед учеными немало трудных задач. Дело в том, что в комментарии, в полном соответствии с требованиями этого дотоле неизвестного литературного жанра, все события излагаются в аллегорическом, зашифрованном виде. В частности, в комментарии на Нахума описывается ожесточенная борьба двух общественных группировок, зашифрованных под названиями "Эфраим" и "Менашше".

Имеются основания полагать, что в этих отрывках речь идет об Антиохе IV Эпифане (175-164 гг. до и. э.) и Деметрии III Евкере (95-83 гг. до н. э.) и о боровшихся за власть "партиях" фарисеев ("Эфраим") и саддукеев ("Менашше"). В первом отрывке отражено возглавленное фарисеями массовое народное восстание (90-84 гг. до и. э.) против царя Александра Янная (103-76 гг. до н. э.), потопленное им в крови. В отрывках 2-4 излагаются события времени правления вдовы Янная Александры Саломеи (76-67 гг. до н. э.), приход к власти преследовавшихся при Яннае фарисеев, которые в свою очередь подвергли гонениям саддукеев - опору режима Янная5.

Фрагменты комментария на Нахума содержат чрезвычайно интересный материал, показывающий большую остроту борьбы общественных группировок в предхристианской Палестине и враждебные отношения кумранской общины к обоим господствовавшим тогда религиозно-политическим течениям. В то же время автор комментария высказывает надежду на переход рядовых членов общины Эфраима (по нашему мнению, фарисеев) на сторону кумранской общины.

Правильная интерпретация комментария на Нахума имеет большое значение для важнейшей из нерешенных проблем кумранистики - датировки кумранских текстов. Пока этот вопрос вращается в заколдованном кругу противоречий. Дело в том, что ни одна из найденных в Кумране рукописей не датирована. Совокупными результатами археологических, нумизматических и палеографических6 исследований установлено, что большинство найденных в пещерах рукописей написано или переписано в период II в. до н. э.- I в. н. э. (лишь немногие рукописи палеографически датируются более ранним временем) и спрятано в пещеры около 68 г. н. э. Время же создания (а не переписки) каждого из текстов внутри указанного двухсотлетнего периода остается неизвестным. Между тем установление точной даты создания каждого документа в отдельности и их последовательности во времени очень важно для понимания истории кумранской общины, эволюции ее социальных институтов и идеологических воззрений. Только отсутствием точных критериев для абсолютной датировки кумранских рукописей можно объяснить то, что важнейшие документы датируются различными учеными по-разному и часто диаметрально противоположным образом. Особенно наглядным примером являются многочисленные и взаимоисключающие датировки Устава и Дамасского документа - кардинально важных и определяющих текстов для понимания сущности кумранской общины и ее истории. Если предложенное выше истолкование комментария на Нахума правильно, датировка этого документа может оказать положительное влияние на решение хронологических загадок и других текстов.

Большой интерес представляют изданные Аллегро в 1956-1958 гг. собрания эсхатологических7 и мессианских8 текстов, называемые Florilegium9 и Testimonia10. "Флорилегиум", или "Антология",- это сборник цитат из разных библейских книг с соответствующими комментариями, имеющими яркую эсхатологическую окраску. Если в Уставе кумранской общины только намечается отказ от кровавых жертвоприношений, то во "Флорилегиуме" делается дальнейший шаг в этом направлении. Свершившийся разрыв с иерусалимским храмом и вызванный этим на первых порах отказ от жертвенного культа приводит кумранских идеологов к поискам "заменительных" средств искупления и к попыткам обоснования принципиального отказа от жертвоприношений животных. Центр тяжести переносится теперь в сферу морально-этических норм. На первый план выступает внутреннее очищение, самосовершенствование и исполнение всех законов бога как предварительное условие любого формально-обрядового искупления. Насколько можно судить, в "Храме человеческом" "Флорилегиума" вместо жертвоприношений животных должно "воскурять", или "кадить", богу добрыми делами, "деяниями Закона (Торы)". Практический отказ от храмовых жертвоприношений еще в период существования храма и попытки теоретического обоснования этого отказа имели принципиальное значение для дальнейшего процесса общественно-религиозного развития. Говоря словами Ф. Энгельса, это была первая "основополагающая идея христианства"11.

Весьма своеобразным документом является собрание мессианских текстов, названное издателем Testimonia ("Свидетельства"). В документе пять цитат (без комментариев): четыре - из книг Чисел и Второзакония, а пятая - из неизвестного ранее апокрифического12 сочинения "Псалмы Иисуса Навина". Любопытно, что фрагменты этого апокрифа найдены в той же 4-й пещере. К сожалению, они еще не опубликованы. Содержащиеся в отрывке из "Псалмов Иисуса Навина" намеки на исторические события не могут быть пока расшифрованы и отождествлены. Показателен, однако, сам факт объединения в одном документе цитат из канонизированного Священного писания и апокрифической литературы. Такая практика засвидетельствована в новозаветной литературе, где наряду с Ветхим заветом цитируется также апокрифическая кн. Еноха.

Каково могло быть назначение подобного сборника цитат? Издатель этого текста Аллегро обратил внимание на давно уже высказанное исследователями предположение, что среди ранних христиан в ходу были сборники цитат - "свидетельств", которыми пользовались авторы новозаветных произведений. Противники этой гипотезы ссылались на то, что до сих пор не обнаружен ни один из сборников такого рода. Может быть, теперь мы вправе предположить, что Testimonia и представляет собой один из таких сборников цитат. Любопытно, что две из приводимых здесь цитат - "свидетельств" использовались первыми христианами применительно к Иисусу. Так, например, в Деяниях апостолов, 3, 22-23 к Иисусу Христу применена цитата из Второзакония, XVIII, 18-19 (Testimonia, строки 5-8).

В 1961 г. Аллегро опубликовал составленный из 12 кусочков, сильно поврежденный фрагмент текста, который он считает отрывком из ессейских установлений "галахи" (4Q Ordinances)13. Несмотря на крайне фрагментарный характер документа, новый текст представляет интерес для изучения социального строя общины, в которой этот документ создан. Из сохранившихся строк видно, что здесь предписана благотворительность и предполагается частная собственность на сельскохозяйственные сооружения. В отличие от общеобязательного для древних иудеев закона о внесении ежегодного храмового налога в размере одного сикля в рассматриваемом документе предписывается вносить этот налог лишь один раз в жизни и в размере половины сикля. Это представляет интерес для изучения эволюции взаимоотношений секты, создавшей рукописи, с иерусалимским храмовым культом. Плачевное состояние дошедшего текста весьма затрудняет отчетливое его понимание. Одно во всяком случае ясно: отраженный здесь социальный строй роднит общину этого документа с общиной Дамасского документа, а не с общиной Устава. Это показывает, что найденные в кумранских пещерах рукописи отнюдь не были гомогенными (однородными), как, по-видимому, и общины, их создавшие. Различия, обнаруживаемые наряду с чертами сходства в воззрениях и социальном строе общин, в среде которых создавались найденные в Кумране рукописи, свидетельствуют об эволюции общественного движения II в. до и. э.- I в. н. э., именуемого ессейством, и о различных течениях внутри него. Кумранская община была ветвью этого движения и, может быть, также центром родственных ей общин, находившихся в различных местах страны.

Из рукописей 4-й пещеры в последние годы было опубликовано также несколько фрагментов недостаточно еще изученных сочинений литургического характера14. Особый интерес представляет публикация Страгнела. Фрагмент этого же сочинения был найден Ядином при раскопках крепости Масады в ноябре 1963 г. О раскопках Масады речь будет ниже. Сейчас нас интересует лишь один аспект сделанных там открытий. Как известно, Масада, которая с 66 г. н. э., т. е. с начала Иудейской войны, стала оплотом сикариев15, была разрушена римлянами весной 73 г. н. э. после трехлетней осады. Следовательно, находка среди развалин Масады рукописи кумранского происхождения является доказательством того, что эта рукопись была переписана во всяком случае до 70 г. н. э., т. е. до начала блокады и осады этой крепости римлянами. Это подтверждает также давно высказанную Роланом де Во гипотезу, что найденные в Кумране рукописи были спрятаны в пещерах до июня 68 г. н. э. Прочное установление terminus ad quem (т. е. даты, до которой рукописи были написаны и укрыты в пещерах) решает один из важных вопросов хронологии Кумрана.

Тексты Страгнела и Ядина в значительной мере способствуют также решению проблемы календаря кумранской общины. Так, в отрывке, найденном Ядином, говорится: "Песнь субботнего всесожжения, шестой субботы, дня девятого, месяца второго"16. В тексте Страгнела говорится о седьмой субботе, падающей на 16-е число второго месяца. Обе эти даты в точности совпадают с разработанной в кумрановедении таблицей кумранского календаря17.

Последним по времени изданием фрагментов 4-й пещеры является текст, опубликованный Джоном Аллегро летом 1964 г. под названием "Проделки распутной женщины"18. По своему языку текст выдержан в строгом библейском стиле и этим выгодно отличается от других кумранских рукописей. В кратком вводном замечании Аллегро высказал предположение, что образ распутной женщины использован здесь аллегорически в полемике против Рима, как это имеет место в "Откровении" Иоанна19. Нам представляется, однако, более вероятным, что это произведение полемически направлено против фарисеев. Образное сравнение распутной женщины с враждебной Кумрану группировкой (по нашему мнению, с фарисеями) уже встречалось в кумранских рукописях. В комментарии на Нахума мы читаем: "Из-за множества блудодеяний развратницы с приятной внешностью, искусной в чародействах, продающей народы блудом своим и [чара]ми своими - племена" (цитата из Нахума, III, 4). "Толкование [этого относится] к вводящим в заблуждение Эфраим, которые "своим ложным учением, языком обмана и устами коварства вводят в заблуждение многих" (4Qp Nahum, II, 7-8)20. Разумеется, изданный Аллегро новый текст станет предметом тщательного исследования.

Пройдет еще немало времени, пока ученые, работающие над рукописями 4-й пещеры, завершат свой гигантский труд по воссоединению многих тысяч фрагментов, дешифровке и изданию их. Кто знает, какие неожиданности таятся среди сотен и тысяч неопубликованных текстов? Поступающие время от времени случайные и скупые сведения позволяют надеяться на многое.

Приведем один характерный пример. В опубликованной в конце 1963 г. статье, посвященной развитию мессианских идей в Кумране, член международной комиссии ученых по изданию кумранских текстов Ж. Старки приводит несколько цитат (во французском переводе) из еще не опубликованных текстов о страдающем Мессии-искупителе21. Уже одни эти цитаты свидетельствуют о чрезвычайной важности этих документов. Так, в тексте, который Старки считает завещанием Иакова (предварительный сигл: 4QAhA), говорится, что "его мудрость будет велика, но ему предстоит страдать от противников" (пересказ Старки). Далее следуют краткие, но поразительные по содержанию цитаты: "Он совершит искупления за всех сынов его поколения, и он будет послан ко всем сынам его [...]"; "У них будут для него слова презрения, и они покроют его позором... он будет окружен обманом и насилием; в его дни народ будет заблуждаться и будут покинуты..."

В другом мессианском тексте, названном Старки 4QMess. ar., говорится: "...вместе с ним будет совет и благоразумие; он познает тайны человека, и его мудрость снизойдет на все народы; он будет знать тайны всех живущих, и все злоумышления против него прекратятся, и наказание (?) всех живущих будет велико... его замыслы... так как он избранник бога..." Совершенно очевидно, что эти отрывки после их опубликования будут иметь огромное значение для исследования мессианских черт идеологии кумранской общины, особенно в связи с идеологией нарождавшегося христианства.

Заметим, кстати, что эти отрывки заставляют снова вернуться к спорному в кумрановедении вопросу об "учителе праведности". Хотя нет прямых указаний на то, что в цитированных текстах речь идет об Учителе, мы уже сейчас, как кажется, вправе утверждать, что в среде, создавшей подобные представления о чудесном мессии-искупителе, не удивительно было бы и возникновение идеи о мессии - воскресшем учителе22.

Так в самых общих чертах обстоит дело с публикацией текстов самого крупного кумранского хранилища рукописей - 4-й пещеры.

Начались также работы над обнаруженными в 1956 г. рукописями из 11-й пещеры. В 11-й пещере, как и в первой, найдены полностью или частично сохранившиеся свитки. Среди них Книга Иезекииля, Псалмы и арамейский текст Книги Иова. Свиток Иезекииля дошел в особо плачевном состоянии. Под длительным воздействием влаги и бактерий пергамент превратился вначале в желатиновую массу, а затем, после высыхания, в сплошной затвердевший ком. Благодаря усилиям известного реставратора древностей, эксперта ЮНЕСКО проф. Плендерлейта, различными механическими и химическими способами удалось выделить несколько фрагментов. Проведенные У. Браунли исследования этих фрагментов23 подтвердили первоначальное предположение Дж. Страгнела, что этот свиток содержит текст Иезекииля. Палеографическое исследование этих фрагментов привело Браунли к выводу, что свиток написан между 35 и 25 гг. до н. э., а текстологический анализ обнаруживает полное сходство с дошедшим до нас традиционным масоретским текстом24. Таким образом, несмотря на плачевное состояние рукописи, ее все же удалось отождествить и датировать.

Значительно проще протекало развертывание свитков Псалмов и Книги Иова. В свитке Псалмов оказалось 44 псалма (от 93-го по 151-й). Две характерные особенности отличают этот сборник. Во-первых, порядок расположения псалмов в кумранском свитке резко расходится с расположением, принятым в каноне. Во-вторых, из 44 псалмов 7 оказались не включенными в свое время в канон. Среди 37 канонических псалмов находится также псалом 151, отсутствующий в еврейском каноне Ветхого завета и известный до сих пор только по греческому тексту Библии (Септуагинта). Таким образом, на языке оригинала найден тот самый текст, о котором в примечании к псалму 151 в синодальном переводе говорится: "У Евреев псалма сего нет".

Что касается семи новых, неканонических текстов, то примечательна судьба пяти из них. В 1887 г. У. Райт опубликовал обнаруженные незадолго до этого пять неканонических псалмов на сирийском языке. В 1930 г. Мартин Нот предположил, что сирийский текст является переводом с еврейского, и реконструировал еврейский оригинал трех сирийских псалмов. Это предположение блестяще подтвердилось, когда при развертывании кумранского свитка в нем оказались два псалма, текст которых в точности соответствует сделанному М. Нотом в 1930 г. переводу с сирийского! Из этого свитка до сих пор опубликованы три псалма25.

Пожалуй, наибольший интерес представляет развернутый в 1962 г. свиток Книги Иова на арамейском языке, о котором имеется пока лишь предварительное сообщение26. Вновь открытый свиток - выдающееся произведение религиозно-философской поэзии. Ван дер Плог считает его арамейским таргумом (переводом). Открытие нового текста книги Иова ставит перед учеными ряд важных языковых и историко-литературных проблем: язык оригинала и разъяснение множества темных мест в традиционном тексте, история, время и место создания книги, выделение ее первоначального ядра, подвергшегося впоследствии редакционной обработке с благочестивыми дополнениями, взаимоотношение этой книги с другими, обнаруженными в Кумране текстами27, и т. д.

Другие свитки 11-й пещеры - книга Левит, написанная палеоеврейским письмом персидской эпохи, апокриф "Описание Нового Иерусалима" на арамейском языке - еще не развернуты.

В 1962 г. вышли два полутома третьего тома официальной серии Discoveries in the Judaean Desert, где опубликованы тексты так называемых малых пещер28. Название это присвоено пещерам 2-3-й и 5-10-й из-за небольшого количества найденных там текстов, по большой части в весьма фрагментарном состоянии. Всего в "малых пещерах" оказалось 126 текстов, из них библейских - 42 и небиблейских - 84. Фрагменты библейских текстов, как правило, близки к масоретской редакции. Среди небиблейских текстов встречаются фрагменты апокрифических книг Юбилеев, Бытия, Описания Нового Иерусалима и неизвестных ранее апокрифов Моисея, Самуила, Давида; отрывки из Устава, Дамасского документа, Гимнов, сочинения, относящегося к календарю, комментария на Исайю и др.

Большой интерес представляет официальное издание загадочных Медных свитков из 3-й пещеры с обширным филологическим и топографическим исследованием Ж. Милика. Это издание сильно отличается от первого издания текста, осуществленного Аллегро29. По мнению Милика, Медные свитки - фольклорное сказание о сказочных сокровищах храма, созданное после 70 г. н. э. под влиянием мессианского умонастроения; по мнению Аллегро, Медные свитки представляют собой действительный реестр храмовых сокровищ, спрятанных зелотами в начале Иудейской войны (66-73 гг. н. э.). Несмотря на большой вклад Милика и Аллегро в изучение языка и топографических ориентиров Медных свитков, мы еще далеки от понимания характера и сущности этого странного и интригующего документа. Ко многим гипотезам относительно природы текста Медных свитков (опись сокровищ ессеев, фольклорное произведение, запись психически больного человека, апокриф, описание сокровищ первого храма, реестр спрятанных зелотами сокровищ второго храма и т. д.) в последние годы прибавилось предположение Лаперуза, что Медные свитки - произведение периода восстания Бар-Кохбы. Раскрытие секрета Медных свитков, по всей вероятности, дело не скорого будущего. Одно несомненно ясно: хотя этот документ найден в районе кумранских пещер, он не мог быть создан кумранской "общиной бедных".

Найденные в 1953 г. документы из Хирбет-Мирд (развалины монастыря св. Саввы) на сиро-палестинском, греческом и арабском языках, относящиеся к V- VIII вв., не публиковались, за исключением первой публикации Милика (1953 г.) и изданного Перро фрагмента из Деяний апостолов, X, 28-29 и 32-4130.

В 1961 г. были изданы два полутома второго тома серии Discoveries in the Judaean Desert, содержащие документы, обнаруженные в пещерах Вади-Мураббаат31. Всего там были найдены 173 фрагмента различной величины на коже, папирусе и черепках, написанных на пяти языках: еврейском, арамейском, греческом, латинском и арабском. В отличие от кумранских хранилищ в пещерах Вади-Мураббаат помимо текстов библейских и литературных оказались также документы хозяйственные, юридические, административные и бытовые. Выдающийся интерес представляют деловые документы I-II вв. н. э. на еврейском, арамейском и греческом языках: купчие на недвижимость, долговые расписки, бракоразводные документы32. Впервые подлинные документы освещают явления хозяйственной жизни и социально-экономических отношений в период между Иудейской войной (66-73 гг.) и восстанием Бар-Кохбы (132-135 гг.). Сенсационным было открытие первых документов, относящихся непосредственно к периоду восстания, и среди них подлинных писем руководителя восстания легендарного Бар-Кохбы33.

Находки в пещерах Вади-Мураббаат и начавшие поступать на рынок документы из "неустановленных мест нахождения" - продававшие эти документы бедуины не без основания не желали открывать местонахождение тайников - показали, как много ценного исторического материала еще таит в себе малоизученный археологами район Иудейской пустыни. В 1960 и 1961 гг. был найден еще один чрезвычайно ценный архив документов и раскрыт "адрес" рукописей из "неустановленных мест". Теперь изучение документов из Вади-Мураббаат тесно сплелось с исследованием этого новооткрытого архива. Обстоятельства его открытия и предварительные сообщения о содержании самих документов заслуживают того, чтобы вкратце о них сказать34.

Несмотря на разгром антиримского восстания 66-73 гг., вошедшего в историю под названием "Иудейская война" (так названо сочинение описавшего это восстание историка Иосифа Флавия, который был современником и участником войны), борьба народных масс не прекращалась. В 132 г. вспыхнуло еще более ожесточенное народное восстание против Рима. Оно вошло в историю под названием "восстание Бар-Кохбы", по имени его руководителя. Ни первоначальные успехи восставших, ни их более чем трехлетняя героическая борьба не могли спасти маленькую страну от разгрома превосходившими силами могущественной Римской империи. В 135 г. восстание было потоплено в крови.

Восстание Бар-Кохбы было одним из самых грандиозных восстаний в истории Римской империи II в. н. э. И в то же время оно наименее освещено историческими свидетельствами и материалами. Лишь скупые и скудные, выдержанные во враждебном духе и сделанные попутно замечания поздних авторов (римских историков и отцов церкви), сообщают нам о нем. Если не считать отдельных монет, выпущенных в ходе восстания, в распоряжении науки до сих пор не было ни одного современного восстанию подлинного документа, в котором нашли бы отражение социальная и административная политика восставших, конкретный ход восстания, образ его руководителя. Затерявшиеся у Диона Кассия (III в. н. э.) и св. Иеронима (IV в. н. э.) сообщения, что на последнем этапе восстания часть повстанцев нашла себе прибежище в горных пещерах, ускользнули от внимания археологов и историков. Казалось, молчание источников и туман неизвестности, в течение восемнадцати веков окутывавший восстание, навсегда поглотили живые образы его участников, реальную картину их повседневной жизни и героической борьбы.

Открытие в пещерах Вади-Мураббаат последнего прибежища повстанцев и документов, относящихся к периоду восстания, в том числе подлинных документов, исходящих от самого Бар-Кохбы, показало, что пещеры неизведанной Иудейской пустыни могут хранить еще немало ценнейших памятников периода восстания.

В 1960-1961 гг. комплексная археологическая экспедиция Иерусалимского университета, Департамента древностей и Израильского археологического общества произвела систематическое обследование и раскопки пещер на западном побережье Мертвого моря, в районе между Эйн-Геди (на севере) и Масадой (на юге). Всего было обследовано около 40 пещер. В четырех из них обнаружены особо ценные памятники материальной культуры и документы скрывавшихся там повстанцев. Были открыты и обследованы также римские сторожевые посты и лагерь римлян, установивших голодную блокаду скрывавшихся в пещерах людей.

Работа экспедиции протекала в необычайно трудных условиях. Доступ во многие пещеры, находящиеся в отвесных скалах над зияющей пропастью был сопряжен с большой опасностью. Все это усугублялось технической сложностью доставки в лагеря археологов и в пещеры археологического снаряжения, разнообразной техники (средств связи, электрических генераторов, компрессоров, миноискателей и т. д.), продовольствия, воды. Крайне тяжкими были условия работы в самих пещерах в атмосфере удушья, созданной тысячелетним слоем помета летучих мышей и экскрементов серн, при недостатке кислорода, в абсолютной темноте. Работу затрудняли также валявшиеся на полу огромные глыбы камня результат давних обвалов потолков пещер. В некоторых случаях требовались большие усилия для расчистки пола пещер от обвалов и сбрасывания камней в пропасть, разверзавшуюся у входа в пещеру. В некоторых пещерах свод у входов был настолько низким, что передвигаться можно было лишь ползком. К счастью, трудности вознаградились ценнейшими находками.

В пещерах этого района обнаружены памятники трех исторических периодов: энеолита, или медно-каменного века (IV тысячелетие до н. э.), Иудейского царства (VIII-VII вв. до н. э.) и римского владычества (I-II вв. н. э.). Мы уже говорили, что наиболее ценные находки были сделаны в четырех пещерах. В научной литературе за ними утвердились следующие наименования: Пещера бассейна, Пещера клада, Пещера ужасов, Пещера писем. Каждое из них отражает характер находок, определяющих "лицо" пещеры.

Пещера бассейна (в районе Нaхал-Давида) названа так благодаря обнаруженному в ней хорошо оштукатуренному искусственному бассейну объемом 12 куб. м. Дождевая вода поступала в него через частично сохранившийся вертикальный сток с приспособлением для отстоя воды. По-видимому, это сооружение было сделано заранее. Подготовленное таким образом убежище с запасом воды и пищи дало возможность некоторым из жителей Эйн-Геди, искавшим здесь спасения, отсидеться в самое тревожное время, а затем, когда опасность миновала, покинуть пещеру.

В Пещере клада (район Нaхал-Мишмaр) помимо памятников римского времени (в пещере нашли убежище участники Иудейской войны 66-73 гг., а затем и восстания Бар-Кохбы) обнаружен зарытый в землю большой и уникальный клад энеолитического периода - 429 предметов, среди которых много высокохудожественных изделий из меди, гематита, слоновой кости, камня. Тайна энеолитического клада еще не раскрыта.

Пещера ужасов, надежно блокированная римским сторожевым постом, получила это название потому, что в ней оказалось сорок скелетов людей. Скрывавшиеся здесь повстанцы Бар-Кохбы погибли, вероятнее всего, от жажды. Следы большого пожара свидетельствуют, возможно, о том, что оставшиеся в живых беглецы подожгли вещи, чтобы они не достались римлянам.

О памятниках материальной культуры, монетах и фрагментах рукописей, найденных в трех названных пещерах, имеются лишь предварительные сведения. Более подробно мы осведомлены о находках в четвертой пещере - Пещере писем (район Нaхал-Хeвер).

Само это название знаменитой теперь пещеры свидетельствует о наиболее важных находках, сделанных в ней. Помимо многочисленных памятников материальной культуры, монет, 26 скелетов в Пещере писем обнаружены 64 документа на еврейском, арамейском, набатейском и греческом языках. Среди документов - письма и распоряжения Бар-Кохбы, относящиеся к последнему этапу восстания. В этих документах на первый план выступает забота о продовольственном снабжении повстанческой армии и борьба с различными нарушениями установленного порядка. К сожалению, краткие и скупые распоряжения и записки, в свое время понятные корреспондентам, теперь уже неясны для нас. Но из них выступает облик волевого и немногословного руководителя, зорко следящего за всеми делами и не упускающего из виду даже дела на первый взгляд маловажные. Хозяйственные и юридические документы периода восстания наряду с аналогичными документами из пещер Вади-Мураббаат помогают представить себе контуры проведенной Бар-Кохбой аграрной реформы.

Среди документов Пещеры писем 35 составляют частный архив некой Бабаты. Бабата была родом из Набатеи, области в юго-восточной части Мертвого моря, потерявшей свою независимость и включенной в 106 г. н. э. в состав Римской империи в качестве "Провинции Аравия". Архив Бабаты и принадлежавшие ей вещи оказались в Пещере писем, вблизи Эйн-Геди, по всей вероятности потому, что Бабата была родственницей одного из руководителей Эйн-Геди, известного нам по переписке с Бар-Кохбой. По-видимому, надеясь на спасение, Бабата захватила с собой в пещеру наиболее ценные для нее документы и личные вещи.

Бабата - женщина явно демонического склада: об этом говорят захваченные ею с собой документы, отражающие крайне запутанные семейные и имущественные отношения. Среди них брачные контракты, дарственные записи, кадастровые декларации, контракты на куплю-продажу земель и товаров, расписки, жалобы, претензии, выписки из официальных актов и т. д. В документах Бабаты содержатся чрезвычайно ценные сведения о хозяйстве (нормы посева, урожайность, режим орошения) и социально-экономических, в особенности аграрных, отношениях Набатеи и Иудеи непосредственно перед началом восстания Бар-Кохбы. В полной мере все это прояснится после опубликования и изучения всех документов из Пещеры писем.

Иначе обстоит дело с обнаруженными в Пещере писем памятниками материальной культуры. Они исследованы и опубликованы в монументальном томе35, начинающем собой многотомную серию, посвященную находкам 1960-1961 гг. Это образцовое издание вещественных памятников Пещеры писем дает много ценнейших сведений о технике, хозяйстве, быте.

Находки в пещерах Вади-Мураббаат (1952) и раскопки Нaхал-Хeвер (1960-1961) озарили картину трагического финала восстания Бар-Кохбы светом подлинных документов и вещественных памятников. Еще через два года, в 1963 г., начались грандиозные раскопки Масады, снова вернувшие нас к эпилогу Иудейской войны 66-73 гг. н. э.

Масада - крепость на высокой скале в южной части западного побережья Мертвого моря. Крепость была основана во II в. до н. э. и завершена строительством при Ироде I (37 г. до и. э.- 4 г. н. э.), превратившем ее в неприступное убежище. Мощная стена длиной 1300 м с 37 башнями окружала крепостные сооружения. На вершине неприступного утеса был построен великолепный дворец Ирода, славившийся своими художественными украшениями. Обширные складочные помещения хранили большие запасы продовольствия и оружия на 10 000 человек. Часть земли осталась незастроенной и предназначалась для посевов на случай осады крепости. Подземные водопроводы и вырубленные в скале цистерны и водоемы обеспечивали непрерывное водоснабжение.

Вскоре после начала Иудейской войны Масада была захвачена сикариями, которые вместе с зелотами возглавили антиримское восстание. После падения Иерусалима в 70 г. н. э. Масада осталась последним крупным очагом сопротивления римлянам. Три года осадных работ, производившихся силами многих тысяч рабов, потребовались римлянам, пока они смогли приступить к штурму крепости. Когда падение крепости стало неминуемым, вождь сикариев Элеазар бен Яир призвал осажденных поджечь ее, сохранив нетронутыми лишь съестные припасы, и всем покончить с собой, убивая жен, детей и самих себя.

В речи, вложенной Флавием в уста вождя сикариев, Элеазара, говорится: "Пока эти руки еще свободны и умеют еще держать меч, пусть они сослужат нам прекрасную службу. Умрем, не испытав рабства врагов, как люди свободные, вместе с женами и детьми расстанемся с жизнью; ...нашим почетным саваном будет наша сохраненная свобода. Но прежде мы истребим огнем наши сокровища и всю крепость. Я знаю хорошо: римляне будут огорчены, когда они не овладеют нами и увидят себя обманутыми в надеждах на добычу. Только съестные припасы мы оставим в целости, ибо это будет свидетельствовать после нашей смерти, что не голод нас принудил, а что мы, как и решились с самого начала, предпочли смерть рабству"36.

Вняв призыву Элеазара, девятьсот шестьдесят осажденных подожгли крепость и покончили с собой. На утро следующего дня, ворвавшись через пробитую тараном брешь в пылавшую огнем Масаду, римляне увидели вымершую крепость. Подробности этого последнего героического акта борьбы им поведали оставшиеся в живых две женщины, укрывшиеся в подземелье с пятью детьми. Римлянам осталось лишь завершить разрушение крепости, под развалинами которой в течение 1890 лет хранились немые свидетели происшедшего.

В последние годы рассказ Флавия о Масаде подвергся проверке лопатой археологов. После ряда предварительных обследований и пробных раскопок в октябре 1963 г. под руководством проф. И. Ядина начались широко организованные и систематические раскопки Масады. Первый сезон раскопок, в которых принимали участие 250 человек, длился шесть с половиной месяцев (14. X. 1963 - 30. IV. 1964). О размере работ свидетельствуют хотя бы следующие данные. Добровольное участие в раскопках молодежи из 32 стран выразилось в количестве 35 000 отработанных человеко-дней. К 1 мая 1964 г. в Иерусалимский музей было перевезено около 30 т археологического материала (керамика, изделия из кожи, стекла, дерева, камня, металла), уложенного в 5000 мешков. Уже первые итоги археологических работ подтвердили правильность описания, оставленного Флавием, даже в отдельных его деталях.

Во время первого сезона раскопок в грудах щебня и мусора были обнаружены 2200 монет, в том числе 1400 монет времени восстания, и рукописные памятники. Среди них 200 острака, фрагменты деловых папирусов на греческом и латинском языках, оригинал рукописи Книги Бен-Сиры (гл. 11-44), свиток Псалмов, фрагменты Пятикнижия, отрывки апокрифического сочинения об Эсфири, сходного с канонической Книгой Эсфири. Особое значение имеет находка в Масаде рукописи кумранского происхождения. Как выше было отмечено, отрывок этой же рукописи, найденный в 4-й кумранской пещере, опубликован Дж. Страгнелом в 1960 г. Находка кумранских текстов в Масаде - оплоте сикариев - поднимает сложную историческую проблему о взаимоотношениях членов кумранской общины с зелотами и сикариями, особенно на последнем этапе Иудейской войны.

Второй сезон раскопок Масады начался в ноябре 1964 г. и закончился в апреле 1965 г. В настоящее время во дворце Ирода ведутся реставрационные работы. В 1966 г. он будет превращен в музей.

Так случайное открытие юноши-бедуина Мухаммеда эд-Диба вызвало не прекращающуюся доныне цепную реакцию новых открытий хранилищ древних рукописей: Кумран, Хирбет-Мирд, Вади-Мураббаат, Нахал-Хевер, Масада... Совсем недавно хорошо знакомые читателю Мухаммед и Кандо оказались причастны к новому открытию в пещерах вблизи Иерихона - архива самарийских папирусов IV в. до н. э.!

И снова старая и всегда волнующая дилемма: вымысел или истина? Как соотносятся истина и вымысел в "Романе о рукописях Мертвого моря"? Как это часто бывает, действительность гораздо богаче вымысла. Открытия следуют за открытиями, и "роман" о рукописях Мертвого моря далеко еще не окончен. Его завершат археологи, филологи, историки.

И. Д. Амусин

Часть I

Глава 1

Море, матовое и в то же время блестящее, напоминало ртуть. Его бледная голубизна отливала серебром в лучах солнца, медленно опускавшегося за горы Аль-Мирд. Двое мальчиков - Мухаммед эд-Диб и его приятель Омар - лежали в тени под скалой. Несмотря на тень и легкий ветер с моря, лица обоих пылали, но не от жары, а от возбуждения, наполнявшего их до краев. Мальчикам было вовсе не до коз, которых им поручили пасти. Но козы - животные не глупые - отлично управлялись сами. К тому же местность была хорошо знакома: палатки племени таамире не первый день стояли на краю Вади-Кумрана.

- А дальше что, Мухаммед? - торопил друга Омар, положив потные ладони на колено приятелю. Мухаммед молчал, растягивая удовольствие.

- И тогда сказал Аладин колдуну, своему дяде: "Что же мне делать, о дядя! Прикажи, я повинуюсь!" - "Мой мальчик,- ответил африканский колдун,- меня радует, что ты, наконец, решился. Возьмись за это железное кольцо и отвали камень". И Аладин сделал так, как повелел старик. С неожиданной легкостью он приподнял камень и отвалил его в сторону. Тут его глазам открылась пещера. У входа в нее начинались ступеньки, которые вели в темную бездну. С любопытством он подошел ближе, желая узнать тайну пещеры. Но вдруг им овладел страх - ведь там могли жить джины, злые духи, и on резко отдернул ногу, которую уже было поставил на верхнюю ступеньку.

Неожиданно Мухаммед прервал монотонный напев сказки и обычным голосом спросил:

- Табак принес? А то не буду рассказывать. Хорошо тебе слушать, а я должен напрягать язык и память. Понятно тебе?

- Конечно, Мухаммед,- с готовностью ответил Омар,- только у меня сегодня мало. Понимаешь, отец догадался и стал так прятать кисет с табаком, что я его никак не найду. Но не беспокойся, вечером я его разыщу, и завтра у нас табаку будет хоть завались. Возьми вот, что осталось. На одну сигарету еще хватит.

Мухаммед, недовольно поджав губы, взял табак, осторожно снял с него несколько шерстяных ниточек, быстро скрутил сигарету и закурил.

- А в пещере действительно жили джины? - допытывался Омар.

- Дай докурю, тогда узнаешь.

С видом маленького шейха Мухаммед развалился среди камней, выпуская сквозь вытянутые губы облачка голубого дыма.

- Проверь пока, Омар, на месте ли наши козы!

Покорный слушатель вскочил и стал быстро считать.

- Все здесь,- сообщил он, усаживаясь на место,- ну, рассказывай скорее, что случилось в пещере.

- "Не бойся, мальчик,- сказал колдун.- Спустись вниз по лестнице, в конце ее ты увидишь дверь, которая ведет во второе, гораздо большее подземелье, разделенное на три зала. В каждом из них, справа и слева, стоит по четыре медных кувшина, больших, как винные чаны. Они до краев полны серебром и золотом. Но не трогай их, Аладин, мой мальчик. И прежде чем войти в первый зал, подбери свой бурнус и запахнись в него поплотнее и только тогда иди через первый, второй и третий залы, но не приближайся к стенам и остерегайся даже коснуться их краем одежды, иначе ты умрешь. Поэтому я и велел тебе подобрать бурнус. В конце третьего зала ты снова увидишь дверь, а за ней будет сад, где растут финиковые пальмы, гранатовые и оливковые деревья. Пройди его, и в конце ты найдешь лестницу в пятьдесят ступеней. Поднявшись по ней, ты попадешь на террасу. Там в нише стоит горящая лампа. Подойди и возьми ее в руки, потуши, вынь фитиль и вылей жидкость наземь, а лампу спрячь под бурнус. Не бойся, он не испачкается: жидкость эта - не обычное масло, а лампа - волшебная. Если же тебе захочется плодов из сада, можешь рвать, сколько душе твоей угодно. Это не возбраняется. Вот, держи волшебное кольцо, оно защитит тебя от всякой беды. А теперь смело ступай вниз и принеси лампу. И тогда до конца наших дней у нас будет столько золота, сколько песка на морском берегу".

Аладин спустился в пещеру, и там было все так, как сказал колдун. Только сад разочаровал его: вместо фиг на ветвях росли смарагда и бирюза - это такие драгоценные камни, Омар, ужасно дорогие; вместо оливок - жемчуг, а вместо фиников - алмазы и рубины, это тоже драгоценные камни.

Аладин понимал в таких вещах не больше, чем ты, голова твоя баранья, и решил, что это разноцветные стеклышки. Забавляясь чудесным блеском, он наполнил ими карманы и шелковый пояс, подаренный ему колдуном. Затем он пустился в обратный путь и подойдя к лестнице, крикнул колдуну: "Милый дядя, протяни мне руку, чтобы я смог выбраться отсюда".- "Сейчас, мой мальчик,- ответил хитрый колдун,- только сначала дай мне лампу".

"Как же я могу дать лампу? - сказал Аладин.- Она надежно спрятана под странными плодами на дне кармана и пока подождет". Тут старик разозлился, ибо он вовсе не приходился портному Мустафе братом, а Аладину - дядей, а был настоящим африканским колдуном. Он бросил какой-то порошок в огонь, пробормотал что-то, и - бух! - камень, который лежал у пещеры, закрыл вход. Аладин остался в темноте и не мог выбраться из подземелья.

Мухаммед раскинул руки и потянулся всем телом, застонав от удовольствия.

- А дальше что, Мухаммед? - приставал Омар.

- Что значит дальше? Я с полудня мучаюсь, рассказываю, а ты, лентяй, лежишь рядом и ничего не делаешь. Впрочем, Омар, я сам не знаю, что дальше. Когда дядя Хасан - знаешь, у него верблюд с седой головой,- дошел до этого места, ему понадобилось поехать в Эль-Кудс37. Что было потом, он расскажет, только когда вернется, и то если у него все будет хорошо. А пока мне придется подождать, и тебе тоже. Хотя погоди, сказку об Али-Бабе и сорока разбойниках я знаю до конца. Слыхал такую?

- Давным-давно,- Омар недовольно щелкнул пальцами.- Мне рассказывала ее бабушка, когда я был маленьким. А ты и вправду не знаешь, что случилось с Аладином?

- Не знаю, Омар, и это так же верно, как то, что я лежу здесь.Вдруг он вскочил на ноги.- Клянусь Аллахом! Мы тут с тобой заболтались и не видим, что солнце скоро зайдет. Быстрей, Омар, собирай коз, и домой! Не то будет скандал, мне же вовсе не хочется и сегодня отведать отцовского ремня. Еще с позавчерашнего дня все болит.

Быстро и умело мальчики согнали коз в кучу. Но одной не хватало, конечно, молодой нахалки, предпочитавшей карабкаться по склонам в одиночестве.

Крики огласили пустынное безмолвие скал. Мухаммед упрекал Омара, что тот раньше плохо считал, а Омар обвинял Мухаммеда, что своими глупыми россказнями он отвлек его. Но до драки дело не дошло. Солнце стояло очень низко, и надо было немедля отыскать беглянку.

Мальчики побежали в разные стороны, с ловкостью коз взбираясь на отвесные скалы. Но козы и след простыл, и им пришлось карабкаться все выше по известнякам, розовевшим под лучами вечернего солнца. Наконец, Омар нашел козу. Она стояла на высоком голом утесе, боясь спуститься, и при виде своего спасителя жалобно заблеяла. Между тем Мухаммед тоже кое-что нашел, но совсем в ином роде. Когда он, мокрый от пота, остановился, чтобы перевести дух, его блуждающий взор упал на отверстие в скале. Оно было величиной с человеческую голову. "Пещера,мелькнуло у него в голове.- Подумаешь, редкость какая! В скалах Вади-Кумрана столько пещер, сколько дыр в прадедушкином бурнусе".

А все-таки это была необычная пещера! Все остальные пещеры мальчик знал, как свои пять пальцев, знали их и другие мальчики кочевого племени таамире, которые вот уже в течение многих недель что ни день бегали по побережью Мертвого моря. Им было известно, что пещеры эти пусты, как карманы нищего, что в них, к сожалению, к вящему сожалению, нет ничего, кроме летучих мышей и птичьего помета. Разве что пригоршня костей или черепков или непригодная каменная утварь "давно прошедших времен", как любили говорить отец и дед, с пренебрежением рассматривая "ценную" добычу и презрительно пожимая плечами.

Но эта пещера... А впрочем, есть ли вообще пещера за этой дырой? Если же есть, то никто не знает о ее существовании, никто, кроме Мухаммеда эд-Диба.

- Омар,- крикнул он вниз приятелю,- привяжи эту глупую козу, чтобы она опять не убежала, и иди сюда. Скорее!

Омар вскарабкался наверх.

- В чем дело, Мухаммед?

- Пещера! Гляди, пещера, о которой никто не знает. Знаешь, если...

- Если что, Мухаммед?

- Если там сокровища, как в пещере Аладина?

- Волшебная лампа?

- Да ну, зачем нам лампа. У нас есть керосин. Вот если бы медные сосуды с серебром и золотом! Мать рассказывала, что отец отца дедушки нашел однажды такую пещеру, а в ней был кожаный мешок с золотыми монетами времен султана Саладина. На эти деньги он купил себе целое стадо верблюдов и стал самым богатым человеком племени. А что бы ты сделал, если бы мы нашли клад?

Омар закинул голову, вытянул вперед толстые яркие губы и стал похож на рыбу, которая собирается схватить приманку. Затем он по-стариковски рассудительно произнес:

- Об этом я успею подумать, когда найду сокровище, Впрочем, сначала я купил бы целый центнер табаку и папиросной бумаги, потом собственную палатку, так что отец больше не посмел бы меня пальцем тронуть, несколько жен...

- Ты с ума сошел, Омар! Зачем тебе жены? Они все равно у тебя будут. Я так купил бы себе шикарный "Роллс-ройс" и поездил бы по свету, и новый ножик, а еще барашка, и ел бы его один, пока не объелся бы. Ну как, посмотрим пещеру? Может быть, там действительно клад.

Внизу истошно блеяли козы - приближалось время дойки, и молоко оттягивало набрякшее вымя к земле.

- Ах, да,- спохватился Мухаммед, возвращаясь с небес на землю,уж эти мне козы! Ну хорошо, клад, если он там, никуда не уйдет. Ведь никто, кроме нас, не знает про пещеру. Кроме того, заруби себе на носу: нашел ее я, и по справедливости тебе ничего не полагается. Но раз ты мой друг, я отдам тебе четвертую часть. Да что там четвертую часть - половину! Согласен?

- Согласен. Ну, теперь пошли, завтра посмотрим, что там.

- До завтра еще далеко,- Мухаммед поднял с земли камень величиной с кулак,- давай хоть узнаем, глубокая ли она.

Он бросил камень в отверстие и прислушался. Но вместо глухого эха, обычного для глубокой пещеры, что-то задребезжало, и летучая мышь, черная и слепая, вылетела наружу. Мальчики испуганно отпрянули от темного отверстия.

- Джин! - сдавленным голосом крикнул Омар.

- Глупости, летучая мышь,- возразил Мухаммед, но и его сердце билось подозрительно громко и часто. Над горами теперь остался лишь узкий край солнечного диска. Козы блеяли все громче и громче.

- Пойдем, Омар,- сказал Мухаммед и повернулся на пятках,- не миновать нам взбучки за то, что мы поздно придем. Подождем до завтра. Я ясно слышал, как там что-то разбилось. И ты тоже, да? А ведь ни один разумный человек не поставит в пещеру пустые горшки. В них что-то должно быть. Знаешь, дядя мне говорил, что гяуры платят тысячи за один алмаз. Представь себе, вдруг горшок полон драгоценных камней? Хорошо бы узнать, большие ли эти горшки? Противное солнце! Почему именно сейчас оно должно зайти? Пошли! А если дома нам достанется, не велика беда. Может быть, завтра же у нас попросят прощения.

Даже утро этого дня было необычно жарким для начала апреля. Черные и угрюмые, лепились по склону горы изодранные палатки, но в самой их ветхости было что-то очень почтенное; казалось, они ведут свое происхождение от тех времен, когда пророк еще ходил по земле, или - почему бы и нет - когда Авраам-Ибрагим и другие праотцы пришли на эту землю.

Когда Мухаммед и Омар гнали своих коз по узкой утоптанной тропе, ведущей от палаток к Вади-Кумрану, солнце уже поднялось над горами восточного побережья Мертвого моря, сделав неяркие краски пейзажа еще более блеклыми, чем обычно. Одна из гор в той стороне называлась Нэбо, теперь ее называют Эн-Нэба. Отсюда, как написано в Библии, Моисей смотрел на землю обетованную. Но вот широкая седловина горы исчезла в лучах утреннего солнца.

Коричнево-желтые или бледно-красные, где на них еще падала тень, стояли холмы, дикие и пустынные, удивительно похожие один на другой. На их склонах, где чахла невысокая трава уходящей весны, лежал зеленоватый отсвет, похожий на свежую плесень.

- Эй, Омар, гони коз дальше,- крикнул Мухаммед.- Сегодня мы снова пойдем на старое место, к пещере, даже если там почти не осталось травы.

Всю ночь, рассказывал по дороге Омар, ему снилась пещера. Горшок, полный рюбизы, видел он, а другой - полный буринов. Мухаммед, с утра мрачный и неразговорчивый, как скупец, которого жестоко огорчают предстоящие траты, не мог удержаться от смеха и нарушил угрюмое молчание.

- Дурак ты, Омар,- сказал он,- это называется бирюза и рубины.

- Пусть их называют как угодно,- возразил Омар, не теряясь,главное, чтобы они и в самом деле были в пещере. Знаешь, когда я вспоминаю этот звон, я все думаю, не спрятал ли там кто-нибудь оружие, мечи, например, или что-нибудь в этом роде?

- Не думаю. Кто же станет прятать оружие в пещере? Ведь оружием пользуются, поэтому его держат в палатке, у себя под рукой, а не где-то в отдалении. Дедушка говорит, что наше племя кочует в этих местах уже триста лет и, если бы кто-нибудь спрятал здесь оружие, он бы знал. Дедушка все знает. Он даже умеет читать и меня научил. Немного, конечно.

- А раньше, Мухаммед? До того, как сюда пришло наше племя? Когда неверные хотели завоевать страну?

- Отстань ты со своим оружием, Омар. Я - за драгоценные камни. И, конечно, звон вчера был от разбитого горшка. Вот увидишь, что я прав.

Тем временем они пришли на вчерашнее место. Козы черными пятнами рассыпались по склонам холма, а оба мальчика, даже не передохнув, вскарабкались наверх, к темному отверстию, которое, казалось, поджидало их. Мухаммед длинными тонкими пальцами первым ухватился за край скалы и подтянулся на руках. Сунув голову в отверстие, он ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но руки и опиравшиеся на скалу ноги начали дрожать, и ему пришлось соскочить.

- Жаль,- сказал он, сердито закусив губу,- не успел все разглядеть. Но горшки, Омар, точно стоят там, такие узкие, длинные, как валики величиной с руку мужчины.

- А сколько их?

- Может быть, шесть, или десять, или двадцать. Разве так быстро сосчитаешь? Нагнись, Омар, я залезу тебе на плечи, потом ты станешь на цыпочки и тогда я смогу рассмотреть все как следует.

- Послушай, Мухаммед,- чуть помедлив, сказал Омар,- а вдруг в пещере действительно живут джины? Ведь через это отверстие человеку не выйти, разве что он умеет летать. Давай-ка уйдем, пока духи не разорвали нас.

- Если бы, малыш, в этой пещере жили джины,- возразил Мухаммед с видом умудренного жизнью старца,- они наказали бы нас еще вчера, когда я бросил туда камень. Хватит тебе болтать, лучше нагнись!

Омар нагнулся, Мухаммед вскочил приятелю на плечи, и когда они оба вытянулись во весь рост, Мухаммед смог просунуть голову в таинственную дыру.

- Кувшины, что я говорил! - воскликнул он торопливо и хрипло.Много. Есть разбитые. Действительно, как валики, с бедро толщиной, только горловина немного уже.

- А пещера большая? Дверь и лестница вниз там есть?

- Никаких дверей и никаких лестниц. Пещера маленькая и тянется с севера на юг, как море Лота38. Такой высоты, что мы оба поместились бы там, как стоим сейчас. В ширину чуть больше роста человека, а по длине в ней четыре или пять человек наверняка улеглись бы. Но не больше. Так, держись, я слезаю.

- Табак есть? - спросил он, вновь стоя на земле и утирая пот с лица. Омар, покраснев, протянул кисет.

- Так мало? - в голосе Мухаммеда слышалось разочарование.- А день еще только начался. У меня же совсем ничего.

- У меня тоже только-то и всего. Эка важность! Завтра мы отнесем шейху рюбизу и разбогатеем.

- Бирюзу!

- Ну да, бирюзу. Давай сейчас залезем и заберем ее.

- Ясно. Только сначала покурим. Курить лучше по половинке, тогда надолго хватит. И окурок не выбрасывай. Вот, возьми.

- А мы пролезем в эту дыру?

- Конечно, моя голова прошла свободно, значит, и туловище пройдет. Видишь, не так уж плохо, что мы еще маленькие.

- А как мы выберемся обратно?

- Я же тебе говорил, внутри отверстие не выше от земли, чем здесь. Подтянемся на руках. Ну, я полез. Ты за мной.

- Конечно, Мухаммед.

Вскоре они уже стояли в пещере, окутанные плотным облаком сухой едкой пыли, поднятой ими при прыжке, и кашляя и кряхтя, отплевывались. Затем мальчики робко обошли пещеру, ощупывая цилиндрические сосуды с крышками, напоминавшими миски для еды. Сосуды стояли вдоль стен, совсем как в пещере Аладина. Некоторые были разбиты кусками породы, отвалившимися от потолка, один или два - вчера камнем. Среди черепков не было ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней величиной с инжир, ни даже таких маленьких, как финик или косточка оливы. Только пыль и бесформенные тряпки, которые мальчики с презрением поддевали, переворачивали и откидывали в сторону босыми ногами. Мухаммед молча указал на ближайший к нему целый сосуд. Омар, давно забывший о том, что его может утащить джин, нетерпеливо сорвал крышку и небрежно бросил ее на землю.

Одновременно, как будто стянутые упругим резиновым кольцом, обе головы склонились над отверстием. Ничего... Расцарапанные руки с грязными ладонями нырнули в глубину, которая, быть может, все еще скрывала тайну, ускользавшую от глаз в вечных сумерках пещеры. Снова ничего. Сосуд был пуст. Так пуст, как через час или, пожалуй, два будет пуст кисет Омара.

Еще один сосуд. Ничего. И еще один. То же самое. По спине Мухаммеда прошла дрожь, и если бы не сознание того, что он взрослый юноша, почти мужчина, из гордого племени таамире, он бы сел посреди пещеры и заплакал от разочарования. Хорошо еще, что Омар стоит рядом и испытывает то же самое. Нужно взять себя в руки и сделать вид, будто все в порядке. Придется как следует откашляться, сплюнуть и вытереть лицо.

- Вот так,- произнес Мухаммед.

- Вот так,- откликнулся Омар.

- Значит, следующий!

- Значит, следующий! - как эхо повторил Омар.

В следующем сосуде что-то было. Но ни жемчуг, ни драгоценные камни не заблестели в слабом свете пещеры. Протянутые руки схватили что-то легкое, волокнистое, дурно пахнущее. Найдутся ли во всем свете мальчики, которые побоятся коснуться чего-то незнакомого, манящего, волнующего? Таких нет ни в Бранденбургской области, ни в графстве Хертфордшир, ни в штате Иллинойс, ни на берегах Конго. А о подростках-бедуинах и говорить нечего.

- Сверток тряпья,- голос Мухаммеда был еле слышен, несмотря на резонанс пещеры.

- Еще один,- произнес Омар, запуская руку в сосуд.

- И еще один,- добавил Мухаммед, теперь была его очередь.

- Как это барахло воняет!

- Да, тухлыми яйцами.

- И еще смолой. И это все сокровища, Мухаммед? Мухаммед беспомощно пожал плечами. Он тоже представлял себе сокровища совсем, совсем иначе. Но что в том проку? Однако, разве одноглазый не король среди слепых, а заика среди немых? Разве вонючий сверток тряпья длиной в локоть не может считаться если не сокровищем, то хотя бы какой-то ценностью по сравнению с черепками и пустыми кувшинами? Джины пещеру не посещали, это было ясно. Только люди. А люди, когда бы они ни жили, позавчера или тысячу, или две тысячи лет назад, не стали бы прятать в таком уединенном, почти недоступном месте ничего не стоящие вещи. Конечно, нет! Значит, эти свертки чего-нибудь да стоят. Чего именно это можно будет разглядеть позднее. А впрочем, что за смысл оставаться дольше в затхлой духоте пещеры, где все или почти все было, казалось, разведано?

- Вылезай, Омар,- приказал Мухаммед,- я подам тебе свертки, и мы их рассмотрим.

Неудачливые кладоискатели, кряхтя, растянулись на песке возле пещеры и позволили себе выкурить пополам вторую сигарету. Время близилось к полудню, когда мальчики приступили к тщательному осмотру находок. С тугого свитка льняного полотна свисали трухлявые лохмотья. На свежем воздухе при ярком свете дня свертки пахли не лучше, чем в пещере. Трудно было представить, что из них могут появиться на свет неописуемые сокровища, какие нашел в пещере Аладин. Но в нашем странном мире нет ничего невозможного, это знали даже двенадцатилетние бедуины из племени таамире.

- Давай! - приказал Мухаммед себе самому и своему приятелю. Вытащив старый перочинный ножик со сломанной ручкой, он принялся разрезать ветхое полотнище там, где оно не сразу уступало его проворным пальцам и не превращалось при первом прикосновении в пыль, заставлявшую мальчиков чихать. Вдруг нож наткнулся на какой-то твердый предмет, ломкий, как старый воск или смола. Это от него исходил такой скверный запах.

Своим ножом, не особенно острым, Мухаммед соскоблил с него остатки полотна, и вот в его тонких, подвижных пальцах оказался свиток темно-коричневой, почти черной, и очень хрупкой кожи.

- Держи крепко, Омар!

Омар взялся за край свитка, а Мухаммед, шаг за шагом отступая, медленно его разворачивал. Может быть, внутри все-таки спрятано золото или драгоценные камни... Ничуть не бывало. Это был лишь кожаный свиток, такой длинный, что в палатке длиной в четыре с четвертью и даже в четыре с половиной человеческих роста он бы протянулся от стены до стены. И все же это была не простая кожа: с внутренней стороны свиток покрывали письмена.

- Хм,- произнес Мухаммед с видом превосходства,- посмотрим, что это значит.

Он ведь учился читать и даже умел немного писать. Но на сей раз он похвастал своими познаниями преждевременно: как он ни старался, ему не удалось разобрать, что было написано на этом ценном или не имевшем никакой ценности свитке. Начертанные на нем буквы совсем не походили на круглые ровные арабские письмена. Странные, никогда не виданные мальчиком прежде угловатые, квадратные знаки напоминали маленькие черные брусочки. Мальчики развернули другие свитки - результат был тот же.

И вот Мухаммед и Омар, предоставив коз самим себе, уселись среди разбросанных вокруг свитков, испещренных непонятными буквами. Мальчики торопливо курили, но даже табак не вносил ясности в их юные головы. Они собирались найти сокровище, а нашли старую исписанную кожу, с которой не знали что делать.

Омар откашлялся и взглянул на Мухаммеда. В его темных глазах стоял вопрос. И если бы Мухаммед перевел его на язык слов, он бы гласил: "Ничего не вышло, а, Мухаммед? Это какая-то дрянь, как ты думаешь? А как же полный мешок табаку? А мои жены? А твой "Роллс-ройс"?"

Нет, нет и еще раз нет! Признаться, что мучился из-за никому не нужного хлама,- этого самолюбие мальчика не позволит.

- Все-таки это сокровище! - произнес Мухаммед чуть громче, чем следовало.- Мой отец скажет, как сделать из него деньги. Понимаешь,быстро добавил он, ибо Омар молчал, а вопросительное выражение не сходило с его лица,- понимаешь, это же старинная вещь. К нам приезжает столько иностранцев в очках и тропических шлемах, с фотоаппаратами в блестящих кожаных футлярах, и все они ищут древности. Им, конечно, можно подсунуть эту штуку. К счастью, Аллах лишил их ума настолько, что они покупают все, что им предлагают, лишь бы это было старинным. А эта вещь, Омар, очень древняя. Конечно, сегодня вечером мы ничего не получим, и хорошо бы тебе поискать кисет твоего отца получше, чем вчера. Иначе завтра нам нечего будет курить, ведь мой отец, ты знаешь, слишком подозрителен. А теперь давай скатаем свитки обратно. Если не удастся, свяжем веревкой. Уж очень они хрупкие. Смотри, всюду валяются отломившиеся кусочки с этими смешными угловатыми буквами.

Он подул на землю, и легкие клочки, точно пух, разлетелись в разные стороны.

- Жаль,- глубоко вздохнул он.

- Чего жаль, Мухаммед?

- Что хотя бы в одном кувшине не было чего-нибудь существенного, чего же еще.

- Значит, ты признаешь, что...

- Что-о? Что это я признаю?! Уж не хочешь ли ты сказать...,- он сжал кулаки, и по лицу его было видно, что он готов броситься на приятеля.

- Нет, Мухаммед, нет,- заторопился Омар,- я хотел только... Значит, ты и вправду веришь, что наша находка чего-нибудь да стоит?

- Чего-нибудь? - Мухаммед гордо выпрямился.- Многого стоит, очень многого, Омар. Я же тебе сразу сказал, это сокровище.

- Вчера слишком поздно, сегодня слишком рано,- проворчал отец, когда Мухаммед эд-Диб вернулся домой. Прозвучала увесистая пощечина. Но ни один мускул на лице мальчика не дрогнул, он лишь сказал:

- Может быть, ты купишь мне часы, когда будешь в Бет-Лахме39?

У Юсуфа бен Алхаббала слова застряли в горле, и все его большое тело содрогнулось от смеха.

- Уж не воображаешь ли ты, что я Али-Баба и нашел пещеру сорока разбойников? Сезам, откройся, так? Часы! Прекрасно! А почему не верхового верблюда, Мухаммед, сын мой? Или автомобиль?

- Тоже неплохо, отец; от машины я определенно не откажусь. Но это мы еще обсудим.

- Ну-ка, признавайся, ты что, слишком долго сидел сегодня на солнце?

- Нет, зато я был в пещере, только не знаю, в какой, Аладина или Али-Бабы, и там я нашел клад. Смотри!

Он протянул отцу три свертка, которые положил у входа в палатку. Дрожащими руками Юсуф стал развертывать самый большой. Покрытый письменами свиток лег от одного края палатки до другого; значит, он имел семь и одну треть метра в длину при ширине около двадцати семи сантиметров. Но и Юсуф не мог прочитать написанного, не мог даже определить, где верх, где низ. Оба других свитка, много короче первого, были исписаны такими же таинственными знаками.

Мухаммед, дрожа как в лихорадке, переступал с ноги на ногу, в то время как отец его не спеша рассматривал свитки, отщипывал от них кусочки, нюхал и клал на язык. В конце концов мальчик не выдержал:

- Ведь это правда сокровище?

- Если Аллах этого захочет,- возразил Юсуф, пожав плечами.

Но когда он увидел, как лицо сына побледнело от безмерного разочарования, он обнял его и великодушно протянул свой кисет с табаком:

- Сядь, Мухаммед, покури. Ты уже не ребенок, мой мальчик, и я буду говорить с тобой серьезно. Время, Мухаммед, сейчас плохое, очень плохое. Ты так гордо сказал: "Сокровище!" Да, в доброе старое время эта редкая вещь была бы сокровищем. Тогда в Эль-Кудсе, в Бет-Лахме и даже здесь, на побережье Мертвого моря, было полно иностранцев, паломников и любопытных. Все они, и набожные христиане и неверующие туристы, с ума сходили по сувенирам, особенно по старинным. Тогда, скажу я тебе, мы делали хорошие дела.- Он вздохнул тяжело и сокрушенно.- В Эриха40 был у нас один человек, так он чеканил из бронзы, серебра и даже золота отличные древние монеты. Другой лепил из глины светильники, большей частью с непристойными изображениями, такие шли лучше всего. А одна фабрика в Саксонии, это очень далеко отсюда, за морем, у франков, ткала для нас ковры с превосходными потертыми местами и даже с проеденными молью дырами. Две другие фабрики поставляли кувшины и одежду, сплошь древние. Тогда мы хорошо жили, мой мальчик, иностранцы дрались из-за наших древностей и верили всему, что мы им рассказывали. Конечно, некоторым доставались и настоящие старинные вещи, ведь земля полна ими. Особенно много их было здесь, в пещерах над морем, и находили их пастухи вроде тебя. Но, я уже сказал, эти времена миновали. Теперь у нас идет война или что-то вроде этого между арабами и евреями, и мы, как при жизни моего деда, снова вынуждены продавать козий сыр и молоко в Бет-Лахм и немного заниматься контрабандой. Плохие времена, Мухаммед, сын мой, можешь поверить твоему отцу. Скрути-ка себе еще одну сигарету, мальчик, на это во всяком случае твоего сокровища хватит. Только не знаю, с какой стороны взяться за дело. Потолкую с шейхом. Он-то уж найдет способ, как сделать из твоей находки деньги. Но одно могу сказать уже сейчас: много получить не удастся, может быть, несколько фунтов. Все-таки это лучше, чем ничего. А больше в твоей пещере ничего не было?

- Нет,- Мухаммед эд-Диб старался придать своему голосу твердость, но это ему не вполне удалось, и несколько слезинок повисло на щеке.

- Там есть еще кувшины, но ни золота, ни драгоценных камней в них нет, одни свитки, такие же, как эти.

- Жаль, очень жаль. Все же, Мухаммед, если сможешь урвать время от коз - только прошу, не пренебрегай своими обязанностями,- ты и впредь не забывай о пещерах. Может быть, со временем найдешь получше этой. Вот так, а теперь иди спать, пора! И еще возьми себе табаку на завтра. Тогда не нужно будет красть его у меня, а, Мухаммед?

- Да, отец, большое спасибо.

Юсуф бен Алхаббал скатал свитки и спустя некоторое время вышел с одним из них из палатки.

Хотя таамире славились своей ловкостью и изворотливостью, Юсуфу не удалось выдать друзьям находку своего сына за сокровище, хотя бы и не очень значительное.

- Вполне возможно, что это древняя вещь,- рассудили они,- но древности сейчас не в цене. Кто знает, как долго это будет продолжаться. Во всяком случае, еще достаточно долго. Но можешь сохранить эту вещь до тех пор, пока рассудок не вернется к людям, и тогда богатые иностранцы выхватят ее у тебя из рук.

Но этот совет пришелся Юсуфу не по вкусу. Он считал, что синица в руках лучше, чем журавль в небе, и десять фунтов стерлингов в кармане полезнее, чем сто в то неопределенное время, о котором и мудрейший не может сказать, когда оно настанет.

Надежду, хотя и слабую, подал Ибрагим бен Али, который имел дело с кожей и шил для племени верблюжью упряжь и сандалии. Он полагал, что при всех условиях свитки можно разрезать. Правда, для новых изделий ветхая кожа была непригодна, но если использовать ее для починки? Однако очень скоро Ибрагим бен Али выкинул вон нарезанные полоски. Они не годились даже на заплаты. Стоило прошить их крепкой ниткой, как они расползались.

- Хлам - он хлам и есть,- заявил Ибрагим беи Али.- Забирай свои свитки обратно. Выбрось их, большего они не заслуживают.

Некоторое время Юсуф сокрушался, что подарил своему сыну табак и столько времени провел с ним и Омаром в пещере, где они в поисках сокровищ разбили остальные кувшины. В них оказалось всего-навсего четыре свитка (если считать каждый из трех найденных в одном сосуде обрывков за самостоятельный свиток, то шесть). Хотя Аллах и не любит проклятья, Юсуф на них не скупился. Ведь вот недоля: открыть пещеру, думать, что нашел сокровище, и потом убедиться, что на самом деле это никакое не сокровище, а только старый хлам, который никак нельзя реализовать.

Затем ход мыслей Юсуфа изменился. Он любил своего старшего, Мухаммеда, высокого и стройного юношу, который во всем рос настоящим сыном племени таамире. Его голос уже ломался, небольшой темный пушок на щеках говорил о том, что он становится мужчиной. Он снова и снова, скромно, но настойчиво, переводил разговор на свою пещеру и, вопреки всем разочарованиям и мнению мудрых старцев, гордился своей находкой, которая в его глазах была сокровищем и должна была им остаться.

Вздыхая и вспоминая темные, как ежевика, глаза Мухаммеда, Юсуф бен Алхаббал закатал свитки - их было семь или, если считать по-другому, девять - в новые (хотя тоже очень старые) тряпки. Он думал о том, удастся ли ему, если он в конце концов попадет в Бет-Лахм, навязать свои свитки торговцу контрабандой, доверенному лицу племени. Велик Аллах и неисповедимы пути его. Может быть, и удастся. Это было бы чудесно, и не только из-за маленькой прибыли, но еще больше из-за горящих надеждой глаз Мухаммеда эд-Диба.

Глава 2

Чтобы до жары поспеть в Бет-Лахм - как-никак около 20 километров - Юсуф бен Алхаббал еще до рассвета сел на своего осла. С ним ехал еще один бедуин, а рядом бежали двое подростков, не давая разбредаться козам. Это было не просто, так как животные очень устали.

Недавно несколько людей из племени таамире совершили набег на территорию восточной Иордании и "нашли" это стадо в двадцать голов. Во избежание докучных и нескромных расспросов таможенников на Иорданском мосту, восточнее Иерихона, они переправили стадо через реку на плотах. Теперь нужно было как можно скорее сбыть его. В такое трудное время хозяин коз еще мог чего доброго явиться их разыскивать к таамире.

Продать коз не составляло особого труда - черный рынок обладал огромным чревом. Правда, покупатель мог сильно сбавить цену - козы ведь были в плачевном состоянии, но и это следовало принять хладнокровно и с достоинством, ибо лучше получить мало, чем не получить ничего или чем держать у себя животных, оспариваемых по закону. Впрочем, у бедуинов были отличные связи: в течение многих лет они считались самыми лучшими и надежными поставщиками черных рынков Вифлеема и Иерусалима.

Все получилось как нельзя лучше. Торговец Баба-Абдулла купил молоко, сыр и шкуры по обычным ценам (сбывая потом товары перекупщику из Эль-Кудса, он ради простоты расчета накинул на них сто процентов). За коз же дал половину того, что они стоили, и все-таки чуточку больше, чем ожидали бедуины, а так как сначала он соглашался только на четверть цены и набавил ее лишь после долгих препирательств, таамире остались очень довольны.

В то время как мальчики бродили по городу, а второй бедуин пошел навестить знакомого, Юсуф задержался у Бабы-Абдуллы. За чашкой кофе они не торопясь толковали о погоде, о плохих временах, о перестрелке в священном городе, о том, что совсем не стало приезжих...

- Аллах, однако, не оставил своих детей. Одной рукой он отнял у них сделки с неверными, а другой даровал им всеобщую нужду, а с нею черный рынок.

- Все же,- вздохнул Баба-Абдулла,- без чужеземцев хуже.

Вот этих-то слов и ждал так терпеливо Юсуф. От чужеземцев было рукой подать до древностей, поддельных и настоящих, одинаково приносивших большие деньги. Через полчаса дело зашло так далеко, что уже можно было показать привезенные свитки. Юсуф взял с собой три свитка из тех, что были найдены первыми и имели наиболее приличный вид.

Баба-Абдулла сморщил нос и презрительно прищелкнул пальцами.

- Ну что ж,- сказал он,- может быть, это и в самом деле древность, и все-таки это ничего не стоит.

Сердце Юсуфа забилось от радости. Таков извечный закон торговли, и не только в Вифлееме и в пустыне: тот, кто хочет купить, сначала поносит товар. Но вскоре он понял, что равнодушие и пренебрежение вифлеемца были искренними.

- Слово тебе даю, Юсуф бен Алхаббал,- сказал Баба-Абдулла и положил чуть дрожащую руку на плечо гостя,- за такую вещь теперь ничего не получишь. Кстати, откуда она?

- Мухаммед, мой старший сын, нашел ее в пещере. Он, наверное, первый, кто попал в эту пещеру спустя столетия или тысячелетия. Это старинная вещь, Баба-Абдулла, купи ее и сохрани до тех пор, пока не придут лучшие времена, а вместе с ними и чужестранцы. Я много не прошу - двадцать фунтов за все три свитка. Поверь мне, деньги принесут хорошие проценты. Потом ты без труда сможешь получить по двадцать фунтов за каждый маленький свиток, а за большой и все пятьдесят.

Баба-Абдулла засмеялся, и Юсуф не понял над чем: то ли он слишком много просил, то ли проценты показались торговцу ничтожными.

- Нет,- сказал он,- это дело настолько выгодно, что я лучше предоставлю его тебе самому. Послушай, друг мой, ты знаешь законы?

- Некоторые знаю.

- А законы, касающиеся древностей?

- Нет.

- Вот видишь, а в них все дело. С тех пор как англичане отменили мандат, каждый, кто найдет старинную вещь, должен сообщить о ней в Департамент древностей той страны, где эта вещь найдена. Следовательно, тебе придется совершить небольшое путешествие в Амман, там сдать свои свитки и рассказать, где находится пещера.

- А что я за это получу?

- Ничего... Впрочем, может быть, тебя посадят за то, что ты без разрешения завладел свитками, а может, дадут пинка пониже спины и отпустят, кто знает. Во всяком случае, ты и ломаного гроша не получишь ни за находку, ни в возмещение расходов на поездку.

- Я оставлю тебе свитки за десять фунтов, Баба-Абдулла.

Торговец возбужденно взмахнул руками.

- Не возьму ни за что, даже если ты мне приплатишь десять фунтов,- завопил он и вдруг шепотом добавил:

- Думаешь, я позволю себя на этом поймать? Эти древности можно продать только чужестранцам, а так как их нет, мне придется хранить свитки у себя. А ты знаешь, Юсуф бен Алхаббал, новая метла хорошо метет, так и с новой властью. Кто знает, что придет в голову нашему эмиру,- ах теперь он называется королем, да хранит его Аллах! - если он заполучит эту страну к западу от Иордана? Кто знает, не ополчится ли он против черного рынка? И если он обнаружит твои древности... тогда я обеими ногами попаду в западню. Нет, Юсуф, мне по вкусу только верные и выгодные дела. Твое же дело ненадежное и к тому же неприбыльное. Хватит, и ни слова об этом больше, не то я начну волноваться, а это вредно для моей печени.

Они сидели молча, пуская кольца дыма, под тихий перезвон кофейных чашечек. Наконец, Юсуф встал и распрощался.

В раздумье брел он по улицам, ничего не видящими глазами скользя по выставленным товарам, останавливаясь, чтобы поглядеть на драки или собачьи свадьбы. Так он добрался до площади перед ратушей. Без автобусов с туристами площадь казалась очень большой и пустынной. Юсуф уселся в тени кривой пинии, размышляя, что ему делать.

Хорошо бы, конечно, сохранить находку до лучших времен. Король Абдулла, если и станет искать что-либо запретное в Бет-Лахме или в Эль-Кудсе, вряд ли заглянет в палатки таамире, а если и заглянет, то у племени семьсот палаток, и почти невероятно, что он попадет именно в ту, где спрятаны свитки. Да, это было бы лучше всего!

Юсуф вспомнил об исполненных надежды глазах сына. Эти глаза совсем не подходили волку41. Сегодня он, наверно, бросил коз на произвол судьбы и, дрожа от нетерпения, ждет отца, который обещал ему половину выручки. Разве мог отец, разве имел он право причинить мальчику такое разочарование? Сказать ему: твоя находка ни на что не годится и продать ее можно будет только через три, пять или десять лет, а сейчас это даже опасно...

Нет, так нельзя. Что же делать?

- Эй, Юсуф, ты что, грезишь наяву?

Одновременно чья-то рука опустилась на плечо Юсуфа. Он вздрогнул.

- Ты, Кандо. Нет я не грежу, просто задумался. Ты домой? Тогда я с тобой. Куплю у тебя кое-какие мелочи.

Халил Искандер Шахин, которого в Вифлееме называли просто Кандо, был владельцем маленькой лавчонки и обувной мастерской в старом городе. Обычно таамире делали у него закупки. Кандо был сириец и христианин, а кроме того, бывалый плут и, по-видимому, опытный скупщик краденого.

А что если попытать счастья у Кандо? Но сириец слушал вполуха то, что рассказывал Юсуф о свитках, и едва удостоил их беглого взгляда.

- Древности не пойдут,- сказал он.- Но это, кажется, кожа. И ее немало по нынешним трудным временам, когда даже приличной кожи не достанешь! Если только она еще достаточно прочная! Дело обстоит так: если твои свитки чего-нибудь стоят как древности, тогда они не годятся для починки сандалий. Если же они годны на подметки, тогда это не настоящие древности. Сложи их пока в угол. Сегодня мне не до них. Мы же не первый день знаем друг друга, Юсуф, оба мы порядочные люди. Оставь их у меня, вот тебе фунт стерлингов в задаток. Если я смогу использовать свитки как кожу, ты получишь еще два или три фунта, когда будешь снова в городе. Если же я продам их как древности, тогда, может, даже пять или десять фунтов. Больше ни в коем случае: как я уже сказал, древности сейчас не в цене.

Бедуин устало кивнул в знак согласия и спрятал деньги.

Один фунт стерлингов - сумма настолько ничтожная, что, пожалуй, нет смысла его делить. Пусть уж он целиком пойдет в пользу Мухаммеда, неудачливого счастливца, нашедшего эти злополучные свитки, которые никто не хочет купить. Поделиться можно будет потом, если удастся получить настоящую цену. Ах, да! Мальчик хотел часы, но часов за фунт не купишь. Тогда пусть он хоть получит удовольствие.

Юсуф проворно вытащил бумажку и протянул ее сирийцу.

- Дай-ка мне табаку на все деньги, хорошего табаку и хорошей бумаги.

В углу мелочной лавки Халила Искандера Шахина лежали и покрывались пылью свитки из кумранской пещеры. Торговец совершенно забыл о них, поглощенный множеством сомнительных сделок, которые отнимали все его время.

Лишь в один пренеприятный день, когда в поисках затерявшейся гири Кандо перевернул вверх дном свою лавку, свитки снова попались ему на глаза и вызвали чувство глубокого сожаления. Но жалко ему было вовсе не бедуина, с нетерпением ожидавшего продажи свитков и денег, а выданного авансом фунта стерлингов, который требовал прибыли.

Бережно, словно мать ребенка или садовник саженец плодового дерева, Кандо принес свитки в свое жилище, расположенное над лавкой, чтобы вечером, укрывшись от нескромных глаз, рассмотреть как следует.

Он обмерил свитки деревянным метром, служившим ему для отмеривания ситца, и выяснил, что длина большого свитка 7,34 метра, а ширина 27 сантиметров. Второй и третий свитки были значительно меньше: один имел 1,6 метра в длину, 13,7 сантиметра в ширину, другой, грубо сшитый из пяти кусков, 1,86 метра и 24 сантиметра. Итого это составляло (сириец торопливой рукой набросал цифры на грязном клочке бумаги) 2,6474 квадратных метра кожи.

Не бог весть что и далеко не так много, как казалось вначале. Но что еще хуже, кожа - особенно самого маленького свитка - была прескверного качества. Подметка из нее отвалится, прежде чем владелец сандалий успеет покинуть Вифлеем. А такие случаи, как известно, вредят репутации фирмы и побуждают клиентов обращаться к конкуренту.

Значит, эти свитки можно использовать лишь для починки обуви в наименее видных и уязвимых местах и аванс в целый фунт стерлингов был, собственно говоря, слишком велик. Ну, да об этом не стоит и думать! Его можно будет вернуть, набавив несколько пенни или филсов (если к тому времени новая валюта Трансиордании проникнет и сюда) на рис, чечевицу и другие продукты.

Итак, как кожа свитки никуда не годятся. Может, это темно-коричневое тряпье в дырах и пятнах все-таки древность и чего-нибудь да стоит?

Кандо вынул из комода лупу, развернул свитки, закрепив их концы стульями и коробками, опустился на колени и принялся рассматривать письмена.

На арабский не похоже, на сирийский тоже. Может быть, древнесирийский? Некоторое сходство, конечно, есть. Но если уж человек, слава Всевышнему, научился писать и читать, ученым от этого он еще не стал. Надо бы спросить кого-нибудь, но как бы не попасть впросак... Если вдруг выяснится, что свитки бедуинов из мнимой пещеры у Мертвого моря хотя и старые, но не древние, стыда не оберешься и уж обязательно тебя наградят презрительным прозвищем. Ведь, как известно, нет для людей ничего приятнее, чем судачить о промахах других. Отнюдь не безупречный, но все же уважаемый торговец не хотел, просто не мог этого допустить. Если же свитки в самом деле древние и стоят много дороже, чем кажется с первого взгляда, ты сразу окажешься нарушителем законов о древностях как английских властей, так и вновь появившегося на свет королевства Трансиордании. Этого тоже нельзя допустить.

Втянуть в это дело компаньона, а то - не приведи господь - даже двух или трех стоит только в том случае, если на них можно положиться, как на самого себя. Но всякий знает, что таких людей не много па нашей грешной земле.

Еще одно обстоятельство осложняло дело: если это старое тряпье окажется впоследствии ценным, оно явится достойным объектом сделки. Но тот, кто сумеет правильно определить возраст свитков, обязательно должен знать об их уникальности и продажной цене и не преминет навязаться в компаньоны, а если ты"на это не пойдешь, может выдать тебя с головой. И тут уж безразлично - мусульманин он, иудей или христианин, ибо люди всех вероисповеданий одинаковы в своих пороках.

Постой-ка... Служители церкви! Может быть, это единственно правильный путь. Вот кто будет молчать по долгу службы и совести! Они не корыстны, во всяком случае явно, и интересуются древностями, которые имеют отношение к их религии. Так как эти свитки, несомненно, древнесирийские (Кандо в своих рассуждениях превращал возможное в действительное), они представляют большой интерес для той церкви, которая старше, много старше Римской или Византийской и ведет свое происхождение по прямой линии от основанного апостолом Петром Антиохийского епископства. А вспомнил о ней Халил Искандер Шахин лишь потому, что сам принадлежал, не проявляя, впрочем, особого рвения, к западной сирийско-якобитской церкви. Ее центром и временной резиденцией патриарха был монастырь святого Марка в Иерусалиме. Кандо хорошо знал, где он расположен. Резиденция архиепископа Афанасия Иошуа Самуила, митрополита Иерусалима и Трансиордании, находилась между Яффскими воротами и мечетью Куббет эс-Сахра в ста или двухстах метрах от озера Хизкии, у подножия крепости Эль-Кале, на границе еврейского, христианского и армянского кварталов. Вот туда он пойдет и доверит архиепископу свое возможное сокровище. Завтра он не может. Послезавтра будет праздник и митрополит не захочет вести деловую беседу. Зато на третий день он внесет ясность в это неясное дело, возможно очень выгодное, а может быть, и ничего не стоящее.

Глава 3

Еще стояло лето 1947 года, когда сириец из Вифлеема оседлал своего ослика и отправился в Иерусалим. Политическое положение пока оставалось таким, что можно было отважиться на поездку, не рискуя сразу же попасть под пули.

После непродолжительного ожидания у запертых и тщательно охраняемых ворот монастыря святого Марка Халил Искандер Шахин, недоверчивый и испуганный, горбясь, поплелся вслед за братом-привратником по белым пустынным коридорам древнего здания, поворачивая то направо, то налево, то подымаясь на несколько ступеней вверх, то спускаясь вниз. Кандо уже начало казаться, что монастырь занял половину святого города, когда монах, наконец, остановился перед простой черной дверью, прислушался, склонив голову, и осторожно постучал.

Ответа Халил не услышал, но провожатый кивнул ему и, раскрыв дверь, жестом пригласил войти.

У окна, полузакрытого жалюзи, сидел митрополит. Если бы посетитель был сведущ в истории искусства, ему бы показалось, что один из древних ассирийских властителей с иссиня-черной бородой сошел с цветного каменного барельефа в музее и, переменив одежды, сменил вместе с ними царственную жестокость в лице на христианскую кротость. На Афанасии Иошуа Самуиле, сорокалетнем митрополите сирийско-якобитской церкви, было черное, ниспадающее складками одеяние с широкими рукавами и блестящей красно-коричневой каймой. Его величественную голову покрывала черная шелковая митра в форме луковицы, а на груди сверкал большой золотой крест, усыпанный рубинами, и на другой золотой цепи - изображение богоматери.

Халил согнулся у двери в низком поклоне. Если бы желания обладали волшебной силой, он немедленно очутился бы в своей лавке в Вифлееме. Никогда прежде, даже в самых подозрительных и щекотливых деловых ситуациях, он не испытывал столь неприятного чувства: колени его были словно из ваты и ею же, казалось, была набита голова. Действительно ли голос, доносившийся от окна, звучит так тихо, или это ему только кажется? Все же Халил явственно услышал:

- Ну, сын мой? Подойди ближе, не бойся, если я разрешаю. Ты известил меня, что хочешь сообщить мне наедине весьма важную вещь, даже тайну, которая касается нашей церкви. Так ли это?

- О да, святой отец! - Халил хрипел, будто непрерывно пил и курил трое суток подряд.

- Я слышал о тебе, Халил, но, к сожалению, мало хорошего. До сих пор тебя весьма мало заботили дела нашей церкви, не в пример твоим покойным родителям. И занимаешься ты не всегда тем, чем подобает богобоязненному человеку. Не так ли?

- О да, святой отец! - теперь голос Халила звучал так, словно ребенок царапал старую жестянку тупым ржавым гвоздем. Но у митрополита, по-видимому, был хороший слух, ибо он склонил голову, чтобы скрыть едва заметную усмешку в темных завитках бороды.

- Подойди ближе, сын мой,- продолжал он,- я тебе уже сказал это однажды, и мне бы не хотелось повторять в третий раз. Садись! - Он указал на маленький табурет у громоздкого письменного стола, где не было ничего, кроме распятия, чернильницы из нефрита, папки для бумаг, пепельницы и телефона.

Шахин присел на краешек табурета и от всей души порадовался, что не нужно более полагаться на устойчивость своих ног. Затем он осторожно повернулся в одну сторону, потом в другую, но ничего не изменилось. Яркий свет иерусалимского утра по-прежнему падал ему прямо в лицо, а митрополит оставался в тени.

- Рассказывай! - донеслось до Халила, и он невольно вспомнил притчу о Моисее, с которым вот так же говорил таинственный голос, звучавший из пламени тернового куста. И Кандо начал рассказывать, не очень внятно и не всегда последовательно, постоянно перебиваемый встречными вопросами.

Халилу казалось, что это продолжалось долго, чуть ли не целый день, на самом же деле не более получаса. Наконец выяснилось все, что могло выясниться в такой сложной и запутанной истории, Халил развязал свой узел и выложил на блестящий, как зеркало, стол ломкий светло-желтый свиток.

- Хорошо, сын мой! - произнес митрополит Афанасий после долгой и мучительной паузы.- Я выслушал все, что ты смог рассказать мне, ты не можешь упрекнуть меня в том, что я был нетерпелив или невнимателен. Теперь я проверю, действительно ли свиток является древним документом нашей церкви. После этого я извещу тебя, и мы решим, что делать дальше.

Он протянул руку к звонку под столом, но так и не нажал его. Халил, обретший внезапно дар ясновидения, поднял, как бы защищаясь, руку.

- Что еще, сын мой? - полуснисходительно, полунедовольно спросил митрополит.

- Святой отец,- с усилием произнес Халил,- вы же знаете, не легко ладить с бедуинами, а с таамире особенно. Если вы так хорошо осведомлены обо мне, то вам, конечно, и о них все известно. Эти свитки я не купил, я только взял их у таамире на комиссию. Они же басурмане, святой отец, как я оправдаюсь перед ними, как объясню, где свиток, когда они потребуют его от меня. Они разнесут мою лавку, а меня убьют, если не получат ни денег, ни залога. Смилуйтесь, святой отец! Подумайте о моих малых детях!

Митрополит Афанасий резко выпрямился, его голос зазвучал грозно, как эхо далекой бури над вершинами Эфраимского нагорья.

- А ты думаешь о своих детях, Халил? Почему Игнатиус, твой младший, уже три недели не был в школе? Видишь, я знаю о тебе и твоей жизни больше, чем ты предполагаешь. Такое равнодушие к выполнению религиозного долга больше терпеть нельзя, понятно? Впрочем,- голос снова превратился в нежный шелест, как в притче о слуге господнем Моисее,- я сразу понял, что ты принес древности, не лишенные ценности. Представляют ли они интерес для пашей церкви, будет видно позднее. Во всяком случае, они так или иначе найдут свою цену, скромную цену, Халил, дабы ты и твои друзья - басурмане не создавали себе на этот счет никаких иллюзий. Но ты ведь только посредник, комиссионер, так ты сказал?

- О да, святой отец,- ответил Халил и даже не заметил, что чуточку солгал.

- Хорошо. Получив от меня известие, ты сообщишь об этом бедуинам или бедуину и с ними или с ним придешь ко мне. Перепродажа приносит только неясность и досаду. Я хочу иметь дело непосредственно с таамире. Но чтобы ты все-таки имел какую-то гарантию и в доказательство, что я к тебе расположен и намерения у меня честные, я дам тебе записку к брату-казначею.- Митрополит раскрыл бювар и набросал на листке несколько строк.- Брат выдаст тебе двадцать четыре фунта стерлингов. Авансом, понятно, Халил? Не вздумай вкладывать эти деньги в твои грязные дела и транжирить их. Я и бедуины спросим с тебя отчета в них. А теперь ступай. Подожди во дворе. Ты получишь не только задаток, но и свиток обратно. За него ты в ответе предо мной, ясно? Ведь я уже за него заплатил. Я тебе его вышлю через полчаса посоветуюсь с отцами, понимающими толк в старине.

Митрополит позвонил, вошел монах и увел посетителя.

Митрополит Афанасий остался один. Почему он назвал сумму в двадцать четыре фунта, а не в десять или тридцать, он и сам не знал. Просто эта цифра первой пришла ему в голову. И пока он готовил себе кофе на маленькой итальянской спиртовке, а потом курил сигарету, его мучила мысль, не дал ли он слишком много.

Митрополит Афанасий не был ученым. Конечно, он получил необходимое образование, читал по-гречески и по-латыни, хорошо говорил по-французски и посредственно по-английски. Но во всем остальном он был только практиком, весьма опытным и очень ценным практиком, целиком поглощенным повседневными делами своей церкви. Не нужно забывать, что она принадлежала к древнейшим церквам христианского мира, была одной из пяти церквей, постоянно и по праву представленных в иерусалимском храме Гроба господня, что монастырь святого Марка находился на том самом месте святого города, где, согласно легенде, Иисус со своими апостолами был на тайной вечере.

Митрополит беспокойно шагал взад и вперед по своей просторной комнате. Поступил ли он умно или, напротив, безрассудно? Не опрометчиво ли было уверить Халила в том, что свитки старинные и чего-то стоят? Монастырские специалисты, о которых он говорил Халилу, существовали, к сожалению, только в его воображении и были, так сказать, дозволенной военной хитростью, чтобы продавец не подумал, что нашел глупца, которого можно околпачить. С другой стороны, монастырь славился великолепным собранием древнесирийских рукописей, для их изучения в Иерусалим приезжало множество ученых. Иной раз митрополит Афанасий разрешал доступ в библиотеку, но - подобно неизвестным ему хранителям Ватиканской библиотеки - не сразу и отнюдь не часто. И не один профессор в гневе сравнивал митрополита с драконом, стерегущим свое сокровище.

"А что если эти свитки увеличат унаследованные сокровища?" Митрополит Афанасий подошел к столу, оторвал от свитка уголок, положил его в пепельницу и поднес спичку.

Гм, запах, и достаточно противный, доказал тому, кто был практиком, и только практиком, не в одних церковных делах, что перед ним не пергамент. Глаза его не обманывают - это кожа. Но кожа, помнится, употреблялась для письма много раньше, чем пергамент и даже папирус.

Что до содержания, то этот вифлеемец (между прочим, совершенно безнравственный малый) что-то плел о древнесирийском языке, в котором, вероятно, понимает столько же, сколько он, митрополит, в ядерной физике. По совести говоря, и у самого митрополита Афанасия весьма смутное представление о древнесирийском. Все же надо взглянуть на внутреннюю сторону свитка... Митрополит развернул его и на один конец поставил пепельницу, а на другой положил молитвенник.

Нет, даже он, не будучи филологом, с первого взгляда понял: это ни в коем случае не древнесирийский. Квадратные буквы несомненно древнееврейские. Следовательно, о расширении монастырской библиотеки нечего и думать. Жаль, а может, это и к лучшему. Монастырь беден, очень беден, община, подвластная митрополиту, несмотря на его пышный титул, мала и убога. Двадцать лет тому назад, еще семинаристом, митрополит слышал о знаменитом Шлимане, который раскопал в Микенах и Трое памятники старины, стоившие миллионы, о золотой гробнице Тутанхамона, найденной лордом Карнервоном и Говардом Картером. Конечно, эта штука на столе не золото, а только старинная кожа. Но может быть, ее удастся превратить в золото для блага нищего монастыря и нищей якобитской церкви, к вящей славе господней! Да будет так!

Внезапно митрополитом овладел страх. Что если это всего лишь свиток Торы из разграбленной, разрушенной синагоги, каких сотни в святой земле? Тогда двадцать четыре фунта - баснословная цена, все равно что заплатить за килограмм фиг столько, сколько стоит центнер пшеницы.

Но нет, это невозможно! Свиток выглядит очень древним, уж на свое никогда не обманывавшее его чутье митрополит мог положиться. Прискорбно, что их не учили древнееврейскому... В этом отношении христианские церкви Европы обладали тем преимуществом, что требовали от своих теологов, даже низшего ранга, хотя бы скромных знаний языка Ветхого завета.

Еще оставалась возможность отказаться от сделки, когда придут бедуины; и в сане митрополита остаешься сирийцем, хорошо знакомым с хитростями и уловками торговли. Если не удастся вернуть все двадцать четыре фунта - ведь и Халил тоже сириец,- тогда разница превратится в плату за обучение церковного сановника, делающего первые шаги в торговле древностями или даже в археологии.

Митрополит вытер пот с обычно холодного лба. Он понял, что беспомощен. Придется довериться каким-нибудь надежным людям, чтобы узнать настоящую цену свитка.

Решившись, он нажал кнопку звонка и распорядился тотчас, без промедления, созвать капитул отцов и братьев монастыря. Когда последние собрались в зале, они с удивлением выслушали весьма странные ордонансы своего настоятеля.

Один получил приказание собрать сведения о кочевом племени таамире, другой - о топографии и геологии северо-западного побережья Мертвого моря, третий должен был ознакомиться с музеями, библиотеками и научными учреждениями города, четвертый - навести справки об авторитетных гебраистах любого вероисповедания. Всем им вменялось в обязанность в течение суток сообщить, какими личными, служебными и научными связями они располагают в городе и за его пределами.

Досточтимые отцы и братья покидали зал, недоуменно качая головами, но в полной уверенности, что их митрополит, человек исключительно умный и деловой, не давал бы таких странных поручений без особых на то причин.

А митрополит Афанасий Иошуа Самуил с умиротворенным сердцем прочитал свои вечерние молитвы и тотчас заснул без сновидений.

Он был уверен, что сделал все, что можно было сделать в такой запутанной ситуации.

Прошло несколько жарких недель, жарких в прямом и переносном смысле этого слова. Во-первых, термометр, как всегда в июне, показывал от тридцати до сорока градусов, во-вторых, именно в это время английские власти перед тем, как покинуть город, разделили Иерусалим на две части: арабскую и еврейскую. Иные места, особенно священные для той или другой веры, оказались в квартале противной стороны, и это вызвало кровопролитные стычки. Еврейский квартал священного города был объявлен на чрезвычайном положении.

Именно в это время Юсуф бен Алхаббал явился в Вифлеем, чтобы узнать у Кандо, как обстоят дела с его свитками.

- Хорошо, Юсуф, даже почти отлично,- ответил сириец и, понизив голос, продолжал: - Митрополит Афанасий, митрополит - это примерно то же, что ваш главный муфтий, заинтересовался свитками и хочет их купить. Он даже дал задаток - десять фунтов стерлингов (при этом сириец растроганно подумал, что он все-таки честный малый).

Обрадованный бедуин спрятал деньги в кушак и решил на самом деле купить Мухаммеду часы, маленькие блестящие ручные часы с браслетом.

- Но есть одно серьезное сомнение, очень серьезное,- добавил Кандо, нахмурившись и сморщив лоб.- Святой отец не совсем уверен, что древности, которые ты принес, настоящие. Он хочет точно знать, где находится пещера, чтобы все проверить на месте.

- Нет ничего проще. Правда, несколько недель назад мы покинули Вади-Кумран, где совсем не осталось корма для овец, и поставили палатки много южнее, около Рас-Фешхи. Но если твой муфтий от устья Иордана, как вы говорите, пойдет вдоль берега Бахр Лут42, которое вы называете Мертвым морем,- запомни хорошенько, Кандо, чтобы ты смог повторить ему, он дойдет до маленького вади и пересечет его; затем будет другой вади, побольше - это Вади-Дабр, и его пусть твой муфтий тоже пересечет. Тут он увидит еще один вади, тоже маленький, но больше первого, это Вади-Юфат-Забин, и пусть он, идя по краю его, перейдет через первый горный перевал, а не доходя до второго, повернет от вади на север и сделает, двигаясь все время вдоль перевала, тысячу или тысячу двести шагов - я ведь не знаю, какой длины ноги у твоего муфтия. Когда же по левую руку от себя он увидит в скале расщелину чуть больше человеческой головы, это и будет пещера. Но твой муфтий может избрать и иной путь. Если он пойдет по дороге, что ведет из Эль-Кудса в Эриха, который вы называете Иерихоном, и свернет с нее там, где дорога круто поворачивает на север, а потом вскарабкается восточнее Неби-Муса ко второму горному перевалу и пройдет вдоль него тысячу или тысячу двести шагов на юг,- тогда он также найдет пещеру.

У Кандо все смешалось в голове, и Юсуфу пришлось еще четыре раза повторить описание дороги, прежде чем сириец крепко-накрепко запомнил его. Только после этого они договорились, что в следующий понедельник вместе отправятся в Иерусалим, чтобы передать свитки митрополиту. Едва Юсуф вышел из лавки, Халил покрутил вертушку телефона и потребовал монастырь святого Марка, чтобы сообщить митрополиту о предстоящем визите.

В понедельник утром два человека испытывали муки ожидания: Халил и митрополит Афанасий. Халила тревожило отсутствие бедуина. Кто мог предположить, что старая черная коза с белым пятном на спине принесет козлят, да еще в такую пору года! Ее и держали-то из милости, только потому, что Мухаммед просил сохранить жизнь его любимице. И вот нежданно-негаданно она произвела на свет двух козлят сразу, но, отвыкнув, котилась с трудом и задержала Юсуфа на добрых четыре часа.

Митрополит тем временем, рассерженный и даже немного обиженный тем, что ни его земляк и единоверец, ни бедуин со свитками до сих пор не постучались в ворота монастыря, решил больше не ждать и пошел обедать. С досады он забыл предупредить привратника, кого ждал все утро, и сказать, когда вернется. Именно в это время (автор просит у читателей снисхождения за этот как будто маловероятный, но исторически точный факт) Халил, Юсуф, брат Юсуфа и еще один бедуин, на долю которого также досталась часть пещерной добычи (иной раз лучше действовать не в одиночку) , подошли к воротам монастыря святого Марка и потребовали, чтобы их впустили.

Гости не внушали доверия привратнику брату Булосу. Один из них, правда, был сириец и якобит, но остальные, люди грубые, плохо одетые и еще хуже выбритые,- бедуины. Что им нужно от его преосвященства в священных монастырских покоях? Тут пахнет замаскированным вымогательством, а то и чем похуже. Чего не может быть в это страшное время, когда все в городе идет вверх дном?

- Святой отец знает, что мы придем, он ждет нас,- молил Кандо.

- Так каждый может сказать,- проворчал привратник. Но чтобы не оплошать и не навлечь на себя попреков, он полюбопытствовал, что принесли посетители. Свитки пахли смолой и серой, и покрыты они были письменами не на священном языке сирийцев. Это отдавало мошенничеством. Все же привратник позвонил в приемную митрополита и выяснил, что тот ушел, не оставив распоряжений. В календаре также не было пометки о визите "бродяг и бандитов", как нелюбезно окрестил их про себя брат-привратник.

- Заклинаю тебя мощами святых апостолов и святого Игнатия Антиохийского,- чуть не плача, настаивал Халил.- Позови тогда хотя бы кого-нибудь из святых отцов!

Привратник, казалось, был глух и нем. Но как раз в это время через двор шел отец Бутрос. Полагая, что его внушительная внешность поможет без шума, а в эти дни шум был опасен для жизни, спровадить назойливых посетителей, привратник попросил его подойти.

Отец Бутрос приблизился и резко, но не без добродушия, спросил, чего желают пришельцы.

Между тем Юсуф совсем потерял терпение. Времени он потратил уже много, ему еще нужно было купить различные хозяйственные мелочи, а в Бет-Лахме их не найти.

- Твой муфтий просил нас прийти сюда,- сказал он сердито,- он хотел купить древности вашей неверной церкви, которые мы нашли. Вот они.- С этими словами Юсуф сунул руку в заплечный мешок и протянул священнику свиток. Ошеломленный Халил увидел, что этого свитка он не держал в руках.

Отец Бутрос развернул свиток, и так как он был не практиком, а ученым-теологом, то с первого же взгляда определил, что перед ним еврейские письмена. О странных ордонансах митрополита он совсем забыл, ведь с тех пор уже прошло несколько недель, а митрополит Афанасий никому и словом не обмолвился о своей тайне. Патер равнодушно выпустил из рук край свитка:

- Святому отцу нечего делать с этой гадостью. Если ты говоришь, что он велел тебе прийти, ты заблуждаешься или клевещешь. Это еврейские древности, они к нам не имеют отношения. Хочешь сбыть их, ступай в какую-нибудь синагогу.- И он подобрал сутану и ушел.

Халил тяжело вздохнул, когда перед его носом привратник захлопнул ворота. Сириец клялся Юсуфу и его брату, что это просто недоразумение, что оно обязательно выяснится, как только вернется святой отец. Но рассерженные бедуины, произнеся обычные в подобных случаях слова, направились по раскаленной солнцем площади к Суэкат-Алан, которую Халил привык называть улицей Давида.

Халил же в отчаянии остался у ворот монастыря и снова принялся стучать.

Тем временем бедуины расположились на отдых в тени Баб эль-Халиб, или Яффских ворот. Случай, нередко благосклонный к тем, кто его не ждет, свел их с седым умным купцом-евреем. Ему показалось, что у бедуинов какое-то дело - не то хотят что-то купить, не то продать. За спрос денег не берут, и он, зная, что хорошие сделки иногда совершаются самым необычным образом, поинтересовался, куда держат путь незнакомцы.

Те тотчас поняли, что перед ними еврей, и, вспомнив слова сирийского священника, рассказали ему, что в пещере, среди пустыни, нашли еврейские древности и не прочь их продать, если им хорошо заплатят. Старик насторожился. Они отошли в безлюдный из-за полуденного зноя закоулок у садовой стены армянского монастыря. Бедуины вытащили свои свитки и развернули один из них. Торговец посмотрел на буквы, прочел одну строчку, другую, пощупал кожу, понюхал ее... В самом деле, еврейские древности!

Как жаль, что у него деловое свидание и что им никак нельзя пренебречь! Синица в руках лучше соловья в лесу... Маленькое, но верное дело нельзя упускать ради, может быть, и крупного, но неопределенного. К тому же у него с собой очень мало денег.

- Гм, недурно, совсем недурно, сколько у вас таких свитков?

- Три,- Юсуф строго взглянул на своего брата.

- Ага, ну, скажем, тридцать фунтов.

- Ничего,- сказал Юсуф,- об этом стоит потолковать. Правда, я рассчитывал на пятьдесят, но, как говорится, мы могли бы сойтись в цене, если каждый немного уступит. Хватит у тебя денег?

- С собой нет, придется пойти ко мне. Но сейчас у меня нет ни минуты свободной, я и так уже опаздываю. Повторяю, я дам вам, не глядя, тридцать фунтов. Мы же порядочные люди, не правда ли? Приходите через два часа, т. е. когда часы пробьют четыре, в мою лавку. Яффа-роуд номер ... Вы умеете различать номера?

- Само собой,- с гордостью ответил Юсуф.- Мы придем. Жди нас и приготовь деньги, но немного больше, чем ты сказал.

Юсуф с удовольствием подумал, как обрадуется Мухаммед, когда отец вернется с такой суммой. Бедуины лениво побрели обратно к Яффским воротам и там столкнулись с Кандо, который разыскивал их и уже совсем отчаялся. Бедуины пожали плечами. Сделка была уже почти завершена, и они не видели оснований, почему бы им не утереть носа вифлеемцу.

Тридцать фунтов вместо жалких десяти или одиннадцати, если считать задаток! Услышав это, Халил побледнел, несмотря на жаркий день и перенесенные волнения. Но не будем к нему несправедливы: он изменился в лице не только потому, что от него уплывала хорошая сделка, не только потому, что боялся гнева митрополита, который неизбежно разразился бы, если бы тому не достались таинственные и, по-видимому, желанные свитки... Вовсе нет! Кандо взволновали главным образом события в городе, о которых он узнал, пока стоял у ворот монастыря, от проходивших мимо знакомых.

- Несчастные,- вскричал Халил,- хорошо, что я вас встретил. Бог или Аллах спас вас в последнюю минуту. Вы живете в пустыне и не знаете, что творится здесь, в Эль-Кудсе!

И он подробно, не жалея красок, поведал им о положении в городе.

- Пламя ненависти иудеев к сынам Аллаха разгорелось! Вас хотят заманить в западню, будут пытать и мучить, зарежут, убьют! Вы не знаете, что Яффа-роуд находится в еврейской части нового города и, как слепые, бросаетесь в западню, польстившись на приманку в тридцать фунтов, чтобы никогда больше не увидеть своих палаток, жен и детей. А потом, разве я не говорил тебе насчет законов о древностях, а, Юсуф?

Неисповедима воля случая, против которой бессильны людские старания. В эту самую минуту защелкали выстрелы, сухо залаял автомат у Дамасских ворот. И бедуины поверили всему, что им рассказывал Халил. Не сделав покупок, они вместе с сирийцем бежали из священного города, утратившего свою святость. По дороге в Вифлеем Кандо удалось уговорить бедуинов оставить ему все пять свитков43.

Но даже хитрец Халил не догадывался, что у третьего бедуина было с собой еще три свитка.

На следующее утро, во вторник, Халил Искандер Шахин снова отправился в Иерусалим. На этот раз ему удалось увидеть митрополита.

Конечно, прием был не очень любезным, и, когда сириец рассказал о торговце-еврее, на его голову низверглась буря гнева, которую тот принял так же униженно и покорно, как пашня принимает дождь, непогоду и град. Что он мог возразить?

Митрополит Афанасий не меньше гневался и на самого себя, однако и виду не показывал. Он не мог себе простить, что уступил человеческой слабости и пошел обедать, вместо того чтобы, хорошо зная ненадежность своих земляков и бедуинов, терпеть голод и ждать посетителей. К тому же предложение старика-еврея сильно укрепило его предчувствие, что он напал на след ценных памятников старины.

Снова была назначена встреча, и на этот раз она состоялась. Таамире, довольные, один - своим сыном, другой - племянником Мухаммедом эд-Дибом, довольные Кандо и муфтием-митрополитом, возвратились на своих осликах из Эль-Кудса в Рас-Фешху, увозя с собой двадцать четыре фунта стерлингов.

Митрополит Афанасий тоже был очень доволен, что смог, наконец, положить древние, по-видимому очень цепные, свитки в сейф монастыря святого Марка. Только Халил Искандер Шахин был недоволен. В присутствии бедуинов святой отец вычел из его гонорара выданный раньше задаток. Кандо вздохнул и дал себе слово в следующий раз быть умнее.

Третий бедуин, имени которого история не сохранила, по дешевке и без шума продал свои свитки мусульманскому шейху в Бет-Лахме.

Глава 4

Двое мужчин брели по тропинке. Иногда они останавливались и украдкой оглядывались но сторонам, словно опасаясь, что за ними кто-нибудь следит. Но ничего и никого не было видно, кроме хищной птицы, кружившей высоко над горами.

- Не топай, иди лучше на цыпочках,- скомандовал тем не менее вполголоса один из путников - Халил Искандер Шахин. Вторым был его приятель Георгий, испытанный компаньон по темным или, во всяком случае, не слишком светлым делам. Георгий проглотил проклятие. Ему казалось, что шуму от него не больше, чем от прошмыгнувшей мыши. Но при шестидесяти пяти килограммах веса уподобиться мыши не так-то просто... Они побрели дальше. Тысяча сто шагов, тысяча сто двадцать, тысяча сто сорок, тысяча сто восемьдесят.

- Стой, Георгий! Видишь, впереди над нами отверстие в скале?

Маленькие прищуренные глазки Георгия обшарили отвесную скалу.

- Нет, Кандо.

Тысяча сто девяносто, тысяча двести, тысяча двести десять, тысяча двести двадцать...

- Стой. А теперь что-нибудь видишь?

- Может быть, Кандо. Давай вскарабкаемся наверх, хотя я не совсем уверен.

- Ну хорошо, попытаемся.

Действительно, на высоте чуть больше человеческого роста находился вход в пещеру. Это отверстие уже не было величиной в человеческую голову, бедуины немного расширили его, так что сирийцы без особого труда протиснулись внутрь.

Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели в пыли и мусоре среди многочисленных черепков несколько исписанных обрывков кожи, оторвавшихся то ли от проданных свитков, то ли от других неизвестных рукописей, которые уничтожило время или унес опередивший их кладоискатель. Пришельцы подобрали находки и спрятали в сумки. Обрывки были так незначительны, что вряд ли окупят далекую и трудную дорогу, если этот вид древностей не подскочит в цене. К счастью, это было возможно. Недаром митрополит Афанасий и незнакомый еврей-торговец с Яффа-роуд давали за свитки так много.

- Постой, у задней стены стоят еще кувшины. Скорее, Георгий, дай мне камень!

- Не бей, Кандо, не бей! Кто знает, может быть, найдется безумец, который заплатит и за кувшины!

- Таких, Георгий, нет, на это не рассчитывай; если бы на них были какие-нибудь фигуры или еще лучше - что-нибудь непристойное, ну тогда, куда ни шло... Но кувшины совсем без украшений, а значит, ничего не стоят. Лучше разбить их камнем, это быстрее и чище, чем копаться руками в гнилье.

Один за другим кувшины были разбиты44. Богатой добычи в них не нашлось, лишь несколько десятков обрывков кожи размером от одной до четырех ладоней, и всего-навсего один свиток, но и тот небольшой и в поврежденном состоянии.

Все же любая половина лучше, чем ничего. Почти довольные, сирийцы вылезли из пещеры.

Как взломщики, покидающие место своего ночного преступления, они воровато огляделись по сторонам и помчались вниз. Только там они отважились перейти на спокойный, размеренный шаг. Опасаясь, что за ними кто-нибудь следит, они время от времени поднимали то камень, то полузасохший стебелек и с деланным интересом рассматривали его.

В эти июльские дни 1947 года пещера Кумрана видела больше людей, чем за прошедшие девятнадцать столетий. Мухаммед эд-Диб и его друг Омар не раз проходили мимо. Юсуф бен Алхаббал освободил их от стада и послал на поиски других пещер в горы к северу от Хирбет-Кумрана.

- Вы карабкаетесь по горам не хуже коз,- напутствовал он мальчиков.- Принимайтесь за дело. Не жалейте трудов, не бойтесь царапин на теле и дыр на штанах. Царапины заживут, а дыры залатают, когда вы вернетесь. Еды вам хватит на неделю, и я надеюсь, что вы вернетесь не с пустыми мешками. Если находок будет много или вы не сможете их унести, не кидайте где попало, а спрячьте в определенном месте. Если сможете, завалите вход в пещеру камнями, только незаметно, чтобы издали не бросалось в глаза, что камни положены недавно. Неверные совсем не так глупы, как кажется. Полагаюсь на твой ясный ум, Мухаммед. Все, что я выведал в Эль-Кудсе, ты знаешь. Знаешь, что тебе попалось еще не сокровище, а лишь удачная находка. Но я не могу избавиться от предчувствия, что она еще станет сокровищем. Кроме того, где найдена одна ценность, могут оказаться и другие, ибо раз нашелся безумец, который спрятал свитки в почти неприступную пещеру, то он, вероятно, был не один. Ведь ничто так не заразительно, как безумие!

С тех пор мальчики лазили по окрестным скалам. Времени у них было сколько угодно, козы не мешали. Они искали пещеры и находили их чаще, чем им хотелось. Удовольствие и приключение превратились в труд, и к тому же тяжелый.

Не лучше чувствовали себя и монахи из монастыря святого Марка, посланные в пещеру митрополитом Афанасием. Им было поручено проверить сведения, не внушающие доверия (митрополит доверял бедуинам но больше, чем Халилу), и установить, существует ли вообще означенная пещера и нет ли в ней еще чего-нибудь ценного. Если есть, монахам следовало произвести тщательный отбор и принести свитки и другие подобные древности в монастырь.

В августе, в ту самую пору года, когда на раскаленной солнцем скале можно без труда изжарить яичницу, "экспедиция" отправилась в путь. Она состояла из Абуна Бутроса Соуми, его брата Георгия Исайи и араба Джабры. Последний выполнял в монастыре мелкие поручения и трудно сказать, заслуженно или нет - слыл знатоком северного побережья Мертвого моря. Благодаря этому, а быть может, несмотря на это, монахи сразу нашли пещеру. Почтенные мужи, не лишенные дородности, вряд ли смогли бы, как юные бедуины или ловкие вифлеемские торговцы, протиснуться в узкую дыру в скале, да к тому же это едва ли соответствовало их сану. После того как они взвесили все возможности, Джабре пришлось пробить еще одно отверстие в пещере, пониже прежнего. Теперь оба святых отца и их провожатый смогли если не проследовать в пещеру с таким же комфортом, как по улицам Иерусалима, то во всяком случае не без удобств вползти в нее. Они увидели то, что видели (а быть может, и своими руками сотворили) Мухаммед и Омар, Юсуф бен Алхаббал и вифлеемцы,- картину полного разгрома. Им удалось разглядеть ее лучше, чем их предшественникам, так как благодаря новому отверстию в пещере стало значительно светлее.

- Прекрасно,- произнес отец Георгий Исайя. Он как старший по званию принял на себя руководство экспедицией. - Ты, Джабра, останешься в пещере, и все, что здесь есть, будешь передавать моему брату, а он уже мне. Потом мы решим, что имеет ценность, а что нет. Впрочем, Джабра, черепки передавать не нужно, бросай их сразу у входа. Что же касается священных сосудов... Сколько их там, Бутрос?

- Четыре, брат.

- Один, самый красивый, мы возьмем с собою. Целые сосуды, Джабра, выставь в первую очередь. Прежде всего мы посмотрим, нет ли в них свитков.

Целых свитков, конечно, не было, только несколько довольно больших обрывков и лоскутьев полотна, в которое, подобно мумиям, были обернуты свитки. Самый большой лоскут монахи отложили в сторону, как вещественное доказательство для митрополита, остальные же пропутешествовали из рук в руки к выросшим у пещеры довольно большим кучам мусора, которые состояли в основном из черепков.

К концу дня монахи выполнили оба задания своего пастыря, хотя добыча, которую они могли унести, оказалась не так уж велика.

Ночь, жаркая, со светлыми звездами, поднялась из долин. Монахи и Джабра забрались в пещеру и расположились там на ночлег. Утомленные непривычным физическим трудом, они моментально заснули. Но едва миновал первый сон, как одного разбудил его собственный крик: ему показалось, что потолок пещеры обрушился и засыпал его. Второй проснулся от страшных стенаний соседа, сон третьего прервали приступы удушья.

- Тут не меньше пятидесяти градусов,- с трудом выдавил из себя Георгий Исайя и вылез из пещеры. Но и на воздухе было ненамного легче. Даже последняя остававшаяся дыня, теплая и невкусная, не освежило его. Забывшись в полусне, монахи ждали первой светлой полосы над Неби-Муса, чтобы отправиться домой. В этот день они собирались, не полагаясь на торопливые руки Джабры, более тщательно исследовать дно пещеры. Хотели поближе рассмотреть еще не выброшенные из пещеры черепки и уцелевшие сосуды, набросать план пещеры и зарисовать ее и, наконец, взять с собой самый большой и красивый сосуд. Но рассвет застал их обессилившими, да и дынь больше не было. Пошатываясь, они побрели по еле видимой тропке, протоптанной козами на склоне горы.

Всякий раз, когда им становилось чуть легче, все трое в сердцах проклинали жару и пещеру, потому что - в этом монахи не сомневались бывают такие ситуации, когда даже святым отцам разрешено ругаться.

Чаще других чертыхался Джабра: он проводил свои дни не в прохладных монастырских кельях, и его натруженным легким было особенно трудно дышать. Кроме того, он где-то обронил машинку для скручивания сигарет, а так как скручивать их пальцами он давно разучился, из рук его выходило нечто среднее между сосиской и кулечком. Эти уродцы плохо горели. С одной стороны они воспламенялись почти до самого рта, но с другой только чадили, причем табачные крошки все время попадали в рот. Ждать помощи было неоткуда: один из отцов был некурящим, а второй употреблял сигары, которые Джабра презирал. Да, это был отвратительный день, и обнадеживало лишь то, что когда-нибудь он должен был кончиться.

На вопросы, поставленные митрополитом Афанасием несколько недель назад, были найдены исчерпывающие ответы. Теперь митрополит знал все, что нужно. Единственный пункт, еще вы


Содержание:
 0  вы читаете: Пещера у мёртвого моря : Генрих Штоль    



 




sitemap